В. ЛЬВОВ-РОГНЧЕВСКИЙ

ПОЭЗИЯ НОВОЙ РОССЙИ

ПОЗТЫ ПОЛЕЙ И ГОРОДСКИХ ОКРАИН

113 КНИГ Ф , М . И А . О .
ГОШЕНШКО

Т-во «КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО ПИСАТЕЛЕЙ
В МОСКВЕ»

Тииографщ Г-ва , Книгоиздагельсгва Дисателей в Москве"
Моховая, y Троицких вороі д. № 1/16.
1919 г .

Эту
JIuduu

KHUiy
Петровне

посвящаю
Роіачевской

ПРЕДИОЛОВИЕ
В своих лекциях, журнальных статьях и рецензиях я мног о раз втечение 1911, 12, 13, і 4 г о д о в отмечал с великою рад о с т ь ю и светлой надеждой нарождение целой -группы талантл и в ы х писагелей, кровно связанных с крѳстьянской и продѳтарской интеляигенцией. В своей книге „Сяова накануне",
вышедіией в Москве в 1913 году, я писал: „пролетариат у ж
в ы д в и н у л свою стойкую, сильную интеллигенцию. Эга новая
пролетарская интеллигенция уже взяла н а свои плечи и ужѳ
©ьшолняет их огромную работу. Онадушою окрепла и заговорила в годы повального бегства, в годы тьмы и раз 4 единения, одичания и с к и т а л ь ч е с т в а когда,отхлынули вешние воды
и когда река перестала играть. Ояа в ы ш л а из массы, a нѳ
лриіііла в массу. 0 настроениях ее красноречиво говорят
с т и х я и статьи писателей самоучек, ее журналы, ее неу с т а н н а я энѳргия"... (стр. 162) Когда я у к а з ы в а л , что обще« т в е н н о с т ь и литература стоят не y последней, a y новой
•черты, когда я у к а з ы в а л на новых писателей из нового сощиального елоя, меня упрекали в преувѳличениях. Теяерь
у ж е нельзя отрицать слишком очевидный исторический
факт:
новый класс говорит в литературе свое слово. Мы являемся
•свидетелями большого под'ема творческих сил среди тех,
которых называли „низами". Новым писателям предстоит
огромная работа, им надо оглянуться в а пройденный путь
у ч е с т ь свои силы. Т в о р ч е с к а я работа идет по двум руслам:
y предетавигелей крестьянской и рабочей интеллигѳнцяи

свои темы, свои приемы работы, свой стиль и свой язык.
Сопоставляя тех и других, мы глубже вскрываем значение
поэзии писателей-рабочих. „Первым предтечам" большого
движения в литературе придется пройти через студии,
через и з у ч е н и е техники, ч е р е з критический пересмотр работы предшественников. He преувеличивая свои силы, новые писатели лолжны стремиться найти свой стиль и новое
вино в л и т ь в новые мехи. Эта книга поможет подвести
итоги сделанному и наметить пути дальнейшей работы.
!

В. Львов-Рогачевский.

ГЛАВА I
У цоэтов полей и ііредместий, выступивших шумной толпой
па красноогненном фояе революционной грозы, уноэтов, увлеченных идеей „социальности", захваченпых идеалом содиалистического переустройства, были свои пророки и свои предтечи, их
появлениѳ в литературѳ было предопредѳлено. Развитие русской
общѳственности и литературы было исторически необходимо, каге
выступлениѳ разночинного слоя послѳ падения Севастополя и
смерти Николая I, в эпоху крушѳния мертвого царства, в эпоху
крушения дворянского, поместного землевладения, покоившегося
на несвободном трудѳ крепостных.
Уже в 30-е— 40-е годы появляются первые ласючки разночинной весны: сын Воронеасского ирасола A. В. Кольцов, умерший 33 лет от чахотки в 1842 г., и критик, прнветствовавший и
растолковавший его, В. Г. Белняский, сын лекаря, разночянецсоциалист). В конце пятидесятых и в начале 60-х годов выступают целым строем беллетристы, поэты и критивя, кровно связанные с демократической Россией: Н. Усненский, Н. Помяловский, Г. Уепенский, Решетников, Левитов, Благосветлов, Черньіиіевский, Добролюбов, Антонович, Никитин, Т. Шевченко и др.»
В 1861 г. сходят в могилу одия за другим три яисателя,
возвещавшие своим творчеством новый яериод русской литературы, период ее демократизэции. Это были сын воронежского мещанияа лноэт-дворыик", побывавший в бурсе, Ивая Никития,
поэт—бывшип крепостной, Тарас Шевченко, и, наконед, кржтик,
давший емелую оденку их творчеству, сын священника Н.А.Добрилюбов.
1]сли Белинекий в иоследнне годы заговорил ü проклятых
вопросах совремевиоети, противопоставил гоголевское пушгшнскому,

і ш т а — г л а ш а т а я иротивопоставял поэту — э х о , поэзию, отражающую содиальность, противопоставил так, называемому, чистому
искусству, то H. A. Добролюбов завершил и развил до конда дело,
вачатоѳ Белинским.
И если Белинский, Добролюбов и Г. И. УспенсЕий были
иророками социальной поэзии, поэзии, кровно связанной с народною массою, то Кольдов, Никитян, ІПѳвчѳнко были предтечами
современных нам поэтов крестьян и рабочих, и нам придется нѳ
раз говорить о них.
Ужѳ В . Г . Белинскии в своѳй замѳчательной статье о „Евгеиии
Онѳгинѳ" ІІушкина и позднѳѳ „ 0 жизни и сочинѳниях Кольцова"
(1846) проводил резкую грань междупоэтами дворяиского периода
м поэзиѳй нового слоя. He будучи марксистом, В. Г. Белинский мѳтко
ч чертил классовый бессознатѳльный уклон в поэзии Пушкина и
ЗІОЭЗИИ Кольцова. Говоря О творде Онегина, великий критик замечает: „личность поэта так полно и ярко отразившаяся в этой поэме,
незде является такой прекраеной, такой гуманной, но в то жѳ время,
no и р е и м у щ е с т в у , а р т и с т и ч е с к о й . Везде видите в нем
ч е л о в е к а душой и телом принадлежащѳго к основному[принципу,
составляющему
сущность
изображаемого класса.-короче, вездѳ видите р у с с к о г о
H о м ѳ щ и к а. Он иападает в этом классе на все, что противоречит
гуманности, но приндип класса для него-вечная истина... И потому
в самой сатирѳ его так много любви, самое отрицание его похоже
на одобрение и любование". (Белянский, т. 3, стр. 4 2 1 , статья
„Евгений Онегин").
Говоря о поэзии Кольцова, В . Г. Белинский отмечал совершенно иначе черты: он указывал, что в своей области Кольиов был сильнее, ярче Пушкина, который мог подо.йти к Кольцовским темам только извне, ибо был человеком иной среды,
иного быта. По его словам: „Русскиѳ песни мог создать только
русский человек, сын народа в таком смыслѳ, в каком и сам
Бушкин не был и не мог быть русским чѳловеком,- по причине
резкого разрыва, произведенного реформою Петра Великого между
образованным классом общества и массою народною" (т. 3, стр. 685).
Так писал критик разночинец и указывал на источники, питавшие
поэзию позта-прасола: — „Кольцов родился для поэзии, которую
он создад. Он был с ы н о м н а р о д а в п о л н о м з н а ч е и и и

э т о г о сдова. Быт, с р ѳ д и к о т о р о г о он в о с п и т а л с я ,
б u л тотже крестьянский быт.хотя несколько и
в ы ш е его. К о д ь ц о в в ы р о с с р е д и с т е п е й и мѵжиковКольцов знал и любил крестьянский быт, как он есть на самом
деле, н е ѵ к р а ш а я и н е п о э т и з и р у я е г о . Поэзию этого
быта он кашел в самом этом быте, a нѳ в риторике н в пиитике,
не в мечте, даже нѳ в фантазии евоей, которая давала ему только
"•образы д л я в ы р а ж е н и я у ж е д а н н о г о е м у д е й с т в Ё т е л ь н о с т ь ю с о д е р ж а н и я и поятому в его воэзию смело
вошли и лапти, и драные кафтаяы, и всклокоченные бороды, и
старые онучи—и вся эта грязь превратилась y него в чистое
золото поэзии".
Г . И. Успенский в своем очерке „Поэзия земледѳльческого
труда" посвящает Кольцовскому творчеству несколько страниц, и
з т и несколько странид стоят целаго исслѳдования.
Г. И. Успенский развивает мысли, намеченные Белинским, п
•еще резчѳ выявляет основные социальные черты нового поэта.
Сравнивая отношение к природе М. Лермонтова, украшавшего н
воспевавшего еѳ, напр. в стихотворении „Когда воднуется жедтѳіоіцая нива" и—Кольцова („Урожай" и „Ах ты степь моя"), Г У спенсквй говорит о Лѳрмонтове, собравшем в одно стихотворение
„малиновую сливу" и „ландыш серебристый": „Вы видите, что
доэт, случайный знакомец природы, что y него нет с ней кровной
-связи, иначе он не стал бы выбнрать из нее отборные фрукты,
прикрашивать их и размещать по собственному усмотрению.
Совсем не то в „Урожае" Кольдова: здесь всѳ просто, обыкновенно,
в з я і а одна только нива желтеющая, на которой сосредоточены
в с е з а б о т ы з ѳ м л е д е л ь д а , сосредоточены в с е е г о д у м ы "
< Успенский, т. 2, стр. 543). Успенский разбирает ряд стихотворений
Кольцова, в которых нет артистизма, нѳт украшений, но зато, что
ви слово—то тайна крестьянского мдросозѳрцания.
Вкусы, влечения, радости земледельца Успенский протявопоставляет настроениям образованного поэта дворянина, додходящего к крестьянину с о с т о р о н ы . „Что могло вдохновить, хотя
бы и самого ІІушкина при видѳ пашущего пашню мужика, его
клячии сохи?—спрашивает Г. И. Успенский, и отвечает:—Пушкин,
как человѳк иного круга, мог бы толысо скорбеть, каіс это и
^было, об этом труженике, „влачаіцемся по браздам", о ярме, ко-

торое он несет, и т. д. Бридет ли ему в голову, что этоткое-как,
в отрепья одетый раб, влачащийся по браздам, босиком бредущий
за своею кляченкой, что бы он мог чувствовать в мипуту этого
тяжкого труда что либо, кроме сознаввя его тяжести. A мужпк
изображаемый Кольцовым, хотя и влачится по браздам, хотя я
бэсиком плетется за клячей, находит возможным говорить этой
ііііяче такие слова: „ Весело я лажу борону и coxy, телегу готовлю,.
зерна насыдаю"... „Весело-^йа пашне, я с а м - д р у г с т о б о ю ,
слуга и хозяин". Это новое крестьянское трудовоѳ отновіение
к дриродѳ Успѳнский связывает с и н т е р е с а м и
трудового
креетьянства, как определенной социальной группы, совершенно
отличной от других групп. Поэтические представления крестьянземлеробов в их певца он ставшг в з а в и с и м о с т ь о т о с о б е я и о с т е й з е м л е д е л ь ч ѳ с к о г о труда. После глубокого разбора
хозяйственных отяошений для Усдепского стало совершѳяно ясно,
что творчество в земледельческом труде, доэзия его, его мдогосторонность составляют для громадного большинства крестьянства
нашого жизденный интѳрес, истсчдик работы мысли, источншс
работы его взлядов на всѳ окружающее его, источник едва ли це
всех его отношений частных и общественных. Множѳство явленин
русской яшзни, русской действительности оказываются необ'яснимыми или об'ясняются фальшиво, лолшо м досадно терзают нашу
яаблюдательность, потому только, что источник этих явлеігиіі
отыскивается не. в особеддостях земледельческого трѵда, соткандого из дедрерывной сети на первый взгляд ничтожных мелочей,
a в чѳм либо другом". (Успѳнский, т. 2 стр., 543). Но в пеенях поэтапрасола, наезжавшего часто в степь по торговым делам отца-мещанина, была одна чѳрта, недостаточно •отмечѳнная и Белинским и
Уследским: Кольцов воспел радость земледельческого труда, вообще,
воспел радость труда в дни покоса, в урожайный год, воспел красоту
и радость привольной стели, но он ни словом не обмолвйлся о
к р е п о с т н о й Р о с с и н , о „каторясной стороде"
рабского
т р y д а,' о строеотношений, когда земледелѳц,,,докорствуя бичамн%
влачился по браздам яеумолимого владельда. Эту к а т о р ж д у ю
сторону иодневольного р а б с к о г о труда и подневольного сущѳствования раскрыл с поразительной сплой, с пламенным гневом
возмущенного человека бывшяй кредостной крестьянин. вынесший
насвоих пдечах все „тягости ярма", Тарас Григорьевпч ГПевченгео,.

выросший на неснях украинских кобзарей и на русской лйтера-туре. В его „Кобзарб" социальность выступает не только в ввдв„особенностей" земледельческого труда, как воздействие рабочей
силы на природу, но.и в виде особенностей п о д н е во л ь н о го.
рабьего труда, в виде резкого противопоставления интересов двух
груяп, господ и рабов, в виде мучительных социальных противоречий крепостного общества. Т. Г. Шевченко в своей доэзии,
равно дорогой и русским, и ѵкраинцам, сделал то, чего не могли
сделать ни Пѵшкин, ни Лермонтбв, ни Гоголь, ни даже поэт-прасол
Кольдов, отравленный „матерьяльностью" торговых дел.
По-нстине первым народным поэтом, поэтом революционяым.
был Т. Г. Шевченко.
Если Кольцов, сын народа, не ведавший депей рабства, мещанин, вырос в быте близком крестьянскому, „хотя и несколько выше
его", то Шевченко—сам зйкреяощенный народ, Шевчеико—невольник, закованный в цепд, и он в самом подневольном труде слышит преждѳ всего звон цепей.
Только челбвѳк, вынесший на своих влечах весь ужас крепостничества, все зло содиальной несправедливости, мог с т'аким
постоянством, с такой твердостью и беспощадностыо каждую свою
Думу посвящать одной вѳликой мечте. Оя сам отделил себя от
поэтов сладкогласных, певдов для гостиной, певцов деревенсьмд
Аркадии, называющих „хатину в гаи тихим раем".
„Як би ви .знали, паничи,
Де людѳ плачут, живучи,
To вн б елегий не творили.
Ta марне Бога б не хвалили,
На наши сльози смйючись...
... Я в хати мучився колись,
Мои там сльози пролились,
Найпериіи сльози..."
Этн „слезы—кровь" поэт претворил в свои образы. Свои слезы
он сумел слмть со слезами братьев, свои мечты он овеял легендой
украинского народа. Он !'„родился ж вырос в неволе", он обращался
к тем, Ето вынес „лютую мукѵ" рабства, он піел туда, гдѳ раздавался людской нлач, туда, где „живи люди в кайданах забйти".
Родяая хата помогла емѵ читать .„червые страниды" иастоящего,,
помогла ему нонять „вдовѵ небогу" „заплакавную Украину", „окра-

"Деняую землю". Стѳпные' курганы — могилы легеядаряых героев
рассказалн ѳму о буряом ярошлом „елавной Украины" я о сыаах
„славяой воля".
Лячные переживания, пѳреживаяая закабалеяаого народа,
яародная легенда дала поэту не книжяый, a жавой материал.
Прожил на светѳ Т. ІДевчеяко всего 47 лет, из них 24 года
был крѳпоетным, a 10 лег содѳржался в крепостях и казармах.
34 года рабства! Выкупленяый за 2500 рублей y своего баряна
в 1838 году, 22 аяреля, ноэт стал цламеяным певцом свободы и
неяавистяиком муштры для того, чтобы ч?рез несколько лет
{1847 г.) на своих плечах ночувствовать всю лрелесть няколаевской муштры и целые годы маршировать иди, по выражению
Кулиша, „гулять" з важким ранцем нид ружжем".
Шевчеяко не сочиняет изящные салоняые стихи, он поѳт свои
Діесяи-думки, и этя неснн-думки оя творит в м е с т е с з а к р е п о щ ѳ н н ы м л ю д о м ; он возвращает народу те сокровища, которые берет y народа.
H. В . Гоголь называл несни народные „ з в о н к и м и ж и в ы м и
і е т о п и е я м и " и говорял, что для малороссов „ н е с н я — в с е :
ноэзия, иетория и о т ц о в с к а я могила". „ М ы в е д ѳ м
с в о ѳ п р о и с х о ж д е н и ѳ , — ч и т а е т е вы y Кулиша,—от с в о п х
раясодистов, к а к г р е ч ѳ с к и е писатели
образованн о г о в ѳ к а в е л и ѳ г о о т Г о м е р а " . Разве не всяоминаете
вы это, читая книгу Т. Шѳвчѳнка?! Вам даже кажется яорой,
что вы не читаѳте, a слышитѳ „ К о б з а р я " , его рокочущае
струны. Поэзия Т. ПІевченка внитала „ з в о н к и е
живые
л е т о п и с и " , зрячий кобзарь,пришѳдшай „святому розуму учить"'
собрал в своем творчестве песни и думы, плач и пророчества
-слеяых кобзарѳй.
„Шевченко нѳ нодражал народным пѳсням — говорит о нем
Костомаров—Шевченко не имел*целыо ни онясывать своѳго народа,
ни подделываться к народному тону. Ему незачем было ноддѳ-лываться, когда оя но ярироде своей иначѳ не говорилА
Шевченко продолжал дело народных певцов. Оя, пришедашй
в литературу из народа, явился как бы устама и сердцѳм народа.
Поэт нѳ отделялся от массы, от ее быта, нереживаний и чѵвств.
Оп так же наивно и трогательно с библейской простотой и
детской безыскусственностью вспомннает то. что слыгаал от своего

столетнего деда и от кобзаря, который „Заспивае—засмиеться, a
на сльози зверне".
Его поэмы, ушедшие в прошлое, вскрывали социальную рознь
настоящего. Ведь, он рассказывал, как нисшие слои при поддержке
казаков, боролись не на живот, a на смерть с дворянством,
презиравшим „мужицкую вѳру
и мужицкую реДь. Он будил
чувство нѳнависти к притеснителям и жажду свободы. За его
картинами прошлого ноднималось страшное лидо крепостнойэпохи,
когда не стало Сечи, когда сотни тысяч крепоетных крестьян были
розданы любимдам Екатерины в собственность, когда Украйна из
„славной" стала „заплаканной", когда на фоне мертвого царства
вставала „вдова 'пебога", вставали „живи люди в кайданах
забити".
Кольцов раскрыл поэзию земледельческого труда, ІПевченко —
трагедию рабства...—„Он слишком глубоко чувствовал, слишком
был близок бездольней голоте. Крепостное горе всегда стояло
перед его глазами" — так писал о Т. ПІевченко поэт Жемчужников.
Основная тема поэта—крепостное право. Шевченко был плотыо
от ялоти бездольной голоты, он рисовал не пряничныѳ' фягуры, a
своих братьев близких ему по крови, он нѳ отделял себя от
массы. С огнѳнной силой клеймил он п а н о в , но не щадил и
с л е п ы х н е в о л ь н и к о в , которыемолчаносилисвои к a й д a н и
и гнули шею иод ярмо.
В поэмах и пѳснях иоэта постоянное противоаоставление двѵх
миров. Господа „кайданами миняються, правдою торгують, людей
запрягають в тяжки ярма, орють лихо, лихом засивають", они любят
на брате „шкуру, a не душу", они отнимают y мужика „дочку й
теличку", они говорят о себе: „продаѳм, або y карти програем
людей—не негрив, a таких, таких хрещених, но простих".
Веселье палат песет с собою хате страданье и горе. „Гуляѳ
князь, гуляють гости... a голод стогне на сели".- Ганнуся до
паныча ходила, „пока дитину привела, та y криници й затопила"...
Чтобы ярче подчеркнуть весь ужас царства мертвых душ,
поэт вспоминает прошлое Украйны, край „прекрасный, роскошный,
богатый", поэт рисует идиллию, мирную тишь... Природа точяо
вскрывает уродство человеческих отношенпй: „Украйна повята
красою", a за этой красой встают нищета и бесправие.

Поэт показывает, что творится в этом „раю", какая трагедия
екрывается в этойидиллин. Бывший крепоотной пастѵх яенавидел
аркадскях пастухов и яастушек.
Т. Шевченко, конѳчно, прекрасно сознавал, что крепостноѳ
право было фунлаыентом, на котором возвышалась вся снстема
николаевской эпохи. Свою ненависть к этой систѳме поэт выразил в делом ряде стяхотвореннй („Юродивый", „Сон", „Кавказ"
й т. д.).
He как летописец н созерцатель, не как наблюдатель н артнст,
a как судья н мстнтель, как потерпевшнй, свядетель н избранннк
народа, как революцнонер, иоэт смотрел на все, что творилось
кругом, н рнсовал это настоящее правднвымя, реалистнческимн
чертаын. Он проклннает деспотов всего мира я он ищет всюду
поборннков волн.
Он сам был такнм „u о б о р н н к о м в о л н", вот почему каждое
слово его было жнвым словом, словом-делом, словом, в котором
задеклась кровь, н это слово никомѵ не удалось „заковать".
Для поэта пнсать—это бнться за волю н правду, благовестнть
братолюбне н вноснть сознаняе. 0 6 этом он много раз говорнл
в целом ряде своих пронзведений: „Тризна" (на русском языке),
„Пророк", „До Основяненка", „Марку-Вовчку" н т. д..
Обращаясь к пнсательнндѳ Марку-Вовчку, Т. НІевченко нривететвовал в ней „кроткого п р о р о к а и об л н ч н т е л я жестокнх", „людей неситих".
Сам поэт н е б ы л п р о р о к о м к р о т к н м . Тншяну евоея
душн, тншнну своен Украйны, „ п с о л о ы я т н х и й и вѳселнй"
он оставлял в стороне, б е р е г до л у ч ш н х в р е м е н , которых
не дождался. Ему нужна была бурнопламенная снла для борьбы.
Он обращается к Матерн Распятого, к „Скорбящих
й молит Е е , „рндаючн":

'

... пошли
Подаи души убогии силу,
Щоб о г н е н н о з а г о в о р и л а ,
Щоб с л о в о г і л а м е н е м в з я л о с ь ,
Щоб л ю д я м с е р д ц ѳ р а с т о п и л о
И на Украйну понесловь,
II на Украини святилось
Te слово—Божее кадило,
Кадило истини!..

радости"

Огненное, революционное слово поэта понеслось не только на
Украйну, оно и теперь зажигает и долго будет зажигать сердца
в с е х , кто слышит звон цепей и видит прояасгь, разделившую
яалаты и хату, кто живет в стране, где „молчат на всех языжах".
Значение Т. Шев іенка уже давно оценили и читателн из
народа и критика. Достаточно напомяить, что еще в 1902 году
было 39 издание „Кобзаря".
Отдельные произведения поэта расходились среди народа во
множестве экземпляров. „Катѳрняа" выдержала 11 изданяй до
1 9 0 2 года, причѳм стоимость книжки падала от 20 коп. до 2, a
число экземшіяров поднималось от 3000 до 35.000. Иесни Шевченко
поются и вМалороссии н в Сибири, ІІОЮТ их и хохлы и „кацапы".
„Он яоэт—яисал о нем Добролюбов — совѳршеняо народный,
т а к о й , к а к о г о м ы н е м о ж е м у к а з а т ь y с е б я . Даже
Кольпов не идет с ним в сравнение, потому что с к л а д о м
с в о и х м ы с л е й и с в о и м с т р е м л е н и ѳ м иногда отдалялся
от яарода" („Современник", 1860 г., стр. 100).
В своем восторженном отзыве, напечатанном в журнале „Время"
( 1 8 6 1 г., март, стр. 677), критик А я п о л о н
Григорьев став я т Шевченко н а р а в н е
с Пушкиными Мицкѳвичем и в ы ш ѳ
І ѵ о л ь д о в а . „Натура поэтнческая Т. Шевченко, — но словам
А. Григорьева, — шире своѳю многосторонностью натѵры нашего
ыогучего, но о д н о с т о р о н н ѳ г о , к а к с а м а е г о р о д и н а —
представителя русской Украйны, Кольцова".
„Его нонятия и чувства нѳ были никогда—янсал Костомаров ' ) , —
даже в самыѳ тяжелые минуты жизни осквернены ни узкою,
грубою неприязнью к великорусской народности, ни дон-кихотскями мечтами о местной нолитической независимости. Поэг
Естинно-народный, он естествѳнно должен был выражать то, что,
будучи достоянием малорусского элемента, имело в то же время
и общерусское значение".
Ta нравда, которой служил Т. ІІІевченко, этот .возбуднтѳль« новой жизни и нророк", как его называл Костомаров, является
ліечтой всех угнѳтенных. He как „хохлацкий либерал", a как
нламенный пророк, восстал ноэт против с о ц и а л ь н о й неснраЧ „Основа", 1861 г., апрель, „Boen, о двух малярах".

ведливости и говорил он на языке, который понятен
угнетенным всех стран и народов.

и дорог

0 6 этом „общечеловечесаом смысле" его поэзии говорилн на
могиле Шевченко его друзья украинцы.
„Ты в ч н в нас иравдн святои животвиряіцои. От за сю-тонауку з и б р а л и с я д о т б б е у с и х я з ы к н в л ю д ѳ , я к д и т н
д о р и д н о г о б а т ь к а . Через сю твою науку став ти в с и м им.
р и д н ы й , и провожают тебе на той свит с плачем
великим"*
Так говорил П. В. Кулиш.
Одновременно с Шевченко пишет стихи и в один и тот жѳгод сходит со сцены поэт Ив. Сав. Никитин. Если Кольцов доказал поэзию земледельческого труда, если Шевченко отразял
гневный протест закрепощенного крестьянина, то Никитин в своей
поэзии оплакал „бѳдных людей", городских демократов и заклеймял
злую торжествѵющую темнѵю силу ыѳщанства, мелкого маклачества.
В некоторых своих, запрещенных цензурой стихах Никитвя,
поднимался до высокого гражданского лиризма в нападках на
крепостяое общество, на деспотизм господствующих классов, но
этих стихотворѳний было немного.
Перед Никитиным вставал вопрос ѵже об и н ы х цепях, о
тех, которые люди придумали на место цепей крепостных, вставал вопрос о бедности, нищете, власти кулачества. Личныѳ переживания давали ему огромный ценный матерьял, ко Никитии,
вялый, измучендый, больной, истомлениый, далѳко нѳ исяользовал
этот материал, заменив гневный протест болезненным стоно.м
надорванного человѳка. .
В одном письме Никитин писал: „У Пушкина книгопродавец
говорил поэту, что его несчастия — источник песней. Правда, во
в таком только елучае, если эти несчастия действуют на поэта
как шиоры на коня, побуждая его к бегу, но когда лшоры превратятся в ѵдары ножом, бедный конь откажется от бега и
упадет на землю, истекая кровью". Когда сравниваешь огненную,
стеяную п раздольную поэзию A . В . Кольцова с песнями унылыми, песпями печальпьши, песнями постылыми, пѳснями невеселыми Никитина, воплощавшего свой воплъ сердда в звуки, сразу
начинаешь чувствовать, что для гениального A. В. Кольцова
•личные бѳды и несчастья были шпорами, a для I L С. Никитина,
поэта-подражателя, были ножом. ГІо отзыву Каткова Кольдов

был „точно кремень",он нѳ позволял себе пежничать и сентиментальничать, этого нельзя сказать О НИЕИТИНѲ.ЕГО вялая поэзия, кроме
немногих описаний природы и очень ценной поэмы „Кулак", полна
слезливых жалоб. Битву с грозой Никитин считал нѳвыносимой.
У Кольдова вся жизнь, „каіс оине море с ветрами буйными в
раздоре бушует, денится, кипит". Кольцова убила гроза физически, но бурная, мятежная, огненная душа поэта не погнулась,
на грозу сын степи отвѳчал песней:
Выходи ж ты туча
С страшною грозою
Обойми свѳт белый,
Закрой темнотою!
Молодец удалый
Соловьѳм засвищет, '
Без пути без света
Свою долю сыщет...
В своем замечательном стихотворении - пеене, написанном в
1838 г., т.-е. за 4 года до смерти, A . B . Колъцов с необычайной
еилой говорит:
Надо мною буря выла,
Гром по нѳбу грохотал,
Слабый ум судьба страшила,
Холод в душу проникал,
Но не пал я от страданья..
Гордо выдѳржал удар,
Сохранил в душе желанья,
В теле—силу, в сѳрдце—жар!
. . . . У меня в душе есть сила,
У меня ееть в сердце кровь," -»
Под крестом—моя могила,
На кресте—моя любовь.
Никитина мучит, обессиливает „неумолкаемая гроза отвратительная дод родною кровлею". У Никиткна „ н о е т сердце от
забот-кручин", он не поет, a стонет, не живет, a мается, нѳ
протестует, a жалуется-изнывает. „Я состарился рано без старости",
говорит о себѳ тридцатилр.тшш поэт. Уже за год до смерти оп
обращаеся к друзьям со словами:
He на пир вас прошу, до пиров ли пришло!
Дорогое душе отжило, отцвело.
Только горе живет, только горе растет,
Уж когда ж тебя, горе, погибель возьмет...
Поэзия новой России

О

В стихотворении, наішсанном также за год до смерти, поэт
оплакивает „бедную молодость, днй иевеселые, днн невеселые
сердцу тяжелые". Заканчивает оп свой нлач пад бедною молодостыо строками характерными для него:
Рад бы забыть вас, да что мне останется?
Чем моя жизнь при бездольи помянется?..
На фоне ѳтого бездолья слагались и пелись поэтом „песяи
унылые", „песни п е ч а л ь н ы е , песни я о с т ы л ы е " , как ях
определил сам поэт в стихотворении „ІІортной" ( I 8 6 0 ) . Стедняк
Кольдов сумел преодолеть личиоо горе в поэзии степи, поэзии
труда, он умел Слнть личное с общим, со стихийным.
Т. Шевченко также угнетали личные бури, он затратил „невероятные усилия, чтобы не побигнуть", но его сиасло возмущенье,
он сумел выдвииуть яа перный план с о ц и a л.ь н о с т ь, несправедлнвость и вместо жалоб, стонов принес революцянный лротест
поборника воли и гпев бичующего пророка, украинского Иеремии.
Его силы подрезала осень черная николаевской эпохи, он спился,
рано погиб, но до конца дней евоих оставался по оамому нутру
своему, ожесточенным и непримиримым врагом барства и мертвящей
системы...
Бывпшй семинарист Никития, немощный и сомневающийся,
очень часто по интеллягентски отяоснлся к выдвинутым жизнью
вопросам. Е г о бедные люди стонѵт, a не борются, ясалуются, a
не возмущаются—перед вами „бедность н е с м е л а я , бедность
з а б и т а я " . . . ІІІпоры несчаетия являются не только для поэта,
но и для его бедняков смертельным ударом, его бедняки падают,
нстекая кровыо; там, гдѳ Шевченко не прощает слабости, там
Никитин оплакиваѳт погибающях... Но заслуга Никитина в том,
что он пѳрвый подошел к социальным противоречиям г о р о д а.
Он не мог осветить их во всей остроте, не толкко потому, что
был измочален и надорван несчастиями, но так-же и потому, что
в кондѳ 5 0 - х и в начале 60-х годов социальные противоречия
города едва обозначались. Ііолѳ наблюдения поэта не промышленный
центр с фабричными трубами и массами рабочих, a небольшой
город, быт мелкого мещанства, ремесленников, людей, изнываюяі,0х
от нужды. Кольцов, ТПевченко, Никитин—жертвы дорѳформенной
крепостной России, но они стоят на рубѳже новых хозяйственных
отношѳяий, они вестники новой среды, они принесли новые наст-

роения, новые тѳмы и сообщнли своей поэзня напевный и звучный
стиль народных пееен. Этот песенный стиль, в особенностя, ярко
выражеи y Кольцова и Щевченкн.
У Ннкнтнна слишком много от литѳратуры: и от Кольдова, п
•от Пушкяна, и от Некрасова, н от многих других н, наконец,
ыеньше всего от песен народа. Ужѳ в 1860 году в своей заметке
о стихах Ннаятнна Добролюбов высказал пожелание, чтобы
Нпкитин „как можно меньше поддавался влиянию тѳкущей
и з я і ц н о й словестности, как можно мѳнее заботился об опрятных, вылощенвых и звучных фразах, a обратился прямо к жизни,
дроходящѳй y него перед глазами".
Жнзнь, проходящая перед глазами Еольцова, Шевчѳнка, Никитина, вовсѳ нѳ яоходнла на жнзпь выходдев нз дворянского
гпезда, пнтомцев „негя праздной", разв:ых Обломовых, Онегнных,
Печорнных, воспнтанннков бесчнслѳнных дядѳк, гувернѳров, беспѳчных поклонннков красоты, вечно сомневающихся ГамлѳтовІДнгровского уѳзда, детство которых проходядо так, „точно онн
дролежалиподпериной". Этн страстотерпды прошли босыми ногами
яо колючѳму полю, и каждый их шаг оставнл кровавый след.

ГЛАВА II
От Кольцова, Никитина и Шевченка протянулиеь нити Е
цоследующим поэтам из народа. Поэзия земледельческого труда,
поэзия индустриального труда, еоциальные дротиворечия—вот те
основные темы, которые достаются яа долю последующих поэтов
крестьян и рабочих, связанных с определенными интересами.
Но после 61 года в течении десятков лет (30 лет) до выступдения
Максима Горького в 1892 году продолжатѳля Кольцова и Никитина не создалн ничего яркого, сильного и самобытного. Оплаканная ими „бедность нѳсмелая, бедность забитая" изнывает от
додитического гнета, экономической разрухи, но не знает революционной сплоченности и не способна на решительную революционную борьбу. „Бедность несмѳлая, бедность забитая" проникнута пессимизмом мелко буржуазных групн, еще нѳ порвавших
с мещанским миром, яо таких групп, которые видят крушѳние мещански-патриархальных отношений. Бѳгство из деревень в города»
я в чужие люди", нужла в городѳ, тоска по деревне—вот та почва.
на которой выростают однообразныѳ серые дветы уныния и
безысходностя. Все эти бесчисленные доэты-самоучки, доэтыпахари, В девцы-горемыки",полумещане, долупролетарии неуклюже
слагали свои стонущие и ноющие дѳсни „ про rope t t , десни бедняка, несни, оплакивающие" „долю бедняка". Никитин называл
свои песни „невѳселыми", „унылыми", „постылыми", те, которые
додражади ему, писали десни дросто „нудные", стихи однотонные,
однозвучные и лросто бѳсцвѳхные. В этих песнях не была
Кольцовской удали, Шевченковского возмущения и Никитинской
задушѳвности. Оня называли свои вялыѳ, нѳрешительные неяевучие стихи—песнями, но плохо Ипѳлись" опи, нѳ было крыльѳв
y этих п е с ѳ н. Писади певцы-горемыки о Сивках и Саврасках,

но их „тихо—тощая лошадка по пути бредет" и не радует, писали они о пашне и пахарях, о красных девицах, о добрых молодцах, о полях и лугах Кольдовским стилем и размером, но брали
они y Кольцова только внешнѳѳ, готовую форыу, готовыѳ образы,
готовые определения и вливали в них свои причитания. Яркиѳ и
огненные образы становились тусклыми, заношенными, затрепанными, a само содержание было переневом „унылых" и „постылых"
Никитинских песѳн „про горѳ"... Из многочисленных поэтов-горемык
или, так называемых, самоѵчѳк и самородков выдвинулись только
два—И. 3. Суриков ( 1 8 7 1 — 1 8 8 0 ) и иоэт-ііахарь С. Д. Дрожжин.
Их пѳсни, в особенности, Сурикова не лишены наиѳвности.
Дрожжин родился в 1848 году в деревнѳ Низовке, Тверской
губ., на правом берегу Волги в бедной крестьянской сѳмье. Он
жив и поныне, пишѳт стихи с 1865 г. и печатается с 1873, но
и он и Суриков приобреля известность, как поэты-самоучки,
поэты-самородкн, a не как ноэты-творцы, зачинатеди нового.
Слащавое отношенне к мужичку сказывалось в том докровитѳльство, котороѳ народолюбивая интеллигенцяя оказывала их поэзии.
He с революционным народничеством, a с
либеральным
н а р о д о л ю б н е м п о р о д н и л а с ь э т а п о э з и я . . . В лоэзии
Дрожжина вы слышите то Някитина, то Некрасова, то Кольцова,
то Шевчеяко. Когда вы читаете стихя: „Чуть в избе холодной
теялился ночник, на печи безродный умирал старик", вы вспоминаетѳ Никитинские строки: „скоро будет долночь, тишяна в избѳ"...
Когда в н встречаѳте „Радость пахаря" или „Урожай", когда
лрпслушиваешься к несням: „От тоски кручины истомнлся я" или
„ Ах, ты жизнь моя, жизнь бѳздольная, y чужих людей подневольная"
или „Надо мяою вьются тучи, да мятели, от тоски-кручины кудри
яоседели" — вы тотчас же вспоминаете с досадой весь строй
Кольцовской песни, но несни обескрыленной, от которой отлетели
радость и буйная сила.
Когда вы читаете „Привал на Волге" с описанием работы
бурлаков, вы слышите знакомый Некрасовский размер: „0, Волга,
колыбель моя" и вяло тянутся строка за строкой: „Бывало бѳрегом рѳки тянули барку бурлаки и нроливали тяжкий нот"...
Шевченковское слышите в стихах „Вечер в Малороссии" и
не радует вас „За белой хаткой сад вишневый". Таких передевных стнхов множество y Дрожжина, и в них буквально тонут

немногие прекрасные пропзведения. Одно нз таких стихотворений,
впитавших всю красоту, образность и свежесть народной несни,
хочется здесь привести полностью.
Как no травке ветерок,
По муравке веял,
В огороде старичок
Конапельку сеял.
„Уродися конапель
Высока, добротна,
Что б жена мнѳ на постель
Наткала пблотна"!
В эту пору молода
У ворот стояла
II к нему из-за пруда
Голубей скликала:
„Гули," сизые мои,
В огород влетайте,
Ha здоровье из земли
Конапель сбирайте!
Чтобы мне младой потом
Уж ѳе не брати
И за; мужем стариком
ІІоскони не мяти".
Таких иесѳн совсем немного y Дрожжина. Утомляют чптателя
все его „непогодушки и невзгодушки", „/дизнь кручинная", „жизньбездольная", я у чуясих людей подневольная".
В каждой яесие—кручина, тоска, горюшко, вечно y Дрожжина
„грудь больная надрывается тоской", дажѳ в летнюю ночь ноэту
„где-то измученной жяицы тоскливая песня слышна". Он виднт
убогую деревню, он встречает лица, „изнуренныѳ работой, утомленные, забитые нуждой". Он сам тяготится тоскливостью своей
поэзия и жалуется: „нѳ могу я ни одной песни снеть веселоп",
оя вечно горюет: 0 „дутѳвной истоме" он пишет в своем дневнике, живя в Петѳрбурге, „на свою горысуя) долю и яа свэе
угнетенноѳ состояние духа" жалуется он в писъмах своим петербургским друзьям, когда он снова попадает в свою родную Низовку.
Нужда гонит его из своего родного села на чужую сторону. Он
служит то половым в трактире, то мальчиком в табачной лавке,
то лакеѳм y барина, то приказчиком в кяижной лавкѳ. Но яе
радует поэта жизнь в столицах и основной темой, теыой кресть-

янина, вынужденного уяти на отработки, в отход, является y
Дрожжина тема о родноді селе. Оя и поэтом становится от тоски
ио родному селу. Всноминая в своих „Занисках о жизни иоэзии",
о работе в трактире Дрожжин писал: „Делыми дняын, бывало,
ноет сердце, яичто нѳ веселит кругом и не радует: так бы,
кажется, и улетел в деревню. Это-то душевнбе состояняе и послужило иоводом к тому, что я стал писать стихи. В начале 65
года я задумал выразить свою тоску стихами и нанисал стихотЕорепие. Оно закаячивалось следующими, до сих nop оставшнмися y мепя в яамяти етрочками:
Локомотив вдруг застучал
й в Петѳрбург меня умчал,
И вот теперь уж пятый год *)
Я милых сердцу не видал.
В мивуту грусти он иоет свое стихотвореняе и мечтает о Низовке;
сколотив яесколько лишних рублей, он уже снешит на родину,
но нужда вновь гонит его в столицу. 23 мая 1865 г. он приезжает
в Низовку, a 6 июня снова едет в столицу. Нужда бросает его
то в Харьков, то в Ташкент, то в Москву, но всегда он мечтает
о собственном клочке земли на родинѳ. 0 пребывании в Харькове
он пишет в своих „Записках о жизни и поэзии": „самый город
я жизнь в нем мне не нравюшсь, м е н я , к а к - и в с е г д а ,
тянуло в дереввю, тем более что y меня теперь был с в о й
к л о ч е к земли и с в о я и з б а, из которой уж некому было меня
выгнать" (92). С 1896 г. он возвращается „после долгих скитаний по белу свѳту" к себе в с в о й дом, к с в о е м y клочку,
где и решает остаться до ісонца дней своих, слагая „песни
крестьянина." и воспевая „год крестьяяина". Работает он, как
вахарь и пишет для „Посредника" свои „Песни пахаря". В
1903 г. 7 декабря кружок писателей устраивает в честь юбиляра
обед, его ириветствуют участники московской „Среды", представятелъ от „РІружка пнсателей из народа" Д. Тихомиров хараістеризует ѳго н е з л о б и в y ю м y з у, писатель - народник Златовратский, ссылаясь на рассказ ІДедрина о юбялеѳ сельского
учителя, в ісотором ІЦедрии ставил вопрос: „ Еіогда же будет юбилей
*) Стихотворения Дрржжина, 1866—1888 г. Записки о жизни и
поэзии, стр. 45.

нашѳго дахаря?", высказывает мысль, что юбялей этого п а х а р я ,
вносящего теперь свои думы н чувства в русскую лнтературу и
в сознанне наяіего общества, наступнл уже и яразднуется в лнце
пахаря-поэта Дрожжина. В 1 8 7 9 г. y Дрожжняа завязывается
перениска с п о э т о м - к р е с т ь я н н и о м И. 3. Сурнковым. Ив.
Захар. Суриков роднлся в селе Новоселовке Ярославской губ. Отец
его, оброчный крестьяинн графов Шереметьевых, жнл постоянно
в Москве, заннмаясь мелочной торговлей. Сын до 8 лет жил с
матерью в деревне, согретый нежной материнской лаской. На 9
году отец берѳт его с ыатерью в город, и для мальчика начннается
беспросветная жизнь города: „то гнет отца, то гнет яужды". До
самон смерти своей в 1880 г . 24 апреля поэт, оторванный от
своей родной межн, прожнвал в Москве, т о р г о в а л в
своѳй
„ і а в о ч к е железом и углем я тосковал по деревне. В одном из
писем, уже умнравшнй от чахоткн, поэт пнсал своему собрату:
„сердечно вам жедаю н о й т и д а л ь ш е д р у г и х , р а п о с л о м и в ш н х с я в зтой т я ж е л о й борьбе с о б с т о я т е л ь с т в a м н. Я на днях уезжаю в Самарские степя для додравления
в конец разрушенного здоровья. Я тѳнерь стал негоден никуда,
н и г о л о в а . н и д у ш а — н е р а б о т а ю т " . Ни Дрожжнну, нн
Сурикову не удалось преодолеть гнета обстоятельств н пойтя
далыпе других, и суровая борьба с обстоятельствамн прндавнла
их творчество могяльной плнтой, как н творчеетво Ннкнтяна. Нн
силы, нн дротеста, нн стнхнйной радостя, нн гоховности бороться
нѳ было в их поэзин. Свой „клочек землн" н „своя лавочка" приковывалн их с патрнархально-мѳщанским отношением.
Их горе — т е р п е л н в о е , их муза — н е з л о б н в а я , б е з г п е в н a я. „Кнутом нсеечеяная муза" поэта-гражданнна Некрасова
была музой г н е в a я печалн и буднла ненавнсть к вековым
ыоработнтѳлям, муза Сурикова н Дрожжина только изиывает от
стояов и слез: и тот и другой певды „ т о с к и и г о р я " .
Песни Сурнкова—„песнн м y к и", стнх его—„стих б о л ь н о й".
Основная тема—это горькая „доля бедняка". В яеене под этям
названием Суриков дишет:
Эх ты доля, эх ты доля,
Доля бедняка!
Тяжела ты, б е з о т р a д н а,
Тяжела, горьДа. . .

He твои ли это слезы,
Ha пиру текут?
Ile твои ли это песни
Грустью сердце жгут?
He твоя ли то могила
Смотрит сиротой?
Крест свалился, вся размыта
Дождевой водой.
По краям ее крапива
Ж г у ч а я растет,
A зимой над нею вьюга
Длачѳт и поет.
И звучит в тех песнях горе,
Горе да тоска. . .
Эх т ы д о л я эх, т ы д о л я ,
Доля бедняка.
Эта песня очѳнь распроетранена и часто поется... В ней есть
напевность, она легко запоминается... Поется и другая ііесня,
положенная на ыузыку П. Чайковским: „Я ли в поле да не травушка была":
Взяли меня травушку, скосили,
На солнышке в поле иссушили.
Ох, т ы г о р е м о е г о р ю ш к о !
З н а т ь , т а к а я моя д о л ю ш к а .
В этих лучших песнях Сурикова — основная тема и основной
пршіев всех его произведеняй, и слышится в них т е р п е л и в а я
п о к о р н о с т ь судьбе, суровому бездолью. В настоящее время
готовится к печати полное собрание сочинений И. 3. Сурнкова
под редакцией воэта из народа Ив. А. Белоусова, переводчика
„Кобзаря" Шевченко и автора сборника стихотворений, вышедшего под названнем „Атава" (1915 г.) Этот Суриковский сборник
стихов, как и Дрожжянские сборники, вышедшие в 1889, 1994,
1 9 0 6 , 1913 гг., отмечает уже д р о й д е н н ы й п у т ь . э т и сборники
показывают, как писали своя невеселые песни нозты самоучкн и
как теперь уж можно и даже должяо не яисать. Любонытно отмеч:ить, что ноэт народоволец Якубович-Мельшин (П. Я . ) в своем
хорошо известном сборнике „Русская Муза", собрав стихотворения
1 2 0 лучших русских поэтов, смог отметить и выделить из многочисленных иоэтов-самоучек только одного Сурикова; он совершенно
прошел молчанием, не совсем снраведливо, поэзию Дрожжина,

—

2t)

—

которого так крикдиво превознес вереусердствовавший Анполон
Коринфский. Оцѳнке Суриковсісой поэзии Ii. Я. яосвятил всего
несколько строк и, надо признаться, строк „невеседых": „Из бесчисленных яоэтов, пытавшихся после Кольцова и Никитина писать
в народном духе и стилѳ — читаете вы y П. Якубовича — этт)
е д и н с т в е н н ы й , которому у д а л о с ь с о х р а н и т ь н е к о т о р ѵ ю о р и г и н а л ь н о с т ь . Крестьянин по происхождению, Су~
рпков сам прошел тяжѳлую шісолу жизни, испытал и нужду, и
голод и непосильный труд и умер от чахоткя 38 лет Простота
п глубокая искренность—отличительные черты его несен".
К этим немногим строкам хочется добавить только примечание:
едияственный, Суриков немногим оригинальнее Дрожжина, сохранившего до наших дней ценную черту: простоту, наивность,
свежесть деревенской души н огонек человека 60-х годов. В
мягком отзыве о поэзии Сурякова нет увлѳчення ноэзней крестьяннна, столь едннствѳнного y редактора народннческого „Русского
Богатетва", н зто нонятно: дарованнѳ Сурнкова—весьма умеренное, форма его стнхов—весьма яатрнархальная, темы тоже: тоска
но деревне, яо крестьянской работѳ и нѳдовольство городом.
Учителя Сурикова всѳ тѳ-же и, по преимуіцеству, горемыка Никитин с невеселымя песнями. Рѳволюционяая полоса землевольчества и народовольчѳстяа совершенно ввѳ поля зрения Сурикова
н Дрожяшна, в их лицѳ народ нн словом нѳ обмолвился о хождеяии
в народ, о' рѳволюционных идеях народников-социалистов. Дальшѳ
просветительских призывов' они не шли...
В этом отношении они отличались от поэта-певя,а поколѳния
революционных разночиндев, который порвал с дворянской усадьбой, с „домом крепостных любовниц и рабов", „чуть нѳ дѳтскою
ногой с т у п и л з а о т ч е с к и й п о р о г " , слил'свои обличения и
ыечты с революпионным протестом и революдионной идѳологией
Чернышевского, Добролюбова—вояідей революдионяой молодежи,
так называемого, „мыслящего пролетариата". Мукой Некрасова.
было то, что „народ кору ест и молчит, как убитый", что „нѳ
вяемлет он и не даѳт ответа". В вечном стрѳмлении поэта бросить я хоть единый луч сознаяья", р ѳ в о л ю ц и о н н о г о сознанья
на пути народа—огромная историческая заслуга. Он яе только
отразил и воспел страдания и стовы терпеньем изумляющего народа, он звал народ к революционной борьбе, он говорил народу

c горьким упреком; „чем хуже был бы твой удел, когда б тыменее терпел". Когда Г. В. Плеханов и его товарищ читали в
вое.нной школе в 70-е годы „Железную дорогу" Нѳкраеова, товарищ будущего вождя социал-демократни, идя от книги к ружью,
в строй на занятия, воскликнул: „Эх, взял бы это ружье, да пошел бы сражаться з а н а р о д " ! Суриков и Дрожжин такото гневного DpoTecTa не вызывают. Их поэзия примиряет с тяжелой
безотрадной долею: „Уж такая, видяо, долюшка"...
Что же делать?.. Стонать... Жаловаться... Терпеть... И зтот стов
„у них песней зовется". Ни Суриков, нн Дроягжин не двинули
дальше поэзию крестян и рабочих. A между тем, как это ни
странно, Суриков явился главою целой новой школы поэтов—Суриковцев, н в течении 30 лет Суриковщина буквально глѵшила, каіс
бурьян, творчество ноэтов-самоучек, поэтов-пахарей, крестьян,
поэтов-полурабочих, полукрестьян, заброшеяных, часто на время,
нуждою в город... И если сам Суриков, несомненно, поэт, хотя ш
небольшой, бледно перепевал поэзию Никятина, то они, безталанные, в поте лица нерепевали сугубо эти отраженные нереневы
и вечно повукали свою „тихотощую лошадку" и вечяо яричиталиh вечно жаловались и вечно взывали к состраданию... Суриков,
еще при жпзни, организовал кружок пмсателей из народа, в
1872 году ям, для целей об'единеняя, был издан сборняк „Рассвет".
В этом сборнике, кроэдѳ Сурикова, участвовали: А. Разореяов,
С. Дерунов, М. Козырев, И. Родюков, Д. Жаров, С. Григорьев,
II. Гарусин. После смертн Сурикова (1880) из его кружка остаются Разоренов, Дерунов, Козырев, позже к ним примыкает Я.
Егоров. Они восстановляют кружок и выпусЕают в 1889 и 1891 гг.
два сборника: „Родные Звуки", к ним присоединяютея Дрожжин
H М. Леонов. В девятисотые годы группа выпускает даже газету
в ІІоскве Доля Бедняка", та же группа оргаяизуется в общество
„Суриковский литературно-музыкальный кружок", открывает в
1905-06 гг. книжпый магазпн, a е 1911 г. начинает выпускать
весьма тощве книжонки своих членов. Выходит очень много такпх
сборничков в 16-30 страниц с весьма слащавыми назваяиями,
всегда с жалостно чуветвительным содержанием. В этих стихах
нзбушечка рифмуется со старушечісой, хлебушко—с хлевушком.
Кнпжки этой библиотеки стоят весьма недорого: 2-3-4 копеек.
Здесь мяогочиеленяые сборыики С. Кошкарова, незажигаювіая и

негреющая „Искра" С. Ганьшина, стихи Лобачова, Козырева,
.Деева, Филимонова, Корнева, Горохова, ІЦуренкова, Устинова,
Аниканова, Маркова. Но все эти Суриковцы продолжают причитать, новторять в тысячу дервый раз: „эх, ты доля, эх, ты доля,
.доля бедняка", y всех y них грезы и слезы, дали и печали, и
призывают они к свету познания и все дальше и дальше отходят
от деревенского и все слащавее и слащавее нрячитают—поют
Лазаря и мечтают о пашне и оседают в городе на местах... Родные
села уж давно скрываются от их взоров „за желтой дымкой дали"
и вндны за ней, „как в вуале". Этой „ в у а л и " еще не было ни
y Сурикова, ни y Дрожжина. Но, ведь, не даром же Суриковцы
являются с л е д у ю щ и м яоколѳнием... „Всему научит хитрый
Петербург" и даже нехитрая Москва. И вот, стихи деревенских
„бедняков", пристроившихся в городе, начинают благоухать ароматами городской парфюмерии, начинают пестреть ходкими город•скнми словечками долуинтѳллигенции, a самая мечта о деревне
превращается в мечту о даче, как y поэта Леонида Лобачова,
•выпустившего в 1914 г. книгу стихов „Подорожник". Эпиграфом
к своей книжке он мог бы взять свои же стихи: „Меж нарядов
деревенских, мы в уборах городских". Этих городских уборов не
.знали Суриков и Дрожжин.
й напрасно народный поэт Леонид Лобачов, этот „KxeHHHK",
утешаѳт себя:
Я только п л е н н и к городской,
Моя тюрьма—палаты,
Мой дом отцовский за рекой,
Где в лес уходят хаты...
Я средь полей цветущих рос,
Где р е я л и зарницы,
Но демон злой хіеня унес
На улицы столицы.
Я здесь—забытый и чужой,
Среди оград и башен,
Молюсь над старою межой
Давно засохших пашен.
И веру чистую хранго
В желанный день расплаты,
Когда к родимому плетню
Вернут меня палаты.
He вернуться устроившимся в городе детям яахарей к родному

плетню. В стихах ужѳ нет деревенской простоты и наивноети„,
нет отзвѵка народных песен, зато услышите перѳиевы стихов Нв.
Бунина, встретите городские слова: гаммы, созвучия, кубки, встретите эпитеты — дивный, безначальный и т. п. Нет y осевших в
городе самоучѳв непосредственности, нет глубины переживаний,.
нет дажѳ некоторой доли оригинальности. У большинства из них
мало „дум в голове, мало в сердцѳ огня" и самоѳ главное — нет
y них талантливости. Слезы и стоны, стоны и слезы сообщилн всему
этому Суриковскому коллѳктиву неизменно плаксивоѳ выражение,
Эту нудную илаксивость, как запах Гоголѳвского Петрушки,
сохраяяют за собой Суриковды и в 1913-17 годы, когда начинают бодриться, задевать „предрассветные песни".
Даже в 1918 г. в книжкѳ С. Н. Кашкарова, болѳе других
иабившего руку в дисании стяхов, в книжке, выпущенной за ц е л ЕОВЫЙ
издательством „Народная Трибуна" С гордым названием
„Буревестник", за всеми революдионными потугами и выкриками скрывается все та жѳ Суриковская сущность.
„Песни бесдветные, сумѳрки бледные—сгиньте отнаснавсѳгда!".
Пенится совсем до праздничному суриковец и мучительно хочет
стать ярким и гневным. „ Я весь напевно юный", „Я весь—мятежно
смелый", „обвеян чарами и песен я былин" — уверяѳт вас поэт.
Он одисывает глухаря-котельщика, сочиняет стихи я Этап",
„Рабочая газета", „Фабричная слободка", „Пѳрвоѳ маяи —воспевает сермяжных дюдей и руки в мозолях, уверяет, что он—Орел,
Сокол, досвящает дажѳ песню вСокол" В . Лѳнину, загорается
,дыыом-пламенем,шумом-бурею,стоном-гоготом,криком-посвистом",
a нет!Не веселит эта доэзия, где „ручей—как свѳтлый л о к о н " .
He живет y Кашкарова фабрика, несмотря на „ с т о н ремней и
скрежет стали"; не трогает она, эта фабрика, гдѳ ясловно полночные совы в воздухе стонут ремни^ не пугает завод, где рабочий
котелыцик-глухарь выполз из котла „улыбчивый и робкий", с
и з б и т о ю душой вышел он из завода и „ т я ж к о в з д ы х а л " ; н е
дахнет революциояностью от этапа, где „кто-то з а п л а к а л и
лег", где „стыяет в ресницах с л е з а " .
Даже химический завод, в где чахлы березы и лшш", в где в
корпусе стуки и в с х л и п ы и с т о н ы копіыаряой работы", даже
он окурен суриковсним залахом и оплакан с обычными суриковскими вздохами и стонами и „ в с х л и д а м и " .

<
Наіірасно жалуется автор всех этях плакучих стяхов, что он
„певец лачуг п бедных хижин" был безжалостно унижен и скрыт
от родины, что враг загпад его в „яодполье жизни", что поэты,
в которых „барства гордая порода", тщеславье праздное отцов,
писали вирши для народа, прогяав нас истинныхлгевцов..."
Нечего ему сказать народу и незначительно его дарованпе,
отравлен он Суриковщиной и пишет он чуть-чуть тепленыше
вирши для народа, и в этом н только в этом трагедия этого
•безврылого „Орла", который „подняться хочет и... не может" л
y которого совершенно внешний нодход к проклятым вопросам
соврѳменности. И как от прежних его полей и фабрик веяло
скукой, так от теперешних фабричных слободок нахнет типографской красісой. У Сѵрикова была своя печаль, y суриковдев печалп
в воздыхания стали верепевом.
Во 2 № „Гудков"—еженедельнпка Московского Пролеткульта
(апрель 1 9 1 9 г.) поэт-рабочий посвятил Суриковцам восемь строк.
В этих 8 строках резко нодчеркнуто отношение пролетариев к
полумещанской поэзии излштой эпохи:
Известно—еуриковцы вечно
Служиля п р о х о д н ы м д в о р о м
И, как народники, сердечно
Пиеали тощеньким пером.
И что теперь? Теперь, как прежде,
Они молчат, молчат, молчат...
Наверно, в пламѳнной надежде
Хотят писать для правнучат...
Они молчат потомѵ, что их несенка, песеяка Лазаря, песенка
лереходного времени и „проходного двора" спета. У нового времѳни новые песни, новое время связано с п ѳ р е в о р о т о ы в
социальных отношѳниях и с крушением пережитков патриархальных отношений, связано с роясдениеы поэзии новой России, связано с превращением полурабочего-полукрестьянина, мечтающего
о с в о е й избе, с в о е й зѳмле, в пролетария социалиста, который
раскрестьянствовался
и покинул „проходной двор"
Суриковщины, связанный с переходным временѳм угнетенности
и сумерек...
ІІечать переходного времѳня, печать угнетеняости и подавленяости, дечать Суриковской безысходности лежнт да дродзведениях

п подлинных рабочих, ещѳ несливших своего
личного
с
идеалом революднонного кдасса, еіде отравленных деревенской
яатриархальностыо. Поэт 8 0 - х годов Ф. Шкулев, задыхаясь в
«душной клетке" завода, мечтает
о „родных яолях"...
В
с т и х а х рабочих ѳсть желание вызвать к себе жалость. Это—характерная черта. Этой чертой было отмечено и письмо рабочих
в 1 8 8 8 г. к народнику Г . И. Успенском-у по поводу его литерадурного юбялея. Они считали книги этого писателя хорошими
потому, что всякий интеллигентный человек, ночитавший об их
„тяжкой доле", „ножалеет о них". Этим настроеннем нроникнуты
стихи 90-х годов y M. Савяна, стихи Г. Нечаева, работавшего
в детстве на стеклянном заводе, рабочего Ф. Поступаева и н ек о т о р ы е песни 1908-9 гг. С. Лукашина. Этот Орехово-Зуевскин
ткач в своих ранних стихах пишет „на ыотнв Кольдова" безотрадно
Суриковские
нроизведения,
вроде длннного
стихотворения
„Обездоленная":
Стань моя машина,
Перестань пылить,
Я уже бессильна.
Все труднее жить.
Силы положила
На работе я.
Бедность задавила
Горькая меня.
He вернуть теперь мне
Убежавпгах дней,
II родной деревни
II семьи моей...
Т к а ч и х а всяоминает своего милого за сохой:
Хлѣб не уродился
Года два подряд,
Домик разорился,
За долги он взят.
За оброк отняли
Пару вороньіх,
Горе увидали
От людей лихих.
І-І коровку сбыли,
Тож пошла за долг,
Люди же твердили:
„Наказал вас Бог..."

И со всей семьею
Мы бродить пошли,
Стороной чужою
Счастья нѳ нашли.
Нам пришлось наняться
В фабрику с тобой,
Думали дождаться
Видеть край родной!
Наживем,- мол, денег,
Купим лошадей!
Выстроим домишко,
Возрастим детей!
Будет и корова,
Заведем все мы!
Заживем жѳ снова,
Нѳ боясь сумы.
Но десять лет работы на фабрике убиля мужа, ткачиха отдыха
не знает, детям придется тоже „скитаться по чужим углам", a
машина с неумолимой силой выматывает все соки... В отчаянии
плачет-прнчитает ткачиха:
Злая ты судьбина!
Как тебя изжить?
Стань моя машина,
ІІерестань давить.
(Іукашив. Стихотворенпя. 2-е изд. 1918 г. Орехово-Зуево).

Это неуклюжее, самодельное стихотворѳниѳ очѳнь характерно для
настроения полукреетьян, полурабочих, еще нѳ нашедших своей
точки в жизни.
Даже в 1913-14 годах еще заметяы пережитки этих полукрестьянских настроений. В 1913-14 гг. вышѳл в Москвѳ в 2 выпусках
сборник »Наши песни",в котором пршшмали участиеМ. Подлесный,
В. Александровский, В . Торский, блвзко примыкающий к рабочям
Александр Поморский и др. В стихах большинства отзвуки переходного состояния: отзвуки Суриковсішх настроений и воздыханий
о коровке, сивке, бурке, о родимом селе, где „дорогих мужичков
избы, вставшие в ряд, из зеленых кустов на дорогу глядят".
Настроеяие поэтов часто полно уныння.
В о втором выпускв „Наших песен' (1914) рабочий Подлесный
пишет в стиле Лукашина с его обездоленной ткачихой:

Рветея тонкая основа,
Еле бродит мой челнок,
3 a д y ш и л il с л е з ы с л о в о,
Темен в хате потолок.
Словно серая холстина
Длится нудная сѵдьба.
Ох, горька, черна мякина
В хлебе н и щ е г о р а б а .
Ткешь, a мук не оберешьея,
Опускает холст края.
Что же ты не оборвешься,
Д о л я г о р ь к а я моя?..
Поэты, отмеченные печатью дарования, поэты, прочно связавшиеся
с определенной социальной группой, проникающиеся классовым
самосознанием, захваченныѳ настроением класса освободителя,
уверенного в победе, покидают постепенно „проходной двор"
суриковщины, сбрасывают одежды переходного времени, отходят
от Сивки и Бурки, сохи-матушки, пашни-десятины и все глубікѳ
проникаются социалистическим мировоззрением.
Участники сборников „Наши песни" и некоторые из поэтов
рабочих, непосредственно связанных с Суриковским кружком, уходят в другой мир и перестраивают на новый лад свою лиру.
В сущности, пытается отойти и прежний председатель кружка
Ç. Кашкаров, отходит и С. Фомин, напечатавший в 1907 г. в
газете „Новая воля" первые стихи и выпустивший свой первый
сборник в 1914 г., и теперь по новому работающий над новой
книгой, отходит М. Праскуния, много работающий, вдумчивый
п о д л я н н ы й поэт,'который бережет искру подлинного дарования,
и мы надеемся—из этой искры „возгорится пламя".
В 1918 г. он отиечатал в типографии Плещеева в Москвѳ
книгу своих стихов „Полынь в родяых полях". Эта книга заслуживает того, чтобы ее прочли.
Поэт-креетьянин, родившийся в 1877 г. в селе Иодлесная,
Рязанской губ., ушел изродного села „из-за нужды в чужяе люди".
Он работал на коломенсЕОм машиностроительном заводе до 1909 г.
Е м у было 27 лет, когда он напечатал в журнальчиЕѲ „Досуги
заамурца" в 1904 году первое стихотворение. В 1909 г., перекочевав в Москву и познакомившись с суриЕОвцами, он стал одним
из поетоянных сотрудников газеты „Доля бедняЕа" и продоллсад
Поззвя ковон Рос-сии

3

H ией работать до 1911 г., когда был обвииен по ст. 129 угол.
наказ. за напечатание в ней и в журнале „Рожок" некоторых
своих песен и за попытку издать , 3 л ы е п е с н и " . Праскунин
был пряговорен Московск. суд. палатой к 2-м годам крепости и
ио отбытии кары осталея в Москве и стал упорно работать над
стихами, уже учась y мастеров сіиха и больших иоэтов.
Его напев, правда, „не звучит херувимской струной", яо не
переходит и в силошное суриковское нытье. В его „3 л ы х
п е с н я х * есть гнев пролетария, в его мятежных словах—подлинный огонь. К своим дрѵзьям он обращается с сильными, страстными и, главное, своими словами:
Как пес, нужда отчизну гложет.
Друзья, не прячьте музы гнев,
Лиш, нищий ниіцему іюможет
Узнать в набате свой нагіев...
Молитесь, чтоб в потемках плесень
Душе покой не соткала,
Чтоб не остаться нам без песен
Коль запоют колокола. (стр. 8).
Его кузнед пришел по зовѵ голода в город к богачу не
просить, „как смерд и нищий", он прияесс собой мозоли, „крепкий
молот, ж а ж д у в о л и " . Этому поэту „ с у м а н е п о
плечу"н
не по сердцу нищенский тон полумещанияа-бѳдняка. Его напев
„кияуч и зноен" y него есть сила выражения, y него есть
свое слово, его образы красивы и свежи, его эпитеты отчетливы
и сжаты. Прекрасно y Праскунина радостное стихотвореян©
„Плотяики"; приведу его полностью:
После долгой черной ночи,
M y т н ы X сказок, ж y т к и х снов,
З а г о р е л и с ь наши очи
Ярчѳ синих васильков.
З в о н к о , в е с е л о под зноем
Топоры рождают стук..
Мы красивый' терем строим,
He сочтешь мозольных рук.
Крепко пахнут бревна медом,
Как янтарь на них смола...
Чу, опять пид небосводом
Гомонят колокола.
Рад артели день напевныіі,

От работы виден толк:
Завтра в тереме царевна
Будет прясть зеленый шелк.
ІІусть топор при каждом взмахе
Мечет щепки в облака,
Будут новые рубахи
И любовь y мужика...
Поэт, ушедший из деревни в .чужие люди", нашел в городе, в
рабочей массе родных ему и близких, новых людей, смелых, сильных строителей яовой жизни, строителей нового мира, чуждых
мещанству...
Читаешь стихи этого ноэта уже хмельного от революцвонной
браги и чувствуешь, как y народяого невца крепнет и в неснѳ
вольный голос, новой снлой бьется грудь" и видишь, что для него
не-фраза—строки:, ясен праздникнролетарский, миру брошена любовь*. Поэт порвал с Суриковщиной и с нудною неснею стонов ,
оставил далеко лозади своих прежяих суриковскнх друзей, y которых, „ з а д у ш и л и с л е з ы с л о в о " , y которых „буднн сковали и ум, и язык, песни оставили слезы".

ГЛАВА III
Это новое время нрородески предсказал, эту новую нозицшо
пророчески прнветствовал в 1860 г. H. А. Добролюбов в своей
заметке по поводу стихов Ив. Сав. Никитина. Уясе тогда он выдвигал пѳред поэтом социалъный вопрос, воярос переустройства
сояяальных отношений, когда говорил:
„Давно замечея разлад человека со всем окружающим и давно
поэзия изображала его, но причины разлада иекали прежде, то в
таинственных силах природы, то в дуалнстяческом устронстве человеческого существа и сообразно с этим и поэзия разрабатывала
внешнюю природу н психологичѳекия антагоннзм человека. Теперь
болеѳ простой взгляд входит в человеческое сознание; обращено
вниыанненаразделение б л а г природы междулюдьми,.
н а о р г а н и з а ц и ю о б щ е с т в е н н ы х о т н о ш е н и й . В лирике нашей мы виделя до сих nop толыго начатки и п о п ы т к и в
этом роде, но отсюда вовсе не следует, чтобы новое содержание
поэзии было недоступно для лирики или несовместнмо с нею. Нет
оно рано пли поздно о в л а д е е т в с ѳ ю о б л а с т ь ю п о э з и и , .
о н о о д у ш е в и т с о б о й п л и р и к у , но только несколько позднее. Вслед за открытием, что человек мучится и томится, ѵвлекается н падает, подьшается и веселится не по властя темных •
сил и неизбезжной судьбы и нѳ от того, что в нем сидят два противные друг другу начала, a просто от больпіей или меньшей
неправильности общественных условнй, под которымя он живет
вслед за этим сознательно необходимо должно было последовать
изученпе всех общественннх нееправедлнвостен". ( 1 7 4 — I I I ) . Крятнк разночлнец устанавливает. что уже в его время лирика порывается в ту же область социальных вопросов „нока довольно'
слабо, потому что поэты наши счнтают нужнйм сторониться от

общественного двяжения." I I не только потому. Это прекраено
сознает представитель р е а л ь н о й к р и т и к и . Слабость лирикн
нового содержания Добролюбов ставит в прямую зависимость не
от увещаний эстетов, a просто от того, что „ е щ е в о б щ е с т в ѳ
никакой с у і ц е с т в е н н о й ломки и п е р е у с т р о й с т в а
н е т , а я д е т т о л ь к о и з у ч е н и е я и з у ч е н и е " . Когда жѳ
изучение приведет к чему-нибудь, когда, дѳйствительно, прндѳт
в о з м о ж н о с т ь к а к о й н и б у д ь п е р е д е л к и в обществ е a іі ы X н р а в а х и о т н о ш е н и я х т о г д а , к о к е ч н о , пос р е д и р а б о ч я х я р а к т и к о в не п р и м и я е т я в н т ь с я и
э н е р г и ч н ы я лирик с ноэтическнм с л о в о м одушевл е н и я и о б о д р е н и я . " В 90-ые годы в больших промышленных центрах, в мятежных городах обозначилась не только возможность, но и необходямость пѳределки в общественных нравах
и социальных отяошениях, в 90-ыѳ годы стало очевидно, к а к о м y
классу дано соверщать, дано начать пѳрестройку, и в лнде Горького
явился нредсказанный Добролюбовым энергичный лирик с поэтнческим словом одобренъя и одушевлѳнья, в 1917 г. художник-зачинатѳль новой эпохи, собиратель и организатор тадантливых молодых
аисателей из пролетарской и крестьянской среды. Он родидся в
1868 году 16 марта в Нижнем-Новгороде, как значится в метрическоп записи Варваринской цѳркви, в домѳ мещанина Каширина,
содержатедя красильной мастѳрской, от дочери ѳго Варвары и
рабочего МаЕсима Савватиевича Пѳшкова, по ремеслу обойщика.
Ок с детства осиротел и вел жизнь рабочего, рос и развивался
«реди людей черной жизни, читал множество книг и урывками
от работ изучил прекрасно русскую литературу, которая прикрывала его „нрозрачным, но ненроницаемым облаком от заразпой
грязи, от ядовитых отрав жизни". Восьмидесятыв годы, годы іюзорные и бездушные, отравленныѳ мѳщанством, отталкивали н
ііучалн будуіцего социалиета.
Гсгрькому принадлѳжит огромная роль в наступившем бурном
двадцатипятилетии. Максим Горысий, художниЕ и яоэт нового сдоя,
аевец новых песѳн, мѳтался, как и рабочий его Кояовадов,аскал, тосковал и не находил своей точки и даже в 1888 году
дытался покончить с собой, à в 1889 г. мечтал основать Тол•стовскую колонию. 1891 голодный год, холерные бунты 1892 г.
рабочее движеяне, которое прпнпмает в 1896-7 г. г. грандиоз-

ные размеры, выдвигают социальный вопрос на первый план и
захватывают молодую Россию, всех живых, зажягая энтузназмом.
Все это производит огромное впечатление на молодого писателя.
Ему было 24 года, когда он напечатал свой нервый рассказ
„Макар Чудра", светлый, радостный, красочный, красивый, как
песня влюбленного, ііесня, пропятанная запахом моря я „жирными
испарениями зѳмли".
В 1892 г. в ЛІ 242 газѳты „Кавказ" появился этот первый
рассказ Максима Горького, a ѵже к 1898 г.он был всероссвйской
известностью. К 1901 г. „сророк победы", „Буревестник", певец
грядѵщей революдии становится под знамя содиалястичесяой партин н создает образы рабочих етронтелей новой шизяи жизнерадостных и действѳнных. Втеченнн 25 лет он напнсал свыше :](>
томов, свыше 600 листов, свыше 24 миллионов букв.
Он изобразил жизнь всех классов, он каждой своей 'крупной
вещью: Фома Гордѳѳв, Трое, Исповедь, Мать, Лето, /Кизнь нѳнужного человѳка, Хронииа городка Окурова, Детство, В людях,
Враги,—раскрывал иротиворечия современного строя я изображал
неутомимых борцов за социалистическое переустройство. Когда в
1917 г. исяолнилось 25 лет творческой работы Горького, газета
иередового слоя рабочнх, петербургская «Искра" в Д[» 6 пнсала в
редакцнонной статье от 27 октября: „ Н е р а з р ы в н а с в я з ь .
Г о р ь к о г о с п р о л е т а р и а т о м . Полвтяческяе передрягя и
личяая судьба поэта моглн на врѳмя отдалять нх дрѵг от друга,
но в каждый критнческнй момеят общественной русской жизни
Горькяй снова доявлялся в р я д а х с в о е г о м а с с а под ѳ г о
знаменем. Вместе со всемн мыслящимн пролетарнямн Россин и
Запада мы чѳствуѳм двадцатнпятнлѳтнее служение Горького
родной литературе. Многнѳ лета п ѳ в ц у р е в о л ю ц и о н н о г о
п р о л е т а р н а т а . . . " Рорькнй, автор „Песни о соколе", о „Буревестннке", легенды о „Фее", легенд о Данко, отдавяіем свое сердде людям, о Ларре, Раде, прѳкрасных стнхотворѳннй в прозѳ
„Макар Чудра", „Старуха Изергиль", многочисленных „Сказок",
согрѳтых любовью н поэтнческой мѳчтой о прекрасном человеке,
Горькнй, пересыпающий свои ыовестн н романы яоэтнческнмн образамн я опнсаннями прнроды, прежде всего был поэтом. Одоэтязировал он человека, опоэтнзнровзл борьбу, опоэтнзнровал он
русскую лятературу, русскнй народ н русскую природу. В первых.

своих произведелиях, посвященных бывшим людям, бпсякам, бунтарям, он еще яе знает дороги к „правде святой" и вместе с Беранже яовторяет: „Честь безумду, который навеет человѳчеству
сон золотой", воспевает Чижа, который „лгал" и создает свою
фантастическую сказочнуто ярироду на фоне Кавказа и Крыма.
Он рисует подвиги безумио храбрых, бунтовщиков, бунтарство,
яркость своих
легендаряых, сказочных
людей, о которых
„лишь песия осталась" и которые так не иохожи на взанравдашних „не-героев" восьмидесятничества, этих „мизерных
людей с мертворожденньши серддами". В носледующие годы,
после „Мевдан", „Врагов", „Матери" Горький связывает свое
творчество не с мещанином, не с „бедняком" вообще, не с „бедностью з а б ы т о ю " , a с п р о л е т а р и е м , р а б о ч и м Нилом,
творцом новой жизни и разрушителем, отридателем старого мещанского мира. Этот революдионер ростет в рабочем Павле, он
становится вместе с матерью дод с о ц и а л и с т и ч е с к о е пролетарское знамя, в последующих произведениях с о ц и а л и с т
художник выдвигает общечеловеческие идеалы и сознает, что „любовь-мать жизни, a не злоба". Худолсник-поэт вечно в пути, вечно полон страстного искания и гневного протеста дротив дикости,
обломовщины, азиатчины, окуровской уездной России, где „для
веех—открытая могила". Но всегда и во всем он остается пламенным энтузиастом нового светлого мира. Он принес „сялѵ гяѳва,
пламя страсти и уверѳнность в победе",веру в жизнь, в человека,
в торжество солнечной радости и высокой человечности. Если в
гщоху девяностых годов В. Г. Короленко писал: „опять вера в
л;изнь и веяние живого духа", если Вересаев выдвияулв довести
„Поветрие" Наташу, „верящую и оншдающую" и заговорил о счастьи не жертвы, но борьбы, то гМаксим Горький весь охвачен
верой в лсизнь, веяньѳм живого духа, веегда перед нами верящий
и олсидающий. он всегда.как его отец Максим Савватьевич—„ра^доецный п утешный муж". И не даром в своем письме к нему в
1908 г. рабочие назвали его „певцом р а с с в е т а и р а д о с т и
ж п з п и " . В самые мрачные годы реакции он пишет на Капри
свою повесть „Лето" и прекрасную „Исповедь" и заканчивает
свою повесть „Лето" пр^роческими словамн: „ 0 праздником, русский народ, с великдм воскресением, милый!" Рассказывая о своей замечательной бабушке в довестях Д е т с т в о " и „В людях", AI.

Гирький замечает о ней: „Вся ояа темная, но с в е т и л а с ь и з н у т р и чѳрез глаза—нѳугасимым веселым и теплым светом".
Все творчество Горького светится изнутри через все его поэтическиѳ образы—неугасимым веселы-м и теплым светом. „Ты всегда
хорошее крепко ІІОМНИ, a что плохо просто забывай"—-учила бабушка, эта „голуба душа", эта „всех сісорбящих радость", и художник крепко помнит этот завет, и связь с новым жизнерадостным, жизнетворящим классом укрепляет его веру в хорошее.
„Я как-то особенно люблю соляцѳ, мне нравится самое имя е г о " —
вырывается y этого солнечного художника и каждой своей сказкой,
каждой драмой он зовет из тюрьмы, гдѳ темно, туда, где „ солнце
всходит и заходит". Нельстит он своей Окуровской странеи н е з а крывает глаза на жестокие нравы своего народа. Он, как его Кожемякин, написал летоиись жестокости, но он, как Любовь Матуші ііяа, в эту летонись суыел внести все, что согрето солнечной
иобовью и радостным яодвигом. Его Мать, бабушка, Рыбин,
Ыатвей, Павел—помогают преододеть „свинцовые мерзости" меіцанства и дикости, помогают бороться с действительно страшяым
и буднично ужасным. К этому буднично страшному бесстрашно
яодошел вплотнѵю строитель светлой, братской, свободной и
культуряой жизни. „Подлой и грязной жизныо живем все мы—
вот в чѳм дело—пишет он в повести „В людях" и добавляет—Я
очень люблю людей и не хотел бы никого мучить, но нельзя быть
сентиментальным и нельзя скрывать грозную ярзвду в пестрых
словечках красивеяькой лжи." „К жизни! к жизни! Надо растворить в ыѳй все, что ѳсть хорошѳго человеческого, что есть в наших сердцах и мозгах". Значение Горького и заключаѳтся в этом
н р е о д о л е н н и буднично-страшного, тех свинцовых мерзостей
ыещанства, которые убиля Кольцова, Никитина, Сурикова, ІПевчеяко, подрѳзали „не большой горой, a соломинкой" их силы.
Значѳние Горького в том, что весь оя проникся духом революционной эпохи, творческим энтузиазмом класса-освободителя,
гсроического власса, который идѳт, выражаясь словаыи Берхарна»
„сквозь ужас дод сенью веселых зяамен", осеняя себя светлой
надѳждой научного социализма, жизнѳрадостного и творчески прекрасного. Таким образом, Горький явился н ѳ т о л ь к о
пророком побѳды, поэтом р е в о л ю ц и о н н о г о
социалистич ѳ с к о г о д в и ж е н и я , оя б ы л первой л а с т о ч к о й ново-

го социального
с л о я , цришедшего сказать свое новое содиалистическое слово, он был живым с и м в о л о м н о в о й э п о х и
в л и т е р а т у р е . И, еслн Поыяловский, Успенский, Никитин.
Добролюбоввозвещалп приход р а з н о ч и н ц а , то МаксимГорький,
позднее бывший мадяр А. Чапыгин возвещали приход писателя
пролетария. To, чего не мог договорить писатель разночинец шестидѳсятых годов, то сказал, вериее, пропел в своих песнях певец
рабочий, выступивший на историческую арену вместе с революци онныы иролетариатом в 9 0 - ы е годы. Это ѳ г о приход пророчески
вредвидел и предсказал разночинец социалист Добролюбов, когда
писал о социалистичѳской поэзии.
В октябрьские дни 1905 г. зашаталось староѳ царство, зашатались „основы", „исконные начала" и началась ломка... Реакция
1 9 0 7 - 1 6 г. только на десять лет задержала исторически неизбежное... В мартовские дни 1917 г. Россия вступает на путь переустройства.
И над ыиром проносится дыхание величайшей революция. Новоѳ социалистическое содержание поэзии, которое было недостуішо
.для разночинца демократа и просветителя, ясно обозначилось и
стало овладевать широісой областью поэзии и одушевлять собою
лирику новых поэтов.
И подобно тому, как для бывшего крепостиого ІПевченко,
расдвет его творчества относится к 39-40 г. г., когда он быд
свободен, так для новых позтов паденяе самодержавия и начало
социалистической революдии, время свободы явилось огромным
толчком для радостного пробуждения творческой мысли и лирического под'ема.
Максим Горькнй, пробивший себе дорогу, прекрасно сознавал,
что значит дружеская своевременная поддѳржка талантливого человека, он помнил, что сделали для развития его таланта бывший
ссыльнын А, Калюжный, художник В. Г. Короленко, народник
Еаронин. Он поынил, что зяачилн „обстоятельства", мука трѵдовой
жизни, нуясда и бедствяя при пѳрвых шагах, что значили „свияцовые мерзости" Окуровской уездной жизни при пробивания себѳ
дорогн. Разве нѳ задушили окуровцы поэта Симу Девушкина, которыйхотѳл, чтобы егостихи, как молитвыбыли („Хроника городка
Окурова")? Разве не затратил Шевченко цевять десятых своей
энергии на то, чтобы не погіібнуть, разве не ранпли смертельно

Ннкнтина лячные бедствия, разве не свели в могилу иоэта,, обсто»
ятельства" Сурикова? Певец рабочнх явился другом и товарищем
новых поэтов. Оя примером собственной деятельности показал,
как нужна яоэту Сяме Девушкняу товарнщеская, своевременная,
разумная опора.
Горькнй постоянно, настойчиво стремялся вызвать кясизнявсе
талантлнвое и яркое в Окуровскон уѳздной России, гдѳ веками
глушяли талантлнвое. Он совершнл огромную работу собирателя,
организатора и руководителя пнсателя-самоучкн, как раз в годы,
когда рабочее предместье, рабочая слободка н деревня пережнлн
велнчайшую встряску после 1905 года.
Только за 5 лет, от 1906 яо 1910 г. г. ям было прочнтано,
по его словам, более 400 рукопнсей.
Авторы этях рукописей были волнамн разыгравшегося моря
народного.
Из многочисленных авторов было 114 рабочнх и 67 крѳстьяы.
И хотя все эта несовершенные, неумелые стнхя былн непрпгодны к печатн, оня всѳ-такн былн прекрасяы, как первый лепет,
как пѳрвые клейкне лнсточкн творчѳской радостя, сол^ечной мѳчты
в той тюрьме, гдѳ темно н душно, как в могиле...
В своей статье, напечатанной в 1911 г. в февральской книяске „Современвого Мира", Макснм Горький сообщал много ннтѳресвых данных о пнсателях-самоучках, он сопоставлял стнхи
крестьяя н рабочих со стнхамн студѳнтов, н многочнслеявые интереснейшне отрывки вскрывалн лнцо, верящее н ожядающее,
лндо с в е т л о е y людей ч е р н о й ж и з н и .
Из этнх сотен янсателей-самоучек только еднннды былн ярко
одарены, только таланты преодолелн беспомоідаоеть самоучек я
научились> работать над собой, но эти немногнѳ—весенние струйкя,
первые струйкн будущего потока.
Этот поток вливается двумя руслами в лнтературу новой
Россни. После 1905 года все резче я резчѳ обозначаются д в ѳ
стихнв: деревенская н городская, крестьяяская н
пролетарская.
Московскнй Сурнковский кружок печатает яренмупі,ественно
сборники московскнх самоучек, безразлнчно к р е с т ь я н н р а б о ч н X, вернее, крестьян, попавших в город на заработкн н nopoft
застрявтпх в городе на какой либо службе. В 80-ые, 90-ые и

даже в 900 ые годы Москва, с ее ткадкими фабриками, по прея«
муществу отставала от Петербурга с его заводами и квалифиціь
днрованными пролетариями, давно порвавшнми с землей и спатриархалышм укладом.
В яролетарских сборниках 1914-16-17 г.г. накануне революции преобладают рабочие пнсатели Петербурга. Сборники п р ол е т а р с к и е ведут к размежеванию, они еобирают no цреимущеетвѵ представителей п р о л е т а р с к о й и н т е л л и г е н д и и .
Вместе с тем, вокруг народнических органов, около „Заветов"
Иванова-Разумника и „Ежѳмѳсячного Журнала" В . Миролюбова
групяируются поэты, связанныѳ с крестьянским миром, с сермяжной Рѵсыо...
Уже от 1906 по 1911 г. г., как мы видели, Максяму Горькому
присылают свои ііроизведения 67 крестьян-самоучѳк, с 1911 г.
подлинные поэты—крестьяне выступают со своими сборниками.
Эти сборники тоже говорят о новой доэзии, о новых настроениях
Е новых отяошениях, социальный вопрос отражается и в них,
Период ломки и переустройства захватил „Русь буревестную",
захватйл крестьян и рабочих. Поэт крестьянин Н . Клюев пишет
об этом периоде:
Ііролетела над Русью жар-птица,
Ярый гнев зажигая в груди!
Богородица наша землица,
Вольйый хлеб мужику уроди...
От Байкала до теплого Крыма
Расплескался ржаной океан...
Р а с п л е е к а в ш е м у с я ржаному океану, п р э б у д и в ш е м у с я народу—Святогору посвящают свое творчество представитела
ново-крестьянской поэзии. группирующиеся в 1917 году вокруг
эееровской „Революционной мысли", a в 1919 г. выдускаюіцие
каа „Московская трудовая артелъ художяиков слова".

ГЛАВА I Y
В очеркѳ Ив. Щмелева „За семью пѳчатями" говорнтся о том,
йак пробуждаетея народная душа, заііечатанная многие годы, как
кресхьяне „рвугся сорвать иечати": „И пьяяы они давним пьяяством, a занечатанная душа рвется и смотрит из мутяых глаз,
Росеия смотрит. И как хорошо говорит ж как по чудесному может
чувствовать, и как понимает все—проклятые печати!"
Это яисалось в 1915 г., но уже в девятидееятыѳ годы, как
видели читатели, Максим Горький сорвал печати с запечаханной
души рабочего человека и слил свою протестующую поэзию с безумствсм храбрых, с революционной борьбой пролетариата при
зареве горящих помещичьих усадеб, при свехе заамеяитых „иллюминаций".
После 1905 г. пробуждается и деревня.
0 6 этом иробуждении рассказал беллетрист, связанныя с деревѳнской беднотой, Ив. Вольнов в своей „Повести", которая являехся драгоценным документом эхого пробуждѳния. „Гіовесть о
днях моей жнзни1' в двѵх частях заканчиваехся описаннем дожаров и разгромов старинных усадеб в 1905 г . Ояа рисует деревенекую бедноту, которая заговорила и стала действовать слеяо,
-стихийно с горячей верой в осуществление своих вековечяых
мечханий. Герой повести, Ванюіпа Володямеров, прѳдставнхель
деревенской беднохы, весь охвачѳя пламенным жѳланнем вырваться
S3 кольца темноты и забитосхи, стонов и слез, н он героическим
усилием разрывает это кольдо обстояхеяьств.
Вольнову удалось поіойтн не извне, a изнутри к заяечатанной
прежде душе народа. Говоря о своей сестре Мохе, Ванюша замечает: „нужна своя внухренняя жизнь, танная и яеирерывная рабоха дуиш, напряженяой и тоскующей, чтобы сумехь вырваться

жз цепкях лап невежества, рабства, вовиющей нужды яхододного*
деспотвзма замордованных дюдей".
Эта тайная работа, работа подвижническая выковывает яовых,
упорных, гневных, решительных людей. Прочитавши первую часть.
повести, посвященную детству, вы понимаете, как и почему в.:
1905 году жизнь заплатвла огнем, кровью, слезамЕ гневу людеА
проснувшвхся под звон набата. Вы понЕмаете, как Е ночему „переплелЕсь с в я ю ѳ и з в е р и н о е , Б о ж ь е и д ь я в о л ь с к о е " .
Ванюшка стал революционером, ЛЮДЕ Е З города, рабочие, открнлл ему глаза. Этот крестьянин-интеллигент теряется перед.
могучею, разбушевавшеюся ствхяей, OH В отчаянян восклицает:
„Русь! несчастная моя мать! Ліобимая, слепая!" Но, когда начянаются карательныя экспедиции, когда засекают, вешают, раестрелпвают его же ученяков Е товарищеп он безраздельно отдает
себя тем, которые пред'явЕля мачехежизни веками выстраданный
счет. Он становится „частицей народного сердца", он сливает
свою мятежную волю с распечатаяной душой народа, он даѳт
клятву приложить все усялия, чтобы „грехи", яромахи Е преступлѳния, которые претили его душе, когда на его глазах былвразгромы, чтобы этя грехи глохля и в самом народном сердце,
уступая место человечности. Ваня Володямеров всем сердцем
почувствовал, что новой, расколовшейся деревне нужна новад
форма, яовые навыки, пужеи переход от дикого сплетенья святого
и звериного к человеческому.
Мятеж деревнЕ подавлен был с яеслыхаяной жестокостью,но в
огне борьбы сгорелЕ песнЕ Лазаря, првчЕтанвя сурвковпев, в
огне борьбы выковались новое сердце, новые настроенвя, новый язык.
Деревенская Россвя выдвигаег ряд молодых талаптлввых поэтов... Эти воэты выступают наряду с делым рядом беллетристов,
и поэтов из рабочвх.
С 1911 г. во 1 9 1 3 г. яоявляются еборникя Тверского крестьянвна Сергея Клычкова: „ГІесна" (1911), „Потаенный сад" (1912),
Н. Клюев, олонецкий крестьянин, выпускает сборняки: „Сосеи пѳрезвоя (19-12), „Вратскяе песни" (1912) „Лесные были" (1913)
В 1915—16 г. г. в „Заветах", в „Ежемѳсячном Журнале" Мяролюбова, который всегда был чутким, внямательным и серьезным
другом молодых начвнающих пясателей, печатаются стихи молсн
дых поэтов: H. В. Орешдна (Саратовской губернпн,) G. А. Есѳ-

нина (крестьянпна Рязанской губ.), Абрамова-Ширяевца (волжхкого ноэта-креетьянина). В 1916 г. и 18 г. Сергей Есенин
выиускает свои два сборника „Радуница" и „Голубень", в
1 9 1 8 — 1 9 г. г. тот жѳ ноэт выпускает сборняки „Сельский часослов"
и „ІІреображѳнье". Сѳргей Клычков в 1919 г. печатает новый
сборник „Дубравна", П. Орешин—сборники „Зарею" „Красная
Русь", Н. Клюѳв—„Медный кит". В 1918г. Иванов-Разумник редактирует сборник „Красный звон" в эс-эровском издательствѳ
„Революционная Россия" с нроизведениями всех этих крестьян.
ских позтов.
Поэты-крестьяне приходят позднее поэтов-рабочихъ, связаны
с иной ерѳдой, иным бытом, иными впечатлениями, по иному
мыслят, мечтают по иному чувствуют и но иному пишут евои стихиКрестьяне и рабочиѳ раз'единены бытом, строем жизни, но
творчество их об'единяѳт эпоха. Конец девятидесятых годов;
1905 г., послереволюционное время, наступившѳѳ всдед за октябрскими днями, прѳдрѳволюционноѳ н а к а н у н е , предшѳствующее 1917 г., наконец, 17-19 г.г., вря эта эпоха бури и натиска—
наложила печать под'ема, бодрости, смѳлости, рѳшимости и беззаветности на произведѳния поэтов и крестьян, и рабочих. У одних
поэтов-крестьян это настроение в р е м е н н о е ,
переходное,
каіс весеннее половодье, каЕ В С И Ы Ш Е И напряженнейшѳй энѳргии
Короленковского Тюлина, п о к а „ р е к а и г р а ѳ т " , y других, y
поэтов-рабочих это о с н о в н ы е ч е р т ы х а р а к т е р а , основные
черты их миросозерцания, самая суть их мироощущения,—жизнерадостного, оптимистичесЕОго.
Как бы то ни было, поэты и крестьяке, и рабочиѳ встретились
y столба распутья мирового, захваченяыѳ вихрем свободы и воспламененяые энтузиазмом, y одних этот энтузиазм полон горячей,
почти религиозной в е р ы, y других тот-же энтузиазм исполнен
твердой сознательной у в ѳ р е н н о с т и .
И те и другие родились в грозе и буре, с восторгом приемлют
эту грозу, как великую творческую радость.
Когда-топоэт Тютчев бросил замечательные строки:
Блажен, кто посетил еей мир
В его минуты роковые:
Его призваля всеблагие,
Как собёседника на ііир.

Поэты из народа, из крестьянской и рабочей среды п р и е м л ю т р е в о л ю ц и ю в ее движении. И подобно томѵ, как неприыиримые отридатѳли-разночинцы в 1860 г., в «прокламационную
эпоху", значительно опередиіи в настроении Гамлетов Щигровского ѵезда, выходцев из дворянских гнезд, прогрессивных постепеновцев, „отцов", проклинавших нигилизм, так и после 1905 г .
и в 1917 г. роковые минуты разделили старых и новых писателей в настроениях: одни оказались кающимися буржуа и остановились на пол-пѵти, проншшшсь мрачным пессимизмом, другие—
•с блаженным восторгом шли на пир величайшей в мире революции. В предисловии редактора сборника „Красный звон" подни- •
мается вопрос об отношении поэтов креволюции. Критик-народник
•иодчеркивает, что лишь y народных поэтов „сказалась подлинность
лоэтических перѳживаний в дни великой революции. Их устами
яарод из глубины России откликнулся на г р о х о т
громов"
(стр 10). Иванов-Разѵмник ни словом не обмолвился о тех пролетарских доэтах, которые в лице Максима Горького задолго до
1 9 0 5 г. явились буревестняками и пророками победы.
Он не вскрыл содержания творчества крестьянских поэтов в
целом, нѳ показал в их поэзии особенного налета.
Поэты-крестьяне прекрасно сознают, что онн порвали с песнями Лазаря, что они преодолели Суриковщину и даже стоны Никитина, проклинавшего „отвратительнѵю грозу" личных бедствий.
<9ни строят а л ы й храм новой жизни.
Поэт доволжья Ширяевец обращается к своѳму народу, к
Илье Муромцу, которого „в клеть загнали, благо, прост", обращается к России со словами:
Полно маяться, сутулиться,
Встань, родная, во весь рост!
Глянь, зарею-заряницею
Осветилась ночи мгла...
Нѳ бывать тебе ч е р н и ц е ю ,
С в е т л ы й п);ть ты обрела...
Другой волжский поэт П. В . Орешин по весеннему доет:
Долой же скорбные морщины,
Отныне с в е т е л я н с м е л .
Все бездны. ямы и пучины
Свободы ангел пролетел.
Над каждой хатой—р а д о с т ь п т и д а ,

•

Бад каждой х а т о й - ж а р м е ч т а . . .
И ветер ночи бледнолидый
Целует алые уста.
Даже y С. Есенина его нежная дирика, часто переходящая в
какой-то гіасхальный канон, восвященный природе, озарена светлою радостью, и y него из глубины души вырываются прекрасные
строки:
Выткался на озере алый свеѵ зари,
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схороняеь в дупло,
Только мяе не плачется—нa д у ш е с в е т л о !
Песня крестьянского поэта также перестала быть чернпцею,
также сбросила с к о р б н ы ѳ морщины, такжѳ полюбила Жар-мечту
и стала светлой и этой светлой, песне не плачется.
Когда-то А. Кольцов, с восторгом воспевавший грозу, говорил
о себе:
Вся жизнь ыоя—как сине море,
С ветрами буйными в раздоре—
Бушует, пенится, кипит,
Волнами плещет и шумит..
Теперь грозу личной жизни сменила гроза социальная. Бушѵет, пенится, кипнт жизяь всей страны и Кольцовская радость захватывает ново-крчстьяпскую иоэзию.
И разве не по Кольцовски стйхийно яркя, смелы стихи Н. Клюева, когда он вишет в сборнике „Братские песни" и повторяет в
книге стихов „Медный РСит":
Безответным рабоы
Я в могйлу сойду,
Под сосновым крестом
Свою долю найду.
Эту песню певал
Мой страдалец отец
И по смерть завещал
Допевать мне конец.
Но не стоном отцов
Моя песнь прозвучит,
A р a с к a то м г р о и о в
H a д зе м л е й п р о л е т и т

He безгласным рабом,
Проклиная житье,
A свободным орлом
Дчшою я ее!
Стихотворѳние Н. Кдюева „На отлете" поражает чнсто Коль
цовским ритмом и веем своим песенвым складом:
Ты не плачь, не крушись,
Сердца робость избудь,
И отбыть не страшись
В прѳдуказанный путь...
Но, вособенности, Кольцовской сшіой, кипучей и о г н е н н о й ,
охвачено с первой до иоследней строки „Завещание" доэта, задуманное в эпоху казней расправ и расстрелов 1906-1907 г. г .
и повторенное также в 1918 г. в книге „Мѳдный кит*. Это „ Bas e щание" может занять в русской поэзин место рядом с лучпгами
произвѳдѳниями наших лучших поэтов я, прежде всего, Кольцова.
В час зловещий, в чао могильный
06 одном тебя молю:
He смотри е тоской бессильной
На всходящую зарю.
Но, верна словам завета,
Слезы робости утри
И на гіроблески рассвета
Торжествующе смотри.
He забудь—за далью мрачной
Средь волнующих забот,
Что взошел я новобрачно
По заре на эшафот,
Что, оеилив злое горе,
Ложью жизни не дыша,
В заревое пала море
О г н е к р ы л а я душа
Огнекрылая душа Кольцовской поэзии перееелилась в душн
повых поэтов. В некрасовсци-гяеввом стихотворении П. Орешнна
„Волчья жизнь" вы слышите бурни-пламенные строки, вырвавшиеся из сердца, как звериный крик, в страшные годы реакднн носле
1906-07 г.
Песня застыла в глотке огненным колом,
Черный звон голода тѳрзает уши.
Поэзия новой России
ч

^

Тяжко жизнь давит меня произволом,
Темная ночь думой томит и сушит.
Нет, не поддамся! Пусть не смакуют люди
Радость свою над моею могилой.
Сердце мое темных ночей не забудет,
Слабость моя будет железною силой.
Бью—слышите, бью в з о л о т ы е л и т а в р ы ,
Г о л о д е н , бос, в е с ь о б о р в а н — п л я ш у !
Как эти строки из княги ііоэта „Зарево" не похожи на жалобные причитанвя над „Долей бедяяка" и на покорно терпеливый стон:
Эх, ты горе мое горюшко,
Уж такая, видно, долюшка!
Как эти строки напоминают Кольцовские стихи, которые мы
приводили: „Надо мною буря выла"! Как и Кольдов, поэт не пал
от страданья, гордо выдержал удар, сохраннл в душе желанья, в.
теде бодрость, в сердце агар.
Сами поэты прекрасно сознают ' свое родство с Кольцовской
поэзией. Свое первое стихотворение „Жнеды" в сборнике „Сосен
перезвон" Клюев начинает эпиграфом из Кольцова: „Сладок будет
отдых на снопах тяжелых", a кончает строками, поражающими
чисто Кольцовской силой:
И хоть смерть косой тлетворной
Нам грозит из лет седых,
Он придет, нерукотворный
Век колосьев золотых.
Поэт, как бы продолжает поэтическое дело Кольцова.
Волжский поэт Ширяевец также свою песню повенчал с Кольдовской песней и не отрицает этого:
На чужбине невеселой
Эти песни я пою,
Через горы, через долы
Вижу родину свою,
Жегули в седом тумане,
Волг.а... улица села...
BOT ТЫ, В алом сарафане,
Словно лебедь проплыла...
He видал нигде чудесней
Русых кос и синих глаз.

Из-за них к о л ь ц о в с к о й п е с н е й
Заливался я ие раз.
Я ушел... я ждал иного...
He к сохѳ влеклась рука...
И уплыл... a ты с крутого
Мне махала бережка...
На сторонке чужедальней
Позабыть тебя не смог...
Снится грустный взгляд прощальный,
Твой узорчатый платок—
Что сулит мне воля Божья?
Ворочусь ли я назад?
Пусть хоть к милому ІІоволжыо
Эти песни долетят!
Милая рисуется поэту в красном сарафане, в а л о м сарафане,
из-за синих глаз ее он не раз заливался „Кольцовской песней".
0 6 этом не только он сам свидетельствует, об этом говорят его
стихи.
Кольдовское в ы сразу дочувствуетѳ и в „ыеснях" тверского
креетьянина Сергея Клычкова. Поэт влюблен в "полевую работу.
Его светло-улыбающаяея весенпяя Лада, милая, его дед с покоса, дед на пахоте, Дед, „старед мудрый, древний", его Дубравна—связаны с деревенским миром, с иоэзией земледельческого
труда, как и песни Кольцова. Печально-радостный Клычков; влюбленный в лес и луг, не знает гроз и бурь Кольцова, он любит
Кольцовское раздумье, воспринял напевность этого изумительного
«песенника". Эпиграфом к своему „Потаенному саду" Клычков
взял запев народной песни: я Ах, ты сад, ты мой сад, сад зелененький", но с неменьшим основанием он мог бы привести и
Колъцовскую песню:
По над Доном сад цветет,
Во саду дорожка
На нее б я все. глядел,
Сидя y окошка...
В зелененький сад донеслась песня Кольцова и отозвалась в
потаенном саду, саду печали-радости Клычкова, который из окошка глядел, не отрываясь, в свой сад...
Кудрявый и веселый Сергей Есенин, напоивший „вшпневым
соком" свои стихи, хмелен радостью Кольцова. Он пишет нечто

вроде манифеста новокрестьяяских поэтов и устанавливает их родословную в юношески задорных и Кольцовски-смелых стихах:
„0, Руеь, взмахни дрылами,
ІІоставь и н y ю крегіь,
С и н ы м и ішенамн,
Встает и н a я степь.
По голубой долине
Меж телок и коров
Идет в златой рядине
Твой A л е к с е й К о л ь ц о в.
ß руках краюха хлеба,
Уста—в и m н е в ы й сок,
И вызвездило небо
ГІаетушеский рожок.
За ним с снегов и ветра
Из монастырских врат
Идет одетый светом
Его середний брат.
От Вышегры до Шуи
Ок избороздил вееь край,
й выбрал кличку—Клюев
Смиренный Миколай.
A там, зз взгорьем смолым,
Иду, тропу тая,
Кѵдрявый и веселый,
Такой разбойный я.
Долга, крута дорога.
Несчетны склоны гор,
Но даже с тайной Бога
Веду я тайно спор...
За мной, незримым роем
Идет кольдо других,
И далеко по селам
Звенит их б о й к и й стих...
Эта иная крепь дрежде всего заішочается в восторженноы,
беззаветном прянятии революции. Впрочем, „пурговый звон" или
„красный звон" по разному отразился в поэзни Клычкова, Есенина,
Клюева, ІИиряевца, Орешина, которые сохраняют каждый ярко
проявлѳнные индивидуальные черты.
Одинокий, уходящий в свои поэхические настроения поэт
лирик Сергей Клычков не только в своих прежних сборниках
1911-12 IT., но даже в последнем сборникѳ „Дубравна", вышѳдшем

в 1919 г., не отозвался ни одним стихотворением на величайшии
в мире переворот... В „Зареве заводов", журналд Самарского
Пролеткульта, приведена, правда, „Кантата", ііосвященная жертваы
октябрского пѳреворота, погребенным y Кремдевской стены.
Эта кантата написана Сергеем Есенияым, Орешиным и Клычковым, но революционные стихи Клычкова для него нѳ характерны. Это поэт, стоящий в н е общественности, это крестьянский
Фет, который эпиграфом к своим песням берет слова пророка
Амоса: „Я пас стада отца моего, a говорить меня учили звезды"В прекрасиом стихотворении, которым он открывает свою
„Дѵбравну", певед Ладьт, Леля, Дѵбравны, полей, лугов и лесов
яоет:
Милей, милей мне славы
ІІростор родных полей,
И вешний гул Дубравы,
И крики журавлей.
Нет таинства чудесней,
Нет красоты иной,
Как сеять зерна песней
Над вешней целиной.
Ой, лес мой, луг, мой, поле!
Пусть так всю жизнь, и пуеть
He сходят с рук мозоли
A с тихой песни—грусть!
Сергей Клычков всегда верен своей Дубравие и революционная
буря только косвенно отражается на его творчестве, углубляя его
демократизм и просвѳтляя его грусть... Радостным голубым
иодснежником глядит на мир его ранняя песнь... Эту песню
напевает поэт-песенник , в нолголоса", „про себя", на берегу
реки... „И. сквозь сон журчит Дубпа". Он поет свою песню „в
забытьи" лесу, лугам н полям, a нѳ крѳстьянам родного села
он поет еѳ д ѳ д у древнему, песенной Ладе, сказочному Бове,
другу пастухов Лешему, сыну весеннего солнда Лелю, тому Лелю,
который „цветами все полѳ уЕрасил".
Сергей Есения отозвался на револкцию в 1 9 1 8 г. в сборнике
„Красный звон" Делым рядом прекрасяых стихотворений, проникнутых красотой ярких и необычных своих образов, согретых
огнем яеподдельпого вдохновенья. Лучшим из этих стихотворѳний
была былина о Марфе ГІосаднпце, стильная, величѳственная и

ударяющая no еердцам' с неведомою силой... Эта поэма-былина
была написана еще в сентябре 1914 г., но могла появиться только
в 1918 г. Начииалась она строками:
He сестра мееяда из темного болота
В жемчуге кокошник в небо запрокинула,
Ой, как выходила Марфа за ворота,
Письменище черное из дулейки вынула.
Раскололся зыками колокол на вече,
Замахали кружевом полотнища зорние,
Услыхали ангелы голос человечий,
Отворили наскоро окна-ставни горние.
Возговорит Марфа голосом серебряно:
Ой-ли, внуки Васышны, правнуки Микулы!
Грамотой Московской изволено-повелено
Выгомонить вольницы бражные, загулы
Заходила буйнида выхвали старинной,
Бороды, как молиии выпячили грозно:
— Что нам Московия, как поставиик блинный!
Там бояр-те жены хлыстают загозно!
В союзе с Антихриетом идет дарь Московский на вольный Новгород, который ему „ног не лобызает"... Чтобы задушить волю
Новгородскую, царь продал Вельзевѵлу душу свою и расписался
своею кровью... Только дал Вельзевул дарю сроку четыреста лет
и сказал ему.
Как пойдет на Москву заморский Иуда
Тут тебе с Новгородом и сладу нст.
0 том, что над Новгородом нависла „туча вихриста", узнала
Марфа от голубей, принеоших ей письмецо из ранского терема,
от самого Bora. Узнала Марфа, что „Московский царь на кровавой
гульбе продал душу свою антихристу".
И вот в 1914 г. внук раскольника Сергей Есенин вспоминает,
что минули сроки неволн, что минуло 400 лет и наступила пора
Иегюлнить святой Марфин завет,
Заглушить удалью Московский шум.
A пойдемте, бойцы, ловить кречетов,
Отошлем дикомытя с потребою к царю,
Чтобы дал нам царь ответ в сечи той,
Чтобы не застил он Новгородскую зорю.
Это изумительдое до строгой красоте стихотворение, приветствовавшее в 1914 г. Новгородскую зорю, показывало, какие

возможности предстояли молодому поэту, которому в 1914 г. быдо
всѳго 19 лет.
В ряде других революционных стихотворений: „Товарищ",
„ У с " , „Певущий зов", „Отчарь" доэт-крестьянский сын явился
откликом „буйственной Р у с и " , „ее певучих зовов".
Каждая строка его песен светилась, горела огнем восторга и
мечты, лнковаяьем пасхальных песнопений.
Радуйтесь!
Земля предстала
Новой купели!
Догорели
Синие мятели,
И земля потеряла жало...
(Красный звон, стр, 36).
Т а к поет С. Есеннн, и в песнях его слышен „ Волховской звон и
Буслаев разгул". Будущее рисуется поэту, как золотое лѳто в
голубом саду, н кажется веселому, кудрявому пѳсеннику благоівеститѳлю, что
Кто-то мудрый, несказанный,
Все себе подобя,
Всех живущих греет пѳсней,
Мертвых—сном во гробе.
Кто-то учит нас и просит
Постигать и мерить.
He губить пришли мы в мире,
A любить и верить!
(Красный звон, стр. 38).
Из рѳволюциояных стихов С. Есенина особѳнной задушевностью
и нѳобычной красотой отличалось чудееное стихотворениѳ „Товарищ". В этой иоэтичной „повести" рассказывается, как убнлн в
революдионные дни рабочего, учившего своего сына Мартнна
„распевать марсельезу" и как сынишка с голубыми кроткими
глазамя загорелся отцовским огяем героизма. Короткая повесть
-трогаѳт до слез.
Отед его с утра до вечера
Гнул спину, чтоб прокормить крошку,
Но ему делать было нечего.
И были y него товаршци: Христос, да кошка.

Кошка была старая, глухая,
Ни мышей, ни мух нѳ слышала,
A Христос сидел на руках y матери
И, смотрел на голубей под крышеіЬ.
Дружно жили товаршци. Ho вот, когда „с вещнею полымыд
вод взметвулся россвйский варод", смертельно бьіл ранен оіец>
его душа оставадась до нснда „бесстрашва и крепка" и он не
даром прожил... Съшшка увал на колени, обняв "холодный труп
отца, a потом вбежал обратно в хату и обратился к своеыу товарищу детства с криком:
Исус, Иеус! Ты елышишь? Ты видишь? Я один!
Тебя зовет и кличет товарищ твой Мартин...
Отец лежит убитый, но он не пал, жак трус...
Я слышу, он зовѳт нас, о, верный мой Исус!
Зовет он кас на помощь, где бьется русский люд,
Велит стоять за волю, за равенство, за труд!
И маленышй Иеус услышал призыв товарища, своего маленького друга: он сошел на землю с матермнских рук и вместе онв
ночью ушли туда, где „мечты цветут надеждой", им обоим нежил
вежды „февральский ветерок"
Но вдруг... Огни сверкнули...
И пал сраженный пулей
Младенец Исус...
Слушайте!
Больше нет воскресенья! .
Тело его предали погребенью,
Он лежит
На Марсовом
ІІоле...
В комнате смертельно раневого Мартива осталась Мать без Сынау
без своего Ивсуса, a y окошка „старая кошка"...
„Но спокойно звенит
За окном,
To погаснув, то вепыхвув
Снова,
Железное
Слово
,
Рее-сс-пуу-ублиіса!!"
В своем стильном сказѳ про Казадкого бойца Уса, рассказывает — поет Есенвн, о том, как — светлоглазый казак пошел
биться за казацкую волю, ибо

Захнрел наш дол, по над Доном
Бод пятой Москвы, под полоном...
У с был убит, „повенчался Ус с си-ней вьюгой". Знать да боярыиз его разрубленной груди нацедили вин красносоких и звали на
пир светлоглазого Уса, но я молчнт Ус, не кинет взгляда",—
Ничего ему от земли не надо,—
0 д р y г о й он земле гадает,
0 д р y г и X небесах вздыхает...
A мать, дряхлая вдовида, „заясдалась сына", все глядит в мутноеоконце и прижимается она к золотым иконам и золотому Спасу,
и кажется ей, что сын „смотрит Иисусом".
Эти немногие реводюционные стихотворения С. Есенина были
отмечены печатью большого, оригинального дарования. И во
в с е х этих красных поэмах и песнях была одна характѳрная для
поэта-крестьянина черта:ѳго Марфа Новгородская пѳреписывается
с Б о г о м , Московский царь продаѳт дѵшу А н т и х р и с т у ,
Мартин ядет биться я з а равѳнство, за труд" вместе со товарищем
И и с у с о м , донской казак Ус „смотрит И с у с о м " . . . Певцу революции хочется слить пасхальный звон храмов с красным звоном революции, страстотерпца Христа пасхальных песнопений
сблизить с самоотверженным героем революции, хочется п о в е нч а т ь р е л и г и о з н о е с р е в о л ю ц и о н н ы м . В самую религию
пытается С. Есенин влить новоѳ рѳволюционное содержание, но
делает это с болыпой смелостью и с очень скудныы багажоы. В
книгѳ „Дреображенье" пишѳт он очень длинное стихотворение
„Инония", посвящает его пророку Иеремии, начинает его трескучими словами, совершенно нѳ идущими к его прежней манере
писать, к его, обычно искреннему, задушевному тону. Нѳ революционно, a смешно, помальчишески нелепо звучат его слова:
,.Даже Богу я выщиплю бороду осколком моих зубов".
He устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей.
Так говорит по Библию
Пророк Ееенин Сергей.
Время мое приспело.
He страшен мне лязг кнута.
Тело, Х р и с т о в о тело,
В ы п л е в ы в a ю и з о р т а.

He хочу восприять спасение
Через муки его и крест:
Я и н о е поетиг учение,
Прободающих вечность звезд.
Я и н о е узрел пришествие,
Где не пляшет над правдой смерть.
Как овцу от поганой шерсти я
Отстригу голубую твердь.
„Пророк Сергей Есенин", надо полагать, пока не страдающий
манией религиозного помешательства, пытается создать на-место
Б о г а смерти божество живых. И проклинает он Радонеж, и грозит клювом своих слов проклевать все молитвы в Часослове. Он
хочет увѳсти народ от упования, дать ему веру и мощь. Пророк
Есенин цьяно куражится:
На реках Вавилонских мы плакали
И кровавый мочил нас дождь,
Ныне Ж6, кз>к Петр Великий, я
Рушу над тобою твердь.
Лод г а р м о н и к и пьяной к л и к н
Заставлю п л я с а т ь я смерть.
1'оворю вам: в ы в с е погибнете,
Веех задушит вас веры мох!
По и н о м y над нашей выгибью
В с H Y X н Е з р и м ы й, к о р О в И й Б О г,
И напрасно в пещере селятся
Te, кому ненавистен рев,
Все равно—0 н и н ы м о т е л и т с я
С о л н ц ѳ м в наш русский кровь
Все равно Он спалит т е л е н и е м ,
Что ковало реке брега,
Разгвоздят мировое кипенье
Золотые его рога.
(Инония, етр. 50).
€ телячьей радостью поет-мычит

Есенин о свое.м

„отелившемся

боге", на радость Шершеневичам и Мариенгофам

славнт новое

Вознесенье, нагромождаэт образы, один нелепее

другого, но вся

его новая вера сводится к проповеди радости, жизни „без креста
и мук".

Новый на кобыле
Едет к миру Спас.
Наша вера—в силе,
Наша правда—в нае.

В этой новой вере, которой отелнлся „пророк Есенин", остались старые мехи, в которые пытается под влиянием революции
влить новое вино всегда радостный и всегда „разбойный" Сергей
Есенин. Старые мехя расползаются, a новое вино льется в грязь
Мариенгофщины. To, что было революционного и денного в этом
вине, давно уже провозглашено бѳз всякогб ломанья и кощунства,
без всякого показывання языка, без всякого „отеленья"... Это
стихотворение показатѳльно, как докумѳнт революционной эпохи,
a нѳ как лророческое посланне, оно ннтерѳсно, как еледетвие, a
ые как прнчина. Но в этом пьяяом леиете нельзя нѳ отметить
общую черту новой поэзии: хмѳльную радость, дерзкий вызов
дрошлому.
В евоих стнхах Сергей Есеяин силен нѳ мыслью, a настроением. й когда это настроеняѳ пскренно, когда оно выражется
без вычур, без иозы и кривляяья, бѳз шаманства—оно захватыв а е т и пленяет чнтатѳля. A когда этого настроення нет, яолуча.стся что-то крикливо-вымученное, и хочется напомнить тогда
поэту его же стнхи из кннги „Преображенье":
Песни, дѳсни, ч е г о в ы к р и ч и т е ?
Иль вам нѳДего больше дать?
... Несчастье родиться поэтом
И своих жѳ стихов не любить!..
Его
ный
кого
яого

прекрасные революцнонные стяхи пришлн к нему, как радостгость, на короткое время, прншлн нѳ как результат глубореволюцнонного миросозерцания, a как вспышка восторженнастроения.

В творчестве Олонецкого поэта Н. Клюева революцня зандмает большое место; и его песни, посвященные революции, носят
слѳды не врѳменного поэтяческого воодушевления и прѳходящего
настроения, a длнтѳльных, глубоких ыережяваний, родившнхся в
душе человека н гражданина... Это нѳ „мартовский" рѳволюцнонер,
начавший воспевать рѳволюцню в 1917 г . Лучшие стихи его,
посвященяые рѳволюции, написаны нм в годы черной рѳакции
послѳ октябрских дней 1 9 0 5 г. и воіііли в его дѳрвый н лучший
сборник яСосѳя дѳрезвон" (1912). Важно отметить, что в последыѳй
книге этого поэта, выпущеняой Петроградским Совѳтом в 1919 г.,
л y ч ш н м и наиболѳе д р а в д и в ы м и , наиболее п ѳ р е ж я т ы м и
являются п р е ж н и е с т н х н этого первого сборннка и отчастн

второго—„Братские песни", ныне вновь перепечатанные. Из 4 5
стихотворений этого нового сборника „Медный кит" четвертая
часть написана в 1909-11 годах: „Завещание", „ Я надену черяую
рубаху". „Есть на свете край обширный" и т. д.
Эти вновь приведенные стнхи загораются при свете новых
зорь новою пророческою силой, „они заражают глубиной настроения, они прошли через испытание проклятых годов". Иногда
Н. Клюев вносит незначительные поправки в прежние стихи. 0 6
этом дриходихся пожалеть. К докуменхам революционной эпохи
не подходят с поправками через 9 лет. (см. „Под в е ч е р " , сборяик „Сосен перезвон" схр. 5 4 и „Медный кит" стр. 39). В новешпие
революдионные стяхи Клюева порой врывается оффициальный
Державинский хон. Порой поэт порхих свои стихи хлестко полемическими газетными выпадами против газетных врагов и занях
не столько революцией, сколько Клюевым. Это к „смиренному
Миколаю" совсем яѳ идет. В прежних революционных стихах
Клюева захватывает глубина веры в торжество революции. Одно
из таких стихотворений хочется здесь привести полностью. Ояо
прекрасно и до форме, и не перегружено словами, кохорые порой
лриходится разбирать со словарем Даля. Вот эти схихп:
Есть на евете край обширный,
Где растут сосна да ель,
Неисследный и пустынный,
Русской екорби колыбель.
В атом крае тьмы и горя
Есть забытая тюрьма,
Как скала на глади моря,
Неподвижна и нема.
•За оградою высокой
Из хранита серых плит,
Пташкой пленной, одинокой
В башне девушка сиднт.
Злой кручиною об'ята,
Все то.мится, воли ждет,
0т рассвета, до заката
День за днем, з а годом год.
Но крепки дверей запоры,
Недоступно страшен свод,
Эхо дикого простора
В каземат не донесет.
Только ветер перепевный

Шепчет ей издалѳка:
„Не томись, моя царевна,
Радость светлая близка.
За чертой зари туманной,
В ослепительной броне,
Мчится витязь долгожданный
На вспененном скакуне".
(Медный кит, стр. 44).
Это пророческое стихотворение первый раз было напечатано в
сборникѳ „Сосен перезвон" в 1912 г.
В стихах 1 9 1 7 - 1 8 гг. вы видите этого долгожданного внтязя
на „вспененном скакуне", видите не в мечте, a наяву.
Н. Клюеву удается передать движенне, взмах крыльев, вспененность революдонного скакува. Мешает силе впечатдения газ е т н а я злободневность. To, что—в стилѳ Князевых и Демьянов
Бедных, то совершенно нѳ подходит к песне Клюева, который
поет с народом и с которым, можѳт быть, будет пѳть народ.
Сила революдионной ноэзии Клюева в еѳ сдлетенности с
революционньши настроѳниями восставшего народа.
He Ярославна рано кычет
На заборале городеком,—
To богоносный дух поэта
Над бурной родиной парит;
Она в громовый плащ одета,
Перековав луну на щит.
(Медный кит, стр. 36).
В предисловии К сборнику „Медный ІІИТ" Клюев пишет: „ТОЛЫІО
во сто лет слетает с громового дерева огяѳкрылая Естрафильитица, чтобы дродеть, дровещать крещеному люду Судьбу—Гарпун.
И лишь в сороковую, неугасимую, неспячью зарю расцветает в
грозных еоловедких дебрях Святогорова палица — чудодейная
Лом-трава, сокрушающая стены и железные засовы. Но еще
реже, еще потайнее проносится над миром пурговый звон народного песенного сдова—подспудного, мужицкого стиха. „Вам,
люди, несу я этот звон—отплески Медного кита, на котором, no
древней лопарской сказісѳ, стоит „Всемирная Песня". (стр, 5).
Клюев широко пользуѳтся яародным песенным словом, иногда
даже излншне злоупотребляя, иногда н ѳ с т о л ь к о
творя,

с к о л ь к о п е р е с г а з ы в а я ; часто он с редкой силой показывает
изумктедьную, необычайную, древнюю красоту древне-русского
лодспудногомужицкого стпха, влившегося, как расплавленное золото,
в драгоценную форму Клюевских образов. В революдионной
поэзин Клюева нет шаблона, нет повторений и перепевов, он
коснулся „громового плаща" восставшего народа, я он силен этой
связью. „Умрут Кольцовы о д и н о ч к и , но нѳ л е с о в и р е к
м о л в а...*—гордо пишет поэт в своем стихотворении, и еще ранее:
„Из нас с С а д к о - н а р о д о м н е с г и н е т н и о д и Л " .
Поэзия Клюева, пришедшего в от студѳного поморья из бревенчатой страны", поэзия этого „полееника хвойных слов, из
олонецкого бора", прекрасна и могуча, как песня Садко—народа,
этого нзумительного песенника. воспетого в знаменитой новгородской былине. „Кровавый гром в моих крылах"—пишет Клюев и
в своем „яровчатом стихе" увековечивает „ярый г н е в " восставшего народа. Ярый гнев умеет сдить Н. Клюев с нежною мечтою,
с молитвенным настроением.
Из подвалов, из темных углов,
От машин и печей огнеглазых,
Мы восстали, могучей громов,
Чтоб увидеть все небо в алмазах,
Уловить Серафима хвалы,
Причаетиться из Спасовой чаши —
(Медный кит, стр. 53).
— пишет Клюеев, сочетавший Чеховскую нежность с народною,
гневною силой. И как неожиданно прекрасны в его стихах строки^
посвященные кровавым мятежам, строки:
Будут ангелы срывать незабудки
С луговин, где был лагерь пик.
Прав поэт, когда некоторые свон стяхи называѳт „Сладословнымя
стнхирями", „лучезарными псалмамн".
Свою революдионную поэзию Клюев так же облекает в лучезарные облачения, он так жѳ переплетает революционное с религиозным. Но Клюев, „полесяик хвойных слов" из Олонецкого бора
принес мечту о „Белом Скитѳ", он „нездешним, очарован", он
сливает Голгофу с эшафотом, мученичество с мятежом, „братские
п е с н и " духоборов с марсельезон соднденосдев-революдионеров

сплетает „самосожшенческий стпх" с „яровчатыми стихами". Е г »
Христос становится „буревестньш", его б о г — к р а с н ы й Б о г , он
ноет о н а р о д а х — Хрнстах, y него „трубят Серафимы над
б y й н о ю новью14.
Но есди радостный Есенин в революдии дреодолел Голгофу,
Н. Клюев через революцию „глядит в иные берега", в Новый
Иерусалим н в белый скит, он захвачен мечтой олонецкого бора,
хмурого и величественного, как средневековый собор. Его слезы
всетаки „о Китеже-родном" и y него звучат по особенному, с
особенной строгой силой дрекрасные строки: „Уму—республика,
a с ѳ р д ц у — К и т е ж - г р а д " . Есенин принял революцию временным
н а с т р о е н и е м , Н. К л ю е в — у м о м , a сердцем он влечется „к
блаженной родине", в „голубые страны". У его духоборов и y
его „солнценосной рати" ,,на кольчугах крест горит", крест
самоотречения.
Волжский поэт Шнряевец свою революционную поэзию сливает с предавьями Жегулей, для него „не умер Стенька Разин,
снова грозный он идет". Удалъю волжских песен веет от крылатых, легких, Кольцовских стихов Ширяевца. Но и этот поэт
Разиновско - удалоѳ сплетает с религиозным. В коллективном
сборяике „Красный звон" он начал свои стихи „Зори-зоряниды"
такой запевкой:
Пышут зори-зоряницы,
На коне Егорий мчится,
0 победе звонко трубит,
Черных гадов смаху рубит;
Отворяет все темницы...
ГІышут зори-зорнницы... (стр. 87).
Прекрасное стихотворениѳ я Пасха",поэт, y которого „в сердце—
солнце", начпнает солнечно-пасхальныічи строками:
Воскрешон весь люд бездольный
Словом властным,
И запели колокольни
Звоном красным...
Солнде весело всходило,
Светит яро...
Мать земля в цветы рядила
Зипуд старый...
К сожалению, еще до сих nop этот талантливый поэт Жѳгулѳй

•с воджским удальш стихом, с ноэзией, в которой гудит ватага
Стеньки Разина „все звончее и звончей", до сих nop не выпустил
книгу.
Толыш тѳперь эта книга печатается.
В его откликѳ на революцию слышется буйная радость, отвага,
и в его религиозных образах та же отвага, та же удаль; его
Егорий тоже какой-то удалѳд. В революционных стихах Есенпна
чувствуется, что поэт, часто воображавший себя раяьше то иноком, то захожим богомольцем, то странником, лытается н р и с я о с о б и т ь религию к революдии; в революционных стихотворениях Клюѳва остается всегда ирочная религиозная основа, п
.ему кажется, что в дни величайшей революции
Снова голубь Иорданский
Над зѳмлею воспарил,
В зыбке липовой крестьянской
Сын спасенья опочил...
Пир мужицкий свят и мирен
В хлебном Спасовом раю.
Запоет на ели Сирин:
Баю-баюшки-баю.
Новѵю Россию Н. Клюев связывает с мечтой о новом Иерусаляме,
с мечтой о нездешяем... У Ширяевца в его ноэзии религиозность
является только легким налетом, отвечая не столько запросам
религиозной души, сколько запросам ноэтического настроения,
задачам стиля.
У веех трех лоэтов за их революционностыо в ы не найдете
глубокого с о ц и а л ь н о г о
содержания... Стихийный, бурный
яротест, гроза народного восстания, с ее громом и молниеп захватила нх всѳх, и, читая их стихи, вы не можете с увѳренностью
сказать, что будут яеть эти радостяые вестники грозы, когда в
крестьянстве рѳзко обозначатся разныѳ социальные груняы п
когда назреют новые настроеяия, вы не моягете онределеяно сказать, с какой груяной расслоившегося крестьянства сольют поэты
свои чаяния, нечалн и радостя.
Гораздо определенней ноэт Петр Орешнн, но нреимущѳству
социальный
я о э т , по яреимуществу поэт революционной
бедноты, норой нримыкающий к яастроению люмпен-нролетариата.
Орешин кровно связан с крестьянством, свою нервую книгу

—

-

„Зарево" (1917г.), в которую вошли стихи 1913-14-15-16-17 гг.,
он носвящает „престарелому деду своему Егору Алексеевичу
Орешину и бабке своей Аннѳ Лаврентьевне Куренковой, проживаюіцей в селе , Галахове Аткарского уѳзда, Саратовской губ."
Сам он родился в Саратове (1888 г.), „жили скудно, в почти
жестокой семейиой обстановкѳ", учился в четырехклассном городском училище. Одно время служил приказчиком в магазине...
Иервоѳ свое стихотворение „Касьяныч" он напнсал в 1911 г. и
напечатал в „Саратовском Вестнике".С 1 9 1 3 г . он перебрался в
Петербург, начались годы нужды... „В Питере—служба: в конторе
н а железной дороге". Урывками иишутся стихи... в журналах
„Вестник Европы", „Заветы", „Наша Заря"; позже в журналѳ
Миролюбова появляются первые стихи, проникнутые гневяым
протестом человека, изведавшего на собственной шкуре нужду,
обиды, социальную несправедливость.
В стихотворениях „Волчья жизнь 7 , Д у ш а на крестѳ", „Письмо
с позиции"—он раскрывает свое л и ч н о е , и это личное проникнуто гяевным возмущением человека, не имеющего в шумноі
столице „даже у г л а " .
Голодный, озлобленный, корчась от холода в шумной столице,
строчит на чердаке внук ііахаря свои стихи:
Кончена песнь. Лампа дымит керосиком.
Ночь на меня черный надела колпак.
Слез с чердака. Жутко ло улицам длинным...
Снова иду, хмурясь, к еебе на чердак.
Завтра продам, с горя, последние брюки,
Надо кормиться до самой могилы!
В небо вцепились богохульные руки,
Болью, отчаяньем стянуты жилы.
Господи, ведь, и завтра жить еще надо,
Завтрашний день будет еще жесточе!
Тускло горит в келье худая лампада,
Чадом завешены Господни очи.
Мать и отец, зачем вы меня родили?
Думать о емерти, да дрогнуть от стужи?
Знаю: таким-то, как я, даже в могиле,
В тесном застенке не может быть хуже.
Надо любить, a люди друг дрѵга давят,
Чортом глядит на брата родимый брат.
Матку ограбит—Бога за щедросгь славит,
Даст нищей копейку—колотит в набат!
ІІоэзия новой Р о с с и и

5

Льются молебнов благодарственных ливни.
Воздух сосут красногубые свечи.
Молится хам злой... Даже смотреть противно:
Слово Господнѳ бесстыже калечит!
BOT И доел, наконец, черствую корку...^
(Зарево, стр. 72-73).
С

Некрасовской силой описывает поэт жнзнь изголодавшегося,

озлоблѳнного

протестанта

и песня ѳго звучит

сурово,

гневно,

возмущенно.
П е е н я з а с т ы л а в г л о т к е огненным колом,
Ч ѳ р н ы й з в о н к о л о к о л а т е р з а е т уши.
Волчья жизнь заставляет голодного поэта написать волчьи строки,
пѳреходящиѳ в какой-то волчий вой н волчьѳ щелканье

зубами

о т голода:
Завтра залѳзу в окно Троицкой Лавры,
Кружки взломаю и огни потушу!
ІІравда... Чего же?.. Поэт не должен быть нищим.
Выход—один, как медный пятак—ясен.
Только толаа пусть меня болыпе не ищет,—
Нет y меня ей ни сказок, ни басен!
(Зарево, стр. 74).
Таких „волчьих строк" н е т н и y „разбояного" Есѳнина, кудрявого
юноіпи в шелковой рубашечке, ни y H. Клюева с его духоборчѳскими братскими песнями, ни y ІПиряевца с его Стенышнекой
удалыо.
Чѳрез голод, через озлобдение, чѳрез муку личной жизня
( Д у ш а на креете"), через любовь к прекрасной женщине—шѳл
Орешин к революции. Смѳрть любимой, чуткой н умной жѳны
(18 ноября 1917 г.), пробовавшей уже свон силы в ннсатѳльстве, потрясла нзмучѳнного человека.
С горя пошѳл пострадать за волю на баррикадах,
Божьим перстом был отмечѳн—остался целым.—
(Зарево,Душа на кресте, стр. 168).
пишет он в своем нреісрасном н сяльном стихотворення

„Душа

на кресте".
Е г о ч ѳ р н ы ѳ дня сплетаются с к р а с н ы м и , он вндит себя
порой на „огромном кресте распятым, дѵшу свою, давно нзошѳд
шую кровью".

Такова душевная основа поэзии Орешина, эта душевная основа
«вязана с нуждой, горем, мукон, голодом и холодом. Душа поэта,
побывавшего на креете, яочувствовала крестныѳ муки голодного
люда, его озлобленне,—почувствовала „Звѳрюгу". И поэт, нрошѳд1UHH через волчью жнзнь н нреодолевший в себе волчье, наѵчялся
писать снльные стнхи, властно зовущне к цреодолению в человѳке „зверюгн", научнлся любить и ненавндѳть по*некрасовски.
В свонх деревенских стнхах поэт не столько поѳт, сколько
р а с с к а з ы в а е т о „голодных сельчанах*... Он знает, как „броднт,
гудяет r o p e по селам, в нзбах худых сладко жнвется н у ж д ѳ " ,
перед ѳго глазамн вѳчно „проклятое, болезное, голодное село",
y него школьннк „ходнт по бедности" в шкоду без сумкн н книг".
( в В е з отца"),.. „Осень в х у д ы х б а ш м а к а х
прижалась под
окнамя..." Оя любнт „русскую землю с х y д ы м я нзбамн, ч a х л о е
поле, тяжкнмн днямн я горем убнтое". Е г о крестьяннн нотом н
кровью нолил кормялец , каждую глыбу н каждый рыхлый и теплыя
ломоть скорбяон землн своей". Он знает ,.думку пахаря" и о яей
поведал в стнхах:
Наши песни не допеты,
Пляски не доплясаны.
M ы р a з y т ы и р a з д е т ы,
Лыком опоясаны.
(Зарево, стр. 23).
В песне „Кручнна" Орешнн но кольцовски поет:
Т е м н о л и к и наши хижины,
Золотой соломой крытые.
Нѳ судьбой ли мы обижены
й не Богом ли забытые?
(Зарево, стр. 13>.
У гѳроев Орешнна за плечамн нужда н голод: это, в бѵквальном
смысле слова, деревенская беднота:
3 е м л и п о л - д е с я т и и ы,
A д е т о к п о л о н д о м.
Весь век, согнувши спину,
Катись-ка колесом.
Кузьма в о д н о й р y б a х е,
Кван и н a г п б о с.
He краше-ль Божьей птахе
Живется в сенокое?
(Красная Русь. „СоседиА стр. 77).
Ь*

Как же отнеслись босые Е в а н ы , обятатели темных хижину
пахари чахлых пашен к революционной буре? У босых Иванов— 1
„в руках—ножи, в глазах—мечта". В стяхотворения „Без царяй*
Орешин говорит языком Ивана:
... Братцы, есть лишь один ворог истовый:
Богачи, государевы бражники.
Богачи, во миру, хуже пристава,
ХуЖе всякого царского стражника.
У него от рожденья до старости —
Ни души, ни любви, ни содружества.
Но зато уж на веякие гадости—
Б е з рубахи пустить—хватит мужества.
У богатых изба—двухэтажная,
У богатых земли—больше волости,
Оттого y тебя, Русь сермяжная,
He бывало на сердце веселости.
Б е з казны, без земли и без хижины
Ты кочуешь по нивам-распаринам.
Богачами ли мы не обижены,
Как в суровую барщину барином?
(Красная Русь, стр. 57—58).
Поэт внушает своему голодному брату: „Помни крепко—земля
тодько пахарю" и вместѳ с ним поднимает „алый стяг над хибарами серыми".
В стихотворении „Раздумье" Орешин снова возвравдается s
богатею и снова говорит от лида босого Иваяа:
Широка полоеа богатея.
Ненасытна царева казна.
Вся деревня под игом злодея,
В с я р а з д е т а , т е м н а и пьяна.
<стр. 18).
Из столичного города в деревню пишѳт молодой сын-красноарыеец,

тоже, вероятно,

бывший

Иван

босой,

своему

тятьке

письмо в стиле героев Александра Блока из его поэмы „Двеяадцать":

Батя, глянь-ка:
Как никак—
Занимаем особняк.
Из деревни
Во дворед

Едет в гоети мой отец.
—. Кушай, тятька.
Осетрину.
Ііовезло родному сынѵ.
Жили-были
Во хлевах,
Ныне—в мраморных дворцех.
Брось ненужный разговор.
Л я г , родимый, на ковер.
Я за письменным
Столом
Напишу письмо пером.
Мамка,
Тестюшка и сват,
ІІриезжайте в ІІетроград.
ß зипуне, хотя и рваном,
Все равно здесь будешь паном.
(„Красная Русь", стр. 70).
П. В. Орешивбпоет песню голодного люда, нагого и босого, вместѳ
« ним он мечтает о днях, когца будѵт „ншцие—боярами, медный
грош—червонным золотом, заростет густымн травами вековечная
кручинушка, и пойдет гулять заставами с золотой казной
детинушка.
Вместе с голодным людом, нагим и босым всноминает он
Стѳнысу Разина, который говорил: „Все отдам бродяге-брату, н е
воеяользуюсь чѵжим"... Духом непокорный поэт с восторгом приветствѵет алую зарю, алый храм и алые етяги, запылавшие в
лолях:
Крестьяне с огненными етягами
Идут рядами по селу.
Земля и воля—краше золота,
Земля и воля—наш девиз.
Стѳпная ширь ножом распорота,
Горят оетанки синих риз...
Поэт йдет в огненных рядах и поет: „лечѵ я ПО ЕОЛЮ на крыльях
•огненных времен". Самозабвенье огяенной толпы захватывает его,
о н вне себя, он славнт грозу н бурю я рисует грозную огненную
жартину восстания на черяом фоне ночи:
В поле ночном стелется огненный дым,
Стонет за речкой колокол голосом ржавым,
Тень мужпка выросла грозно во мгле.

... Темные избы пламенем алым об'яты.
Жаркая степь запахом сена пьяна.
... В поле Россия мощно г о л о д н о м у люду
Миру всему—огненный етяг подняла.
В я х р ь грозы сообщает стихам Орешина вихревѵю, набатную>
силу, в его огнеяных словах „стонут в вихре перезвона беспорядочные звуки", в его революцнонных поэмах, где сплетаются
разные рнтмы, „точно в бешеной яогоне, звоны колокола мчатся,
в полукрнке, долустоне яскры гаснѵт н родятся"; сердце захваченного стихней поэта „радѵется звону" набата н он, в самозабвенном восторгѳ, крнчнт: „Ах, оставьте, не тушите!"
Разиновская вольница, голытьба, нагие н босые, изголодавшиеся
людн, мятежные, взбунтовавшиеся протнв векового г я е т а вчерашнне
рабы сливают свое „Осанпа!" с голосом набата. Ореяшн нропел
песнн не пролетария, захваченного социлнстической мечтой, нерабочего созндателя, a взбунтовавшѳгося крестьянина-нищего.
Сурнковщнна пропела песню Лазаря, песню забнтой бедноетн я
нищёты, бедности нѳсмелой, ОреЕіин пропел песню набата, песню
восставшей нищеты.
Свою песню Орешин также облек в религиозную одежду. Но
его Бог, его Христос, его Никола приходят в мир не в золотых
одеждах, a в дырявой сермяге. Они таклсе нищи и т а к ж е измучены неправдой. Ояи пронизаны горем земли, их сердца переполнены до краю человеческими слезами, обидамй и мукой...
Христос Орешина напоминает нам Христа из картины Ге—„Что>
есть истина?"
Шел Христос по селеньям с котомкою,
В белом, как серебро, уборе.
Пел Хриетос, неустанно и громко,
0 мужицком, неутешном горе.
С к о р б н о звучал над селеньями голос,
Бренного X р и с т а-Ч е л о в е к а.
Плакал, росу пролквая, колое,
Где-то теленок радостно мекал.
Блаженны верующие в брата,
Жаждущие голоса Божья!
Смотрит в оконце купец, богатый,
Мьіелит: „знать не в уме прохожий",
Вкшел к нему и ударил в щеку.
(Зарево. „Зверюга", стр. 67).

Только кротость Христа, подставляющего другую щекѵ, нѳ вяжется с гневным тоном книги. Христос за-одно с мирским, неутешным
горем, не с богатым куіщом, a с скорбным бедняком. Мудрый
Никола — также с Иваном босым и нагим. В прекрасном стихатворении „Дѳд краснобай" („Зарево" стр. 5 2 ) —
Где-то теленок протяжным надрывается мыком,
В зорях гармоника старая весело тонет.
Мудрый Микола в божнице, с затуманенным ликом,
Думу мужицкую думает в убогой иконе.
Всю тяготу голодной земли принимает он в душу свою, вместѳ
с голодным людом страдает он огненными болями земли.
Никола—батюшка,
В серой сермяге, с ликом невиданным,
Плачет над Русью
Каждое утро слезами горькими...
чвтаем мы в книге „Зарево", стр. 17.
Вместе с босыми Иванами он ждет... вот „красная Р у с ь "
поднялась, запылала, поднялись люди „вольные, как Разин, свят ы е , как Христос". И Никола-батюшка стеми, которыѳ „в кандалах
родились, вольными умрут". И там, где в чистом поле стояла
три столба, гДе палач казнил буйных молодцов, там теперь роди•
лась радость...

«

Ходит по полю угодник,
Праведный Никола,
Ризы, огненные зори,
Падают на села.
Ходит по ІІОЛЮ Никола,
Ратников сбирая:
— Выходи во чисто поле,
Русь моя, родная!
Чудом сгинули навеки
Плахи-петли в поле.
Слава павшим за свободу,
За святую волю!
(„Краеная Русь", стр. 90).

В стихотворении
Николая:

я

Крестный путь"

поэт спрашивает Угодника

Кому, родной Никола,
Нростор небесных хат,
Кому поля и села,
й з крылей белый сад?
— Тебе, мой брат и сыне,
... Тебе простор мой еиний,
Тебе весь белый свет—
отвечает сермяжный Никола поэту деревеяской бедноты.
У этого Николы совершенно другой лик, чем y Ннколы-милостника в нрекраснейшей поэмѳ Сергея Есенина „Микола".
Микода Орешина—спутник в горе брата-человека, Мнкола Есенина — поэт и созерцатель, русский Франциск Асенсскай, влюбленный в красу Божьего мира:
В шапке облачного скола,
В лапоточках, словно тень,
Ходит милостник Микола
Мимо с е л и д е р е в е н ь .
На плечах его котомка,
Стягловица в две тесьмы,
Он идет, поет негромко
Иорданские псалмы.
Злые скорби, злое горе
Даль холодная впила.
Загораются, как зори,
В синем небе купола.
Наклонивши лик свой кроткий,
Дремлет ряд плакучйх ив,
И как шелковые четки,
Веток бисерный извив.
Ходит л a с к о в ы й угодник,
Пот елейный льет с лица.—Ой, ты лее мой, хороводник,
Ирибаюкай пршшіеца...
...Собирает странкик тварей,
Кормит просом с подола.
(С. Есенин. Радуница. стр. 7).
МиЕола Есениыа „жилец страны н е з д е ш н ѳ й " . Оя идѳт с
миром, исцеляя печали, заботы, он стопою неспешной проходит,
„к м о н а с т ы р я м правит я у т ь " , „ в Б о ж и й терем", туда, г д ѳ в
алых ризах, к р о т к и й снас.
— Миколае, чудотворче, помолнсь ему за нас,—обращаѳтся к
яему поэт Есенин.

Микола Орѳшина жявет среди людей, в я х черных избах, болеет их общнми горѳстями и обндами н бьется вместе с красной
Русью за землю и волю. У Есѳнина земля в небо влюблена, y
Орешяна, по его словам, „небо в землю влюблено".
Но было бы опіибкой думать, что Есенин подходит к релягяозным образам по-Клюевскн.
Своему Христу, Николе он сообщает тепло и ласку чего то
родного...
— Я учился в селе Спас—рассказывал он мяе—н путал в
детстве молитвѵ Богородице, читая вместо „Яко Спаса родила" —
, , О к о л о Спаса родила"; и все его святыѳ живѵт о к о л о Спаса.
Когда вы чнтаетѳ стнхи Есенина, вы понимаете, почему он
прислушнвается к лесу и все ждет, что там где-нибудь, япод кустом, голодный Спас." У этого поэта не византнйскне грозныѳ
лики, a радостные Франциски, благословляющие леса, поля и горы,
сливающие своя молитвы с песнямн вѳселого „карагода на селѳ".
Несмотря на то, что разные крестьянские поэты по - разному
•освещают современность и по-разному нодходят к Николе, Егорию,
Христу, всѳ онн находятся в плену y народных легенд и новерий.
Прав Орешин, когда говорит: „Нетленны в русском человеке отцов и прадедов псалмы". Здесь под руескям человеком вадо разуметь человека, связанного с деревенским мнром, с деревенским
прѳданием.
йнтѳрѳсно, что всѳ этя яоэты, несомнѳнно, связанныѳ с р a зн ы м и слоями крестьянства, одинаково прикреплены к преданьям
старины. Bee они питают свое творчество „явью сказочною древн е й " , подобно Клюеву, все онн „стародавних полны еил"... Олонедкий поэт прнзнается, что „на раенутьях дальнего скнтанья,
как пчела медвяную росу, собирал яевучие сказанья". Этн сказы,
псалмы, песнн, стихиры проннкнуты религиозным настроением.
„Псалмлв высокий лад" завеідалн внукам деды... Дед раскольник
читает с Есениным библню и с любовью пишет о нем поэт в
стихотвореннн „Дед". Деду яосвящает свою пѳрвую книгу Орешин
и о „Деде-краснобае", о „прадеде, вспоминающем о золотом вѳке"
пишет он прекрасные стихи:
Мы—прадеды ваши с седого Днепра,
Мы—вольные пахари Божьего поля.
В лееах не сыскать ни избы. ни двора,

A двор от двора—на сто верст и пободе.
Над нами небес неуемная синь,
За нами—лесов серостволая сила.
ІІод скрипом дубов вековых и осин
Лиса златобрюхая стадом ходила.
Медведь косолапый со мною дружил.
От зайца, бывало, не знали отбоя.
В болотах похлюпывал выцветший ил,
В озерах туманилось дно золотое.
В лесах сторожили купда кистени,
Поймают, отнимут гроши да алтыны.
ГІод небом высоким, в бездождные дни,
Стояли, как храмы, ржаные овины.
Как вы, не ходили мы в зиму без шуб,
Как вы, не .сидели мы в избах без хлеба.
Из Божьего леса рубили мы сруб,
В алтынах быланевеликая треба.
Хватало с избытком лесов и полей,
«
0 податях не было даже отмину.
Вред светлые очи наѳмных князей
Без дела не гнули мы, пахари спину!
Без красного с т я г а мы были вольны,
He криком, a звоном сзывали мы вече.
Каленые стрелы седой старины
Яронзали изменников дюжие плечи.
Я древен годами. Сквозь толщу веков
Смотрю на расцветшую матушку-землю,
Веселому рокоту пенистых елов
He наших, но ваших—с бесстрастием внемлю.
Мы, прадеды ваши, росли без дарей,
Тюрьма с казематом не правили нами.
Над Русью великой, в просторах полей
Мы были с a м и—царями!
(„Зарево", стр. 47-48).
У С. Клычкова образ деда на пахоте, на покосѳ—это образ
ветхого денми народа-пахаря... Дед y всех поэтов сливается с
работой, с ржаным полѳм, с поэзией ржаного поля, с ржаным
богом.
Мироощущение деда по наследию переходит к внуку и сохраняется даже в революционные годн. И как y Кольцова, народ—
пахарь молит y Бога: „уроди ты, Боже, хлеб—мое богатство", и
как y Кольцова, прекраснейшее стихотворение „Урожай" заканчивается строками:

И жарка с в е ч а поселянйна •
ІІред иконою Божьей матери,
т а к и y новокрестьянеких поэтов эта свеча посѳлянина продолжае т гореть, хотя и р а з в е в а ю т еѳ ііламя революциониые вихри, хотя
и срываются с

уст „разбойных" иоэтов кощунственные слова. И

эта свеча вносит смятение в душу революционных поэтов, эта свеча
заставляет Емельяна П у г а ч е в а , Емельяна-разбойника y Орешпна
к а я т ь с я перед казнью, зверем выть протяжно и громко: „Господи,
порази мѳня, нѳчистого гадаіГ"
Верность религиозному нрѳданию яртсо отмечает крестьянсісуіо
поэзию,

питающуюся соками земли, соками народной души.

В этом отношении полевыѳ

сткхд

русслих

доэтов - крестьян

отличаются резко от стихов бельгийекого поэта Вѳрхарна, изобразившего в своих „Умирающих" и „Галлюдинирующах

полях", в

с в о и х „Зорях"—крушение деревенского, гибель еказки и победу
городского. Это происходит от того, что в

Бельгии

капйталисти-

ческий продесс уже разрушил патриархальный быт н патриархальн о е мировоззрение.
В своей книге „Медный кит* Клюев говорит: „братья, это ваша
красная крестьянская культура, где звукоангелы сопостники людс к и х пабедок и просонок* (стр. 107). To, что называетпоэт культурой, правильнеѳ н а з в а т ь патриархальным мифическим мировоззрениѳм,

когда

первобытный

человечесЕиѳ свойства

младенчествующий

чедовек

пѳрѳносиг на природу и всю

свою

свои
жизнь

ставит в зависимость от дѳйствий вездѳсущих существ.
Культура связана

с пробуждением

научного

иселедовання, е

изучением закономѳрности явлений, широким использованиѳм научного опыта человечества и многовѳковой практиЕи для

созна-

тельного, планомерного и целесообразного управления изученными
законами природы и законами обществѳнного развития. Патриархальное мировоззрѳние это—„дела давно ыинувших

дней,

п р е-

д а н ь я старины глуб0Е0й" это мнровоззрение наивное, связанное
с состоянием „людских пабедок и просоноЕ", к о г д а „звукоангелы",
святые заступники и заступниды заыѳняют стройную цепь причин
и следствий, Еогда хранителями преданий являются деды и прадеды.
Бессознательиый, стихийный, младен.чествуютдий человек находится во власти слепой стихии и трепещет перед таинственными

•сущеетвами, которые правят его судьбой и судьбами мира.
Человек творит своих богов по образу евоему и нодобию.
Вемледелец-язычниіс силы природы, влиявшие на сельские работы, в языческие времена нредставлял в образах громовержзда Перуна, бога жатвы Даждбога, покровителя скота Велеса.
Крестьянин или „хрестьянин" после принятия христианства тесно
переплел языческиѳ прѳданья с христианскою легендой, он творит
ржаного бога, грозного Илью пророка, ІІиколу Милостивого, Власия, милующего скот. Языческая старина вливается в новые
формы, и новые формы яосят на себе печать обыденного деревенского обихода с его пѳчалями и радостями. Христианские
•святые грозные и милостивые заступники и заступницы новелевают крестьянину, грозят, карают, мялуют, требуют жертв, номогают, как об этом краснорѳчиво говорят „Народные русские легенды", собранные в нрекрасной книге A. Н. Афанасьева и впервые
олубликованные в 1889 г.
„Зейледедьческая мысль"—но характерному выражению Г. И.
Усяенского—в свои об'яснения нрироды вносит свой особый отпечаток. Эти об'яснения яркие, полные сближений и соответствий
между жизнью нахаря я жизнью нрироды, нревращаются в легенды
и мифы.
В основание всей организацин крстьянской жизни, семейной
и обвдественной, Г. И. Усненский, в своихочерках „ В л а с т ь землн,"
положил з е м л е д е л ь ч е с к и й
т р у д . Этот зэмледельческий
труд влияет на человека, неразрывно связанного с ним, и на его
земледельчѳскую мысль. Корнем этих влияний оказывается прнрода. „ С ней человек имеет дело, непосредственно от нее зависит. Она—говорит Усленский—учит его яризнавать власть и
прятом власть бесконтролрную, своеобразную, капризно-нрихотливую и бездушно жестокую."
Зависимость от грома и молнии заставляет земледельца трѳпетать неред Ильей Пророком, который захочет—ношлет во время
дождевѵю тучу, a нрогяевается—разразится градом и нобьет зеленые нобеги и уничтожит последствия работы „в яоте лица".
Мятежный город нротивопоставляет власти слепой стихии,
власти грозного Ильи Пророка власть рынка, власть всемогущего
канитала. Патриархальные нредания, переходящиѳ к внукам и
правнукам от дедов и прадедов нолучают, трещину... Революция

усиливает разложенне, разрушает основы повиновения и властво^
вания, вносит в патриархальный земледельческий быт новыѳ начала, перед земадельческой мыслью ставит новыѳ задачи. Ужѳ в
релнгиозной легенде нет цельностн. Но, подобно тому, к а к с п р и нятием христианства уяорно сохранилось языческое предание, и
п а х а р ь переживал двоеверие, превращая Велеса в Власия, Перуна в Илью, так и в революционную эпоху новокрестьянские доэты,
з а х в а ч е н ы колеблющимся настроением. Их революционная вера
переплетается с ярадедовским преданием. Отсюда „Преображение"
Есенина, пророчествующего о новом старыми словами, отсюда
коідунствеяные слова y Орешнна. влюбленного в белые церковки
и Пречнетую Мать и в Николу-батюшку.
Отсюда y Клюева, вслед за „братскимя песнямя", „самосоженческпми стихами", за „Голгофскимн псалмами" следуют песни—
„Лесная", „Острожная", „Свадебная", „Слободская", „Кабадкая";,
и пляшет в самозабвенни Плясея н несется ее пьянящнй, хмельной вскрнк:
B o t Я,
Плясея—
Вихорь, прах летучий,
Сарафан
Синь-туман,
Коеы—бор дремучий.
Пляс-гром,
Бурелом,
Лешева погудка.
(яЛесные были", стр. 7)
Отсюда y Ширяевда в ы слышнте нѳсни противоположные по,
настроеняю: то строго аскетическнѳ—раскольничьн, то разбойничьи-хмельные. Сравните его два небольшие, прекрасныѳ стнхотворения, сохраннвшие суровый отсвет заволжских скнтов, когда,
в „лесах" и „на горах" спасались люди „древляго благочестия":
КУЛУГУРКА. 1 )
Проплывают пароходы гулко,
Тот—на Нижний,
Этот—к низовью,—
f 1 ) Староверка.

Жизнь-то, жизнь!
Да только кулугурку
He завихрит...
В келейку свою
Затворилась с книгой пожелтелой,
Co старинньім Спасом...
Гневен взор...
Как живой пред нею
Голубь белый—
Аввакум, всходящий на костер...
— „Светик родный!
Кабы мне бы, тоже
Пострадать
За веру-правоту...
Хоть во узах,
Хоть в гнилой рогоже—
Яритти ко истину
Христу!
Эка ерееь
Крылья распустила!
Время, знать,
ІІоследнее пришло!"
...Полыхаѳт дедово кадило,
Самодельная свеча
Горит светло...
Проплываіот пароходы гулко,
Тот на Нижний,
Этот—к низовыо;
Жизнь бурлит,
Да только кулугурку
He заманит
На гульбу свою...
Теперь прочтите всдед за этим другое стяхотворѳние, буйное
*я языческое, разбойянчьи-отважяое, точяо рожденяое в Жѳгулях:
Измаялась, нет моченьки,
Кидает в холод, в жар,—
Все снится кажну ноченьку—
Удадый Кудеяр!
Ухватка богатырская
II слышу песню я:
—Войдем в края Сибирские,
Зазнобушка мояі.
„Оставь coxy и борону,—
К лиду ль тебе труды!

He для тебя ль схоронены
Заклятые клады!"
„Ой, не вйдала крапіе я!
Иду, соколик МОЙ:
Укончу ;і.изш, иропашѵю
Аль плахой, ,адь тюрьмой!,
Нрости, родбля, дочѳньку:
Зегу р ;тай;;ый яр''
Таы jtb.i.-.пдает в ноченьку
у '; П-. чтаіл й Кудеяр...
НовокрестьяяС).ая поэзвя является огромным шагом вперед
'досле стр ІЕОВІЦШѴно : га поэзия слишком еще прочно связана
"С дрежвкі? ' і'атрязруа/іыты,ми отяошеняями, она говорит не последнее слово. опа, как жека Лота, оглядывается назад. Верность
религнозйому ьредачаю— это вервость уходящему быту, с его
властыо ; '?аршего в роде, отда, деда на земле и властью деда—
Б о г а , в- \дбе Эта веряость не согласуется с рождеяием новой
Росии
,я
И '
своем революционном
Клтог- ' •• a ' •'.' строка

стихотворении

„Коммуна"

, Бод:е, свободу храни
Краеного государяКоммуны,
Даи ему долгие дни
И в венец лучезарные луны...
ч п

•

% ш п а т с я отзвуки дедовских дреданий, слышится
>ед авторитетоы.
: ууи пагриархального и дедовского вы слышите в
ч . /гьорении „Ленин", которое выделяется из бес. ,і:У\ внршей на эту тему.
Есть в Лениие Керженский д у х ,
Йгуменский окрик в декретах,
Как будто истокн разрух
Он ищет в Поморских ответах;
(„Медк.дй кит",стр. 14)

Р Поэты крестьянские, пришедшие с Поморья к Поволжья, из
Тверской, Рязанской и Саратовской губерний приняли революцию,
но сохраниди связь с уходящим бытом, с патриархадьным мировоззрѳнием, с „игуменским окриком". Вместе с Деревенской Рос-

—

8U —-

сией они вносят в новое отзвуки былого, уходящего сказочного ш
легендарного. Их иоэзия вправлена в дедовскиѳ киоты и старинные ризы, окурена дерковным ладаном и пахнет елеем. У Есенина
„ х а т ы — в ризах образа", „край родяой, поля, как с в я т ц ы , рощи—в в е н ч и к а х и к о н ы " , y него „ в ы з в а н и в а ю т в ч е т к и нвы кроткие м о і а ш к и " , y него „На сердце—Дампадка, a в
сердце—Исус".
У Клюева в каждой яеснѳ слышится „нсалмов высокий лад",
y Орешнна „тенью стоит над Русью неоплаканный к р е с т " , и в
каждом стихотворении вы видите лик Пречистой, Христа, Архангела Миханла, Николы...
Эти сравнения нревращают книги ноэтов в нодобие иконостаса.
Этот религиозный уклон неизбежен в ноэзии крестьянских яоэтов,
яойа они связаны е властыо земли. „Его же не нрейдеши!"
В Л^ 4 „Пролётарской Культуры" один из рецензентов (В. Г . )
гро.чит Орешина и Есенина за их етихи, напечатанные в № I
литературных нриложений к Известиям (от 22 авг.) „Вещи Орепіина и Есенина—пишет он—насквозь нроннкнуты тем духом
мистицизма, которым полны все выпускаемые ими сборники и к
которому так резко отрицательво относится всякий серьезяый
ыарксист... Есенин, нанример, уходит ярямо в лагерь контрреволюционеров, без всяких оговорок, вместе с церковным клиром,
на радость веей черной и белой братии, и уверен, что на том
свете куда лучте, чем на земле"... „Нет всему этому надо подожить конед! Всему есть нредел! Нельзя донускать, чтобы со
страниц советсЕой дрессы разносилась всякая а х и н е я " .
В этой рецензии полное недониманиѳ сущности крестьянской
лоэзии, ее характерных черт.
Глеб Успенский, „не будучи серьезным марпсистом," глубоко н
верно об'яснил религиозное устремление земледельческой мысли.
Это дризнание власти неба подсказано властью обыкновенного
д е р е в е н с к о г о , властью с т я х и и , п р и р о д ы , которую так
молитвенно, так красочно, т а к ярко и так тонко умѳют описывать
крестьянские псалмолевцы. Один из них, Сергей Клычков, нѳ
даром нишет—ноет:
Как не петь и не молиться,
Если все поет вокруг—
Лес и луг, ручьи и птицы,

Если обтак светлолицый
Улыбается, к a к д р y г...
Для деревенского ноэта „облак светлолидый" значит гораздо
более, чем красочный эфект в сельском пейзаже. Для земледельда
„облак светлолицый" —эдо вестник доасдя и, зпачит, урожая... З а
облаком земледѳльцу видится кто-то всемогущий и всещедрый,
кого надо умолить, перед кѳм надо смириться и сказать: „да буд е т воля Твоя!"... Т а к о в а власть земли, слепых сид природы, еще
н е познанных первобытным младенчествующим человеком, этим
поэтом и мифотворцем, по преимуществу, для которого, вместо
законов ирироды, существуют святые и боги.
В чудеснейшем стихотворении „Воги Г р е д и и " доэт-философ
ІІІяллер с грустью вспоминает о языческой энохѳ, о младеычѳском
состоянии патриархального греческого мира, и когда свой народ
водили вожделенный чада сказок в творческих ночах" ,когда в с е
в природе было возвышено убором фантазии, когда всѳ открывало
посвященным взорам
„богов заветный с л е д " , когда ручей, г о р ы ,
рощи, луга былп н а с е л е н ы нимфами, дриадами, фавнами, когда
я ч т о и жить не может, в с е жило".
Где теперь, как нам твердят сторидей,
Пышѳт шар, вращаясь без души,
Правил там златою колеснидей
Гелиос в торжественной тиши...
П оэту мечтателю жаль того одухотворѳнного сказочного мира, в
котором „покров свой вдохновѳнье налагало п р а в д ѳ на чѳло":
он сознает, что ныне новый мир не нуждается в богах, как „подмоге" для вселенной; вселенная „связь нашла в себе самой"... Он
9Т0 сознает и всѳтаки оплакивает сказку, оплакивает „нас возвышающий обман", и с грустью пишет изумительные по красоте
строки (в переводе Ф е т а : )
Да, они укрылись в область сказки,
Уноея туда-ясе за собой
Все величьѳ, всю красу, все краски,
A y нас осталзя звук пустой...
Для цоэтов новокрестьянской поэзии еще живы боги, еще не
ушли в область сказки, еще не звук вустой и берут они для своей поэзии нѳ голую правду, a п о к р о в
над
правдой
п
6
Поэзия новой

России

вместе с патриархальным миром „ищут и яаходят смысл инон y
бытия"... Этот „смысл и н о й " отражается не только на содержанни их недельнон поэзни, захваченяой правдой совремеяностн,
той правдой, которая не мирнтся со еказкой, этот смысл няой,
отражаѳтся на формѳ их творчества, на манере писать, на музыке нх стиха, на самой тесной связи нх творчества с творчеством
яоэтов-символнстов: Тютчева, Андрѳя Белого и, в особенностя,
Алѳксандра Блока.

ГЛАВА

У

В богатеішей no еодержанию статьѳ академика Александра
Веселовского „Психологическнй параллелязм и его формы в
•отражениях поэтического стиля" можно найти множѳство примеров того, каким образом младеячествующая мысль одухотворяет
, весь мир. Первобытный чѳловек всюду видит „смысл иного бытия",
всюду находит с о о т в е т с т в и е между жизнью людей и жизнью
вещей, нѳрѳносит с в о и мысли, чувства,желания, волеиз'явлѳния на
мир пряроды, животных и растеннй, заставляет нѳодушѳвлѳнную
пряроду действовать иочеловечѳски, двигаться. У нндусов солнде,
луна—глаз. Этот глаз движется и глядит на зѳмлю. Здесь дело
идет нѳ о полном о т о ж е с т в л ѳ я и н человеческой жизнн с природой и не о простом с р а в н е н и н , когда сознанне уже научилось разделять
сравниваемыѳ прѳдметы, рѳчь ндет о с о п о с т а в л е н я н по признаку действия, движения, когда дѳвушка
к л о н и т с я , a дѳрево х н л и т с я . „Человѳк усванвает образы
внешнего мяра в формах своего самосознания; тѳм болеѳ—человѳк
ііервобытный, не выработавший ещѳ привычкя отвлѳчѳнного,
необразыого мышления, хотя и последяее не обходитея без извѳ•стяой, сояровождающѳй ѳго образностн. Мы невольно переносям
на прнроду наше самоощущение жизни, выражающеѳея в движе•ниях, в проявленни силы, направляемой волей. В тех явлѳниях
или об'ектах, в которых замечалось двнжение, подозрѳвались когда
то прнзнаки воли, эиергии, жизнн" *).
Это мнросозерцание почтенный учѳный называет анимистическнм нлн одухотворяющим (анимус—душа), a в приложении к
позтическому стилю, к приѳмам творчѳства называет д a р a л*) Собр. соч. Алекс. Веселовского, т. 1, стр. 131.

д е л и з м о м . Что такое параллелизм, прекрасно выразил в своемг
стихотворении „Соответствие а символист Бодлзр:
Природа дивный храм, где ряд ж и в ы х колонн0 чем-то шепчется, невнятными словами,
Jlec темный символов знакомыми очами
На проходящего глядит со всех сторон—
Младенчествующий человек говорит языком соответствий, сопоставлений, оннеумеет еще в в д е т ь связь в саыой ярироде, опвидит
связь с н е в и д и м ы м , для него, как для Н. Клюева:
Минувшего поминки —
Грядущего символ.
Этот я з к к соответствий и сопоставлений, этот „уклон к другям
берегам", к „другим небесам", к „иному бытию" в полной мере
усвоея новокрестьянскими поэтами-символистами, по вреимуществу,
поэтами, образы которых значат не самя по себе, a как толчек
для соответствий и сопоставлений с другиыи берегами, с „иным
бытиѳм".
Свою связь с символвкой народных песен, со „стозвонною
молвой" гуслей-самогудов неодяократно подчеркивает Клюев: „ 0 ,
,'Божѳ еладостный! ужель я в малый миг—ішшет он—родимой речи
таинство іюстиг, прозрел, что в языке поруганном моем живет
СиЕайский глас и вышнвй, трубный гром". Это таинство народной речи поэт Клюев постиг, к а к ни один из крестьянских иоэтов,
и ОЕ с о з н а т е л ь н о относится к этоыу постижению, изучая
склад и приемы этой речи, запасаясь богатством живых образных
слов, -ѳще нѳ ставших отвлеченными знаками, еще сохранявших
свое , одухотворяющее природу значение. Он пользуется этими •
СЛОВЯ.МЕ, как символами, как средствами художественной изобразительноеаи, как намеками, условньши сигналами. Его образы прозрачны, чррез лазурную дымку-его псалмов всегда светится „смысл
зяоро б д а д а " . Его пахарь говорит:
На мнѳ убогая сермяга,
Худая обувь на ногах,
Но сколько радости и блага
С к в о з и т в поруганных чертах!
Так же сквозь убогую сермягу его образов сквозят черты нечаянной радости, „заветной грезы".

Еоть y поэта сгихотворениѳ, в котором он открывает смысл
своего вечного тяготения к образам и символам, к языку соответствий:
Мы любим только то, ч е м у н а з в а н ь я н е т ,
Что, как п о л у н а м е к , загадочностью' ыучит:
Отлеты журавлей, в природе р я д п р и м & т ,
Того, что п р о з р е в а т ь неведомое учит.
(Сосен перезвон, етр. 27).
Основной прием Клюевского стиля, зто полунамѳк, основной
тон—это пророческое прозрѳние.
В стиле поэта нѳт отчетливости, определенноств. Грезящиѳ
поэты, в полузабытьи, отдаются туманяым настроениям н онн
любят эту туманность, онн постояяно навевают полу-сон, нолу-явь
•своей невучей, поэтической грезой „об нном бытиЕ в ... Они постояяно пытаются показать за виднмым зеленым садом • „п о-т a ё н н ы й с a д " своих грез.
ПеснЯ, луг, реки затоны,
Э т а ж и з н ь м н е т о л ь к о е в и т е я.
Свет от розовой иконы
На златых моих ресницах.
ГІусть не я тот нежный отрок
ß плееке крыльев голубиных.
Сон мой радостен и кроток
На руках твоих нѳвинных.
Мне нѳ нужей вздох могильный,
Слову с тайной не обняться.
Научи, чтоб можно было
Никогда нё просыпаться
(.Голубень" Есенина, стр. 55>.
Так грезит Есеннн, я ему вторнт, как эхо, Сергей Клычков:
Грежу я всю жизнь о рае
И пою все о весне...
Я живу, a сам не знаю—
H a яву али во сне...
В символах всех трѳх поэтов сляваются „явь н сон".
• И кажется порой, что Дубравва, Лада, Древпий Дед, Л ѳ д ь —
приснились, ярягрезилнсъ настуху весной на лугу цветущем.
Прочтнтѳ стихотворенне „Лешнй" в сборняке „Потаенный сад"

Клычкова. Развѳ это в е прекраеная, весенняя сонная греза? Или
пересмотрите его же сборвик „Дубравна" и остановитѳсь внимательнее на прекраснейшем весеннем стяхотворении
„Лель".
Образ народных песен ожявает в сямволе Клычкова, слнвая я в ь
я сон и связывая нрнход Леля с нриходом вѳсны.
Лель цветами все поле украсил,
Все деревья лиетами убрал,
Слышал я, как вчера он y прясел,
За деревнѳю долго играл...
Он играл на серебряной цевне,
И в осинникѳ смолкли щеглы,
He кудахтали куры в деревне,
Лишь заря полыхала из мглы...
На Дубне журавли не кричали,
Сыч не ухал над чащей лесной,
И етояла Дубравна в печали,
На опушке, под старой сосной...
Каждый год голубою весною
Он плывет, как безвестный рыбак,
И над нашей сторонкой лесною
Виснет темень—туманы и мрак...
Редко солнце из облака выйдет,
Редко звезды проглянут в ночи, ,
И не видел никто, и не видит
На кафтане узорной парчи...
Невдомек н веселой молодке,
Что сгоняет коров поутру,
Чей же парус белеет на лодке,
Чей же голое слыхать на ветру...
Он плывет и играет на луке,
Ранний луч золотою стрелой,
Но не вспомнят о прадедах внуки,
He помянут отрады былой.
He шелохнут лишь сосны да ели,
He колыхнут вершины берез,
0 они лишъ одни видят Леля,
Обступая y берега цлѳс...
Чарами евоего таланта Клычков настранвает своего читателя
яа сонносказочный лад н заставляет его в туманах мглистого,
тихого, весежнего утра вндѳть врадедовского Леля, слышать
звуки его своѳобразной цевны и переживать вместе с ним „отраду былогѳ".

У Ширяевца и, в особенности, y Орешина почти нет этого
дремотяого бытия и этих просонок, y Орешина явь побеждает
сон. И этот поэт любит пользоваться языком соответствий, но y
Орешина стихи ближѳ к рассказу, чем к песне, и часто поэтом сры •
вается сказочяый яокров с правды с некрасовской еилой.
Свою поэзию полунамеков, полу-сна, поэзию примет и ирозрений, как мы уже говорили, поэты-крестьянѳ связывалн с народяым миросозерцанием, е образным, полным енмволов языком
младенчествующего народа. У народа они взяли для свонх стихов
наневность, певучесть, ту „звонкую звучность' 1 народных песен,
о которой с такой геннальностью пясал Гоголь в своѳй заметке
о малороссийскнх песнях, о песнях двѳтущѳй части Россни.
Гоголь говорил: „Самая яркая и верная жявопись н самая
звонкая звучность слов—разом соединяется в нях. Песня сочивена не с пером в руке, не на бумаге, не с етрогим расчетом,
но в вихре, в забвении, когда душа звучит, и когда все члены,
разрушая равнодушноѳ обыкновѳяное положение, становятся свободнее, руки вольно вскидываются на воздух, и дикие волны веселья уносят его от всего". (Гоголь, т. 10, стр. 55).
В народной песне Гоголь видел и поэзию м ы с л е й и поэзяю
з в y к о в, поэзию поэзии, когда мысль нѳпостяжимо стройно, в разно гласин, звучит каким-то в н у т р е н н и м согласием.
Эту цоэзию поэзии, это внутреннее согласиѳ поэзин звуков,
прияесли поэты-крестьянѳ в своих песнях. Они не пишут, a потот,
они иовенчалн свою личную литѳратурно обработаяную песню,
прошедшую сквозь искуе, с безыскуественной, безымянной, уетной
песней того народа, который под песни в пѳлѳнаѳтся, вѳнчается,
хоронится".
Белинский рассказывает в своей блѳстящей статье о Кольцове,
что когда ему, Кольцову, попалаеь впервыѳ в руки книга стихов
Дмитриева, он стал петь, a не читать стихи... Еогда я попросил
Клычкова прочееть свои стихи, он с п е л (это в:е только Кольцовская
черта) свою „ Ч а р о ч к у " :
Ты волна моя, родимая волна,
Уж ты что, волна, печальна и грустна?...
Сами поэты музыкой своих стихов пѳредают несказанное своих
песен, сообш:ают свое настроѳние, передают „внутреянеѳ согласие"
своей ноэзии звуков.

—

bS

—

Сами поэты прекрасно сознают, что они не стихотворцы, a
певды, и y них постоянно ветречается слово п о ю, вмѳсто слова
п и m y.
Клюев слышит н заставляет слышать „сосен перезвон",- его
олояедкий бор гудит, „как сладостный орган", ѳго „зеленых волн
прибой тысячеустный под сводами души рождает смутный звон".
Он называет себя песноводным певцом, баяном-баснословом, свои
песни—свирельными. Оя мчится на легкозвонном коне, он заста
вляет но-разному звучать пѳсни, псалмы и стихнры. Он каждую
песню наделяѳт иным строем, нной душой, н по-разному звучат
его „братскне пѳсни", н его „лесные были", и его революцнонные
гимны, сочетавпше „отречемся" н „зеленый сад" н его песни:
„свадѳбная", „рекрутская", „слободская", „бабья", „разбойничья*,
„рыбацкая"... Всѳ богатство звуков взял поэт y народа, этот riesep, „обуянный* „певучей думой", этот „певяяк розмыслом"...
„ІІІирокая гульба, гуляньнцѳ добрых молодцев, мнгачей и залихватчнков, перелетных зоркнх кречетов" слнваются y него с
,.Голгофеішмя пѳснями" мученнков-страстотерндев н заглушаются
громом революционной грозы...
Тут и внхрь самозабвенья, „пляс-гром, бурелом", тут и „огонь
гвоздяных ран", тут и порыв восставшего народа.
Более однообразен кудрявый н веселый Сергей Есеннн в свонх
песнях... y яего яреобладает юношѳскн радостный тон. Он обращается к своей „тальяночке" со стнхами, в которых вы слышнте
самые звуки „тальяночкн".
Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха,
Выходи встречать в околицу, невеста, жениха.
У Есеннна поет тишина, он слышит „иевущне з о в ы " , y него
„хвойной позолотой взваннвает
с песнямн

втравном

лес"

н не даром

„роднлся

он

о д е я л е " . В его песнѳ радость.

Орешнну додарила злая нечнстая снла в болотине свою „дулейку"... В

стихах, в

которых слышны

шорохн камышей, поэт

рассказывает об этом:
В камышах шишикает шишига,
He купайся, сгинешь за копейку.
Дал шишиге хлеба я ковригу,
A шишига мне дала дулейку-

Когда заиграет ноэт на своей дѵлейке, „все поля, вздохнув,
:'заколосятся".
Поэт Клычков, y которого „певучее сердце", говорит в евоем
: іірекраоном стихотворении о себе:
Я все пою—ведь, я певец,
He вывожу пером строки.
Брожу в лееу, пасу овец
В тумане раннем y реки.
Мечтатѳль, певед туманжых песен, пастух m иевец оядит на
воеходящее солнышко „из-под руки":
И песни, как стада овея,
В тумане раннем y реки.
Ширяевец любит гуселыш-яровчаты, заливаете» иееней звонкою
: и поет-8веяят под гул красного звона:
Загуди сильнее,
Красный звон шальной,
ІІесенные гулы,
Красный звон, шальной
Веселиеь, Микула,
Дарь земли родвой!
Во всех этих песнях живет наше родное, стеиное, лесное й
! волжское, живет народная десня. ГІевцы-поэты, конечно, в е просто
пересказади-перепели народную, безыекусствѳнную> безымянную,
устную нееню. Они еѳ яовенчади с песнѳй нащих иоэтов-мастеров. Они прошли через „искус", они певцы-искусники. Но они,
как искатели жемчугов, принесли нам в литературу жемчужины
народных слов, народных песен, сказаний.
В песшх Орешина вы часто слышите черный звон голода, в
• его вихревые стихи часто врываются крики и призывы набата.
Но творцы новокрестьяяской поэзия не ограничились усвоением
- богатств народного песнетворчества. Они от Кольдова, через народную песню, пришли к доэзии утонченнейших поэтов-символистов и сумели повенчать Кольдовское с Блоковским, безыскуственноѳ с искуснейшими дроизведениями изящной литературы.
< От. народных символов они пришли к литературяым символам.
Суриковцы совершенио остались в стороне от новейшей поэзии,
> дредставятели новокрестьянской доэзии ярекрасно ѵсвоили и

Вальмонта, и Тютч«ва, и Б л о г а н Белото, Твлько Валерггй Брю'сов совершежно в -етороне от кях.
Александр Бдек—-любимейший и родндй Клюеву и Клычкову..
У Оретина переплетаются влияния н Т ю т ч е в а с его „бедяым©
•селеньями", и йекраеова с его музой гаева и мести. У ПІиряевца.
сплетаются Кольцов и Балъмонт, y Клычкова—Кольцов в Блок, y
ІЕсенина—Колыеов и Андрей Белый. Я совершенно нѳ- касаюсьІПОСЛѲДНИХ стижотворений 'Сергея Есенина, когда он иопал ігод
'влияние пошл-ейших и ничтожнейжих пустозвонов и стал утрачивать с в о е лицо, стал искажать его отвратительными гримасами
ш вычурами.
Почжтайте Дубравну" Клычкова — вы сейчас же вспомните.
„Незнакомку" Блока, его стихи о ;Прекрасной Даме", вспомните,.
как А . Блоку за темною вуалью действительности видится „берег
очарованный и очароваиная дадь я , вспомните, как отуманенный
поэт грезит в ресторанѳ о своѳй „Лучезарной", сливая с о н и я в ь ,
и грѳзятся -ему в иодузабытьи „очи синие бѳздонные цветут н а
далънем берегу*. Эти „очи" преследуют и Клюева и Клычкова:
й может, что было недавно—
Давяо только песни и сны.
И еиние очи Дубравны
Слились с синевою весны,—
поет Кличков я вновь возвращаѳтся к тому же в другом месте::
Окутал туман перелески...
Туман над рекой прояснился,
И только вдали на яву
Таят зоряные ресницы
Бѳздонных очей синеву...
Блоковская незнакомка y Клычкова становится более живой, более •
связаннон с весеняим лесом, с радостной зеленой Дубравой. Ш
поэт говорлт о сѳбѳ:
Я
0
0
0

пою один в дерёвне
пѳчали давней,
моей лесной царевне,
4
моѳй Дубравне.

Но, в особенности, сильное влияние оказал Блок на Клюева,;.
лосвятившего первую свою книгу „Александру Блоку—нечаяннойі

радости". Вместе с ним он приучился в снежности синих полей
под жужжанье прялки слушать „пролет журавлей", вместе ç ним
в етужу жизни он привык ожидать „нечаянную радость". У
Клюева в прекрасном стихотворенни „Александру Блоку" (Сосен
нерезвон, стр. 33)' поэтом нодчеркивается его духовное родство с
поэзией Блока. Есть y нѳго стихотворение, поразительно напоминающее Блоковское, его символы, его приемы письма. Прочтите
стихи:
СКАЗКЕ
Ветхая ставень резьба,
Кровли узорной конек.
Тебе, моя сказка, судьба
Войти в теремок.
Счастья—Царевны г л а з а
T a м д в ѳ т у т в тишине.
И пленных небес бирюза
Томится в окне.
ІІо зиме в терѳмок прибреду,
lipo евои поведать вины,
И глухую старуху найду
Вместо синей, звенящей весны.
Невольно вспоминаетея „Сольвейг" Блока и все те же очи синие, бѳздонные, которыѳ цвѳтут на дальвем берѳгу и которые
впервыѳ расцвели в поэзии Владимира Соловьѳва. Как и Блока,
Клюева тянет к загадке, к туманной мечте из царства болот и
оврагов, и ѳму
Примнится чертогом—покров шалаша,
Колдуньѳй лесной—нѳзабудка,
И горько в сѳбе посмеется душа
Над правдой слепого раесудка...
Как и Блок, Клюев любит „веотвратимые обмаяы лилово-сизых
вечеров", любит „туман вѳчеровой", любит мечтать о „райских
кринах", о „берегах иной зѳмли"1, любит мечтать о тѳх местах,
гдѳ я в светло дремлющих заливах блуждают сонно корабли".
Ееенин ближе к Андрею Белому, но нѳ к автору книг „ У р н а " ,
„Пепел", a к Андрею Белому, давшему пророчески самозабвеняую
книгу „Золото в л а з у р к " , гдѳ он проповедуѳт, как „новый Христос",
к а к пророк нового Иерусалима.

В с е поэты-певцы, o которых я писал в этих главах, кроме
Орешииа, являются п о э т а м и - р о м а н т и к а м и . Они не видят
действительности,реальности, они б а с н о с л о в ы , они забываются
н е з д е ш н и м , они живут „в настоящем разуверясь", находя
отраду в былом и свивая то„ что было, & грядудим; они р о м a нт и к и, потому что их поэзия говорит о том, чего нет, о том, что
для них лучше того, что есть и даже больше похоже на правду;
они р о м а н т и к и потому, что сказку младенчествующего народа
предпочитают правде, полусон, полуявь просояок предпочитают
дневному видимому миру, потому что „мужицкий рай" п р е д п о ч и т а ю т царству небесному здесь, на земде.
В своем творчествѳ они по приемам символисты. Они по преимуществу доэты-п е в ц ы. И х песни отражают первобытное миросозерцание народа. В этом отношении они н а д и о н а л ь н ы .
Всеониприемлют революдию и все онн етрадают б о л ѳ з н ь ю
д в о е в е р и я . . В литературѳ они идут от Кольцова и примыкают
к новейшим поэтам символистам-общественникам.
Поэзию певдов-крестьян нельзя смешивать е поэзией поэтов
рабочих, поэзию звуков нельзя смешивать с поэзией мыслей. Поэзию
мужицкого Спаса нельзя смешивать с поэзией „Железного Мессии".
Поэты-крестьяне и рабочие связаны с разными социальнымп
группами, связаны с разным бытом, впитали, о д н и — д е р е в е н с к о ѳ, другие — г о р о д с к о ѳ, и это не могло не отразитьея на
поззии тех я других.
У H. Клюева в „Песне про судьбу" раесказывается, как Basa леса темного выезжал добрый молодед, по одежде—купецкий
сын, цо обличью—парень-иахотник. Он сламывал три прутика,
три жеребья и черной земле низко кланялся, просил мать сыру
землю, какой ему взять жребий:
Первый жеребий—быть лапотником,
Тихомудрым ч е р н ы м п а х а р е м ,
Средний—духом о ж е л е з и т ь с я ,
Стать фабричным горемыкою,
Третий—рай в ы с о к и й м ы с л е н н ы й
Добру молодиу дарующий,
Там река течет ясивотная,
Веют воздухи безбольные,
Младоеть резвая не старится,
He седеют кудри-вихори...

BOT ЭТИ разные жребии достались поэтам двух групп.
0 жребии пахаря мы рассказали, теперь расскажем о жребии
фабричных горемык, которые о ж е л е з и л и с ь духом и строят
з д е с ь , н а з е м л е , свой новый мир, и цоэзии з в y к о в противопоставим поэзию м ы с л ѳ й , поэзии н а с т р о е н и я противопопоставим поэзию о с о з н а н н о г о
и д е а л а . Расскажем, как
фабричный „горемыка" стал восторженным солнценосдем.

ГЛАВА

VI

Поэзия рабочих не сразу становится поэзией п р о л е т а р е к о й
и не сразу етановится и с к у с с т в о м .
Стихи рабочях были известны уже в 1 9 0 5 - 1 9 1 3 г г „ когда
зародилась легальная рабочая печать. яоддерживаемая самими
рабочими. Первое вреыя каждый самоучка, писавший рифмованной прозой, готов был считать себя поэтом, и таких рабочих самоучек, стихокропателей было множество.
Во втором дѳсятилетии самоучку-стихокроиатедя сменяет подлинный позт, упорно изучающий шшов и работающий над стихом. Первый период свяЗан с рабочей газетой, второй с „пролетарскими сборникаыи". Рабочие газеты, начиная от 1905 г., создалч целую своеобразную „литературу"-, собрали тысячи рифмованяых прокламадий о мастерах, о мастерской, о горъкой доле
рабочего, о быте рабочих, о гнете, о тяжкой доле. В таісих обличительных стихах поэзия и не ночѳвала, они имѳли интерес для определенной мастерской, где читатели, рабочие, находили свое злободневное. Обличение, в пропечатывание" радовало
их. зто было зароягдение общественного мнения на заводе, но все
эти неуклюжие, не выдержанные в смысле ритма и размера,
плѳхо рифмованяые строчіш забывались и погибали вместе с номером газеты от такого-то числа. В этих стихах яе было и помина об искусстве. Но газеты были притягательными центрами;
туда иопадали иорой среди хлама яркие талантливые произведеиия ІІОДЛИННЫХ поэтов, там начинали писать Александровский,
Акеень-Ачкасов, Самобытяик, Александр
Поморский, Ионов,
Бердников, Ив. Логинов и др. Газеты были п е р в о ю ступеныо,
пролетарские сборники, выходившие с 1914 г. при содействии
Аіаксима Горькаго, были в т о р о ю ступеныо. В газету шел вся-

кий „ с о з н а т е л ь н ы й " со своими стихами, там было всѳ приемлимо, „лишьбы г о р я ч о в с б о р н и к и отбирались п о д л и я н ы ѳ п о э т ы , которые пишут нѳ для сегодняягаего газетного листка, толь•
ко на один день, a умѳют связать свое сегодня о грядущим завтра, с
тем устойчивым и длительным, что войдет в литѳратуру и останѳтся в ней, как работа нового ноэта, новой эпохи. (Во всех указанных сборниках был напечатан матерьял, ноступивший в
1913-14-15 и 16- годах, до революции 1917 г). В пѳрвый нериод 1905-1913 г. наряду с бѳзчисленными самоучками кролателями были самоучки, одаренные искрой; к сожалению, редакторы рабочих газет, особенно, провинциальных плохо отделяли
пшениду от плѳвел. Классическим образчиком стихокропательства
может явиться сборник стихотворений С. Лукашина (я ужѳ упомннал его), изданный Орехово-Зуевским районным комитетом
сод-дем. раб. партии. Правда, этот сборник вышел вторым изданием в Орехове-Зуеве в 1918 г. но вошли в него самодельные
вирши, начиная с 1908 г. „ П р о ж и в а я заграницей с 1908 по
1 9 1 7 г., y м е н я р о ж д а л о с ь стремлениѳ написать по одному
с т и ш к у в каждой местности, куда забрасывала меня судьба"—
читаем мы в предисловии С. Лукашина.
Перелистывая ішижку в 120 страниц, вы встречаете города:
Лондон, Орехово-Зуево, Анкояу, Иариж, Батум.
Вирпіи С. Лукашина, начиная с 1913-14 года, носят опрѳделеяный, не только партийный, a фракционный хараістѳр, яо в н и х —
полное отсутствие поээии. »Сохраняя воспоминания, как о переживаниях в России, так и вне ее—пишет он—я стремился возможяо ярче нзобразить их на страницах настоящѳго сборника,
паяисанного под влиянием стремления познать жизнь, в которой
передовые рабочие всех стран борются за осуществление содиалистяческого строя на развалинах господства буржуазии".
Яркостью изображения автор называет обычные газетные словечки, которыми он иереполняет свою прозу, яазываемую яочему
то стихами. В первом же таком стихотворении Лукашнн обращается к »товарищам читателям" с исповеданием своей веры
поэтической, обращается развязно, свидом весьма самодовольным:
Я не литератор,
Я и не поэт,
Лишь простой рабочий.

%

Голодеиъ, раздет.
Как придется жизни
Ііоротаю дни,
Только и имею
Мозоли одни...
Батюшкой наследством
He был наделен.
Хлеб свой добываю
Так же как и. он.
Голову имею
На плечах и я,
Думает порою
Голова моя.
Думы просят к жизни
Их бы допустить,
Как д у ш а с'умеет
Так и и з л о ж и т ь ,
BOT они—читайте!
Песни дум моих,
M о ж е т б ы т ь, найдутся
И ошибки в них.
Думы эти сердцем
Я переживал,
Под диктовку жизни
К о е-к a к слагал.
Матупйіой Андрѳвной
Восіштался я—
Так coxa зовется
Дѳревенская.
Фабрики, заводы
Дали мнѳ познать
Грамоту, a с нею
Кое-что понять
Набралось немного
П о д х о д я щ и х слов,
й тетрадь готова
С б о р н и к а с т и X d в. . . . и т. д.
Несмотря на то, что в с е это писал „коѳ к а к " Орехово-,
Зуевский совершенно безталантный стихотворец в Л о н д о н е ^
от этой поэзии веет самой прозаической скукой. Такими виршами,
изложенными, „как душа сумеет", без всякой подготовки, без всякаго „искуства", заволнена вся тетрадь. Таких виршей было
еколько угодно в газетах, поощрявших увражневия самоучек, эти

самоучки торопились набрать „немного подходящих слов" и тиснуть их в газете. ІІолитической брошюры они заменить не могли,
a к поэзии они не имели никакого отношения. И было грустно
и хотелось спросить, зачем среди читателей развивают отвратительный вкус?! Кому нужны эти безталанвые упражнения? Были
самоучки- рабочие, не попавшие в Суриковскую струю слащав ы х жалоб, но не понавшие и в сартийные сборники также. Их
стихи ценны не столько, как поэтические произведения, сколько
как документы, показатели настроеиий. К такиы ноэтаіжсамоучкам
нринадлежит рабочий Ф. Гаврилов.
Из всѳх иоэтов самоучек некоторым дароваяием обладал
этот ноэт. Книжка Ф. Гаврилова „На заре" („Из яесен о тружениках") вышла еще в 1905 г. в Москвѳ в книгоиздательстве
„Жизяь и правда". В этой книжке были искорки таланта, подлинного чѵвства, жизнерадостности и влюбленности в коллективную
работу н товарищескую связь. Юяая, ликующая бодрость освежает весенним солнышком стихи поэта. В посвящении народникубеллетристу Николаю Николаевичу Златовратскому, которым доэт
открывает свой сборник, говорится:
ПІумят березы молодые!
И полный бодрости их шум
Рождает г р е з ы золотые
Среди моих печальных дум.
И с н я т с я мне в дали грядущей
Картин и лучших, с в е т л ы х дней,—
Где ни нужды нет вопиющей,
Ни обездоленных людей...
Любопытно прочитывать страница за странидей этот своеобразный дневник. Вот, будущйй поэт—„кудрявый мальчуган, в
избушке при огне, над книгою один, склонивншсь в тигаине,
сидит за чтением—и за строкамн, в волнении следит блѳстящими
глазами"... „Давно уж за полночь, но взор г о р я щ и й свой жаль
оторвать от книги дорогой"... („За книгой"). В о т , он на фабрике:
„с румяньш в е с е л ы м лицом и ясною детской душою оп трудится рядом с отдом и вмёсте с рабочей толпою"... „Мал ростом,
тиски высоки, но—бойко тряхнув головою к ним мальчик пристроил мостки, вскочил и нритопнул ногою: „Эй, тятька, неделю
По^зия г о в о й России

всего, a я уж c тобою еравнялся!" Отец посмотрел на него—и
весело сам рассмеялся"!
BOT, ВЫ видите поэта в юяые годы: он торояится на работу
„средь л я к у ю щ е п ярироды, б о д р я в е с е л и здоров", в своеіі лесне труженика он ноет:
Нет в моей руке свободной
Стали острой и холодной,
Нет на мне железяых лат,
Но отвагой я богат.
С бодрым кличем оя идет искать золотѵю долю, он идет, не
„тяготясь жизныо ісочевою,от одних ворот к другим с б о д р о ю
душою". Одно из стихотворений этого ноэта-яролетария, свободяого, как нтида, я нривѳду здесь ноляостью. Оно нрекрасно яо
содержанию, оно согрето горячим товарищеским чѵвством, и хотя
форма ѳго далеко не совершенна, оно может остаться в литературе.
НА КОЙКЕ.
Ой, как холодно, товарищ!
ІІодвигайся поплотней;
Мы спиной к спине прижмемся—
Все немного потеплей!
Видит Бог, что тесновато,
Но теперь бы ничего
Сверху нас на одеяло
Положить хоть одного...
Ты смеешься?.. Я серьезно...
Впрочем—двигайся плотней!
Тело зябяет на морозе,
На душе зато теплей.
Улс не нас ли.бедньіх, вндя,
Выога плачет—за окном?
Повернемся и, обяявтись,
Ііод напев ее уснкм (стр. 68).
Ф. Гаврилов находится яод влиянием ІІекрасова, которому
носвящаѳт стихи в 1 9 0 3 г. Ему рисуется Нѳкрасов, „как друг
у г н е т е н н ы х , глевный и скорбный... Но полный и веры глубокой в счастье народное, клад сокровенный"... Этой глубокой
верой, верой-грезой согреты стихи Гаврилова, эта бодрая вера,

•светлое настроение, чувство товарищеской связи сближает поэта
с бодроп и радостной ноэзией Максима Горького и с радостяыми
поутаыи пролетарских сборников 1 9 1 4 - 1 9 1 7 гг. To, к чему шлн
позднейшие поэты с о з н а т е л ь н о , усвоив теорию научнаго со
циализма, то поэт рабочий у г а д а л
непосредственным
с в о и м ч у т ь е м , угадал, ибо определениые социальные отношеяия внушают поэту, подсказывают и определенные настроѳния,
образы, точку зрѳния. Поэт рабочий пишет пролѳтарские стихи,
еще нѳ осознав себя, как пролетария, как социалиста, еще яо•свящая свои пѳрвые мѳчты писателю народнику Златовратскому.
19Ô5 и 1917 г г . помогли этому о с о з н а н и ю .
Но стихи Ф. Гаврилова носят всѳ черты самодельных, весьма
иееовершенных технически произвѳдѳний поэтов самоучек первого периода. Когда лостененно из этих самоучек выделились
подлиниые доэты и началась работа над формой, над тѳхникой
il од руководством М. Горькаго и ѳго кружка, поэзия рабочих
встудает в новый иернод, п е р и о д у ч е н и ч е с т в а . Рѳзультатом этого второго пѳриода н явились „Пролѳтарскяе сборяики",
вредшествовшие библиотеке „Продеткульто]? я 1918 и 1919 г г .
Уже в 1914 г . , за тря года до революции, за четырѳ года до зарождення Продеткультов, выходит при содействии н с нредисловнем М. Горькаго „Первый сборник пролѳтарскнх нясателей".
Бозднеѳ выходилн новыѳ сборникн, их так жѳ называли первымн, но они ужѳ только продолжали указанньш путь и собирали
то, что посеял Максям Горький своей организаторской и редак-торской работой. В интересном, по сообщаѳмым данным, предисловии к первому сборнику редактор приводил любопытяыѳ факты:
3 месяда тому назад издательство „Прибой^—поместило в г а в е т а х первое об'явлениѳ о настоящем сборнике и обратилось к
явторам с просьбой присылать рукописн. Втечѳнии 3 месяцев в
издательство поступило свышё 450 рукописей, в том числе около
•300 стихотворений и 8 драматических пьес. Все этя произвѳденпя принадлѳжат перу 94 авторов, огромное число которых—люди
•физическаго труда: рабочиѳ, рѳмеслѳнники, крестьяне, и приказчиии и т. д. Из авторов иных профессий можно отметить беллетристов извозчика, поэта городового, торговца свечьми в ѳпархиалъной лавке одного из губернеких городов. Интелдигентам
яринадлежит около 20 рукописей, женіцинам—15. Территориаль7*

но—первое место занимает Пѳтербург, давший половину всего
матерьяла, далыне слѳдуют Одесса, Самара и нѳкоторые города
Сибири. Тюрьма и ссылка представлены 15 авторами. Около
100 произведений печатались уже ранее в разлнчных периодических изданиях. Из всѳго собранного матѳрьяла редакцией принято для напечатания около 70 лроизведений, часть из них
помѳщена в настоящей книжке, многиѳ оставлѳны в запас для
будущих сборников".
Здѳсь, в этом сообщении редакдии, мы подчеркиваем следуюіцие
факты огромного интереса: 1) Уже в концѳ 1913 года, через 3 месяда
послѳ публикации в портфеле редакции оказалоеь уже 4 5 0 рукописей, 2 ) Из 94 авторов только 15 интеллигентов, 3) 100 рукописей уже»
печаталясь и из 4 5 0 — 7 0 г о д н ы к напечатанию. Еще более интересно предисловиѳ Максима Горькаго, обращенное им к читателям и писателям рабочим: „Написанная вашими товарищами
эта книжка—писал о н - новое и очень значительное явлевие вашей жизни. Ояо красноречиво говорит о росте интеллектуальных
снл нролетариата. Вы, разумеется, врекрасно понимаете, что для
пнсателя самоучки нгіписать маленький рассказ неизмеримо трѵднее, чѳм для профессиональнаго литератора—роман в двадцать
листов—на эти трудности с горькой усмѳшкой намекает автор
рассказа „Но"—и понимаете, что кроме недостатка свободного
времени писателю рабочему мешает изложить свои впечатления
ярко и точно т. е. художественно—его м а л о е
уменьепольз о в а т ь с я п е р о м , инструментом писателя, мешает незнакомство с т е х н и к о й д ѳ л а , a самой крупной помехой является
недостаток
слов—невозможность выбрать из десятка их
самоѳ ііростое, самое красивое. Но несмотря на вее эти трудности, вы, мнѳ думается, всѳ таки можете сказать н ѳ к р и в я
д y ш о й, что этот ваш сборник интересен, вам есть чему порадоваться и—кто знает будущее, об э т о й м а л е н ь к о й к н я ж к е
с о в р е м е н е м у п о м я н у т , как об одном из н ѳ р в ы х шагов р у с с к а г о п р о л е т а р и а т а к созданию своей худ о ж ѳ с т в е н н о й л и т е р а т у р ы.— Фантазия!—недоверчиво скажут мнѳ—такой лвтературы никогда и вигде нѳ было! Многого
не было, что есть теперь—ведь, раньше не было и рабочего
класса в тех формах, как теперь, с тем духовным содержанием,
каков он в ваши дни. Я просто убежден, что пролетариат может

'

создать свою художественную литературу, как он создал с великим трудом и огромными жертвами—свою ежедневную нрессу"
<стр. 6—1). Своя художественная литература, о которой пишет
Максим Горышй, развивается и крепнет вмеете с ломкой и дерѳ•стройкой, вместе с попытками революционного разрешения социального вопроса. Предчувствием наступления нового нериода
был всецело проникнут первый пролетарский сборншс ч е т ы рн а д д а т о г о (не забывайте этого!) года, и нрав был Горький:
"ятот сборник должен быть уяомянут в истории литературы, и я
рад, что могу сделать это в своей книгѳ. В этом первом сборнике
выступили уже подлиняые поэты, п р о л е т а р с к и ѳ писатели,
дрошедшие „искус", изведавшие радость работы над стихом и
ярозой. Здесь выступили: Дозоров-Гастев, Михаил Герасимов,
Ив. Филипченко, Алекеандр ІІоморский, Самобытник-Маширов и
много других, свыше 30 авторов. Из этих 30 авторов поэты, упомянутые мною создали книги, которые явились в 1918 г. лучшими цветками в венках пролѳтарской поэзии, эти зеяки спле—
-тали с молодым задором ноэты Пролѳткультов. В 1917 г .
то жѳ издательство я Прибой ц выпускает в Пѳтѳрбургѳ новый
тборник „Под знамя нравды", „нервый сборник общѳства нролетарских искусств", нод флагом „Российской Соц.-Демок. Раб
Партии". Но дервый сборник был неизмеримо глубжѳ, богаче,
янтерѳснеѳ: там были стихи, выражавшиѳ символ вѳры новых
•поэтов, наяример, стихотворѳниѳ Самобытника: в Нѳ говори в живом
яризнаньи мне сдова гордого яоэт" или ѳго нрекрасныѳ стихи
в Послѳ работы".Там было сильноѳ стихотворениѳ Ив. Филипченко:
„Привѳт вам ", нанисанноо волнующим и взволнованным вольным
•стихом Уитмана, — учителя Филянченко, там были ноэтическнѳ,
яркие, насыщенные краскамя крылатые стихн Михаила Гераснмова:
„Весѳннее", „Стѳпь", „В городе"... Там выстунал Дозоров-Гастев
•с очерком, нереходящнм в стнхотворенне в дрозе, там билн рас•сказы короткие и сжатыѳ, рассказы, не лишенные ннтереса.
В сборнике „Под знамя нравды" были только стихи. Здѳсь былн
поэты: Илья Ионов, Яков Бердников, Ал. Богданов, Ив. Логинов,
Влад. Кириллов, было 17 авторов, из которых ян один нѳ был
нанѳчатан в сборникѳ 14 года. Был там фельетонный Демьян
Бедный, окюнчнвший Петроградский нсторико-филологичѳский фажультет, дрбжний сотрудник „Русского Богатства", профессяональ-

яый газетчик. Из этих 17 авторов выделился Владимир Кириллов..
В том жѳ году (1917) под редакцией М. Горького, А. Сереброва,
А . Чапыгина, бывшего рабочего, около которого веегда был кружок начинающих пнсателей из рабочей и крестьянской молодежя,
издательство „Парус" выпустило „Сборник пролетарских писателей" - . Это была уже целая ішига болыпого формата в 12 листов.
Здесь были молодые авторы из кружка Чапыгина: М. Черноков,
Н. Одинцов, здесь был хороший и вдумчивый рассказ М. Радлова „Ермолаев молот", проникнутый большою любовью к человѳку, рассказ Рыбацкого „Шкалик". Здесь же выступил стихийный»
певучий волжскиі поэт Ширяевѳц-Абрамов. В сборнике на первом планѳ была художественная проза, a не стихв, и проза была
интересна, говорила о возможностях в этой области. Во всех трех
сборннках выступило свыше 50 новых писатѳлей, главным образом, из рабочей ереды. В с ѳ сборники старались прявлечь п р о л е т а р с к и х писателей, по преимуществу; все сборники выдвигали висателей, наделенных н е с о м н е н н ы м
дарованием^
все сборники были резѵльтатом с ѳ р ь ѳ з н о г о
трудаиупорн о г о у ч е н и ч е с т в а . Как и в пѳрвый период подготовительной и организационной работы, при собирании самоучек-крестьян
и рабочях, так и во второй период учѳничества, работы над техникой и сознательного отношения к пролетарским ядеалам, Максим Горький нграет огромную роль. Русская лнтература никогда.
не забудет заслуги этого писателя пѳред иролетариатом, новым
классом, вринесшим свой вклад в сокровищннду русской литературы. В № 2 „Грядущаго", художествѳнно литѳратурного журнала Петроградского ІІролеткульта за 1919 г., талантливый писатель рабочий Самобытник-Маширов поместил статью „Задачк
пролетарской культуры"; в этой статье мы прочли с глубокой
грустью, несправедливые строки о Максиме Горьком:
„Наличие пролетарской культуры—пишѳт Самобытник, поэтрабочий—к концу 12 года настолько стало очевидным и ошеломляющим, что даже буржуазно-демократическая яечать вынуждена
была поставить на очередь дня вопрос о пролетарской культуре.
Появились статьи Горького, Клейнборта, Потрѳсова и др., яо в
этих статьях большѳ г о в о р и л о с ь о пролетарской культуре,чем
д е л а л о с ь для нее, Даже самый близкии по духу к рабочему
классу М. Горькнй ограничился лишь выпуском одного пролетар-

ского еборника
обіцеств".

и теперь

занимается

организадией буржѵазных

Надо не номнить своего родства, чтобы сказать, что Горысий
ограничился выцуском одного пролетарского сборника.
Знает ли молодой поэт Самобытниіс, выпустивший пока-что
только одну книжечку стихов в 62 страничіш, что еще в 1914 г .
в первом пролетарском сборнике Максмм Горький наметил путь.
которым пошля пролетарские поэты 1 9 1 8 - 1 9 годов?
He ограничпваясь указанием на незнакомство писателей рабочих с техникой писательства, на неумение полвзоваться нером,
Горький бросил, к а к это часто он делает, живую, богатую огромным практическим смыслом мысль о том, что „ п р б л е т а р с к а я
м а с е а д о л ж н а в с е м и с р е д с т в а м и , д о с т у п н ы м и ей,
поддерживать тех товарищей, которыѳ обнаружив а ю т с п о с о б н о с т и к л и т е р а т у р н о й р а б о т е , етремятся
вооружить себя н е о б х о д и м ы м и д л я э т о й р а б о т ы з н а ниями". .
Художник-товарищ и верный друг своях братьев до крови и по
духу требует о с о б е н н о г о в я я м а н и я к л ю д я м т р у д а ,
создающим н помогающим создавать все ценяоети, все, чем гордится культурный человек. Мало того, он мечтает о том, как бы
хорошо „ с о з д а т ь д л я н и с а т е л е й с а м о у ч е к
периодическое нздание, которое п о с т а в и т себе целью
изу ч е н я е л и т е р а т у р н о й т е х н и к и — г л а в н о г о , чего не достает писателям из народа. В этом издании нужно печатать вопулярвые статьи о стиле, об языке, о формах воетроевия рассказа, ромава, драмы, о закояах стихосложедия. Тут же бы слѳдовало давать образдовые и подробвыѳ критическяе разборы произведеяия лисателей самоучек, как со сторовы техвики, так и со
сторовы содержавия. Это была бы школа, способвая мвогому в а учить людей, часто талаатливых, с большим оаытом, ваблюдательностью, но совершенно бессильных выеказать ясно и убедительно
то, что их волнует, и что нам необходимо знать. Бессилиѳ, обусловленное трлько незнакомством с приемами литературной техники—легко победить". (Предисловие к 1-му пролетарскому сборнику, изд. „Прибой", 1914 г., стр., 12).
Здесь, в этих словах, за 4 года до возникновения Моекпвского и Петроградского ІІролеткультов, намечен уже целый

план серьезной, продуманной, ѵяоряой, нлодотворной,

студийной

работы, ири веряой товарищеской поддержке пролетарских масс.
В о всем, что

делалось и делается для развития и поддержки

иролетарских писателей, всегда чувствуется живая мысль и любящая рука Максима Горького.
В с е уномянутые пролетарсЕие сборнйЕи выяущены после революции 1905 г. и наЕануне революции 1917

г.

Это эноха— мрачная, пропитанная кровью... После октябрьских
д н е й яравительство мстило революционерам и всеми

ередствами

стремилось раздавить своих врагов: яорки в дерѳвнях, Еазни, расстрелы, преследоваяия и аресты рабочих в городах, пытки в застенк а х , невероятные, яеслыханные даже в 7 0 - 8 0 - е годы, истязания в
Еаторжных тюрьмах—все это было направлено Е исЕоренению крамолы. В „мертвых домах" стремились убивать не только тело, но
и душу. Это время было описано в интереснейшей публицистической книгѳ „Вне жизни" Владимира Войтияского, в книге интелдатента, прошедшего СЕВОЗЬ строй ужасов и истязаний каторжной
тюрьмы.

Это

же

время

онисано

рабочим П .

БезсальЕО в его

мрачном и озлобленном романе „Катастрофа", романѳ, описываю•щѳм ЕкатеринославсЕую тюрьму во время
пзбиѳния

яолитических, после

и

послѳ знаменитого

нодавления южного

восстания и

а р е с т а главных вожаков рабочих. Страшные Еартины

написал в

своей книге очевидец рабочий. Образам раскаявшихся

и

ушед-

ших из партии многих интеллигентов он противопоставил образы
яепримиримых

мсгителей и бесстрашных

рабочих

и

отдельяых

интеллигентов-мучениЕОв за ядею. Идя на казнь, интеллигент Фомич в Еняге Безсалько
ста! Мы

любили

говорит: ,Прощайте! Наша совесть

свободу

Ерепче

жизни, a честь

чи-

сильней

сво-

боды!"
У

рабочих позтов

и

бѳллетристов,

переживших

энтѵзяазм

1 9 0 5 г . и мученичесЕий героизм 1906-16 гг. в период Еаторжнокарательного режима, уже нет весеннего нредрассвѳтного
зиазма

девятидесятых

годов, нет

ЮНОШѲСЕИ

энту-

восторженных на-

строений, в их сердцах, закалѳнных мухамя, горят

героичесЕое

пламя убежденных борцов, которые свободу любят кренче жизнн,
a честь сильней свободы.
ПролѳтарсЕие сборннЕи этих лет—это обагренная кровью глава, это „Еандальный звон", это „тюремные думы", это голос

из

за решоткп, из тюрьмы, из тайги, из Шлиссельбурга, из з а стенка.
Прочтите сборник 1917 г. „Под знамя правды", лрочтитѳ все
10 стихотворений Е . Трифонова, или 5 песен Ал. Богданова, или
7 стихотвореяий Ильи Ионова, или 9 стихотворений Ал. Белозерова..,
Из „Песея öesEpeMOHba", из „Песен изгяания", „В н у т и " —
читаем мы заглавия стихов y Богданова; „Цветы казненных",
„Из нвсем с с ы л ь н ы х " , „Из IIIлиcceльбypra , ', „Алоѳ ноле"—яишѳт
яз тюрьмы и ссылки Илья Ионов; „За стеной", „Песни неволн",
„ В ссылкѳ"—таковы заглавия цесея Белозерова. Стихя—„Ноябрь",
„Угрюмый д е н ь " , „Тихо, тихо в замкѳ"—лишет наиболѳѳ надломлеяный Е . Трофимов я вкладываѳт в свои „нокаянные етихи"
•тяжелые строки тоскя, усталостя, жажды верить сквозьмуку. „Нѳ
-осилить мне снова черных днѳй одному"—вырываѳтся стон y него.
Перед вами „замученный брат", который поет лесню о мученнках-энтузяастах... Этим энтузиастам посвящает Е. Трифонов
строки, проникнутые величайшей вѳрой:
Так г о р д о - б е з п е ч н ы , с у л ы б к о й в о в з г л я д е ,
Н а м у к и и с м е р т ь — к а к н а п и р о н и шли,
Чрез годы неволи, в глухом каземате,
Н е т р о н у т о й в е р н о с т ь свою п р о н е с л п .
Они забывали о собственной муке,
Мечтая о счастьи родимой земли.
Изгнанье, отчаянье, годы разлуки—
Любовь их, их веру убить не могли.
Порой в этн несни изгнанников, заключѳнных, нытаѳмых в
тюрьмах мстившей реакдией, врываются суровые мрачные ноты f
но н и г д ѳ яе услышите вы в них жалоб, нытья, плача, стонов,
х о т я в дни беспросветны, яак долгая темная ночь". Прѳкрасно
•стихотворение Ал. Богданова:
В ПУТИ
Кандальный, мертвый звон... Поземкой вьетея пыль,
Нам замстая след...
Бегут, гудят столбы... ИІуршит степнОй ковыль...
— Возврата нет, возврата нет...
На взгорьях курослеп, завядший и сухой,
Роняет желтый цвѳт...

Стрельнул испуганно тушканчик над межой...
— Возврата нет, возврата нет...
Далеко в зелени наш тонет хуторок...
A ты... ты смотришь вслед.
Прощальный вздох нам шлешь... He плачь!
Наш путь далек...
— Возврата нет, возврата нет...
(„Под знамя правды", стр. 56).
В иѳснях поэта-изгнанника Богданова восноминания о б ы л о м , о 1905 г., о „Дѳвушке в белом", „которая шла 17 октября
1 9 0 5 г . " под „шелестом гордых знамен". Но поэт не только
вспоминает, он упорно, мученически трепетно ждет, как и дру"
гиѳ поэты-рабочиѳ, ждет второго пришествия революции. Тот жеБогданов в одной из песен „безвременья" 1 9 0 9 г . пишет:
Б Ы Л О Е ')
He верь дням тишины, раздумья и покоя,
Безцветным, тягостным и горьким, как обман...
Пока сочится кровь из неостьівших ран,
Нет, нѳ умрет б ы л о е.,.
A будет вдаль манить, сквозь мертвенный туман.
B« молчаньи сдержанном бездомной ннщеты,
В железном скрежете бессоцного завода,
В толпе, таящей боль и прошлые х}ечты,
0, уловил ли ты,
Как з р е ю т г н е в и м о щ ь . п л е н е н н о г о н а . р о д а?..
С пожарищ бедственных, с поринутых полос,
С погостов, где раетут голодные кресты,
С небѳс, овеянных печалью братских слез,
0, услыхал ли ты
Д ы х а н ь е б л и з к о е г о т о в я щ и х с я г р оз?..
He верь дням тишины, раздумья и покоя ..
Они обманчивы, как предрасеветный соя
Под пеплом жертвенным не умерло Гыдое",
Народ не поражен;
М е ч и з а в е т н ы е в т е ы н и ц а х т о ч и т он...
В сборнике наиболее мрачны и безотрадны стихи Е. Трифоя о в а . Он" пишет кровью окровленные строки; его сердце „тоскует и вечно томится н а с т р а ж ѳ всех замыслов гордых".
(„Под знамя ыравды", стр. 38).
1

) „П о д з н a m я п р a в д ы", етр. 53.

В сборнике 1 9 1 7 г. „Пролетарских писателен", вышедшем в
издательстве „Парус", гораздо менеё слышны отзвуки кандального
звона... Но и там попадаются сурово-мрачные строки в стихотворении Петра В у н а к о в а „ В шахтах": „Мы—невольники труда,.
мы—не люди, a кроты", там y поэта Михаила Ар^амонова вырывается крик сердца: „ В душѳ смятенье, в душе разлад,.. Ах,
спета, спета вся песнь моя! He знаю света и вѳры я..."
В первом сборнике пролетарских пксателей 1914 г. поэт Медведев в стихотворении
„Тюремная в е с н а " '(стр. 150) иишет
строки:
Но свободы улетевшей
Дни так грустно далеки...
Плачет больно, плачет сердце
От мучительной тоски.
Но эту мучительную тоску умеют преодолеть

молодые, силь-

ные и верующие.
В стихотворении „Гребды" в том же сборнике поэтСамобытник говорит:
Уж одни гребды устали
В волны весла опускать
И в сырой, туманной дали
Золотого солнца ждать...
M ы г р е б ц о в y с т a л ы X с ы е н и м,
И бесстрашно в свой ч е р е д
Д р у ж н о волны моря вспеним,
С м е л о д в и н е м с я вп еред!
Образы усталых и образы закаленных борцов встают перед в а ми при чтении этих сборников...
Но основной тон, который делает музыку этих пролетарских
сборников—это суровая, героическая реіпимость и героическая
вера лучших и сильнейших добиться лучезарных дней, когда по
словам Андрея Дикого:
Поеле воющей пурги
Снова будет солнце с нами.
Эта героическая вера, как свеча в четверг страстной иедели,
пронесена через годы Санинства и Наумовщиньг, годы „последьяго ужаса" Леонида Андреева и „последней черты" Арцыбаше-

в а . „Нодпольными стихами, как червь, точил я трон",—с гордостью говорит рабочий Ив. Логинов.
„Товарищи—писал Горький в своем предисловии к первому
сборнику 1914 г.—когда история расекажет цролетариату всего
мира о том, что пережито и сделано вами за 8 лет реакдин—
рабочий мир будет изумлен вашей жизнедѳятельностью, бодростью
вашего духа, вашим героизмом" (стр. 12).
После 1917 г. настуяает новый, третий период в истории
пролетарекой поэзии. Предчувствием этого периода полны стихн
Самобытника-Маширова.
Этот поэт рабочий, родившийся не в деревне, a в Петѳрбурге
в 1 8 8 6 г. в сѳмьѳ разорившихся мелких ремесленников, с 10 лет
попадаѳт на фабрику металлнческих изделий. Уже с 1903 г . он
прияимает участие в партийной работе. События 1905-06 гг. целиком захватывают его в свой водоворот. Вгоды реакции 1908-09 гг.
поэт посту-пил в классы Лиговского Народного Дома, гдѳ одновремѳнно учился и вел революднонную организационную работу. В
это жѳ время в кружках рабочих он качинает пробовать свои
силы и много работает над своими стихами. В 1912 г. он уже
начинает иечатать свои стихи в рабочей печати. Литературная
работа вее время переплѳтается y него с революционной деятельяостью, за которую иоэт подвергается неоднократным арестам.
Осенью 1916 г. Самобытник идет в Сибирь и во время революции 1917 г. возвращаѳтся в „красный Петроград".
В своих глубоко искренних, задушевных и бодрых стихах поэт-революдионер сумел воплотить великое „ н а к а н у н е " . He фразой, не криком, a героической уверенноетью в е е т от красивых
стихов поэта, который поет не горловым, a грудным голосом, и
лоэзяя его ядет от сердца к сердцу.
Стнхи этого поэта, как и стяхн Мнх. Герасимова, явилнсь
украшѳнием пролетарских сборннков... Но Мих. Герасимов, этот
рабочий-ѳвропеѳц, не даром побывавшні в Париже и полюбнвшии сокровища мирового искусства, воспевавший парнжский парк
Монсури я Лѳонардовскую Монну Лизу—больше поэт, тогда как
Самобытннк—больше борец. Однн—красочный, яркий, напевный,
влюблен в природу, в краски и звуки, другой—вдумчивый, аскѳ•тичѳски фанатично влюблен в идею; идея вошла в его плоть и
жровь, еѳ огнем еогреты строки его боевой поэзии. В его стяхах,

в еборнике „Под красным знаменем", который вышел в І 9 І 9 г .
в изданвв Ііетрогр. Пролеткудьта, попадаются стихи большой к р а соты и силы, как например: „Женщина", „Жертва вечерняя",,
„Пролетарий", „На заводе", „Завет* и т. д. Глубоко пѳрежитыми и волнующими были стяхи Самобытника в предреволюционнѵю эпоху. В этих стихах яоэт, ранее других, прозревает наступлеяяе новой эры и верит в пришествие н о в ы х поэтов с новыми
песнями. Одно из его стихотворений явилось, как бы поэтическим
мавифестом и драгоденным документом эпохи. Оно было впервыѳ
напечатано в 1 9 1 2 г . в „Правде" и перепечатывалоеь дотом в
„Первом пролетарском сборникѳ" 1914 г. тотчас же за предисловием Горького, после его слов Д а здравствуют разум и воля,
создавшие ыировую культуру". Привожу полностью это стихотворение:
He говори в живом признаньи
Уіне слова гордого—поэт.
Мы первой радости дыхаяье,
Мы п е р в о й зелеии расцвет.
Разрушив черные оконца,
Мы жаждем миром опьянеть.
Е щ е н е н а м , не з н а в ш и м е о л н ц а ,
В е р ш и н о й г о р д о ю шуметь...
Еще неведомой тревогой
Иоляа восторженная грудь,
Еще вдали чертою строгой
Едва наметидся наш путь.
Но б у д е т м и г , — п о р ы в с о з р е е т ,
•Заблещет солнцем наша ц е л ь —
Поэта мошного взлелеет
Рабочих песен колыбель.
И он придет, как вождь народный,
Как бури радостный раскат.
II в песне пламенной, евободной,
II наши песни прозвучат.
У того же поэта Самобытника в ранних его стихах, написанных „на разсвете", дается характеристика предреволюционной
песни рабочего, песни предшествующего периода:
Поднимаясь с могучего дна,
Загораясь безумной трѳвогой,
Путь тернистый проходлт

она

I

И в ы х о д и т в одеждѳ убогой...
Мысль свободная в ней—б е з к о н ц а,
Вместо образов г о р д ы х - н а м е к и .
Еще в песне родного певца
He р а с к о в а н ы в о л ь н ы е с т р о к и ,
Еще песне дорога одна
С нашей долей забитой суровой.
Если вольная жизнь—не вольна,
To куется и вольное слово.
И тому, кто склоняться привык
Иред высоким созданьем искусства,
Нашей песни суровой язык
He постигнуть заветного чувства,
Только тот, кто сквозь слезы и гнет
Сохранил в своем сердце порывы,
В наших робких напевах поймет
Й т о с к у, и п о р ы в, и п р и з ы в ы,
И ту силу, что горным ручьем
Сквозь оковы в ней бешено рвется,
И ту песню, что в о л ь н ы м п е в д о м
На заре в о л ь н о й ж и з н и епоетея.
(Самобытник. „Под красным знаменем", стр. 46).

Эти прѳкрасные стихи, как бы предвещали наступление третьяго периода и завершали уже пережитую, ужѳ уходящую эпоху.
Правда, среди множества пролѳтарских поэтов наших дней
нет. ни одного поэта м о щ н о г о , нѳт ни одного п о э т а — н а р о д н о г о в о ж д я , но несомнѳнно, порыв революционный созрел, перед поэтами, узнавшими солнцѳ, самые дели заблистали солнцем,
и бури радостдый раскат опьянил поэтов и отразился в их вольн ы х пѳснях революцйонной эпохи. Тот же Самобытник заговорил по другому—решительно, гордо, властно. И в стихах, и в
теоретических статьях, и в пролетарских манифестах пиеателей
третьяго периода чувствѵется нреувеличениѳ своих сил, психологически понятное в момент одерлсанных побед, в момеят захвата
влаети и провозглашения „диктатуры пролѳтариата".
М ы видели, что уже от 1906 по 1914 год самоучкя рабочие
упорно работали в одиночку дри поддержке нисателя-друга над
своею техникой. В эти годы нишет свой роман „К широкой дор о г е " харьковский рабочий А. Бибик, пишет свои первые расеказы
харьковский и ростовский рабочий H. Н. Лящѳнко (Ляшко), в э т н

годы задумывает и пѳреживает свои вещи узкий, но темиераментный писатель-рабочий Безсалько, въ эти годы учатся—работают надстихами Гастев-Дозоров, Самобытник-Маширов, В . Торский, Илья 0ОНОВ и др. Но каторжный одиннаддатичасовой труд на
заводѳ мешает овладеть техиикой: завод, фабрика отяимают все силы.
Автор романа „ К широкой дороге", бывший токарь А. П. Б и бик рассказывад мне много раз, как по ночам, после дневной
работы на заводе, вплоть до утреннѳго гудка работал он над
своей книгрй и писал, и учился писать. Для днсателя-ученика,
ужѳ подюбившего высокие создания искусства, уже яривыкшего
дклоняться перед ними, его писательство было подвижяичеством,
и быть может, многие сотни остановились и опустяли руки перед
величайшими трудностями.
Давно уже установлено, что художественное творчество рождается, как ягра свободных сил, как разряжение накопившейся
и з б ы т о ч н о й э н е р г и и , когда „кровь кипит и сил нзбыток",
когда „силушка по жилушкам так живчиком и нереливается",
когда „грузно от силушки, как от тяжелого беремени".
Расцвет искусства всегда был связан с расцветом жизни, с
расдветом класса, овладевшего властью и завоѳвавшего досуг для
творческой художественной игры...
Перед рабочимя писателями, y которых всю силу забирала
машина, стал вопрос о з а в о е в а н и и этого. д о с у г а , о яроведения в жизнь заветной формулы: восемь часов для работы, восемь для сна, восемь для досуга. Р е в о л ю ц и я 17 г о д а п омогла этому.
Было ясно, что перед писатѳлем рабочим и крестьянином от
крываются великие возможности, что им предстоит большая подготовительная работа по овдадению техникой при разумном, продуктявном иснользовании досуга.
Явились руководящие органы, явились средства, явился досуг
a явилось сознание великих задач. В этот, третий период собярание творческих сил совершается в государственном масштабе,
масштабе всероссийском, при самой широкой поддержке, невиданной никогда прѳжде; организация этих сил совершается
под
влиянием Дролеткультов'; творчество их отражает современность,
связано с колл^ктивоы, с идеалами пролетариата, носит ярко выраженный боевой характер и охвачено „коммунистической меч-

т о й " , творчество прелетареких поэтов и писателей связано с напряженной студийной работой, ноэзия их стаяовится искусством,.
вернее, хочет и может стать нскусством и станет нослѳ трудного,.
упорного, длятельного искуса.
Т е , которые спешат отнестись отрицательно к нѳрвымъ опытам пролетарской поэзяи в этот новый яериод, те, которые строго
донрашивают новых яришельцев,—что имеете яред'явить?—не
должны забывать об "особых исторических условиях, нодготовивших выступлениѳ ноэтов нового класса.
Когда в эпоху Итальянского Возрождения выстунили буржуазныѳ художники, архитекторы и поэты, создали стиль энохи и наложили на три столетия нечать своего гения, эти художники лредварительно усвоили все богатства античной, языческой культуры, культуры древней Греции... У них для этого уеванвания были я досуг, и средства. У яролетариата наших дней до революцив
ни досуга, ни средства для такого усвоения не было. Пролетарскому художнику нриходится и разрушать, и собирать, и усваив а т ь и строить дальше... Это во-первых.
Во-вторых: пролетарские ноэты России выступают на арену
истории и литератѵры в самой некультурной, самой отсталой
стране, о которой A. IÎ. Чехов часто говорнл: „Начало Руси было
в 8 6 2 году.но культурная лсизнь еще и не начиналась".
В третьих: нролетарские поэты, поэты—„гражданского долга"
по-нреимуществу, я выступают онн в нериод самой^обостренной
гражданской борьбы. Перед нйми выдвигаются на первый нлан
б о е в ы е задачи, эти боевые задачи ставят неред ними злободневные темы, темы текущего момента, сообщают их ноэзии зачастук>
газетно-нрокламационный характер. Завоеванный досуг нриходится
посвящать злобе дня.
В этн дни обостренной борьбы лоэт становится солдатом,
солдат становится яоэтом, это вносит в нролетарскую лоэзию особый воѳнный отнечаток.
Т а к называемый „нродовольственный вонрос" или вопрос »
едином хлебе, заяолнивший жнзнь голодной страны, заглушает
голос • муз и мешает дальнейшему развитию яового литературного
движения, начавшегося так шумно и эяергячно в этот третяй яериод.
В с е это надо принять во внимание нри оценке иролетарской
ноэзяи этйх революционных лет.

ГЛАВА Y I I
Первый вопрос, который стал перед пролетарскими писателями в момент величайшей борьбы: как отнестись к сокровищам
искусства, науки, соісровищам предшествующей культуры?
Борьба не на жизнь, a на смерть, борьба за самосохранение
наложила печать на отношение к оставшемуся наследию. Повторялось старое изречение: „боюсь данайцев, даже и дары прнносящих". Чем непосредственней и проіце был подход к этомѵ
вопросу, тем решительнее давался ответ, переходивший в голос
отрицания и неприятие последнего цѳликом.
На первой всероссийской конференции культурно-просветительных организаций поэт-рабочий Самобытник-Маширов занимает
яаиболее крайнюю и наиболее непрямиримую позицию. Он весь охвачен пламенем энтузиазма борьбы: „Товарщи!—говорит он на этой
конференции.—Гіриветствую вас от краснаго Петрограда. Я говорю
с вами в тот момент, когда перѳд нами раскрываются широкиѳ пѳрспективы.Всев руках пролетариата, т ѳ п е р ь в р е м я г о в о р и т ь
о п р о л е т а р с к о й к у л ь т у р е . Это будет нѳ только слово,
о н о п р е в р а т и т с я в д ѳ л о . Правда, перѳд нами огромная
ответствеяная работа, но я верю, что мы еоздадим н о в ы е ц е нп о с т и. Мне хотелось бы найти яркие, сильяые образы, чтобы
передать всю жизненность, всю силу пролѳтарской культуры, м ы
не должны и т т и н а компромиссы".
Были представители противоположной тенденции, по выражению Самобытника-Маширова (в ѳго статье „Задачи пролетарской
культуры"), представители „чисто интеллигентской тОчки зрения",
которые задачи пролетарской культурьт сводили к экономической
и политичесЕОй борьбе, разграничивали задачи пролетариата на
ІІоэзия новой Р о с с и и

8

классовые н внеклассовыѳ я задачя в областя культуры сводилн
к овладению старым искусством ѳго общечеловѳческими денностями.
Среднюю линию занял известнын теоретик и систвіматиіс по
вопросам нолитической экономни А. Богданов, он прочел доклад
„Пролетариат и искусство", и после его доклада было единогласно
принята прѳдлолсенная им резолюцяя, весьма характерная для
третьего периода, ибо, несомнеяно, выражает ого основную тенденцию:
1) Искусетво органнзует посредством живых образов социальный опыт не только в сфѳре познання, но также н в сфѳре
чувства и стремленнй. Вследствнѳ этого оно—самое могуществѳнное орудие организадия коллектнвных снл в обществе классовом—сял классовых.
2) І І р о л ѳ т а р и а т у , д л я о р г а н н з а ц и и е в о и х с н л в
с о ц и а л ь н о й р а б о т е , борьбе и стронтельстве необходимо
с в о е к л а с с о в о е и с к у с с т в о . Д у х этого иекусства—трудовоя коллективизм: оно воспринимает мир и отражает его с точкн
зрения трудового коллектива, выражает связь его чувств, его
боевой и творческоя воли.
3) С о к р о в и щ а
старого
искусства
нѳ
должны
в р и н я м а т ь с я п а с с и в н о : т о г д а они в о с п и т ы в а л и бы
рабочий класс в д у х ѳ культуры
господствующих
к л а с с о в я тем с а м ы м в духѳ п о д ч и н е н и я созданд о м у и м н с т р о ю ж и з н и . Сокровища старого искусства яролетарнат должен брать в своем критичѳском освещении и в своем
новом истолкования, раскрывающем нх скрытые коллектнвные
осяовы и ях органнзациоыпый смысл. Т о г д а о н н
явятся
драгоценным
н а с л е д и е м для н р о л е т а р н а т а ,
его
о р у ж и е м в б о р ь б е п р о т и в т о г о ate с т а р о г о м и р а ,
который их создал, и орудием в устроеннн нового мира. Передачу
этого художествеяного наследия должна выполнять пролетарская
крятика.
4) В с е организации, все учреждения, посвященные развитию
дела нового искусства и яовой критики, должны быть построены
на товарищесЕОМ сотрудничестве, которое непосредственно воспитывает их работников в направлеяни содналистнческого идеала.
(ПротоЕслы Всерос. Конференцин, под ред.
„ Пролетарской Культуры", стр. 79).

Лебедева,

нзд.

Вопрос о содержании пролетарской культуры и об отношенин
® старому мскусству волнует яисателей рабочих и далеко не сводатоя к единому мнеяию пролетарских поэтов. He липіенный дарозания, наиболее плодовитый и наиболее подающнй надежды писатѳль
рабочий П. Безсалько на собрании писателей рабочих в Москве
•з своем отчете о том, „что сделано литѳратурным отделом Пролеткульта Петрограда" (Грядущее, 1918 г., № 6) указывал, что,
вслѳдствие смутного представления об отличии буржуазной к у л ь туры от пролѳтарской, получалось, что „часть рабочих огулом
отрицала предъидущее искусство со всеми его досіоинствами и
иедостатками, другая, наоборот, всякую нросветительную деятѳльлость в среде пролетариата считала пролѳтарской культурой, будь
то простая грамота шш постановка пьес Чехова или Островского.
Пролетарскиѳ писатели первые постарались пролить свет на
зтот вопрос евоими статьями. Они доказывали, что пролетарская
культура есть прежде всего выявление пролетариатом своей клас<совой сущности, резко противоположной буржуазной и иителлитеятской культѵрѳ".
Пролетарские писателя выдвинулн вопрос о пролетарской культуре, но y позтов рабочих вы найдете противоположные ответы
а а один и тот же вопрос об отношении к старому искусству.
Блестящим примером могут служить два стихотворения д в у х
нанболее литературно подготовленных поэтов—Владимира Кириллова и Михаила Герасимова. Оба выступшш с поэтическим манифестом яа одну и ту же тему: „Мы", тему, излюбленную всеми
пролетарскими поэтами. Один манифест напечатан в „Литературиом адьманахе" П е т р о г р а д с к о г о НролетЕульта, д р у г о й — в
.„СборниЕѲ пролетарскнх поэтов" „Завод огнеЕрылый", изданном
в

1918 г. М О С Е О В С Е И М

Пролеткультом.

Владимир Кириллов, певед „Железного Мессии", подражая
буржуазнейшим поэтам-футуристам, совершенно чуждым пролѳтарской кудьтуры, тем самым, Еоторые с такой легвостью „сбра•сывали ПушЕина и Гоголя с корабля современности", пишѳт нѳчто
зроде поэзы Северянина:
МЬІ
Мы, несмѳтные, грозные Легионы труда,
Мы победили пространства морей, океанов и суши,

Светом искусственных солнц мы зажгли города,
ІІожаром восстаний горят наши гордые души.
Мы во власти мятежного, страстного хмеля,
Пусть кричат нам: „вы палачи красоты"...
Во имя нашего завтра—с о ж ж е м Р a ф a э л я,
М у з е и р а з р у ш и м , р а с т о п ч е м и с к у с с т в а ц в е т ьз..
Мы сбросили тяжесть наеледья гнетущего,
Обезкровленной мудрости мы отвергли хнмеры —
Девушки в свѳтлом дарстве грядущего
Б у д у т прекрасней Милосской Вѳнѳры.
Слезы иссякли в очах наших, нежностъ убита.
Позабыли мы запахи трав и весевних дветов.
Полюбили мы силу паров и мощь динамита—
Пенье сирен и движенье колѳс и валов.
ІІороднились с мѳталлом, душою с машинами слиты.
Мы разучились вздыхать и томиться о небе,
Мы хотіш, чтобы всѳ на зѳмлѳ были сыты,
Чтобы нѳ было елышно ни стонов, ни воплей о хлебе...
0, поэты-эстеты, кляните Великого Хама,
Целуйте обломки былого под нашей пятою —
Омойтѳ слезами руины разбитого храма:
Мы вольны, мы смелы, мы дышим иной красотою.
Мускулы рук наших жаждут гигантской работы.
Творческой мукой горит коллективная грудь,
Медом чудесньш наполним мы довѳрху соты,
Нашѳй планете найдем мы иной, ослепительный дуть.
Любим мы жизнь, ее буйный восторг опьяняющий,
Грозной борьбою, страданьем наш дух закалед—
Все—Мы, во всем—Мы, Мы пламень и свет побеждающий,
Сами иеое Божество, и Судья и Закон.
Совершеняо иное содержание вложил в то жѳ пролетарское„Мы" другоі поэт, бывший саратовский рабочий, сидевший к
тюрьме, побывавший в Паряже.
Этот. страстный поклонник Леонардовсв.ой Монны Лизы —
знаменитой Длшоконды, посвятид Моняе Лизе целую ноэму, написанную под влиянием Александра Блока и его „Стихов о
Прекрасной Даме".
Поэма „Моняа Л и з а " была нанечатана в журналѳ МОСЕОВСК.
Пролет. „Горн" (№ 1) и вышла отдельным язданием в том же
издательстве.
Миханл Гераеимов отвечает Владимиру Кириллову красивым
манифестом:

МЬІ
Мы всѳ возьмем, мы все познаем,
Прояижем глубину до дна.
Как золотым цветущим маем
Душа весенняя пьяна.
Нет меры гордому дерзанью: —
Мы—Вагнер, Винчи, Тидиан.
Мы новому музею—зданью
Воздвигнем купол, как Монблан.
В кристаллах мрамора Анжѳло,
И все, чем дивен был ГІарнас,
He то ли творческоѳ пело,
Что током пробѳгает в нас?<
Воспитывали орхидеи,
Качали колыбели роз.
He мы ли были в Иудее,
Когда любви учил Христос?
Мы клали камни Парфенона
И исполинских пирамид.
В с е х Сфинксов, храмов Пантеонов,
Звенящий высекли гранит.
He нам ли на горе Синая
В неопалимой купинѳ,
Как солнце, Красный стяг, сияя,
Я в и л с я в буре и в огне?
Мы все возьмем, мы все позваѳм,
Пронижем неба бирюзу.
Как сладко пить цветущим маем
Животворящую грозу.
Богатый краскамн, образамн, яерегружающий свои стихи сравяениями,

цветов",

тоже

яролетарий, нашел иное решѳние в вопросе о культурных

талантдивый

поэт, певед

„Железных

цен-

ностях.
Занимающий среднюю линию, А. Богданов в № 3 „Пролетарской Культуры" в статье „Наша критика" выдвигает к р и т и ч ѳ с к о ѳ в о с п р и я т и е и с к у с с т в а и в то же время решительно
отраничивает себя от Кирилловского отношенйя к искусству. He
называя автора строк „во имя нашего завтра—сожясем Рафаэля,
разрушим музеи, растоачем искусства д в е т ы " , А. Богданов виднт
в них психологиго, a не идеалогию и добавляет: „автор, отдаваясь

потоку своего чувства, забыл о соцнальной организующей ролв
искусства. Это символ в д у х е с о л д а т а , a я е р а б о ч е г о . .
Солдат может и должен бомбаидировать Реймсский собор, есдн там
находится или нреднолагается ненриятельский наблюдательный
пункт, но что заставляет поэта выбрать этот Гинденбургскиш
образ? Поэт мог бы только сожалеть о такой жестокой необходимости, но нѳ Босяевать е е " . (№ 3 „Пролет. Культ.", стр. 21)..
Любопытно отметить, что это воинственно-футуристическоѳ отношение к „высоким созданиям искусства" проявляет тот самый
Владимир Кириллов, который немилосердно перепевает представнтелей старого искусства.
В вступлѳнии к стяхам он перенѳваѳт Бальмонта, нодражая
его ритмам; в стихотворении „Грядущеѳ" повторяѳт Верхарновское„ В вечерний час", тут и „буйство гордых сил", и строки ПОЧТЕ
выхваченные из Верхарна: „с каким безумством мы бросались в
вихрь боръбы ожесточенной", только продетарский поэт вместо
„ Я " демократического поэта подставляет пролетарскоѳ „Мы"; на
страницах 36, 41, 48 в сборничкѳ и Стихотвореняя" Влад. Кириллов бредит Александром Блоком, тоже нѳ пролетарским поэтом.
В самом сборнике стихов В. Кириллова вы сразу чувствуѳтед в е струя: восторженно-пролетарскую и пессимистически-индивидуалистическую. Строки «стихов размерѳнно пѳвучих" и строкя
„жутко звенящих стихов" страшно разногодооят y нѳго. „Я"
Кирилловское совѳржѳнно яѳ вяжѳтся y него с „Мы" пролѳтарским. Поэт, любящий мечтать при луне, поэт, y которого „истерзано сердце когтями сомяений" (45), поэт, который тихо наневаег
лунныѳ пѳсни и отдается тихим мечтам, написал трѳскучѳе стихотворениѳ приведенноѳ выше.
Любопытно еще отметить, что автор романов П. Безсалько,.
стремящийся выявить „пролетарскую сущность", нерѳдко выявляет
ее, подражая Ницше, Леонидѵ Андреѳву, Ф. Достоѳвскому, я это.
подражаниѳ бросаѳтся в глаза каждому читатѳлю.
Мы говорим это не в суд илн осуждение: мы, ведь, знаем, что
и ІІушЕин, и Лѳрмонтов, и Тургеяев, и НеЕрасов и Достоѳвский
начали с подражайий.
Это было связано с годами учѳничества, у с в а и в а н и я р а боты
п р ѳ д ш е с т в е н я и Е О в , с изучѳния их манеры. Этог
особенно, y Тургенева бросается в глаза.

C усвоения начинал и разночияец Помяловский, этот „плебей",
ненавидевший „барство" я противоноставявший во всех сволх
яроязвѳдениях чернорабочее плебейство праздному барству.
Какон же писатель яатолкнул на творчество бурсака Помяловского, заставил забиться сердце непрнмиримого интеллигентапролегария и открыл ему целый мир?
Это был художник, выходед из „Дворянского гнезда" Рудин,
Лаврецкнй н Кирсанов русской литературы—И. Тургенев.
Максим Горький преждѳ, чем стать писателем, совершает
коллосальную работу усвоеяия. Он в отрочестве знает на память
всего ГГушкина, Лермонтова, Бѳранже, в юностн он изучает
Тургенева, Помяловского, Решетннкова, и когда он стал первым
пролетарским большим ннсатѳлем, он пряшел в литературу, как
знаток ее н как аяостол изучения мировой культуры.
Без этого усвоення не было бы Максима Горького.
Уже яри первых лнтературных шагах Максима Горького
тонкнй знаток литературы А. П. Чехов пишет молодому писателю, что он начал сразу не с б у р с ы , a с а к а д е м н и .
„Вы самоучка?—отвечает А. П. Чехов М. Горькому в 1899 году
(т. Y, стр. 479, Письма Чехова)—В своих рассказах вы в п о л н е
х у д о ж н н к , прнтом ннтеллнгентный по настоящему"... Перечисляя лучшие произведения М. Горького, А. П. Чехов называет
нх „образдовыми", ибо „в ннх внден художник, нрояіедшнй о ч е н ь
хорошую школу".
Эта хорошая школа нужна молодым пролетарским пнсателям,
чтобы он н поставил и себе голос, стали „ в п о л н е х у д о ж н и к а м и " , сталя создавать о б р а з ц о в ы е произведення.
Когда новый класс творит свою культуру, он, выражаясь крылатыми словами наших дней, „вооружает себя до зубов", он во
всеоружин знання г о в о р и т , a не лепечет с в о е веское, яркое,
новое слово в иетории.
Новый класс знает, что культура это не наровой цыпленок,
которого моягно произвести на свет механически в инЕубаторе
в несЕольЕО часов. Для этого нужны десятялетня, есля не столетня творческой работы.
Когда говорят о Пролетарском Возрожденни, Еонечно, говорят
не только о творчесЕих пробах пера, но и об огромной подготовительной работе усвоения и овладения богатейяінм наследием

богатейших
начало.

эпох.

Пролетарская

поэзяя

наших

дней — только

Ероме Максима Горького, мы не видим среди пролетарских
писателѳй н и о д н о г о б о л ь ш о г о х у д о ж н и к а , с т о я щ е г о
н а я ы с о т е м и р о в о й і с у л ь т у р ы . Нет еще в и одного, который бы пришел, усвоив критически работу предшественников,
проникся бы всем сущѳством и идеалами эпохи, и сказал бы свое
новое, властное, гениальное слово. Для того, чтобы сказать на весь
мир свое пролетарское „Мы", художник пролетарий долженпредставлять большое „ Я " , пусть это „Я" и связано кровью с коллективом.
В наше время нет такого художннка, но иеред нами десяткн
несомненных дарованяй, вынесенных в момент исторического
ярилива на берег нашей литературы.
Усвоение наследня нѳ должно быть рабским, слѳпым, вернояодданическим. Самая строгая критика должна в сокрокищах
мировой культуры выделить общечеловеческие ценности, показать,
где худолсник с вершин искусетва видит нодобно Сервантесу,
Шекспиру, Гете, Толстому, те ценности, которыѳ являются
нетленными в веках и без которых самый большой художник
•еовременности не двинется дальше.
Еритяческая оденка должна художника к л а с с я к а , который
неволъно и бессознательно отражал настроения и
у с т р е м л е н и я той социальной группы, е которой был кровно
евязан и быт которой был
его
бытом,
противопоставить
в у л ь г а р н о м у художнику, который сознательно, е заранее
обдѵманным намерением, з а т у ш е в ы в а е т пороки своего класса
н зло клѳвещет на другую враждебнѵю ему групну.
В России были Толстой и Пушкин, но были Маркевичя и
Ерестовские, Марковы и Дитовичи, Суворины и Родионовьг,
оплевавпіие и очернившие неяавистную им ереду.
В наукѳ так же бывало: гениальный социалист Еарл Маркс
продолжил дело ученых к л a с с и к о в, представителей бурагуазной
политичѳской эковомии, и он же клеймил буржуазных в y л ь г а р н ы х экономистов, которые сознательно искалсали общѳ-обязательную истину в угоду своему классу в интересах группьі.
К внимательному научно-серьезниму, глубокому усвоению величайших сокровищ мировой культуры придут наши российские

таланты и гении из рабочей среды во в с е х областях культурьі,
прядут, когда боевой период уступит место исканию, когда
вачнется творчество-строительство, когда начнется выработка
общечеловеческих ценностей.
Владимир Кяриллов своим огульным отрицанием выразил
настроение боевого, периода Михаил Герасимов—будущего периода
творческих исканий, исканий отнюдь, н е перепевов.
Перед нами целый хор новых поэтов, и этот хор выступает
тогда, когда старых поэтов не слышно, когда старыѳ поэты предаются воспоыинаниям или меланхолии.
Этот хор поѳт свою песню, в которой почти теряютея отдельяыѳ голоса.
To, что нронел П. Арский в своей несяе о „Молоте", которая нришла на смѳну Я явсням о льне", то поэт мог бы пропеть
и о всех пролетарских поэтах:
To не ветер парусами
Зашумел,
Молодыми голосами
Загремел
Наш вѳселый вольный хор.
Этот весѳлнй,
класса.

вольный

хор нропел

иеени поэтов

рабочего

Наша задача, в дадьнейшем, разобраться в новом материалѳ,
иознакомиться с настроеняями поэтов, прослѳдить, насколько
удадось поэтам выявить классовую сущностй пролѳтариата, наша
задача познакомить с содержанием, со стилем, с достоинствами
и недостатками их творчества.
Читатель не должен забывать, что пѳред нами матерьял нѳ
т р ѳ X столетий, как в эпоху буржуазного возрождения, a всего
т р ѳ X л е т.
Перед нами книжечки в 16-30" страничек, самоѳ большоѳ в
€ 4 , но в этях книжечках горят слова послереволюционных
поэтов.
Эти пѳрвые слова связаны с величайшей эпохой, с величайшей
напряженностью борьбы и величайшей глубиной перѳжявания.
Эти пѳрвые слова поются т р а г и ч е с к и м хоромв то время,
как старое рушится и загорается яламеняая мечта о новом, о
светлом и нрекрасном мире.

ГЛАВА

VIII

Все нролетарекие участники хора проникнуты единством настроения и все поют „ оеанна" современвости, от которой отходят
многие из старых поэтов.
„Дыханье бурное" революции 1917-18 г . г . врывается в их
ноэзию. Они пишут свои стихи в восторженном симозабвѳнии, в н е
себя, окрыленные мечтой о братстве народов, исполненные пламенной верой в мощь пролетариата. Поэт пролетарий протягив а е т руку „ в с е м и р н о м у т в о р ч е с т в у " , поэты чувствуюг
себя волнами в е л и к о г о п р и л и в а .
Обращаясь к представителям старого искусства, поэт рабочий
е Выборгской стороны Ив. Логинов, „до волюшки охочий е
четырнадпати лет", п и т е т в стихотворении „Волна другая":
Вы исчезаете... На смену
В ы х о д я т новые певцы.
Сегодня все они итенцы,
Но завтра могут опериться
й надъ мещанской жизнью в з в и т ь с я
II огласить Париж я Вену,
Константинополь, Лондон, Рим—
Все города и села евета...
„Мы ч е л о в е ч е с т в у т в о р и м
Скрижалинового завета".
(„На етражѳ", Ив. Логинов, изд. Петр. Пролеткульта, 1919 г.)"
Беззаветно восторженное п р и н я т и е р е в о л ю ц и и и в е р а
в н а с т у п л е н и е с о ц и а л и с т и ч е с к о й эры—основная черта
поэзии новых певцов.
Они вместе с » мятежными толпами идут—„сквозь ужас под
сенью веселых знамен, к началу новых времен—к победам", п<>
прекрасному выражению пророка „Зорь" Эмиля Верхарна.

Новой силой, новым огяем бурной япохи горят стяхя Самобытника. „Мы", нзлюбленная тѳма пролетарских поэтов, стихотворение, покончившее с песнями намеков, песяями незакояченными^.
сдавленными тисками цензора.
Мы п е в ц ы п р о л е т а р с к и х в.ѳршин,
ß царстве рабства, где ползали слизни,
Дружным громом покорных машин
С о з д а д и м в а м ц в е т ы н о в о й жизни.
С роковой, безпощадной судьбы
Мы сорвем вековоѳ забрало.
Нас ж е л е з н а я сила с к о в а л а
ß о г н е в о е дыханье борьбы.
(ГІод красным знаменем, стр. 59).
Новые поэты пошли, по словам Бориса Богомолова, „с верой в то,
что сумрак сгянет, как от вихря стая туч, и в сердца народа
хлынѳт я о в ы х д е с е н б о д р ы й к л ю ч ! " (Борис Богомолов,
стихотворения, стр. 5, Петр. Пролеткульт).
В сборнике того же Петроградского Пролеткудьта „Цветы
восстанья" юный иоэт Алѳксандр Поморский радостно пророчествует о набатных стяхах новых поэтов:
Цветы восстания разбудят струны лир,
Вселят в них жизнь и вдохновенье.
И как н а б а т г р я д у щ е й к р а с о т ы ,
В багровом заревѳ мятѳжного волненья—
Раскинут радуги дветы
Свобод и возрожденья...
Поэт Бердников, певший в 1914 г. порой грустные песяи,.
скорбныѳ песни, тѳперь прояикается новой силой, и его поэаия
яесет благую весть о братстве народов, весть всем людям-братьям,,
весть о воле „от Камчатки до Карпат", весть „людям братьям
всей вселенной".
Свою книгу „Цвѳты сѳрдца", изданную в 1919 г. все тем
же Петроградским Пролеткультом, он наполняет „звоном красным
и задорным". К а к ,красной жизня в е с т н и к " , он поет майскиѳ
весенние, грозовые песни и сливает их с революционным колоколом, „гимном бодрым, словом жгучим и певучим".
Поэт П. Арский свои „Песни борьбы" (изд. Детр. Пролеткульта) наполняет тем жѳ восторгом и той же верой в свои силы*

-его песни борьбы, это песни солнца, неени динамита, это гимы
освобожденья. Пролетарские поэты—это „ееятели солнца", о котор ы х поет „еолнечный" 11. Арский немного в стяле прежнего
К . Бальмонта, солнечного Бальмоята, автора книги „Будем, как
•солнце":
Мы сеем солнцѳ... Мы сеем солнцѳ...
Мы сеем солнцѳ... Мы звѳздный град...
Мы сеем солнце... Огни-червонцы,
Огни червонцы горят, ввенят...
Особенной силой. силой восторженной, и хмельным задором
проникнуты яолные движения и бурных ритмов „Динамо-стихи"
Ильи Садофьева (Аксень-Ачкасова), изд. Петрогр. Пролеткульта,
1 9 1 9 г., стр. 17-18), который праздник революции, праздник
новой жизви превращает в „ ш щ у из поэм". В кяигу вопіли его
стихи, начиная от 1913 г., но лучшие из н в х зто те, в которых
вы
слышите „воетупь радостных веков", слыягате отзвукя
Уитмановских стихов:
Вселенная, нарядись в лучший наряд,
В ало-красный наряд и цвѳтовъ жѳмчуга...
Как невеста, в ожиданьи поцелуев жениха,
Вся восторгом, истомой горя,
Приготовься ко встрѳче.
ІІІествуют г р я д у щ и х веков предтѳчи —
Пролетарекие писатели, поэты барды,
ИX в ы с л a л и т о л п ы , м а с с ы , м я л л и о н ы ,
Миллиарды,
Легионы..
От гнѳвно ревущих фабрик, заводов,
Дымных окраин, трущоб и ущелий,
Темных шахт, рудников, подземѳлий,
Дружин полевого труда,
Казармы, пароходов...
Их выслали предместья, посады, города.
Как титаны, разрушйли рабства оковы,
Миру скйзали своѳ слово,
Новое, крылатоѳ, звучное, огненное слово:
•Свобода, советы, в с я власть трудящимся...
И вивсали в историю кровые дымящейся
Прекраснейшую из поекрасных,
В старом мире нѳ бывалую
Поэму из поэм—республику советов.

Они предтеч послали взорвать былого скалы
И уготовать путь, огнистый, чистый, ясный
Грядущему поэту.
В стихах, посвященных „пролетарскимпоэтам", Илья Садофьев
утверждает, что наша планета никогда не рождала „поэтов ярче,.
и счастливей и бессмертней"
Мы—вестники грядущей новой красоты,
Мы—поступь, мы—дыханье иных веков прекрасных...
Мы—сердце, мозг трудящихся, их лучшие цветы,
Мы—слитность мировая. труда стремлений властных.
Мы вышли первыми и первыми смело идем—
На зов иных времен, сомкнуто тесным строем...
(Динамо-стих., стр. 19).
Вослед Илье Садофьеву и его Динамо-стихам пишет стихи
(в № 9 „Грядущего" за 1918 г.) поэт Л . Покровекий, встосковавшийся яа проклятой войнѳ по я любимой рабочей культуре"Ему, вѳрнувшемуся в Петроград, рисуется все „в сказочном с н е " :
И с лазоревых круч
После сумрачных туч,
Блещет солнце культуры народа —
Уж не в жалких тонах
A в Динамо-стихах
Воспевается пѳсня свободы.
Всѳ эти признанья новых поэтов и все их поэтические з а я в ления проникнуты сознаньем, что ояи певцы новой красоты, что
они несут миру новую власть, что они строители н о в о й ж и з н и ,
что они говорят н о в о е с л о в о и творят н о в у ю п о э з и ю .
Этим сознанием н настроением прояикнуты не только стихи,
но я статьи и речи критиков-публицистов, вышедших яз рабочей"
среды: Плетнева, Ф . Калинина, проникнуты и оффицнальныѳ
бумаги, посвященные новой пролѳтарской поэзии.
Передо мной лежит любопытный исторический документ:
„Воззваниѳ ВсеукраинсЕого Совета Искусств" онубликованное в
' Харькове после учреждения там Советской власти. Это воззвание
подписано именами Петникова, Ильнна, Бихтера, Аркатова, Б .
Вольскаго и Гастѳва, выпустившего в Петроградѳ нашумевшую
книгу „Поэзия рабочего удара".

В с е это воззвание нашгсано стилем стихотворений в прозе
Дозорова-Гастева, исіголнено страстной веры в торжествэ пролетарского искусства.
Привожу этот докумеят полностью:
„Товарищи, рабочие и крестьяне, трудовой городской н сельской народ!..
По всеи земле, из края в край мира гудят перевороты. Война,
начатая на радость королей, царей, президентов, развернулась
шквалом, который яизвергает ямператорские дворцы, жжет мантии,
-сбрасывает короны, обращает в прах кородей. Мир, в котором.
казалось, все было так тонко прилажено, рухнул. й вместо воли
банкиров, помещиков, сдѳкулянтов, провозглашена воля тех, кто
создал поля, заводы, наеыпя, дома, кто отбывал вековую повннность работы, цровозглашена воля трудового рабочего н крестьянского народа.
Может быть, час окончательного торжества революцни еще
не пробил, может быть, это лишь первый трезвон победы, но
призраки молодостн ходят по полям и заводам всех материков,
эпоха, равной которой еще не было от созданяя мира, открылась.
Столбы, подпправшие старые горнзонты верований, надежд,
красоты, раздвннулись, вмѳсте с военньш и революцнонным ураганом рннулись водопады новых понятнй, вереннды новых слов
закрутились яад дымом, кровью и радостью революций. Побеждающее человечество в своем боевом угаре готовит слова, пѳсня,
рождает радостные догадки о замахах жнзнн, еще не раскрытых,
яо о которых трепетяо заикаются однночкн.
Камерные кустари красоты, вырастнвшие поэзию и музыку, в
закрытых от народа оранжереях, застылн и замерли перед пришедствием блуз, паяах и партязанских колонн.
И мы хотим быть я о в ы м и и р и т е л ь ц а м и ,
дерзко
р а с к р о е м з а н а в е с над городами, улицами, мастерскіМЕ, базарами, казармамн.
Мы зовем к я о в ы м
легендам борьбы,
окутаняой
дымом восетаний, к п о э т а м у л н ч н ы х
человеческих
м о р е й н к восторясенной музыке работы. Мы всЕроем перед
восставшими дворцы и дома, нанолненные Еартянами, музыкой,
пением, мы сохраннм и продемонстрнруем всю радость нсЕусства»
добытую на костях тысячелетнего рабства, но сейчас же, угады-

аая дѵх мирового пульса, мы будем приглашать в музыканты s
поэты первого смельчака с революционной улицы. Назовем его
анонимным делегатом анонимной толпы. Мы вьіведем его торжественно на митннги, фабрикя и площади, и попросим яод
•огнем миллионов глаз назвать новые инструменты музыки, и,
может быть, он будет иервый, кто создаст симфонию рабочих
ѵдаров и машинного топота и гула.
Мы сразу пустим в ход нашу фабрику искусства. Она все
еще на старых подшипниках и ее шѳстерни крошатся, но мы
ставим новый осеняющий маховик... И пусть ломятся ворота
фабрики от напора новых чумазых толп, от которых мы не
будем сярашивать нн имея, ни видов на жительство".
0 новых легендах новых нришлецов, о новом содержании,
новой красотѳ несни, о новой оргавнзации ноэтов-нролѳтариев. о
поэзия рабочих, которая
становится пролетарской, о ноэзии
рабочнх, которая становитея искусством, мы расскажем в следующих главах.

ГЛАВА I X .
ПромышлеЬный город с его окраинами, „где дышет все безумьем лихорадки", заводы с це-льш лееом дымящихся труб, зарево заводов, собирающих дод гулкие своды свои тысячи, десятки
тысяч рабочях, жизнь no яудку, в фабричном поеелкѳ, срѳди громад
фабричвых корнусѳв, откуда несется в блѳстящий город „пыхтенье,
шум Е свист громад фабричных симметричных", где слышится
по ночам „как будто бы пульса глухое биенье", машины—эти
стальные чудовища, железные властелины и железные рабы, грох о т тяжелых молотов, лязг железа, огонь расплавленного металла,
головокружительное двяжѳние колес, ремней, коллективная работа,
вместе, плечом к плечу, требующая сосредоточенного внимания,
строгой дисциплины—вот тот мир, в котором изо дня в день, из
года в год лшвет пролетарий.
Здесь—свой особый быт, своѳобразныѳ внечатлення, здѳсъ свое
особое мироощущенне, мнрочувствовавяе и миросозердаяие, это
свое подсказано бытием, ролью рабочего в производстве, связыо
с пролетариатом, как классом.
В нашем распоряжении не отдельные произведения отдельных
поэтов, a коллективное, соборное творчество, матеръял, собранный
во мноясестве в нролетарских журналах, групповых литературных
альманахах, пролетарских сборниках, и в отдельных книжках
поэтов рабочих Петрограда, Москвы, Воронежа, Казани, Смоленска, Перми, Тамбова, Сормова, Калуги, Казани, Пѳрми, Саратова,
Самары, Яроелавля, Орехова-Зуева и др. Тут десятки яоэтов яролетариев, тут сотни нроизведений.
Здесь можно изучать закономернооть литературных явлений,
делать выводы и обобщения научяого характѳра, наблюдать основныѳ характерные чѳрты яролетарской поэзня, резко определившейся в эти ноеледние годы.

Црежде всего, э т а п о э з и я п о
нреимушествугеродс к а я , поэзия цромышіённых центров, рабочих поселков.
Если Сергёя Клычкова мать родила в „дремучем лесу y с е л a,
под вечер сбирая малину" и он „ о д и и , тсак в сказке, рос" в
этом лесу, дикий и хмурый в „дкмной х а т е 4 , за окнами которой стояли „ р а т и с т а р ы х с о с е н и б е р е з " ; если Сергей
Есенин родялся „с песнями, в травном одѳяле", то пролетарские
писателй родятся п о д
вой г у д к о в
в промышленных ценрах, где-либо н а о к р а и н е , как беллетрист А. П. Бибик, сын
токаря Харьковских железнодорожных мастерских, куда и еам постунил, или как поэт Самобытник - Маширов, сыя пѳтербургского ремесленника. Все они родятся в городѳ или приходят в город и остаются там надолго, иногда навсегда. Городское постепенно вытесняет деревѳнскоѳ a преображает деревенскую душу
пришлеца. Это вреоделениѳ деревевского очень заметно в пролетарской поэзии, и этим она резко отличается от поэзин деревенской, от полудеревенской, нолугородской ІІОЭЗИИ суриковцев И новокрестьянской поэзии, новых поэтов.
Ho y поэтов—рабочих, вышедших из деревни, разрыв с деревеиским всетаки далеко не одинаков. Возьмите „Бролетарекий
Сборник", (книгу I), выиущенный в Москве в 1918 г. в издательстве В. Ц. И. К. Совѳт Рабоч. Крест. и Каз. Депут., этот весьма
пестрый сборник, в котором из 314 страниц 160 страниц занимают рассказы не пролетарского Гусева-Оренбургскою, Бориса Тимофеева, Р. Завражного, Геор. Устинова, Касаткина, стихи Ионы
Брехничева, наряду с крестьянскими произведениямя Орешияа,
В. ІЦекияа, прочтите характерные стихи в сборнике „Олега II а на", „Власть зѳмли", который поет хвалу „качливым городам,
любя цалаты, храмы и кремли": поэт яикогда не отдаст им свою
дуяіу, ибо его душа „в плену y чар земли" (стр. 30).
Поэт рабочий Ив. Ерошин тоже тоскует по деревенскому, по
душу он уже отдал городу, хотя и двоится его душа, и эта раздвоеиность чувствуется во мяогих его стихотворениях.
Его любимая тема, это—„деревни— воля". Весной он мечтает
,слушать лѳса вершины шумяіцие, бережливо по травке ступать'",
мечтает бросить город, „припасть на грудь мощно раздольную"
родной земли. Он обращается к ней, „родимой матери" со словами:
q
Поззия НОЕОЙ Р о с с и и

"

Зачаруй мелодичньімй песнями,
Я ведь п л е н н и к б о л г, ш и х JT о р о д о в.
Дай мне с грезами слиться нездешними,
Дай воздушную музыку слов.
Эту мѵзыку волнообразную
Как любовь я ее берегу.
A б е з в а с мои нивы алмазные,
И б е з м y з ы к и—ж и т ь н е м о г у .
В сборнике Московек. Пролеткудьта „Завод огнекрылый"
( 1 9 1 8 г.) Дв. Ерошин доместил это стихотворение рядом с дрѵгими деревенскими. Одно из них „В деревне" ещѳ определеннѳй
намечает разлад в душе яоэта, плененного городом. В ы видите,
что поэту не сидится в деревие; если из города его тянут „деревни-ноля", то из д е р е в е н м ю л е й с их тишиной ѳго властно требѵет затягивающий, как спрут, город. И растущим сознаньем он
уже приледился к этому неустанному чарователю... И он г®ворит:
Поля, ІІОЛЯ II лес, но ч Y в с т в A н е С д Е р Е н Е й,
Ни звука, тишина, кругом царит покой,
ПІелка пахучих трав и музы стих напевный,
Я ватп н е д о л г и й г о с т ь , я вновь томим тоской.
Что нужно мне, певцу? Фабричные сирены
Ile потревожат мой под утро сладкий сон.
0 , город! Компас бурь, твоей борьбы арена
Зовет меня к себе, тобою я пленен.
Деревня не моя, мне близки тротуары,
Где кровь лилась труда, гремел орудий гром,
Симфонии борьбы, октябрьские пожары,
Они зовут меня, горят в душе огнем.
И ты, властитель мой, борьбой веков цронзенный,
Ты в битвах весь горишь, как в юном теле страсть.
ОІІЯТЬ стремлюсь к тебе, стрешиось сильней, влюбленный
В твою разгяеванную пасть! (стр. 69).
Поля-деревни тянут его своей музыкой, город—своей мятежностью, и город цобеждает. В прекрасном стихотворении выравил
эту победу города доэт-рабочий Николай Полетаев в Московском
яіурнале ^Горн" («У 2 - 3 , стр. 4). Овое етихотворение оп кончает
строкамя:
Была еначала нешшятиа
Мне жизнь туманная столид,
Где призрачно мелькалн пятпа

Зеленовато—бледньіх лиц,
Ho постепенно оволдован
Смертельно-призрачной красой,
Я навеегда тѳперь прикован
К тебе, туманный город мой.
Оеенняя прозрачность сада
II молодыѳ зеленя
И вихри красок листопада
Ч y ж и м и с т a л и д л я м е н я.
К этой темѳ иодходили еще раныпѳ „Пролетарские еборники",
В сборнике 1914 г. Мих. Герасимов свой разрыв с дѳрѳвѳнским
a свое сближение с городом выражаѳт в звучном, железном, городском стихотворении, котороѳ пѳрепечатывает вновь в коллективном сборнике „Завод огнѳкрылый", a позднѳе в собствѳнной
книжке стихов „Завод весенняй" (Моск. Пролеткульт):
В сады железа и гранита
В аллеи камѳнных домов,
Пришел я веснамв обвитый
На зов торжествѳнных гудков.
Яраздружился
светромволи,
Забыл безудержный розмах,
11 т и ш и н у р о д н ы х р а з д о л и й ,
И землю мягкую в цветах.
Я п р о м е н я л на камѳнь ж е с т к и й
Ш е л к а багокающих трав,
Я полюбил цветные блестки
И шумы уличных забав.
З а х в а ч е н в б ы с т р ы е
потоки
Я стал д у ш ѳ с в о е й ч у ж е й .
И с т а л и м н е, к a к с о н д а л е к и й ,
Б ы л ы е д н и с р е д•и п о л е й... (стр. 51).
Поэту П. Арскому порой хочетея „солнца, цветов, хочѳтся
so.™ яінрокой", его отталкивает „черная копоть завода",ѳму х о чется упнться смолистым запахом лесов, но он прикован навсѳгда
s городу и он знает это:
Уйти-бьі, уйти-бы туда—
К радости, к солнцу, на волю.-.
Да, нет, не уйти никуда...
Эх, ты! рабочая доля!
(„ІІесни борьбы", стр. 6).

Ho эти строки только пережиток врежнего, только отзвук былого. В песнях цоэта „Гимн освобожденья", „Гимн труду", „Красный Петроград" вы слышитѳ совѳршѳнно иные ноты. Поэт с восторгом славит „город—радоетей безумных, светлых дум—оплот,
город, гдѳ рабы воссталя".
Неразрывна связь с мятежным городом y поэтов—Ильи Ca
дофьева. Самобытяика-Маширова. Свои песви, песни бдизких, радостных веков Владимир Кириллов водслушал „в г у л к о м в и х р е о г н е к р ы л ы х нѳ о б ' я т я ы х , г о р о д о в " .
Некоторые из пролетарских поэтов вполяе сознательво противовоставляют мятежный город деревевской косвости. В особеняости, резко делает это яоэт Ив. Логннов. Этот поэт-рабочнй, посвятивший в 1916 г. прекрасвоѳ стихотвореняѳ „Намяти Верхарн а " , совершенно по верхарвовски относится к умирающей деревне. Он берет верхарновские „Равнины" и его жѳ призыв „ В
город! 1 ' н пншет стнхотвореняе под заглавием „ В город". Он уже
нѳ колеблется в а перепутьи: для него путь—один,
путь—в
город!
Дальше, дальшѳ от равнин,
От убогих деревушек,
Пошатнувшихся избушек,
От кручин
П у т ь один:
Т о л ь к о вгород исиолин.
Т о л ь к о в городе возможн,ы
И д в и ж е н ь е и борьба,
A равнины безнадежны—
Такова равнин судьба.
Дальшѳ, дальше от равнин
В царство фабрик и машин
В г о р о д піѵмный и с у р о в ы й
Г д е з а ч а т к и жизни новой.
Было бы ошибкой это определевноѳ отношенне к безнадежным равяинам и к городу-исполину прияисывать литературному
влиявню. Целый ряд стихотворений этого же поэта освещают в
об'ясняют решнтѳльвый вывод поэта. У Ив. Логнвова нет таких
я р к в х сравнений, нет такнх махрово-красочных образов, как y
Мих. Герасвмова, его стихи с фельетонно-газе^^там оттенком отлнчаются не глубиной настроения, a ясностыо и яорой даже тра-

фаретностъю мысли. Некоторые его стихи слишком газетны, но
•ему часто удается схватить о с н о в н у ю мысль, сжато и верно
яередать главное. Он говорит не за себя одного, a формулируѳт
«тношения иролетариата к деревенскому яатриархальному миру.
ІІриведѵ еще одно его стихотвореяие, ясное, законченное, н, как
обычно y него, расеудительное, отвечающее на вопрос—зачем, почему...
В дѳтстве я любил природу
Всеми фибрамй души,
A теперь—я друг заводу,
Позабыл про жизнъ в глуши.
Позабыл и жизнь лесную,
Вид красавицы-ре::и,
И деревню мне родную
Променяля па гудки.
И родных полей просторы
Я покинул навсѳгда;
He приметид в них опоры—
Там ростет одна нужда.
Я пришел б е з с о ж а л е н ь я
От р о д н ы х полей в з а в о д ,
Где движенье и стремленье,
Г д е поспешный ход вперед'
(Ив. Логинов. „На страже", стр. 6).
Такяе же мысли развивает дальше Ив. Логияов в стяхотворении „У станка".
Пролетарские поэты не скрывают от себя гкестоких противоречий современного города с его подвалами н притонами, е его
двордами и тюрьмамн. Они все подошли к ночному городу и к
трагическому образу проституткн и осветили этот образ без слащавости, без морализирования, осветили в связи с проклятым социальными вопросом, осветили каждый яо своему, не повторяя
друг друга.
Назову ряд стихотворений, на одну тему, на тему о проституции, прекрасно выявляющих облик каждого поэта. Александр
Поморский пишет „Жертвам города"; перед ним проходят девушки, фабричныѳ „жертвы обреченные, близйие, усталые, грустью
омраченные". Страшное впечатление производит своей беспощаднои искренностью и своей мукой стихотворение Бориса Богомо-

лова „Воспоминание". Тут всего 12 строк, во леред вами—делая
драма убогого домика на окраине города.
Из людей никто не знает мать несчастную твою,
Мать, которая вскормила нашу бедную семью—
Кто она, не все равно ли, только знаем я, да ты,
Как она жила в неволе, в узах зла и клеветы,
Как она боролась с ложью и сама себя сожгла,
По земному боздорожью, точно странница прошла.
Точно странница куда-то с ношей горести больной
На богатый дом разврата променяла дом родной...
Вспомнить больно, вспомнить жутко, я охвачен весь тоской...
Мама, мама-проститутка, жертва похоти людской...
(Борис Богомолов, стр. 13).
У Мих. Герасимова образ столичной Петербургской проститутки встает в его поэме „Монна Лива". С рѳдкой теплотой и
большой поэтичеекой силой рисует талантливый яркий воэт лик
ночной девушки. Здесь в красочных пятнах в картянном изображѳнии, в рамке ночного города на фоне еинеалого неба встаетпозор и узкас современного города. В этом отрывке из поэмы
отчетливо выступает и пвсательекая манера живописующего автора, который „обездоленяых любил " н для которого ночные девушки—„безгрешные мадонны".
Даже риторичный Владимир Еириллов, y которого звонкие
етихи порой кажутся „медью звенящей и кимвалом бряцающим",
пишет одно из яаиболеѳ прочуветвованных и задушевных своих'
стихотворений: „Столвчное". Это стихотвореняе может войти в
Антологию поэтов и, войдя, не затеряѳтся там.
СТОЛИЧНОЕ

В час, когда рассвет весенний алый
Трепетал над пышною Невой,
Девушка продажная устало
Шла домой, не взятая толпой.
Ясным утром вея она казалась
Странно хрупкой, утомленно бледной,
A в глазах потухших отражалась
Повесть жизни сумрачной и бедной.
Я с цветами шел, но был я тоже
Одинокий, без друзей п места,

И подумал с горечью: быть может,
Ты могла бы быть моей невестой.
Отдал ей цветы я и д о б о л и
Мне ту девушку вдруг стало жалко,
Ведь, еама она была, давно ли.
Чистою H нежною фиалкой.
Я пошел—опа взглянула строго—
Был неяонят зтот луч участья,
Девушкой обманутой, убогой,
He видавшей радоети и счастья.
(Кириллов, стихотворения, стр. 24).
Особенно зяачптельно и глубоко пропикновенно стихотворение
Самобытника „Жертвы вечерняе". Неемотря на то, что эта тема
тысячу раз затрагивалась, позт додошел к ней совсѳм по своему
и вскрыл зверлный лик ночного города, города йолуголодных,
полубольных, и он лсе вскрыл братскую душу города, душу грезящую о торжестве высикой человечностя и сделал это без прокламаднонных газетных выкриков. Читая его стихи, вы с болью
сердца вндите, как поэт знает, что быстро сгорят девушкя в муках
уставшие, выйдут на смеиу им новые, сильные... Братски нротягявает он руяу измученной жеящипе, для нее он пишѳт свон
стихи, к ней обращается со словами:
В час, когда псздніш закатом увенчаны,
Окна горят, словно камни цветные,
Робко выходят на улицы женщины
Полуголодные, полубольные...
.Жендина, друг мой, со мною страдающий,
Друг, разделяющий грезы мои,
Только упорной борьбой побеждающей
Сбросям мы черные цейи свои.
Выйди-же вместе с тревожной зарнидею,
В сумрак моими гдазами взгляни,..
II, как моею победной страницею,
Светлую долю начни"...
(Самобытник, „Иод красным знаменем", стр. 41).
Несмотря на неудачную яредпоследнюю строку, это етихотворение глубоко волвует и вскрывает изнаиЕГ нарядного, озаренного электричеством города. Пролетарские поэты внесли свою
нотѵ в тему о проетитуции, Это не Брюсовекая и яе Северянипекая женщина, мянутная яодруга, это обездоленный товарищ, это

полуголодвая сестра, это близкип роднбй чзловек, жертва содиальной несправедливости, ясертва богатого города, города спрѵта.
Но этот город не страшит яролетарских яоэтов, они глядят
бьсстрашно в его глаза, горящие электрическим светом. Там, где
y Леоянда Андреева из под иера выдилось проклятье городу
(„Проклятье зверя"), там, где Максим Горький в громадном НыоИоркѳ увидел только город „Желтого Дьявола", там пролетарские
поэты идут к преодолению противоречий, к овладению городом,
идут от „Желтого дьявола" к огненной мечте. Александр Поморский в своем сборнике бросает в лицо „Городу" юношески задорные строки:
Молчи, тиран, увенчанный глупцами,
Дракон с обезображенным чѳлом.
Ты будепіь наш. Прѳд скорбными рабами
Ты сам гіадеіпь унижеаяым рабом...
(„Цветы восстанья"—Городу, стр. 17).
Такой же верой в преодоление противоречий города полно
етихотворение казанского поэта Семена Окова. Стихи этого поэт а „Город" и „Красные зори" напечатаны в журнале „Красные
зори" № 1, 1919 г., выпущенном Казанским Советом, эти стихи
оопровождаются примечанием от редакцаи: „На конкѵрсе поэтов,
устроенном 2 февраля 1 9 1 9 г. в Красяоармейском Дворде Казанс&им Комитетом Союза Советскях журвалистов, тов. Семен ОЕОВ
награжден званием первого поэта города Казани".
Этот „первый" казанский поэт далеко уступает по форме петроградским поэтам, но его стяхотворение „Город" интересно,
Еав пролетарское освещение современного города.
Многоглавный, піумный, яркий, оживленный,
Совмесгивший гниль подвала, блеск дворца!
Ты командовал толйоіо миллионной,
Обольщая наши мысли и сердца.
Весь овутанный стальны.ѵш проводами—
Центр науки, центр торговли, центр труда,
Обещал ты всех нас сделать господами,
Но держал нас в рабстве цѳлые года.
Быстрый бег твоих трамваев безконечен.
Электричество... Машины... Яркий газ...
Но зачем ясе брат мой ношей иекадечен?

Ho -зачѳм все сиды отнял ты от нас?
Твои улицы—прееторны, храмы—-гулки...
Но ты скуп для нас, бездушный, старый с к р е д !
Поселил ты нас в подвалы, в переулки,
Отравил нас ядом водки с ранних лет.
Тюрьмы строил ты для нас и наших внуков,'
Порождал средь нас чахотку, оспу, тиф...
Но для них, для них ты полон нежных звуков
Песен, музыки, услужлив и красив.
И страдали мы и мучалиеь годами...
Ты для нас чужой был, дальний, как мираж,
Но теперь мы сами стали господами,
И отныне, ты, отныне, город—наш!
Движенье, мятеж, борьба приворожшш пролетарских поэтбв іс
городу, помогли преодолеть „их" город и сдедать его своим, прѳвратить город роскоши и разврата, город нищеты и подневольной каторжной работы в город разумного н свободного труда.
Там, гдѳ y Леонида Андреѳва раздается в городе „проклятье
зверя", там y пролетареких иоэтов несется из царства заводов
и машин побѳдный гимн пролетария. Пролетарская поэзия нѳ
только—городекая. Эту черту вы отметите и y эго-футуркстов,
запрятавшнх на время революцин свое жадное мещаяскоѳ „Эго"
или „ Я " с болыиой буквы. Поэзия пролетарекая, это—поэзия
- т р у д о в о г о города, города с о б и р а т е л я рабочих маес для
великого строительства, города, прогивопоставявшего прожорливому „Я" о д и н о ч к и , торжествующего мещанина, с о б о р н о ѳ
„Мы" мятежных трудовых масс; города, ноказавшего изѵмительную, вдохновляющюю ісраеоту коллективиого труда. Э т о т т р ѵ д о в о й город навеял свою „поэму поэм" пролетарским поэтам и
заставил выдвинуть на первый план свою пролетарскую тему.

ГЛАВА X
Еели A. Кольцов создал ноззню з е м л е д е л ь ч е с к о г о тру-да и поэты-крестьяне новой России шли по троне, проложенной
Кольцовым, п р о д о л ж а я и р а з в н в а я гениальные начинания,
то пролетарские яоэты показали новую красоту, красоту коллективного труда в городской индустрии.
Если поэт-креотьянин нрояел песню нахаря, который один на.
своей пашне „сам-друг" со своим сивкой, „елуга и хозяин", под
сводами синего неба, на соднышке срѳди мягких трав и дветов,
пашѳт, боронит, сеет, жнет модотит с помощью Николы-батюшка..
то ноэт лролетарий ярояѳл гимн рабочих, которыѳ тысячньши
массами, повинуясь годосу стальных чудовшц, ядѵт, как одип
чѳловек, и вмѳстѳ с тем иовелевают этими чудищами под гулкими сводами заводов: y доменных дѳчей, ерѳди опилков железа.
куют и цлавят непокорный жеоткий металл.
В „дролетарских сборяиках" эта поэзия коллективного труда
едва намечалась. Там нерѳдко перенлетались песня льна и несяя
модота.
Поэт рабочий Михаил Гераснмов в первом сборнике „Пролетарскнх писателей" 1914 г . питет стихотворение „Весеннее", иропитанное поэзией зѳмледельческого труда:
Разбухли пашни, словно тучи,
Дымят горбатыѳ поля,
И жирно смазала онучи,
Как деготь, черная земля.
Кричу худой уставшей кляче—
Уперлась в грязь, хоть не кричи.
В овражках снег последний плачет
И бродят черные грачи.
Грачи по снегу--чтсГ монахи

Гуляют чинно и галдят,
ІІарнишка в продранной рубахе
Гоняет на холме телят.
Свистит на кочке рыжий суслик,
За ним упала узко тень.
Ручьи—серебрянные гуслн
Звенят немолчно ночь и день.
И светлыми весна глазами
Глядит на пашни, на село
II над горбатыми полями
ОІІЯТЬ сильнее раецвело.
(стр. 20).
Но здесь, в этом стихотворении, не столько поэзия земледельческого т р у д а , сколысо поэзия общения с природой во время
работы, здесь пролетарий яа побывке в деревне, „на травкѳ",
здесь, скореѳ поэзвя о т д ы х а иа лонаприроды, и той же поэзией веет от другого прекрасного стихотворения того жѳ поэта'
„Степь". Таким же любовэнием сельской природой полны етихи
Дим. Одинцова „На пашне".
В сборнике „Пролетарских пнсателей" Горького и Чапыгина
(1917 г.) в стихах Артамонова в, в особенностл, Ив. Морозова
ещѳ сильна связь о полевой работой, с деревенским миром, и это
ярко выражено в песне Морозова „Лен": „Ах, ты, лен, ты мой
батюшка седенышй" (стр. 171).
Но уже в т е х же сборниках зэвод все
пашню, a стальные машины друга—Сивку.

больше заслоняет

Прочтите в сборнике 1914 г. стихи того же Мих. Герасимов а — „ В городе", „ІІривет в а м " — Ив. Фжлиичеяко, „Машинам" —
Андрея Дикого, в них—торжество нового быта и в них—зародыши новой поэзии.
Андрей Дикий в своем стихотвореиии „Машинам" подчѳркивает, что рабочие не таят злобы к зазодам и машинам и не их
клеймят они проклятьем. Ноэт знает. что железный властелин
давно уж покорен организующей и регулирующей силой труда,
труда сознательного, когда „взмах рукн и замолкли металлы",
позт также знает, что ііечаля и мечты рабочих „и станкам m
машинам близки", он пишѳт с любовною лаской о машинах:
Как прнбой y подножья утеса,
Мерно бплись над нами ремни,

Напеваля любовно колеса
Про г р я д у щ и е н о в ы е д н и .
Mы в сою з с ог нем и метa л л ом
Созидая, солье.мсяводно, .
Всюду в жизни в великом и мало.м
Неразлучно нам быть суждено.
Здесь уже гимн коллективному труду пролетариев, прикованных к машинам я нонявших, что с стомощыо машин они идѵт к
новым дням. Этот гимн пронизан огнем и металлом.
Заводы собрали жителей полей и вместе с железом перековали „лѳавия души", неревоспитали, пронизали огнем и сообщили харакгерам твердость и упругость стали. В прекрасдрм стихотворении Л. Зилова в том же сборникѳ 1914 г . резко подчеркнут а связь между железом и характером рабочего, творягцего новую жизнь, „в союзе с огнем и металлом". Привожу эти стихи
иолностью:
Проходит много их... В нахмуренных бровях,
Глазах улыбках и морщинах
Внедрился чад печей, стальная пыль станков
Упрямство, скрытое в машинах,
В руках, засохших от огня,
И в пальцах твердых, точно корни, •
Скоиилась мощь паров, закованных в котлах
Огнем, накопленная в горне.
Угргомо картузы натянуты на лбы
Карманы вдавлены руками,
Как будто камни в них лежат,
Болыпие с острыми краями.
II будет некогда: железные ряды
Сплотятся мощно и сурово
И крикиут: „м ы X о т и м" и скажут :
„Н a ш ч е р е д!"
И жизнью облечетея слово.
Пред лидом ыащнн, под сводами заводов строится железная
армяя труда, и с восторгом привететвует поэт Ив. Фклилпчеяко
„толяы замасленных блуз", толяы рабочих, братьев и сестер, которые составляют „нашего завтра великий с о ю з и - я являют „все
вместе"—„миру жнзое об'ятьѳ". Поэт знает, что шаг этих миллионов „рѳшителен, точен и грозея, как топот железяого танца", он
знает, что женщвны работниды ,твердой рукою новую жизнь на-

чертят на белых полотяах великого в е к а " , он знает, что „мущипы рабочие, взяв железа живую дерину, взяв золото, взяв серебро—бытию человека на звонкой стальной наковальне грядущее
выкуют счастье".
Стихотворения Ив. Филипченко написаны в стиле и в духѳ
Уитмана, вмёёте с американеким яоэтом плотником поэт слышит
„бесчетных шагов раздающийся топот", „слышит ликующий кряк
миллионов", вдохновивший Уитмана.
Всеприведенные отрывки из дролетарских сборников 14-17 г г .
воказывают, что отдельные поэты: Мих. Гѳрасимов, Л. Зилов,
Андрей Дикий, Ив. Филияченко — уже до революдия 1917 г .
подходилн к осповным темам пролетарской поэзии.
Но только в эпоху революция 1 9 1 7 - 1 8 гг. поэзия городская,
пролетарская стала поэзией городекого труда, ноэзией вдохновенной, восторжешхой, пророческой, поэзией новои красоты,
„поэзией рабочего удара".
Наиболее глубоко осветил тему о мощи и красоте коллективного
труда петроградский поэт Алексей Гаетѳв-Дозоров, рассказы которого уже пѳчатались раньше в пролетарских сборниках.
Книгой пролетарского яисателя Алексѳя Гастева-Дозорова
открыл Пётроградский Бролеткульт свою издательскую деятельность. Эта книга — „Иойзия рабочего удара" в короткоѳ время
разошлась, ее востоянно дитировали, на нее ссылались.
В этой книгѳ были собраны произведения далеко яѳ равного
достоинства. Б ы л и вёсъма заурядныѳ стихотвореяия, далеко
устѵпающие стихам Самобытника, Герасимова, даже Кириллова;
были вееьма обычныѳ рассказы из жизни рабочих с бытовыми
подробяостями, тожѳ уступающие темпераментяым, резким вроизведениям Бѳзсалько, но было в зтой книгѳ и своѳ особенное,
вдохяовенноѳ, Гастевское, выросшее из железа, под сводами заводов-храмов труда, пред-лицом огнедышащих печей, под лязг и
гром железных исполинов.
Петроградский Пролеткульт вроявил литературный вкус, когда
рыхлую книгу смешанных произведений разяого достоинства,
книгу в 150 страниц, сжал во втором яздании до 48 страничек:
здесь всего 16 стихотворений в прозе, наяисанных уитмановским свободным ритмом без. „сахарности рифм" и без однообразной размеренности. Здесь все—дорыв, движенье, спла, здесь

я з ы к жедеза, упругость
творческой мѳчты.

стали,

нламенность

и

окрыленность

He всегда Гаетѳвѵ удается овладеть ритмом, не веегда ег»
-стихотворения в прозе поэтичны, порой врываются програмные
« газетные строки, порой чистый металл поэзии смѳшан с»
иглаком, но всѳ эти техняческие недочеты невольыо прощаѳшь,
•каіс нечто временное, преходящее и лѳгко нреодолямое прн
•серьезной работе.
H стихотворениях в прозе Гасгева машина—живое существо,
y нее мускулы, нѳрвы, сердце. В стяхотвореяиях Гастева рабочие это — слитки мѳталла, в ях жилах стрѵится жѳлезо, „мы
•ростем из железа" говорит поэт я крячит под гулкими сводами
„ в ж е л е з н ы й яростор", „свое ж е л е з н о е " , победим—м ы!
Иногда поэту кажѳтся, что „сам мир будет новой машиной, где
космос ваѳрвые яайдет своѳ собственное сердце, свое биенне".
Свою новую хоровую песню сливает Гастев с песней железа,
с пеенею молота.
Поэт нѳ, вернт, что железо бездушно, что машина холодна н
бесстрастна.
В прѳкрасном стяхотворении „Балка" он описывает работу
исиолинского крана, пѳредвигающего нагруженныя вагон на высоту трѳх сажея, по воле одного рабочего, который сидит на
в е р х у будки, он проделываѳт ту же работу вот уже 12 лет и
•яерѳдвягает изо дня в дѳнь, из конца в конец завода с помощыо
крана строительные балки, паровые котлы, тысячи пудов.
BOT OH ВКЛЮЧИЛ контролер И начал работу там вверху: вниз у все бросили работу, все смотрят вверх на повисшую в возд у х е тяжесть.
„Вагон падаѳт...
Моя рука уже держала контролер. Надо было одним движеяием передать мотору и внезапную поспешлость работы, и необходимую ностеяенность включения...
Я начал...
Вагон тронул, чуть приподнялся еще выше...
Вдруг раздался треск, яослышалось роковое вздрагявание тележѳк, заяахло гарью, промчались полоски зеленых электрических
вспышек.
Я весь готов к удару, катастрофе, но яродолжаю тихо, послѳ-

довательно включать. Я весь в схваткѳ с надвигающимся
ном огня и металла.
Товарищи замерли.

урага-

Тишина иногда бывает слышна, и я яочувствовал, как
•онемел з а в о д — н ж е л е з о , и люди.
Товариши смотрят на меня и на кран, и я во власти этих
глаз, полных е д и н о г о желания, м и г а ю щ и х
одним
общим
тактом.
Я чувствую, что н е оторвать руки от ключа коитролера, и
включаю, включаю...
Глаза товарищей мигяули тревожным перѳбоем, вядимо, все
рискнулн за меня, уже смотрят дальшѳ, выше, и я, наконец,
перевел на последнее положеннѳ.
Еще раз взрыв н фнолетовыя вспышки... н достяг! достиг!
Всяыхнул новый свет, весь завод залнли световыѳ бассейны".
(стр. 96, І-.ѳ изд.).
Эта мннута геронческого нанряженяя, смѳняется коллектявным восторгом торжества, праздннком работы, когда я верх н низ
завода, н железо, и людн, точно слнваются в одно тело, в однн
могучий, творчески прекрасный порыв.
„Мнѳ было радостно за завод, за этот редкнй праздняк работы, за мялую, блнзкую толпу товарнщей.
Я, как сейчас вижу, товарищн внизу о д а с а ю т с я
вместе
с о м н о й, радуются победам двнженья, я слышу, как они называют мой края „батюшкой", a нро завод в с е вместе сказалн;
„выдержит, голубчнк!"
Онн быстро угадывалн двнження крана я, вяднмо, по я х
мускуламвразпробѳгалмгновенный
ток опаснести н радостн.
Но нѳ забыть мне последнего, когда кран подошел к самому
концу рельс и даже слегка стукяул о конечную поперечную
б а л к у — п о б е д а ! — в с я т о л я а н р о д в и н у л а с ь в п е р е д , улыбнулась о д н о й у л ы б к о н , выставяла вперед свою грудь, казавшуюся в ѳ л я к о й и ѳ д и н о й , н взмахнула рукамн.
Я невольно оглянѵлся вверх.
Завод стал еще свѳтлѳе, легче. Строинла раздвннулнсь. Ж е лезная арка поднялась еще выше н стала тѳсяить небо. Я раснравнл рукя н вместе с заводским простором, светом н размахом

почувствовал, как растет несокрушимым кряжем моя спина, в с е
тело просит небывалого взмаха, полета, a толпа внизу была
цродитана такой жѳлезнож силой, что ее взгляд казался огненным.
Н а ч а л а с ь п е с н я , х о р о в а я , неизвестная, новая, гнмн,
тревожный, как взрыв, и могучий, как г у л чугунных колонн.
Толда двнгалась с десней по заводѵ, и н е л ь з я б ы л о п о н я т ь ,
где кончились
напевы
работников
и
началась
мѳталлическая дрожь великана-завода.
Завод превращался в светлоѳ чудо: мы заразнли ѳго говором
и пеньем, торжеством своим. И наша судьба стала судьбою железа
(стр. 97, 1-е изд.).
Цнтяруемое дроизведение иолно величайшего
падряжения^
оно не достаточно ритмично и оно могло бы быть еще короче и
еще отточеннее, но я е м — х о р о в а я д е с н я рабочей массы.
„Мы ростем из железа", „Моя жизнь", „Мы посягяули",
„Башня", „Мы идѳм"—произведения, полные восторженной любви
к железной творческой силе людей-машин, полные веры в г р я дущее, в иовое, светлое.
Короткое стихотвореяие в прозе „Сильнее слов" потряеаег
своим мрачным трагизмом и своей гневяой протестующёй силой.
Все эти отдельные стихотворения-страницы одного евангелия,
евангелия труда и в этом евангелии созидателем, страстотеряцем
и учителем, раснинаемым н благовествующнм, является Т р у д о в о й К о-л л е к т и в .
Нн однн нз пролетарскнх ноэтов не показал самого процесса
пронзводства, основу этого коллектнва с такой наглядностью, как
это сделал Гастев. Е г о завод это—великий собирателъ масс.
Короткое стихотворение в прозе „Гудіш" особенно характерно:
Г У д к и
Когда гудят утренние гудки на рабочих окраинах, это вовсе не
призыв к неволе. Это песня будущего.
Мы когда то работали в убогих мастерских и начинали работать
по утрам в разное время.
A теперь утром в восемь часов кричат гудки для делого миллиона.
Теперь мы мину.та в минуту начинаем вместе.
Целый миллион берет молот в одно и то же мгновение.
Первые наши удары гремят вместе.

® чем же поют гудки?
— Это утренний гимн единства!
Стихотворение Ильи Садофьева „Утренняя молитва", воспе_
вающее „Голос-пеньѳ слитно-стройно хоровое торжествующих
гудков", повторяет в значительной мере „Гудки" Гастева, в
особенности, в строках:
Хор г у д к о в —язык
вс'еденнойі
Гимнединства,
гимнтруда,
Пробужденьѳ мысли пленной,
Сердца к сердцу—провода,
Человеку— Богу песня,
Победителю — Б о р ц y
Созидателю—Титану, неустанному творду.
В поэзии многих поэтов пролетарских будѳт отражаться
Гастевское, потому что он наиболее ярко' выявил основную темѵ,
посвященную об'единяющему и об'единенному труду, об'единяющим
Гудкам.
В поэзии Г а с т е в а слыпіатся резкие звуки этих гудков, он ие
поет и не говорит, он „кричит" своѳ железное; его поэзия это
тоже утренний гимн едияства, гимн коллективной силы и коллективного творчеетва в царстве жѳлеза и машия.
Поэт слишком сузил свою тему в поисках стиля, слияіком
выдвинул и подчеркнул „евое железное".
На эту подчеркнутость, на эту крикливую нарочитость указал
Гастеву московский еженедельниге Пролеткульта в остроумпой
пародии Кис'а:
Железо, железо, железо,
Вагранки, винты не плохи.
0 , Гастев, куѳіпіз ты поэзу,
Иринявши желе за стихи.
Жѳлеао, железо, железо,
Железом опутал ты нас,
Железом ревет марседьезв,
Жедезом рыдает Парнас.
Железо, железо, железо,
Железо, куда ни взгляян!
Опутаиа наіпа поэза
Ах! Тяжки железные дни!
(Гудки, АГ» 1, стр. 22).
Поэзия нопой Р о с с и и

Автор пародии только не заметил, что желѳз-о льется в жилах
пролетарской поэзия вообще: так, y К и р и л л о в а — „ ж е л е з н ы й
мессия", y Г е р а с и м о в а — „ ж е л е з н ы е д в е т ы " и т.д.—над всеми
пролетарскими поэтами тяготеет — „ ж е л е з н о е
навождение".
Это сама жизнь выдвинула железо. И если деревенскяе поэты
говорят: „из т р а в мы вяжем квиги", то певды коллеістивного
труда куют свои звеняпще стихи из железа и сталн. В жилах
пролетарской музы струится все то же расялавленяое железо.
Яекоторые иолагают, что в 16 стихотворѳниях Гастев-Дозоров
исчерпал себя, больше ему нечего сказать и оетается лишь перепевать себя — нам думается, это неверно. Поэзии труда нет
пределов, ибо она об'емлет всю область творческой работы яролетариата, не толысо наделенного восторженным серддем, но и
окрыленного безкрайной мечтой. Гастеву надо будет углубиться,
широко взять свою тему, во всем ее об'еме.
После Гастевского гимна Труду, Творцу и Собирателю етаромодно и газетно звучат стихи 11. Арского „Рабочая доля" или
»Наша воля" в его „Иеснях борьбы". И даже стихотворение Самобытяика „В заводе", в сборнике „Под красным знаменем", стихотворение с олисанием смерти рабочего—а;ертвы машнны, который, умйрая, прошептал: „тот будь-проклят, кто рабами сделал
н а с " , даже это стихотворение пахнет лрокламадией доброго
старого времени. Впрочем, и написано оно в 1 9 1 1 - 1 2 году.
Кольцовскою радостыо, яерешедшея в Гастевский восторг,
веет от поэзии труда в стихах 1917-18-19 г.г.
Поэзия коллективного труда, труда собирателя, трѵда строителя
нового мира, трѵда, закаляющего волю—в десятках сборников и
в сотнях стихов. У многих поэтов перепевается уже прояетое,
они не ищут новых путей и не углубляют тему, яо некоторые
пз них подходят к теме совершенно необычно, по новому.
Михаила Герасимова увлекает порой самая красота завода в
разгар работы, самыѳ сочетания линий, красок, звуков... И он
пишет какую то симфонию труда в своей книге „Завод весенний"
(Моск. Пролеткульт).
Его желѳзные дветы сялетаются с изумительно тонкими переживаняями и нежными образами. В заводы Герасимова врывается
делый мир красочных образов.
Если Гастев

узок,

сам

обрезывает себе

ісрылья

и

уходит

в завод, как в монастырь, то Герасимов, ояаленнын „кипящѳи
сталью", не уходит от мира, a сливает этот мар с заводом. Поэт
« редкой оригинальностыо восяеваѳт красоту залитого свѳтом' з а вода, эта красота воилощается y него в образѳ той Монны Лизыг
или Джиаконды, которую увековечнл на своѳм нолотие Лѳонардо
д а Винчя:
Всю жизнь улыбкой Монны Лизы
Б ы л опьянен, заворожен,
Она сквозила в звездных ризах,
Г д е взор из дымов вознесен.
Она бросала с труб высоких
Мимоз пылающих дветы,
Из окон фабрик многооких
Струила токи красоты.
Манила тихо в мир нагорный
На заревевшее крыльцо,
Углей гранатовые зерна
Кропили кроткое лидо.
Цвела улыбка Монны-Лизы
В горнах и отблееках машин,
A голубь голубой и сизый
Плескал на лепестках души.
Облит весной железным гамом
Лод синей блузой первоцвет.
Мерцал завод вечерним храмом,
Улыбкой звездною одет.
Стремясь к осталенной свирели,
Устами прикоснулся пар,
И в смуглой стали прозвенели
Сиянья синие стожар.
Как месяц ласковый, всходила
На звездотканное крыльцо
й в горькой гари просквозило
Е е весеннее лидо.
К этой теме о красоте завода поэт

возвращаѳтся

много раз,

все с новой снлой и новымн красками. Прекрасно его стихотвореяие

Я

В

купели чугуна" в кянге

я

Завод вѳсеяяий". Прочтнте

последнне строки:
Завод, как водопад жестокий:
Струятся медь, чугун, руда,
Электропламенные токи •
В стальные мускулы труда.

Стал каждый пламенным баяном,
Кующих звонов, красных струн,
Грозово вскрылѳнным титанам,
Зари грядущего—трибун.
Мих. Герасимов становится таким баяном огненной красоты.
Е г о стих окрещен „в купели чугуна", его каждый образ „железным лѳпдом опылен", он дишет „Стихи о железе", немного
додражая К. Бальмонтѵ в выборе слов („лучистостъ", „нежность",
„снежность *...):
И брызнут зори кровью свежей
Из улыбающихся губ.
Несмотря на то, что доэма Монна-Лвіза навеяна доэзией Блока ?
ѳго мечтой о Брекрасной Даме, о Лучезарной, о Еезнакомке, стихн
Михаила Герасимова получают особую прелесть, потому что мечта
о красоте зарождается y поэта пролетария под гром и лязг железа,
в огне надряженной работы. Эта мечта приобретает особенную
ілубину и величавость, в зтой нрасоте пролетария есть новаэ
красота, довенчанная с трудом.
Послѳ Гастева-Дозорова и Михаила Герасимова гимны труду
y других доэтов кажутся бледными, доверхностными и однообразными. Даже восторженное вступление к книжке Кириллова, часто
цитируемое, кажется слишкоы внешним и фразистым, хотя и
звучит оно до Бальмонтовски:
Я подслушал эти песни близких, радоствых веков
В гулком вихре огнеликих, необ'ятных городов.
Я подслз^шал эти песни золотых грядущих дней
В шуме фабрик, в криках стали, в злобном шелестѳ ремнейЯ смотрел, как мой товарищ золотую сталь ковал,
И в тот миг зари грядущей лиа чудесный разгадал.
Я узнал, что мудрость мира вся, вот, в этом ыолотке,
В этой твѳрдой и упорной, и уверенной рзгке.
Чем сильнее звонкий молот будет бить, рзчбить, ковать,
Тем светлее будет радость в мирѳ сумрачвом еиять.
Чем проворней будут двигаться приводы, шестерни,
Тем- пленительней и ярче загорятся наши дни...
Эти песни мне иропели миллионы голосов,
Миллионы синеблузых, сильных, смелых к у з н е д о в .
Эти песни—зов могучий к солнцу, жизни и борьбе,
Это вызов непреклоннын злобной, тягостной судьбе.

Здесь ничего нового, a старое все обрублѳно, слова: „мудрость
мара—вся вот в этом молотке" вызываюг невольную улыбку.
Гораздо глубже подошел к вопросу о коілѳктивном труде
Илья Садофьев в книгѳ Динамо-стихи",
В стихотворѳнии „ В заводе" чувствуѳтся страсть, умѳньѳ по•яимать „язык жедезный" и вслушиваться в „бурно-пламенный
нанѳв" машнн, в звон и грохот, в меряый говор, выражаѳмый звуками без слов. Е и у удается вяушать стрѳмательяым стахом самую
дияамяку движения, нарасовать картину нраздника труда:
Каждодневно быть в заводе, быть в заводе—наслажденье...
Ионимать язык желѳзный, слушать тайны огкровѳнья.
У машин, етаяков учиться буйной Силѳ—Разрушать,
Ярко новое, другое, непрерывно созидать.
Такнма словамизаканчиваетонсвое праздничноѳ a восторженное
стихотворение —гимн труду.
На ту же тему яишут десятка ноэтов.— „В заводе", я Н а
заводе", „Завод" и т. д,—обычныѳ темы нрэлѳтарской поэзин.
Основная черта в с е х этих стахотвореяий, эта вера в творческую
мощь, стремленаѳ к новым формам жазна, которую выкуѳт
желѳзная воля закааенных бордов. В красивом стихотворѳннн
Махаиіа Гѳрасимова выражѳна эта основяая мысль:
ЖЕЛЕЗНЬІЕ Ц В Е Т Ы
Я нѳ в разнеженной прнроде —
Среди расцветшѳй красоты,
Под дымным небом, на заводе
Ковал железньіе цветы.
Их нѳ ласкало солнце юга,
И не баюкал лунный свет,
Вагранок огненная вьюга
Звенящий обожгла букет.
Где гул моторов груб и грозен,
Гце свист сирен, металла звон,
Я перезвоно.м м е д н ы х сосен
Б ы л очарован и влюблен.
He в безпечальном хороводе—
В мозолях мощная ладонь,
Неугасимый на заводе
Горел под блузою огонь.

Вздувал я горн рабочим гневом
Коммунистической мечты.
И, опьянен его напевом,
Ковал железные цветы.
(„Завод огнекрылый", стр. 16).
Если „ з е л е н ы х сосен перезвон" в глубине олонецкого бора
лавеял Н. Клюеву его лучезарные нсалмы, его грезу о новом
лебе, то перезвон м е д н ы х сосен в рабочем поселке подскаяал
Михаилу Герасвмову его поэзию, посвящѳнную „Железным дветам" и огненныи мечтам о новом рае здесь, на земле.
О том же новрм рае мечтает рабочий Илья Ионов:
НА ЗАВОДЕ
... Великий, вечный труд! Хвала тебе, омывший
Россиіо, нас в горниле заводском,.
И властною рукой в одно биенье сливший —
И сердца тихий стук, н наковальни гром!
Быть может, кто-нибудь под тяжестью удара
Падет средь грохота и говора станков,
Но тем дружнее мы усердьем мышд и пара
В земное претворим уз'оры пышных сыов.
Под пенье оетрых сверл и свист локомотива
Мы труд упорный наш согласно доведем
До той поры, к о г д а п о д з в у к и н ы х м о т и в о в
По н о в о м у п у т и мы к н о в о м у п о й д е м .
(Литературн. альманах ІІетр. Пролеткульта, стр. 12).
В этих прекрасных стихах—об'яснение, попему каторжный,
ироклятый труд етановится благословенным. Сознание великой
мисеи и колдектввного труда заетавляет дролетарского поэта петь
глмны той машине, которую прадед его проклинал и разрѵшал.
Рабочий знаѳг, что машина поможет ему разрушить старое и
вместе с вим ностроит новый мир.
Поэт Н. Владвмиров в й 2 „Гудков" 1 9 1 9 г. верит, что рабочим удастся в огне времен уничтожить „тиравство каменного
пдена", он с глубокою уверенностью утверждает:
Мы превратим заводы наши
ß животворящийхрам
И будет мир нивей и краше
В свободном шуме и тиши.

души,

Путь пролетарского поэта к новому миру идет через коллективную волю, через коллективное творчество.
К о л л е к т и в — в о т это новое божество, котороѳ властно
шло в поэзию пролетарских поэтов.
На эту тему написано мпожество стихов.
Коллѳктив—это „ М ы " , это Гастевскоѳ „Мы—вместе".

вб-

В осббенности, часто возвращается Е МЫСЛИ О „МОЩИ Еоллектива", о „коллективной душе" поэт Ив. Логянов. Онуверен, что
„Мысль н Воля Коллѳктива, да святой упорный Труд, к жнзни
вольяой и красивой пролетария ведут". Любит н Илья Садофьев
воспевать мощь Еоллевтива, он неодноЕратяо яовторяет в стихотворѳнии „Всемирный товарищ":
Плугом мысли к о л л е к т и в н о й
Новь поднимеы, н о в ь распашѳм,
Опьяним восторгом дивным—
Лучшѳ рая, солнца краше...
... Мы усильем неяреклонным
Коллѳктивного труда
Храм воздвигнем Аполлону,
Мы воздвигнем города.
... Темный хаос иобеждая,
К о л л е В т и в н о миром правим.
В своѳй „Поэме из поэм" Садофьѳв, говоря о ресяублнке советов,
пишет:
Восстаньем, революцией, под звуки марселвезы,
К о л л ѳ к т и в н о создана—Поэма из Поэм.
КоліеЕтивный труд, Еоллектнвная воля, коллективяая связь
наполняют восторгом ЕоллеЕтивную душу пролетарских яоэтов.
Сила огнем к о л л і ѳ к т и в а
В теле моем зажжена,
Плещутся в сердпѳ бурливо
Радости струи вина,—
яоет рабочвй АлвЕсандровский в своем сборняке „Рабочий посеЛОЕ" (стр. 10). Самое слово „коллеЕтив" пишетея с большой
буввы, вак Спас y Есееяна н Клюева.
Понятне о коллеЕтиве связано неразрывными узамн с понятием р мнровой товарнщеской связи миллионов люден труда.

Мысль пролѳтарских поэтов постоянно устрѳмдѳна ко „Всемирному Творчеству", ко Вселенной, к миллионам, миллиардам,
легионам, іс несметным массам, к братству угнетенных всѳх стран.
Илья Садофьев обращается к земле с уитмановски мощными
стихами:
... Земля единства, братства и довольства дом,
Любуйся на себя моим тончайшим зреньем:
Я—сын твой, брат и муж, твой воин и певец,
Твой чуткий слух и взор, и чувства, и етремленья...
Ты в сердцѳ y меня—милльонами сердец...
Я их биеньем слитным—вечность измеряю
И чуветвую движение иных эпох, времен...
(стр. 22. „Росеии").
Если поэты новокрестьянские—почвенники, кровяо связаны с
национальньщ, с родной землей, с Поморьем, Поволжьем, центральной полосой Россяи, то поэт пролетарий связан с всѳленной,
с всемирным товарищем, с братством народов, он,— по словам
Самобытника — „творец мирового труда
и гражданин всей
вселенной".
„В шахтах, заводах чужих городов грѳзы о детстве растают
бѳз цели. И не увидит на веки он вновь мѳста своей колыбели".
Колыбелью пролетарской поэзии является—мировоѳ, всѳлѳнское,
всѳчеловеческое, братское. Этого хочет самый коллѳктивный труд,
самый процесс производства, перебрасывающий резервную армию
из города в город, из страны в страну. Миллионы шахтеров,
ткачей, металлистов, иечатников чувствуют локтем друг друга, их
об'единяет язык труда, борьбы и братства. Они „все вместе", им
говорит пролетарский позт: п все вместе—вы миру живые об'ятья"
Трудовой коллектив—м и р о в о й коллектив. Чувство коллектива перѳходит y пролетарского поэта в сознаниѳ мировой связи, и это
сознание сообщает их поэзии высокую значительность.
Поэзия коллективного труда самыми тесными узами связана
с поэзией „коллективной мысли", с растущим востижением
социальных законов. Поэзия коллективного труда, это поэзия
действительности и дѳйствия, поэзия с о з н а н и я , которое пролетарский мир ведет от утопиж к н a y к е, от снов золотых к
н а у ч н о м у социалЕЗму, вѳдет из царства яеобходимости в цар-

ство свободы. BOT, почѳму пролетарская поэзия можѳт стать научною поэзией и трѳбует от писателя высокой культуры:
Если прѳждѳ поэт стремился „быть с веком HapaBHe", то пролетарский поэт, строятель нового мяра, основанного на познанин
законов нѳобходимости, должѳн, в особенности, стремиться к овладению сокровищами общечеловѳческой мысли. Жажда всѳ понять,
всѳ постигнуть — отличительная черта пролетарских поэтов. Это
чувство прѳкрасно выражено в стихотворении
Самобытника
„ П о с л ѳ р а б о т ы " . BOT, OH творец нового мира послѳ работы,
склоняется на всю ночь над своими пленитѳльными книгами.
За етеною без конца тревожит
Смѳх и плач безпечных ребятишек,
Но ничто уже отвлечь не может
Жадной мысли от любимых книжек.
Прѳклоненяем перед силой мысли проникнуто красивое стихотворение М. Герасимова „Вождю", ііосвященное К. Марксу,
который „один проник в закон ж е л е з н ы й , постиг всесильный
капитал". Максим горький влюблен в книгу.
Пленительныѳ книги помогают пролетарскоыу поэту совершѳнно
порвать с деревенским миросозерцаниѳм.
Стихотворениѳ Ив. Логинова „ В библиотеке" резко отмѳчаѳт
разрыв с патриархальным миром и власть книги и разума:
Мой храм—библиотека,
Шкафы—иконостас,
A разум ч е л о в е к а —
Нерукотворный Спас.
И в дни кровавой битвы
Я к Спасу возношу
Горячие молитвы
И, как Творца, прошу:
Нерукотворный Спасе,
Услышь мои мольбы,
Чтоб в каждой мира pace
Исчезнули рабы,
В своей „Утренней молитве* Илья Садофьев

противопостав-

ляет дерковным молениям молитву коллективяого труда:
Нет призывней, полновластней,
Чище, пламенней, звучней,
Вдохновенней и прекрасней,
И победней и вольней. —

Ранней, утренней молитвы слитно-стройных голосов,
В бой зовущих, тьму пугающих, ликующих гудков.
Пенью трепетно внимаю,
Песнь деревни вспоминаю,
Нудно-сонные напевы
Колокольного хваленья—
Б о г у лени, мести, гнева,
Зла, покорности, смиренья,
Дляхло-старому, глухому, побелевшему, как мел,
На седьмой день заеыпая, оиочившему от дел...
Ленью трепетно внимая,
Мудрость Мира постигаю:
Хор гудков—язык вселенной,
Г и м-н е д и н с т в а — г и м н т р у д а
І І р о б у ж д ѳ н ь е м ы с л и пленной,
Сердца к сердцу—провода,
Человеку-Богу—гіесня, победителю-Борцу
Соиздателю-Титану, неустанному Творцу.
(Стихотворения, стр. 48).
Коллѳктивный труд пред лидом машин, среди электрических
машин, проводов, в долгие часы, когда над головой под небом
завода вспыхивают и пробегают голубые искры электричееких
вспышек, требует вапряяіенного сознанья. Этот коллективный
труд разрушает царство Егория, Миколы, и грозного громовержда
Илью ОЕ низводит с неба на землю... Своѳ стихотворение „Мы
посягнули" А. Гастев-Дозоров начинает строками:
„Кончено! Доводьно с нас ц е с е н б л а г о ч е с т и я . Смело
поднимем свой занавес. И пусть играет в а ш а м у з ы к а .
„Шеренги и толпы станков, подземные клокоты огненной печи,
под'емы и сиуски нагруженвых кранов, дыханье прокованных
крешсих цилиндров, рокоты газовых взрывов и мощь молчаливая
пресса, в о т н а ш и і і е с н и , р е л и г и я ,
музыка.
„Нам когда-то дали вместо хлеба молот и заставили работать.
Нас мучили... Но, сжимая модот, мы называли ѳго другом, каждый
удар прибавлял нам в мускулы железо, энергия стали проникала
в душу, и мы, когда-то рабы, тепѳрь посягнули на мир.
,Мы не б у д е м р в а т ь с я в эти ж а л к и е выси, которыѳ зовутся
небом. Небо — с о з д а н и е
праздных»
л е ж а ч и х , л е н и в ы х и р о б к и х людей.
„Ринемтесь вниз!"...

Труд, Колдектив, Разум ( г а с і о ) — в о т та троица, которой поют
свои песни пролетарские поэты-радионалисты по преимуществу. И х
поэзия колдективного труда—„поэзия мысли", a не поэзия звуяов,
не поэзия поэзии; поэзия стремительного движения и пламенного устремления, a не сонной грезы, нѳ ленивой косности.
Их взоры обращены не к іградеду, a Е правнуку, нѳ к предвам»
a Е потомвам, не Е давно минувшему золотому веку, a к грядущему железному Мессии, Еоторый шагает „через бездны морей
етальной непреклонио-стремительный".

ГІАВА XI
В евоѳм стихотворѳнии „В купели ч у г ѵ н а " , на которое я ужв
ссылался, Мих. Герасимов образно рисует превращение

деревея-

ской души в городсісую y тех, которые:
От хат с о л о м е н н ы х селений,
Где жизнь смирением горда,
На грозный зов сиренных пений
ІІришли в с т а . л ь н ы е города...
С пришлецами происходит огромная перемена, они как'бы совлекают с себя одежды ветхого человека, с ними происходит то же,
что со сказочным Иванушкой, который попал в кичящий котѳл:
они пѳрерождаются.
Был каждый в пламя горна брошѳн,
Кипящѳй сталью опален,
Кандальным звоном обострожен,
Железным пеплом опылен.
Обвенчан факелом завода,
Его зарницей озарен,
Обласкан музыкой приводов,
Орлиной дробью шестерен,
Обрызган искрами металла,
Крещен купелью чугуна,
И вот о с т а л е н н о ю стала
3 л а т о с о л о м н а я струна.
Эта перѳмѳна, эта о с т а л е н н о с т ь с т р у н ы выразилась и#
только в содержании, но и в самой музыкѳ, в самом словаре пвэтов, в сочѳтании слов и звуков.
Сравяите словарь Н. Клюева и словарь Мнх. Герасимова—вн
<зразу ночувствуѳтѳ, что совѳршѳнно по-разному звучат „златосо-

ломенная" и „осталенная" струны. От словаря одного ііахнет д р е мучими Олонедкими лесами и вековечною древностью, слова д р у гого „обласканы музыкой приводов, орлиной дробью шестерен,,,
эти слова говорит „зари грядущего—трибун", а это словарь яз городских, заводских и книжных слов.
Клюев называет себя „баснословом-баяном", „полесником х в о й н ы х слов", Сергей Есения упивается „ р а д у г о й слов", y поэтак р е с т ь я н и и а . „ с и н ь и п е с н я в речах", их яркое образное слово
еще нѳ стерлось, еще не утратило своего поэтического значения
и нѳ стало простым знаком.
Гастев и Садофьев не знают таких почвенных, чисто нароцяых слов.
Изменилась и самая музыка стиха.
Поэзия пролетарская, как поэзия городская, яоэзия коллективного труда, кипящего иод сводами заводов и фабрик, поэзия
стремительного движѳния и мятежных
настроен и й должяа найти свою форму, свой стиль, свое лицо, свой „особый отпечаток," свой акцент.
Когда вы нриезжаете из деревни, из мира волей и лесов в
город, в большой промышленный- центр, вас сразу захватывает
водоворот движений и сразу оглушает целый каскад звуков, „все
эти шумы, шумики и шумища".
Улида была, как буря, толпы проходили,
Словно их преследовал неотвратимый рок:
Мчались омнибусы, кэбы и автомобили,
Был неисчерпаем яростный людской поток.
Так пишет Валерий Брюсов о современном городе, заставляя
звучать в своих стихах его „гулы, говор, грохоты карет".
Теперь сравните описание современного города с описанием
Гончаровской Обломовки или Тургеневского „дворянского г н е з д а " .
Вспомните, в какое мирноѳ одепенение погрузился Лаврецкий,
герой „Дворянекого гнезда," когда вернулся вз дальних; странствий и скитаний по столицам мира к себе, в глухѵю дѳревию: ')
<Вот когда я попал на самое дно реки",—сказал он себе не
однажды.—Оя сидел под окном, н е ш е в е л и л с я и, словно, при!) TOM III, стр. 253—254. „Дворянское гнездо". Ияд. Маркса.

слушивался к т е ч е н и ю т и х о й ж и з н и , которая его окружала,
„редким звѵкам деревѳнской
г л у ш и " . И воегда, во
всякое время т и х а и н е с п е ш н а здесь жизнь—думаѳт о н : —
кто входит в ее круг, покоряйся: „здесь незачем волноваться, нечего мутить, здѳсь ТОЛЬЕО тому и удача, ЕТО проЕладывает свою
тронинку, н е т о р о п я с ь , Еак пахарь борозду плугом. И Еакая
•сила кругом, Еакое здоровьѳ в этой б е з д е й с т в е н п о й т и ш и ! "
... „И он снова принимался прислушнваться Е тяшине, ничего не
ояшдая,—и в то же время как будто беспрестанно ожидая чегото. Т и ш и н a обяимает его со веех сторон. Солнде катнтся т нх о по с п о к о й н о м у синему небу, н облаяа т н х о влывут по
нем, важется, они знают, куда я зачем онн плывут. В то самоѳ
время в другях местах в а з е м л е к и п е л а , т о р о п н л а с ь , г р о х о т а л а жизнь; здесь таже жизнь т е я л а н е с л ы ш н о , к a е
в о д а по б о л о т н ы м т р а в а м " .
Сравняте эту Тургеневекую бездейственную тишь с БрюсовсЕой
уляцей, которая б ы л а „ в а Е б у р я " иля с Верхарновской „улидзй
властной, улицей Ерасной", яоторая „ б ы с т р ы м нотоком шагов»
цлеч н рук и голов катится с я р о с т н ы м ш у м о м к мигу безумнй, но вместе к свершеньям, належдам н местн". Сравннте,
вспомннте, как взменяются ваше лицо, ваша походка, ваш голос,
когда вы попадаете в яростный людской ПОТОЕ, И ВЫ поймете, что
y дѳревенсЕого, и y городского—разный темя жизин н разные
рнтмы. „Я пнсал свон рассказы каЕ на пожаре",— говорял А. П.
Ч е х о в о своих городских рассказах, похожнх на стнхотворения в
нрозе, я оя не любил безЕонечные романы Гончарова, который
янсал нх я по старинЕе" в бездейственной глушн, погружаясь
вместе с Обломовым в сон Обломовки. Деревенская тишнна, „тишнна хоть отбавлян",—по выраженню Буннна, споЕОйная, сонноненодвижная лсизнь, медленно плывущая по болотным травам, —
отошла в область исторнн вместе с ОбломовЕОЙ, Обломовым н
Сяом Обломова. Город свнндовый днем и лучезарный ночью, зас т а в н л яо новому звучать каждое елово; заставнл его, кав и самую лшзнь, „Еипеть, торопиться ягромыхать". Чугунный и железяый город сообщил каждому слову металлнческнн оттенок, заставнл не только человеЕа, по Ерылатому выралсенню Клюева, г д у хом о ж е л е з и т ь с я " , но и пользоваться в речн ожелезившимся
словом. Сочетание букв, еочетание слов, сочетание фраз измени-

лось в связн с изменившимися ѵсловиями, изменилоеь строение
рассказа, словесная инструментовка, ритмы и рифмы стихотвореиий.
„Куда девались полдевь, полный лѳни, иокой послеобеденного
•сна? В деревьях ветррв быстрое волненье рождало ритмы медленных движений",—иисал Эмиль Верхарн в своей поэме „Гибель
равнин". Эту деревенскую тишину, однозвучную, монотонную, медленно струящуюся жизнь на дяе реки прекрасно воплощал размеренный, спокойный стих с равным количеством слогов,из строкя
в строку, из строфы в строфу. Новыѳ условия жизни создали новые глаза, новые уши. У городского поэта стих отражает лихорадку города, его торопливость, его безумиѳ... У городского поэта
„толпа многоголосая", іу трибуна толпы „речь ненстово живая,
вся огневая, вся слитая из воли и страстей"... „Жест его по
добен вихрю
бури", „ г и п е р б о л и ч е с к и
величественяый
жест"... Людн ясивѵт вне себя, не говорят, a кричат, стремясь
заглушить „музыку колесную", уносясь вмеете с потоком людским.
Прежяей размеренной поэзии с неподвижным мраморным лицом,
с застывшими формамж бесстрастной красоты нет места в городе,
где с „ропотом, грохотом, топотом проносятся лид верешщы*.
Необходимо бьгло создание новой поэтики, отраясающей [муаыку
•борьбы и страстей, грохота и гула, приливов ж отливов городов
миллионным населением.
Уже Шарль Водлѳр мечтал „о чуде поэтичеекой прозы музыкальной без ритма и без рифмы, достаточно гибкой и достаточно чуткой, чтобы применить ее к лирическим двиягениям души". „В особеняости от посещения огромных городов, от роста
их бесчисленных отношений родится этот навязчивый и д е а л " , —
об'яснял свою мысль этот поэт города в предисловии к своим
зпаменитым „Стихотворениям в прозе".
Позднее Г у с т а в Кан в „Revue indépendante" (1888, сентябрь)
no поводу иеревода стихотвореяий Э. Поэ обосновал теорию свободного стиха („Vers libre"), указывал, что в постоянном развитии
форм, идей, движущих сил, при постоянном обновлевии языка,
одия стих оставался неподвижным и неизменным. „Но, примениігільнз к эпохе,—нясал он,—ухо имеет различные потребности,
дак и глзз, которому долго нравятся одни окрашивания, a затем

его влекут другие. Слух также изменяется. Ритмы, которые долгоѳ время очаровывади, перестают удовлетворять, и необходима
новая музыка".
Символисты выдвинулн на первый іілан версифвкацию и опредѳлили ноэзию, как „спедиальную музыку". Но они выдвинули
ноэзию утомлеяных городом людей, поэзию полуслов, полутонов,
яоэзию „оттенков".
Эмнль Верхарн, гениальяый бельгийский позт одннм из перв ы х покинул прежнюю размеренно правильную, однообразно мерную поэтическую речь. В своях поэмах, посвященных мятежным
городам, мятежным силам, он выявял свободный стнх, нечто сред' ііее между чудом поэтической прозы Бодлэра и чудом музыкального стиха Верлэна. Оя, как и Верлэн,' требует от стиха „музыки, музыкн прежде всего", но его музыка это а е плачущая волторна, это целый оркестр звуішв, отражение гула и Ігрохота города.
Эту связь новой поэзни с городом подчеркнвает однн из лучших биографов Верхарна, Леон Базальжет, одно время чнтавший
лекцня в Брюссельском народном доме при соцналнстяческой
секция по нскусству.
„Тайна нскусства его мне открылась—пишет критнк в обстоятельной бяографии Э. Верхарна,—когда я пребывал среди гулов.
ударов молотов, пыхтенья машннного отделення, когда я вслушнвался, как задыхается локомотнв, и когда заатлантическая снрена
разрывала воздух своим ревом. He в молчании, нѳ в одиночестве»
как этого требуют иные поэты, я чувствѵю себя равным Верхарну".
Биограф Верхарна воочию видит, как невец городов перенес
в свон стихн не только атмосферу индустриализма, но и его механизм, который кружится, бьет я вибрнрует.
В самом деле, присматриваясь к механизму свободного стих а , полного движенья и стремительности, разве не чувствуете в ы
что поэт современного города выражает в нем „ бешеный галопн
KHSHH", который „по всем нутям земли гремит в хаосе Н яылн".
Молот, „вольный и блестящий"—в руках городского поэта, и этот
„кузнед слов" выковывает свой вольный стих, в котором сколько
мыслей, столько ритмов.
Когда старые позты с их размеренным стнхом говорят о но„

вых поэтах: „авторы не знают законов стихосложения, размеров
и ритма", городской яоэт Илья Садофьев им отвечает в своем
стихотворении „У врат грядущего", написанном вольным стихом:
Слепцы! ІІомните, что все то, что замкнуто вами
В условную, беззубую, мертвѵю догму
И размерную, ритмичеекую форму,
Уж
неживет
И что созданное но старым з а к о н а м —
Тотчас умирает.
Мы, восставшие, разбившие рабства оковы,
Призваны разрушить и старые.догмы
И формы...
йбо оозданная яами поэма
Сама—жизнь.
Голос окраин победно мчался вдаль...
Ответным эхом доносился и метался гул
Мятежяых гневных масс
Людских несметных толп
Обоих полушарий...
Гул усиливается, наростает...
. Электрические провоца—земли стальные яервы,
Легковейные, узорные холсты —знамена
И бродячие скрижали—газетные листы
Вещают
0 кончине нахохленных заспанных лиц
И старого черного мира.
Этот отрывок взят иами из „Д и н a м о - с т и х о в" городского
п р о л е т а р с к о г о поэта, который с особенной силой переживает движение мятежного города. Этот отрывок своего рода манпфест пролетарских поэтов о характере их поэтики.
To, что мы сказали о городском и деревенском мироощущении, о смѳне темпов жизни и о новой поэтике, совершенно нѳ
вяжется с тем, чему учит совершенно чуждый вопросйм искусства А. Богданов.
В книге своей „Искѵсство и рабочий класс", по поводу формы
продетарской поэзии, А. Вогдаков высказывает допотопныѳ мысли,
которые y всякого, интересующегося поэзией и еѳ развитием за
носледнее десятилетие, вызывают невольяую улыбку.
По з а я *'0В0Й Р о с с и и

,Наша рабочая лоэзия,—пишет почтенный экономист,—обнаружила явное вристрастие к правильному ритмическому стиху с
нростыми рифмами. Теперь она обнаруживает все больше склонности к свободным ритмам и сложно переплетакщимся, новым,
часто неожиданным рифмам. Тут явно еказывается влияние новейшей интеллигентской поэзии; вряд ли его можно приветствовать.
Н о в ы е ф о р . м ы т р у д н е е ; борьба с ними лишняя трата сил,
отвлекающая от главного, от выработкя и развнтяя художествепного содержания" (стр. 74). ІІротестѵя протнв „интеллигентскоп
поэзин", интеллигент Богданов зовет от нзменчввых и чулсдых по
быту Бальмонта, Блока, Маяковского, Северяннна іс простым п
ясньщ яозтам класснкам: Пушкнну, Лермонтову, Некрасову.
He научное отяошение к новой поэтике прнводит А. Богдапов к совершенному забвению того, в каких условиях создавалась
поэзня дворяйского пернода, поэзия усадеб, и в каких условиях
создается пролетарская поэзня, поэзия городских предмеетий.
Мы уже виднм, что наша рабочая поэзня пережила период,
когда царнлн самоучкн со своими самодельными виршами в
стнле Ннкитииа, Сурнкова, со своей „Златосоломеннон струной",
когда, действятельно, обнаруживали онн тяготенне і; упрощенноправилвяому стяху, етиху вялому, свитому „из трав", стнху с
весьма простон. незвучной рифмой. Ho по мере тбго, как выделядясь подлнниые пролетарские поэты и начняалнсь годы ученичеетва, сісазывалось все больше тяготение к свободному стиху. II
это происходило вовсе не потому, что „все янтеллигент гадит",
a лншь по той простой ігрнчине, что таково влнянне новых
условнй жнзнн н творчества.
В то время, ісак Леои Базальліет свободный ствх Э. Верхарна
е разнообразнем рнтмов почувствовал среди машнн н гудков города, в это самое время А. Богцанов основаяяя „однообразия в
нравильности" находнт в т е х ж е с а м ы х условнях. У него по
другому ельшат ушн, по яному смотрят глаза.
„Рабочин на заводе жнвет—по уверению А. Богданова—в
царстве строгих ритмов н простон элемеятарной рифмы. Средя
стальпого хаоса станков н двнжущих машнн перенлетаются волни
разных, но в общем механически точных ритмов, при этом неярерывность более мелких и частых пересекается более рѳдкими
a тяжелыми, как цезурой или рифмой в стихе. Эти звуки своими

бескояечно повторяющимвся ударами выковывают
«ловесные образы, в которых работник

с

по своей мере

артистической иатурой

стремится вылить свои дереживания.
Работа и ритм тесно связаны друг с другом и мы, конечно,
•нѳ должны забывать, что ііоэзия рабочих
•ская,

но

и—пролетарская,

что

не

в

только—город-

ней

отражается ритм

коллѳктивного

труда на заводе, что ритмы полевой

яоролившие пѳсню

льна,

вовсе не

похожи

работы,

на ритм заводской

коллективной работы среди грохота разнообразных машин, ритм,
обласканный „музыкой приводов, облитый дробью шестерен".
Здесь говоржть об „однообразии в правидьности" нѳ приходится.
Достаточно прочесть y A. Гастева-Дозорова описаниѳ работы
•заводе. Прочтитѳ ѳго стихотворение в прозѳ

на

„Звояы", где он со-

поставляет в е с е я н и е звоны ирироды со звонами машин на заводѳ„Гіобежали опять, задыхаясь, весенние звоны, кто-то шальной
ваходил вдоль по лесу, во всю загулял, лес, как в хмелю, з а к а чался, запел,

загудел.

На газовых мантиях-крыльях вырвалась мысль,

понеслась ив -

яростывших з а зиму низин, быстро в з в и в а л а с ь мечта, a за

нею

вставала—силач-исполин—вдохновѳнная влаотная воля.
Говорить бы скорей, разсказать, все поведать, ринутьоя в Mope людское, призвать, слово новое дать, воскреснть схороненныѳ
сердца порывы и к шуму и к звону людскому скорей, как к п р и ливу весеннему

гнаться.

Вдалеке от у г а р а весны—-черной скалой высился хмѵрый, в е с ь
•еталью и камнем гудящий, весь беспокойный
Чем же

порадуешь?

Веетью

весенней

завод.

какой подаршпь, дом

наш—жилище труда и неволи?
Холодом прошлого, зльш полумраком встретили своды

завод-

скпе море людское, шумящее звонами новыми.
Co скрвпом лениво брались прнвода...
Завыли моторы тоскливою песней...
И

вспомнились

звоны надрывные

чьих-то

рыданий,

печали

«хороненной, жалоб несказанных. Жужжали моторы таежною в ь ю гой над кем-то

далеким,

заброшенным

в

глуби лесов нелюди-

ыых.
Закружились валы, зашентали о чем-то зловеще-тревожном, и.
всхлипывад чаето ремень на шкивах.

Молоты били и грохали в кузницах дальних, наполненныж
дымом... И' звоны смертельные, звоны, губящие жязнь, в душу
вонзались.
Колотилв, стучали, екоблили, скрипели y ближних тисков...
И звоны ключей в корридорах тюремных как будто готовили узникам запертым — весть безнадежную, новость послеДнюю...
Мчался по рельсам гулко, раскатисто кран. Сдускались, ложились и снова бралися под'емные цепи... И болью глубокой,
болью знакомой в сердце входили, его разрывали—яандальныезвоны...
Нехотя шли на заводе станкя. Co скрежетом брали резцы токарей, грызлн со злобой металл фрезера, фыркалн стружкой резцы
строгалей.
He ладнлся нынче завод. Ломалнся сверла, все дралн резцы
и фрезеры с треском крошнлнсь.
Грелись трансмиссии, вылн подшипникн, клѳпка не лйдилась,
молот валнлся, не брала пила.
Стоном последннм, звоном яадрывным, усталым прошел по'заводу разбитый тревожный гудок...
Заяружены лестницы, хоры, подвалы народом.
Замер завод.
И с новыми звонамн, вольнымн звонами, звонаыя бурньша
хлынѵли волны шумливого люда рабочего".
Прочтите этот отрывок н ответьте, где тут о д н о о б р а з и е п р а в н л ь н о с т н в этнх вольных звонах, поставлевных на очнѵю ставку со звонами природы? Старая поэтика бессяльна пере.
дать своим размеренным стнхом весь этот хаос звуков: то леннв ы х и медленяых, то несущихся с молниеносной быстротой, то
гулких, то скряпялщх, то завывающих,то шепчущнх, то отрывистых, то девучнх...
Конечно, „довые формы труддеѳ"—прав А.Богдадов, до продисывать яоэтому более легкую форму, которая бы де отвлекала
от главного, от выработки художеетвенного содержання, это, по
медыоей мере, наивдо; правда, до словам Вогданова, лучшяй поэт, рабочий Самобытник, пяшет ио етарянке свои хорошие стнхи, но смешно превращать этого доэта в мастера и учителя после того, как он выиустил книжку в 62 стргшицы, куда вошли

«го 60 стихотворений от 1910 по 1918 г . Слишком он дал мало
матернала для обобщений.
В области формы пролетарским поэтам предстоит огромяая
работа на нути от ученичества к мастерству, нричем форма не отдѳлима от содержания. Революцня в содержанни, новое в содержании
яоэзии естествѳнно связаяо с новым в стиле и форме. Нельзя
поэтическое ч т о отделять от ноэтического к a к в угоду деловым
•соображеяяям,
. Hau думаегся, городская нролетарская яоэзия будет в дальнейіпем всѳ глубже разрабатывать новую ноэтику с ее свободным
«гихом, завещаняым Эмилем Верхарном.
Пока нролетарскими ноэтами в области новой лоэтнки ничего
яе сделапо. Общий недостаток ях многочисченных сборников—от«утствие самостоятельной формы, своего большого стиля, об'едивяющего всю эту поэзию н налагающего на яроизведеняя нечать
яласса и века. Болыяинство поэтов заимствуют готовое и созданное другнмн.
Одни из них ( В . Алекеаядровскнй, Борис Николаев, казанский
яоэт Семея Оков, Бемен Родов, Михаил Ар. из саратовского
„Горнила", талантливый Ив. Филннчеяко, сормовскяй яоэт С .
Малашкян, выяустивпшй сборник „Мускулы") взяли уже готовую
Дюрму, выработаяную Эмилем Верхарном. „ С т и х
Верхарна,
как звон колокольный, р а з л и в а л с я новсюду, везд е ' — н и н і е т внолне снраведливо Ив. Логянов („Памятя Э. В е р харна").
Другие цролетарсішѳ яоэты идут за невцом демократин Уольтом Уятманом. Это влияние американского ноэта, в рсобенности*
сильно в ноэзии А. Гастева-Дозорова, Ильи Садофьева и отчасти
Ив. Филипченко, который иишет одня стихи в стиле Верхарна,
напр., в высшей стенени красочноѳ и богатое яо содержанию
стихотв. „Ткачи" в „Московеком пролѳтарском сборнике" В. Ц. И. К.
Советов, a другие стихи, нанр. „Мать" в том же сборнике, или
„Привет Вам"—ігашет яод Уйтмана.
Некоторые яоэты находятся под влиянием Э. По, яерепевая
его изумятельное стихотворенне, изображаюяще посредством смены ритмов и подбора согласных свадебный, похоронный, набатный
колокольный звоны. В особенности, это влияние заметно y Ильи
Садофьева.

Некоторые из поэтов, напр. Самобытник, усваивают форму
етарых поэтов-класснков, не задумываясь над формой пролетарекой
иоэзня...
На форме очень немногих из ноэтов-пролетариев отразилось
влняниѳ Александра Блока и отчастн Андрея Белого.
Журнал Самарского Пролеткульта „Зарево заводов" (№ 1) е
жаром пропагандирует призрачно-хрупкую поэзию А. Блока. І і о
уверению автора „Заметки о поэзнн. А. Б л о к а " , „творчеетво
Блока отражается почти яа всех молодых доэтах".
Этот блок с Блоком очень характерѳн для провинциальных
руяоводителей, не задумывающихся над формой и стилем пролетарской лоэзии.
Блоковское вяияняе, несомненно, господствует в ново-крестьянской поэзнн; там А. Блок—в етнле, в пронзведениях же пролетарских поэтов это влиянне случанно и мимолетяо.
На технике Ннколая Полетаева—поэта Моск. Пролет., на инструментовке его стяха, да преднамеренном подборе согласяых
сказалось влиянне Андрея Белого, руководателя лятературной
студия. Это же влняняе н на техннду н на самые образы оченьзаметно в сборннке Александровского , С ѳ в е р " (Моск. Пролетк.).
Уже достаточно этих неречислений, чтобы видеть отсутствие-своего лнда, своего отпечатка в областн формы y поэтов студийцев.
Ненрнятно поражает эта п е с т р о т а в л н я н н й y отдельныз;
поэтов, y Александровского в особенностн режет ухо этабезвкусная яестрота. Дааге Миханл Герасимов страдает безоглядным эклектизмом в областн формы.
В заметке В . Ходасевнча „Стнхотворная техннка М. Герасимова" (№ 2 , 3 , Г о р н а " , стр. 56) вычнтаёте: „ГІоэтнческая родословная М. Гераснмова—нѳ древняя.- велнкне поэты русскне отозва-лись y него в стнхах не неносредственно, a лншь постольку, н о
скольку голос нх слышится еквозь болеѳ явственные голоса ближанших учителей: Брюсова, Бальмонта, Белого. Брюсову Г е р а симов часто обязан построением строфы (имею в виду ее внутреняюю структуру), Бальмонту—ннструментовкон стиха. Б е л о м у —
рнтмом своего четырехстодного ямба. И только сквозь Брюсова.,
Бальмонта, Белого узнаем отзвуки класснков".
Прогоняя Герасямова сквозь строн влияннй, В. Ходасевнч зщ,-

был уиомянуть еще одного учителя: Александра Блока, под очевидным влиянием которого иаиисана поэма Монна-Лиза.
В этой пестротѳ сказывается учеяичество поэтов-лролетариев,
овладевающих, но епіе і е овладевших техникой, пробующих стилн,
как это бывает при начале работы, ісогда ученик еще не стал
мастером и епіе не нашел самого себя. Это было и с нашимн
классиками, в оеобенности, с Лермоытовым и Тургеневым. Последний перепробовал множество стилей, можно сказать, „упи
вался очарованием стилей" прежде, чем установился и нашел
себя и с в о й стиль.
Нужно, однако, подчеркнуть, что при всей пестроте влияний
на неустаиовившуюся пролетарскую поэзию, наиболее устойчиво
Ii богато по результатам, по возможностям влияние Эмиля Верхариа, с его вольным стихом. Но пока это влияние можно видеть
в рабски учевическом перепеве, a не в творческой разработка
намеченных путей.
На-ряду с пестротой влияний чѵвствуется слишком в н е ш н е е ,
механическое yсвоение, п р о с т о п е р е п е в а н и е , з а и м е т в о в а н и е
г о т о в о й ф о р м ы . Здесь берется не метод работы, a уже достигнутый результат и копируется. В особенности, это чувствуется y Александровского, в его первом сборнике, y поэта, внешие
воспроизводящего Верхарновские приемы, без его энтузиазма,
Возьмите его • стихотворение „Восстание" („Рабочяй иоеелок"),
бледно, безжизыенно плетущееся за огневным „Восстаниеы" Верхарна. Прочтите y Александра Гуцевича стихотворение „ В октябрские дни" (»Горн" № і ) илп y Бориса Нйколаева „Тверекая".
(„Творчество" JY» 6 ) — в с е они нерепевают Верхарна.
Порой поэты смешивают стили разных художников, папример
иоэт С е м е н Р о д о в в отрывке „Октябрь" („Горн" № 2 — 3 ) повенчал
пушкинский размер„Евгения Онегина" с Верхарновским вольным
стихом. й л ь я Садофьев смешивает Уитмана с Эдгаром По, Александровс-кий мешает Верхарна с Маяковским.
В области формы, в поисках стиля эпохи предстоит еще больпіая работа и открывается широкое поле для исканий. І і о в о е
вино вливают в новые мехи, a пролетарская иоэзия- новое вино,
ііьяяящее, солнечное, радостясе.
Это новое вино едва ли сохранит свой аромат при смешиванип самых разпородяых влияний, когда на квижной яолке, несо-

мяеняо одареяного, но слишком нѳбрѳжного поэта, „в угол уставились косо Ницше, Ахматова, Гаетев" ( „ С е в е р " , Моск. Пролетк.,
стр. 16). Получнтся не новое вино, a смѳсь из Мюнхенского пив а , дамского вина и чистого спирта... He следует забывать, что
усваивая чуждую форму, поэт невольно усваивает и тему, и настроение и образы... Это явно сказалось в последней книжкѳ
Александровского, который стал воспевать „владычицу единѵю
грусть" нод аккомпанимент снежной метели, a образ метели мы
прекрасно запомнили, читая Андрея Бедого.
Повторяем: новому вину нужны новые мехи! Из отмеченных
нами поэтов многие отойдут от литературы, промелышув на короткоѳ время в сборниках, журналах пролеткультов, но целый
ряд серьезных и подлинных поэтов, войдѳт в литературу, займется
органической работой, от боевых тем дерейдет к созданию обще
человеческих цѳнностей. Гастеву-Дозорову, И в . Фялипчеяко, ВКнриллову, Поморскому, Мих. Герасимову, Цроскунину и в особеняости молодому оригинальному поэту В . Казину предстоит
серьезное будуіцеее.
Бас. Казин, к сожалению, мало пишет, но то немногое, что
ноявилось в „Гудках", показывает, что y этого ноэта необычайные*
xi в то-же врѳмя простые образы, подсказанные пролетарской работой. Хотелось бы, чтобы все молодые роэты имели болыпе дос у г а и могли отдать больше сил серьезной творческой рабохе.
Надо признаться: почти все онн обнаружили нѳзначительяую продѵктивность. Ии следует поучиться y Максяма Горькаго.

ГЛАВА X I I
Мы познакомидись с содержанием и формой пролетарскоі
поэзии. Теперь остановнмся на тех недостатках, которые необходимо преодолеть молодым поэтам-студийцам.
дем

0 иедостатках формы мы только что говорили, теиерь перейк основномѵ тону, к- осяовным темам дролетарских IIO-

STOB.

Основной тон пролетарской поэзии—это радость победы, радость общения, радость творчества, радость жизни.
Иролетарская поэзия это нѳ воэзия ыировой скорби, a мирового восторга. Ыногих поэтов-яролетариев всецело захватывает
этот восторг, они подобно Верхарну „миром пьяны" и подобно
этому гѳниальному трибуну масс идут „ с к в о з ь у ж а с под сенью
в е с е л ы X знамен". Но этот восторг должен быть естественным,
горячим, вдохновенным, самозабвенным порывом. Нет программного восторга, нет восторга по росписанию и по предпиеанию. Иначѳ получится суриковщина наизнанку. Когда то Ив. Сѳр. Тургенев делил людѳй на „тужиков" и „пыжиков". Противны „тужики", но еще противнѳй „пыжики", лучшѳ искренняя скорбь, чѳм
ваигранный восторг. A между тем, ужѳ теперь y нѳкоторых пролетарских поэтов с грустью отмечаешь, как они „пьшатся", в ы мучивают свой восторг. ІІочитайтѳ стихи В . Александровского в
•его книге „Рабочий поселок", выпущенной в 1919 г. Московек.
Пролеткультом. Этот' поэт, удивительно самоувереяный, в каждом
стихотворении впацает в неастовотво, буквально бьется в истерике
поеледнего восторга, кричит, „заверхарнивает", всѳ напрасно—не
веселит и не заражает он своим восторгоы читателя. Его восторг
малокровен и страдает бледной немочью.

Неліою я—кричу!
Мои крики—борьба и мятеж!
Мои руки—прилипли к мечу!
Я кричу
И хочу,
Чтобы крик мой проник за рубеж,
Мои крики—призыв,
Неуемный набат, жизни зов,—
кричит он о себе в № 4 „Творчества". Прочтвте несколько
етроф из его „Огненных цветов" в „Рабочем поселке" ( 5 1 — 6 0 ) .
Же угодно-ли:
Красно-глазое,
Набатно-языкое
Сегодня прошлое ест.
Окрайны чумазые
Творят великое—
Себя ведут на креет.
He забывайтѳ, что здесь надо читать не есть, a ест. С'едается
жрошлое набатноязыким или, если хотите, набатвоязыкое с'едаетея нрошлым—можно и так.
A BOT еще перлы неистового восторга:
...Лопнет орехом
Пуля дум-дум,
В теле ров оставив.
Смехом
Жестоким давится ум,
Мечтая о призрачной славе,
...Сегодня в Германии,
Завтра в Америке
Будут восстания,
Будут истерики.
ІІостепенно сам поэт впадаетвистерику и начинает неистовствовать, „поюще, воииюще, взывающе и глаголюще":
...Рабы!
Зубами
Рвите порфиры,
Топчите короны владык!
Закованы руки, есть лбы!
Лбами
Разбейте кумиры,
Чтоб в пламенном мире
Г о р л a н и л н a б a т н ы й я з ы к.

Дешовую

Маяковщину

мешает

цоэт с Вѳрхарновским,

елов выдает з а воодушевление, a от в с е х его „огненных

набордветов'"

веет СКѴЕОЙ,—они нѳ зажигают...
Лорой поэтѵ удаетея создать настроение, но он вспугивает его
іезвкусным, аляповатым сравнѳнием. Описывая луну, он заявляет:
Вдплыла и нижет
Холодный свет.
Поспешно лижет
Жар-птицы след.

(Стр. 68).

Оригииальный и красивый образ, но слова „лижет жар-птиды
елед" в ы з ы в а ю т нежелательную и неудобную ассоциацию, разруиающую впечатлѳниѳ.
В

своем новом сборнике „Север" поэт слагает уже

тоскующей

„исалом

д у ш и " . Его грусть правдивее его восторга. У В е р -

харяа, неистового Роллавда человѳчества, восторг был
нен, нѳ сводился

к

одной ноте,

многогра-

к одному выкрику, ибо на его

палитре было необычайное богатство красок,

на его лире

было

однотонность,

одно-

много бодьше, чем одна струна.
У многих пролетарских поэтов утомляѳт

авучность, y н и х „колоколъчик однозвучный утомительно з в у ч и т " . . .
Желание пнсать

„на всяк день и ч а с " нужные б о е в ы ѳ

всегда повторяющиѳ

в

стяхи,.

гром победы раздавайся", сообщает многим

стихотворениям газетно-офидиозный тон. В особенности, этим офидиозным тоном отличается присяжный фельетонист Демьян Б е д н ы й ,
необычайно плодовитый „бард", выпустивший множество листовок
с заглавиями вроде „Куй лселезо, пока горячо" и т. д. Этот поэт,
вярочем, не

принадлежит

петроградский

к группе

пролетарской.

Окончивший

университет по филологическому отделению,

из народнического ,Русского Богатства" стад сотрудничать в

я

поэт
Прав-

де" и „Современноы Мире", под удачно

выбранным псевдонимом

Демьана Бедного, и вот дочти ужѳ

лет

тоны и басни на

10

з л о 6 y дня всегда

пишет

свои фельѳ-

с готовым, оффициальным

настроением, но его злободневность дышет

неяролетарской

злобой.
Пролетарские поэты доллсны иттн аутем исканий и переживажий и нѳ забывать гениальных слов Эмиля Верхарна:
л ю б и т ь , чтоб мыслить

вдохновѳяно"

и

надобяо

„Надобно

смотреть

во

в с е глаза, не замыкаясь в собствѳнную раковину, как бы она ни
была вёлика.
У поэта должны быть переживания богатые, яркие... He от
рассудка, a от этнх переживаяий идет он в своем творчестве:
.„He знаю я что буду_петь,но только песня зреет"—говорит Фет.
„ Я знаю что я буду петь, но только песнь не зреет"—мог бы
нереиначить по своему рассудочный, програмный поэт.
Этой програмной нарочитости, яисанья под готовую днрективу
должен избегать поэт- т в о р е ц, мысль которого должна быть в
его крови, в его сердце, во всем его существе.
Возьмите y пролетарских ноэтов их стихотворѳния, яосвященн ы е кровавому ужасу нашях дней—войне. Очень немногиеи очень
редко достигают глубины нзображения и силы впечатдения. Только
неісоторыѳ стихотворения Михаила Герасимова, написанные на
позициях, прекрасны, чужды врограммности и волнуют до слез.
T a o t e я Песни солдата" Ефремова-Горемыки, убитого за Двиной
в эту войну. Здесъ пи одного слова от дрограммы, здесь все от
глубины сердца н все западает вам в душу, потому что выстрад а н о , пережито, в душе накипело и вырвалоеь невольно, как стон.
Лрочтите короткое стихотворение „Матери":
He грустй в мечтах о сыне,
He гляди е тоской вперед.
Спит он в поле, на чужбине
И к родимой не придет.
За Двиной, где вьюги веют
И в снегах молчит река,
Одинокий крест белеет
Над мотилою стрелка.
На пороге юной жизни,
Полон веры, полон сил,
За страдалиду отчизну
Он навеки опочил.
Вудешь ты до гроба мыкать
Годы горя и тоски
И напрасно сына кликать
С берегов чужой реки.
(Стр. 6).
Таких захватывающих, остро иѳрежнтых, некричащих
іаемного наянсано иролетарскимя яоэтамн.

стихов

Искренность переживаний, правда пережитого, мельчайшие
подробности нспытанного—все это еообщает печать самобытности,
неновіоряемостн, свѳжестя. Там же, где поэт идѳт от готовой
формулы, там он рискует твердить одно и то же и повторять
другого. Пролетарская поэзия с ее коллеативЕым, хоровьш началом вовсе не оправдывает зтого рассудочного перепевания, этого
писаняя по командѳ: „дружно, детн, все зараз!"
У поэта должны быть отверсты „вещне зѳницы, как y нспуганной орлнды", его уши должны наполнять „шум н г р о м " .
Все богатство мнра—во власти поэта творца!
Но в поэзни пролетарскон мир как то обескрасочен. И этд
не потому, что онн покончнлн с богамн н святымн, н не потому,
что они оторваны от цветов н землн, от лесов, долин, полей и
морей. Онн в болыпинстве своем нааоминают Гаршннского ісотельящка, котордго звалн „глухарем", яотому что его оглушнлн ѵдары молота я он не слышал голосов мнра.
Только y Самобытннка, Киряллова, Проскунина, отчастн y
Ив. Ерогаина, y B a r . Казяна, y Мях. Гераснмова открыты глаза
н ушя. У остальных вы не найдете иейзажа дерѳвенского, еслв
я пересмотрнте в с е сборнвки. Зато y перечисленных поэтов попадается деревенский пейзаж в новбм пролетарсісом освещенин, пейзаж сквозь окна завода, y ннх вы найдетѳ и г о р о д с к о й пейЗЙЖ.
У горэда, y окраины, y завода своѳ лндо н его необходнмо
выявнть пролетарскнм поэтам нѳ в общих рассудочных построеннях, a Е красках, лнниях, звуках, как это мастерскн делает Мвх^
Герасимов в своей кннге „Завод весенннй".
В самоѳ оянсание пряроды пролетарскнн поэт может внести
свое новое. Интересяую попытку в этом роде представляет стяхотворенне Васнлня Казина „Каменщик", „(Гудкн", Л'»г'2) н, в особенностн, его же „Небесный завод" ( „ Г у д к н " , № 1).
Здесь поэт в оянсаннѳ грозы внес свою ноту н запас своих
впечатленин чнсто пролетарскнх, превратнв небосвод в необ'ятный сянекаменяын завод, где тучн-кузнецы, где раскаты г р о м а —
удары молотов.
И высок, и широк
Синекаменный завод.
Чу! порывистый гудок

Пыльным голосом зовет.
И спешат со всех концов
В толстых блузах за«опченных
Толпы мощных кузнецов,
Ветровым гудком сплоченпых.
Все темней, темнее высь,
Толпы темные сошлись
И проворно
Молний горны
Душным жаром
Разожгли
Й раекатистым ударом
Ширь завода потрясли.
Но воспридимая деревеяский пейзаж, как яролетарий, жител*.
города, поэт должен язбегать тенденциозности, нарочитост«,
программноств.
Мы боимся тех описанай природы, которые так нравятся
A. А. Богданову в его пнаге „Искусство и рабочий о а с с " .
Цитируя стихотворения В. Торского (Царева) „Утро" и „Осеяь",
Богданов видит в яих намекв на новое восприятие ыира: „Лѳс
для автора — к о л л е к т и в с р а з н ы м и т е ч е н и я м н в н е м ,
р а з н о р е а г и р у ю щ и к п н а с о б ы т и я п р и р о д ы , a нв
отдельная героическая личность, как y Кольцова (59)". И далее,
послѳ стихотворения „Осень" —„настроения эпохи реакции, н«>
природа воспринимается г л а з а м и
коллективиста.
Ere
сямволы о б щ и е переживания леса, a я е н я д я в и д у а л ь н ы ѳ
переживания к а к о й - я и б у д ь березкя или сосѳнки,как вобычной
Лирике" (стр. 61).
Эти замечания—классическиѳ, их легко принять за пародихв,
но такая пародия в устах авторитетяого идеолога представляѳт
серьезяую опасносто для поэтов, связанных с коллективом.
Привожу самое стихотворениѳ В. Торского, цитирую я ero по
книге Богданова: •
, 0 CE Hb
Уж шумят вершины сосен,
„Осень близко".
И бѳрезы загрустили,
Опустили ветки низко,

И с тревогой затаенной,
Шевеля вѳтвями сонко,
Как в былые дни нѳ спорят,
Уж не спорят, только вторят
Б е з надежды, без укора:
„Так скоро".
Иеред ними, как виденья,
Тихо гаснут в отдаленьи
Пережитыѳ мгновенья
Ярко красочной весны.
Солнда ласки, ветра сказки,
Ароматные уборы
Из цветов и трав душистых,
Голосистых птичек хоры.
Опьяняющие сны...
И роняют с веток слезы
Белоствольные березы,
С затаенной в сердце грезой,
Яе целуясь меж собой.
Нѳ целуясь, не любуясь
Позолоченной листвой,
Умиряющей мечтою
Улетают в золотое
Промелькнувшее былое.
Это приторно слащавое описаиие осени нѳ имеѳт ннкаког»
отношения к глазам коллектявиста. Эпитеты: „ярко красочяая"
весна, „ароматные" уборы, „голосистыѳ" птички, „белоствольпые"
березы прнмелькались и занощѳны до последнѳй степенн. Осень
ояисана городским жителем, которому црирода чѵжда и который
пе знает, что в оаисание природы надо вносить подмеченноѳ
зорким глазом, тожѳ перезкнтое... В эти описания каждый вносит
тожѳ свое, как вносил его Левитан, этот поэт грустя. Пролетарские
поэты внѳсут с в о е н а с т р о е н и е , н о н е
свои формулы.
ß бодром, жизнерадостяом, яриподнятом настроенин, в юношеском
огнѳ и неиссякаемом энтузиазме скажѳтся пролѳтарсаая коллективиая душа. Самая скорбь пролѳтарского яоэта будет выражаться по
другому, без чеховской иятнмности...
Конечно, в области деревенского пейзажа деревенские поэты
далѳко оставляют позади поэтов пролетарсішх. Прочтите описаннѳ
осеня y H. Клюева илн Есеиияа. За-то йеред поэтами городскими
город, окраияы города, нефтяные города, шахты, верфи, портовая

жизнь, жизяь пушечных заводов дают неисчерпаемое богатство
образов, красок и линий,
Надо только смотреть и видеть, открывать я подмечать то,
мимо чего проходят незрячие люди, ничего не замечая. Уменве
смотрѳть и видеть, любовь к природе, солнцу прревратила Максима
Горького в прекрасного яейзажиста.
Самые темы пролетарских возтов однообразны иповторны. Однообразиѳ еще не свядетельствует о единстве стиля. Пересмотрите
заглавия бесчисленных вролетарских альманахов и сборников:
„Горн", „Гориило", „Гудки", „Зарево заводов", „Завод огнекрылый", „Завод весеннйй" „Рабочий поселок"—это однообразие, но
многочисленные стихотворения свидетельствѵют об однообразии
внутреннем. Безчнсленвые» Мы", „ В з а в о д е " , »Ha заводе", „Пролетарий". „Пролетарию"—вшпутся зачастую на один лад. У рабочегобывают не только радости, ееть и печали, рабочжй видит не только
завод, но и целый мир, не только рабочих, но и другие классы,
ончеловѳк и н и ч т о ч е л о в е ч е с к о ѳ е м у н ѳ ч у ж д о . 0 6 этом
общечело.веческои зачастую забывают пролетарекие поэты, забывают, что рабочий не частица стальной маднины, a частида живого мира. Это уже почувствовал поэт Александровсвий ( „ С е в е р " ) .
Самый язык ітролетарских поэтов очѳнь бедея, нееравненно
беднеѳ, чем язык Н. Клюева, С. Есенияа. язык пролетарских
поэтов слишком отвлѳченный, книжный, однообразный и неповоротливый. Для того, чтобы выдержать размѳр, они калѳчат порой
самую фразу, плохо следя за видами я временами глаголов, за
яадежами восле отридательной частжчки „не" при глаголе.
При обилии всевозможных журналов и сборяиков, выходящих
в яровиндии, яостоянно натыкаешься на бездарные, неуклюжиевиршя, поражающие изуродованностью языка. Образдом бездарности, безвкусицы может служить „Ярославский сборник" 1918 г.
с отвратительньши бездарвыми риеунками какого-то Ф. Веселлк
и с не менее отвратительньши я уродливыми стихами какого-то
Саши Вѳселого.
He менее бездарен и безвйусен сборник „Кандальиый з в о н \
изданный
в
Коломнѳ
коонеративным
книжным
магазином
„Коммунист". Автор этого сборника, Я . Я . Грунт с поразительной
бесцеремонностью калечит русский язык. Вот несколько примеров:

Вся, ты, о Русь, кругом полита
Слезами, кровыо бедняков,
Как кляча ясалкая избита,
He зная ж a л о с т ь и л ю б о в ь , —
читаем мы на 76 страницѳ в стихотворении „К родине".
В моей дупіе бушуют силы,
Все время сдержанные мной,
Тоски печальны сны уплыли
И меето ненависти злой
Занял и победил душевный
Мой мир надежд и ясных грез,
Рок человечества щіачевный
Узрел сквозь море горьких слез...
... И ьот... взглянула ты уныло
Навсгречу взгляду моему
И сердце сжалось м н ѳ тоскливо
... Тоска гнетет! Дай сил родная,—
Я жажду в р а ж е с к у ю кровь!
(79-81)

Эту строку в ы яайдете в обращении „К. С-е". В воепоминаниях
„ поэт а пишет:
Мрачно, крачно звон железный
В т о р и т думам п е с н ь свою,
Сумрак с т е л е т с я весенний
H a унылую тюрьму...
Переводы Г р у н т а из Райниса также нуждаются в переводе на
русский язык. За-то под каждым стихотворением, где „поэт"
„жаждет вражескую кровь", стоит подпиеь: Москов. Перес. Тюрьма
и пометки: такого-то числа 1916-17 г.г. За-то в обращении к
„тоскующему товарищу" Я. Грунт пиіпет:
Отрекись от сожаленья
Бурной младости влеченья,
3 л о б е иокорись!
Крепко сжав к у л а к и зубы,
І І у с т ь не ш е п ч у т б о л ь ш е г у б ы
Тяжкий сон лгобви.
Подписано:

2 февраля 1917 г. Моск. Центр. Тюрьма.

К счастью, яи Московский, ни

Петроградский

Пролеткульты

не дают таких сббрников.
ІОЭЗИЯ новой

России

12

Ho пролеткулыовские яздания, даже столичные, всѳтакн нуждаются в более строгой рѳдакции. Достаточно указать на кяигу
В . Александровского „Рабочий поселок" в издания Московского
Пролеткульта. От многих погрешностей надо былб удержать автора,
y которого всѳгда „от великого до смешного — один шаг" в его
ноэзии, весьма неряшлнвой.
ЬІесмотря на все отмѳчедные недостатіш пролетарской ноэзин,
мы ждем от нее серьезяых успехов, но для этого нужна огромная
работа. Co врѳменн разночянца Помяловекого с шероховатостями
его стиля до выстуялення разночинца А. П. Чехова прошло
2 0 лѳт, 20 лет напряженнейшей рабоіы над формой, над языком,
над усвоѳнием работы отдов. „Я—разночинед, но во мнѳ помяловщяны нѳт ня на ноту"—говорил художник Эртель, простота
и красота языка которого поражала Л. Ы. Толстого.
Нролетарскому художнику также дрндется язбавяться' от пролетарсрсой „яомшкшцины" и яоработать над стилем, доработать
ыад ЯЗЫЕОЛІ. „Боевой" дериод с нужными, боевымн стяхамн уступит перноду творческях исеаняй.
Этям исканяям должны по.мочь журналы продеткультов, на
такой нменно путь вступнл очень интересный етудийный журнал
ІІетроградского Пролеткульта „Горн". На помощь этим исканиям
ядут пролеткульты Моековский, Пѳтроградскяй, Саратовский,
Самарский, Смоленский, Тамбовскяй, Воронежский, Нижегородекиіі,
Калужский и т. д. За короткоѳ время оян уже совершиди серьезную
работу.
Пролеткульт Петроградскип ВОЗНИЕв серѳднне октября 1917 г.,
A МОСКОВСЕИЙ—в началѳ марта 1918 г., провяяцнальные—позже,
но все оня возникли п о с л е о к т я б р с Е И Х д д е й 1917 г о д а ,
в разгар борьбы против, так яазываемого, „соглашательства".
В 1918 г. от 23 по 28 февраля состоялась первая московсвая
конференцня с участяем 288 человек, в том жѳ году от 15 по
20 сентября была созвана всероесийская конферѳнция. Нротоколы
обоих Еояферѳнднй изданы в Москве в 1 9 1 8 г . На всероссийскоп
конференцин прясутствовало 550 человек, из них 316 делегатов
и 234 гостя. Вся эта конфѳренция црошла под пдейным влиянием
журяала „ГІролетарекая Кудьтура". Резолюдин, предложенные А.
Вогдановым н Дебедевым-Полянтсам, принимадись едішогласяо.
Важиѳйшие вопросы теории и ярактики культурно-просвѳти-

•тедьной работы обсуждаются в зародившихся в 1918 г. журяалах
Петроградского Гіродеткульта „Грядущее" н Московского — „Горн",
a также в ясурналѳ „Пролѳтарская кудьтура", издаваемом оргаяпзационным бюро по созыву всеросснйской конфереяции пролетарских Еультурно-проеветительных организаций.
Te же вояросы разрабатываются в докдадах на общегородскнх
кояференцяях в Москве, Петрограде, Саратове.
Стремясь к самоосвобождению нролетарских писателей от
иеяролетарских влняний,отстаивая самостоятельность, автояомность
культурного творчества яролетариата, пролетарские нролеткультк
удовлетворяют ісультурным занросам не всего населення.
Сама ЯСИЗІІЬ заставляет И пролетарских писателей И руководителей пролетарскнх студий все пшре н шире с.мотреть на работу в области искусства.
Все глѵбже зреет убеждеяие, что суживание задачя; связываняе
творческих исканий обрекают молодую яролетарскую поэзяю на
гибель.
А. .Тудачарский намечает довольно шяроко программу этой
работы.
Так как его точка зреяия совяадает с тендеицией пролеткультов, мы нриводим большую выдерягку из его статьн „Ещѳ о
Пролетарской культѵре и о Советской кудьтуряои. работе", напечатанной в Московскнх Известиях от 13 апреля 1919 г.:
„Пролеткульт нн в каком случае не должея считать первые
ростіси яролетарского искусства н пролѳтарской мысли (за неключением данных научного соцяализма) готовой цѳяяоетью и пытаться заменнть ими ценности культуры нрѳдшествовавшнх ему
эпох; нѳ его дело такясе заботяться о расяространеяни знакомства
со всей областыо „человеческой образовандостя" через свон
органы: в первом случае он проявил бы самую неостороягную
•заяосчивость, которую надо целиком яредоставить футуристам; во
втором — он вторгся бы в работу, которую пролетариат делает
д р у г о й рукой,—в общегосударственную работу.
Но Пролеткульт д о л з к е н с о с р е д о т о ч и т ь
все
свое
внпманне на студийной работе, яа подмечании и
поддѳржкѳ оригияальных талантов
средипролетариев, на с о з д а н и и круясков писателей, х у д о ж н я к о в , в с я к о г о р о д а м о л о д ы х у ч е н ы х из рабочего класса,
12*

на с о з д а н и и р а з в о о б р а з н е й ш и х с т у д и й и ж и в ы х
• р г а н и з а ц в й во в с е х областях фнзической и духовной культуры, с непременной задачей развивать там с в о б о д н ы е и
в о л ь н ы е , без н а т я ж е к я без в ы д у ы ы в а н и я , семенау
ж о т о р ы е н а х о д я т с я в п р о л е г а р с к о й дупіе.
Государство пролетарское, вернее— рабоче-крестьянское, не может не относиться с величайшим доверием и с величайшей заботой б
такого рода молодым организациям, из которых будет поетепенно
распространяться тот свет и то тепло, которыѳ в своѳ время
значительно нревзойдут все, что унаследовано намя. Это они
создадут в области культуры TÔT новый мир, который мы основали
в области полвтики, который5мы осуіцествляем в области экономви"^
Будет нолезно, если при студийяой работе руководителя позаботятся о том, чтобы пролетарские писатели не прѳувеличивали
свои силы и не преуменьшали значения творцов общечеловеческих
ценностей.
В студийной работѳ должна быть подвергнута самой беспоіцадной критике та мнимо революдионная и мнимо продѳтарская
поэзия, которая наводняет теперь литературу.
В № 1 „Гудков" напечатано сатирястическоѳ стяхотворепие
С. Родова об однои из таких мнимо-революционных книг:
Издательство Петроградского Совдепа,
He знаю, со слепа или не со следа,
Вы-тащило из биржевичного склеяа
Иеронима Ясинского мощи.
Издало томик стихов его тощий,
Был йероним ЯСИНСІШЙ подхалим царский,
Был Иероним Ясинский подхалим барский,
A ныне стал Иероним Ясинский—писатель пролетарский.
Биржовке старой—во веки слава!
A еще слава Петроградскому СовдепуП
С. Родов нѳ упомянул
Карла Маркса"

кстати, что гимн Ясинского

положен ма музыку... Немного

„Памяти

выиграла рѳво~

людия от появдения во дворде -пролетариата нового придворяого
поэта.
Но „ Воскреснувшие сны" и драма Ясинского—невинная забава
по сравнению с тѳм, что представляет
выпущенный

в Москве

из

себя

сборник

„Явь",

и заполвѳнный позорнѳйшими стихотво-

рениями футуристов и имажинистов.

Весь сборяик посвящен борьбѳ с религиозяыми предрассудкамн
a сѵевериями. Но эта борьба ведется такими бесстыдно смердяковскими приемами, что они глубоко возмутяли даже оффициальную
яечать. Такая борьба такимн приемами может привести как раз
s обратному результату. Ііривѳду два образчика этой поэзин,
яоторая ничего общего не имеет с пролетарской:
Кровью н л ю е м зазорно
Б о г у в юродивый взор.
BOT на красном черным:
M a с с о в ы й т е р р о р!
Метлами ветру будет
Г о в я д и н у чь m п о д м е с т ь .
В этой черѳпов груде—
Наша красная месть.
По т ы с я ч е г о л о в с р а з у
С плахи к пречистой тайне.
Воженька, сам ты за иазухой
Выносил Каина,
Сам пригрел периной
Мужицкой топор —
Молимся тебѳ м а т е р ш и н о й
-За рабьих годов позор.
Эти строки, глубоко оскорбляющие не Бога, a человѳка, строки
цоетойныѳ громил, гордящкхся умѳньем крушить дубаной черепа,
яаписал футурист-имажияист Анатолий Мариеягоф, прѳкрасно
выучившийся „выражаться" по русски.
Еще позоряѳе другое етяхотворѳние того же любителя „человеческой говядины":
Твердь, тверць за вихры зыбимъ,
Святость хлещем свистящей нагайкой
И х и л о е т ѳ л о . Х р и с т а я а дыбѳ
Вздыбливаем в чрезвычайке.
Что же, что же, прощай нам грешным,
Спасай, как на Голгофе разбойнпка —
Кровь твою, кровь бешено
Выплеекиваѳм, как воду из рукомойника.
Кричу: Мария, Мария, кого вынаіпивала?
Пыль бы y ног твоих целовал за аборт!
Зато теперь на распеленутой земле нашей
Только Я—человек горд!
.Можно быть атѳистом, пламѳнно бороться яротив духовѳнства

и оставаться человеком в борьбе против человека Христа, нс
Мариенгофы, хлещущие святость яагайками, вздергивающие надыбу „хвлое тело Христа", пострадавшего за идею, не смеют
всуе призывать имя человека. Их „Я" не имеет иикакого отлошеиия к велиЕОй револкщии, которая шагает через изжитыеценвости, но нѳ пляшет отвратительный ЕанЕан. таішѳ поэты
пачЕают и пятнают красный плащ революции, они подменяюг
его нрасной рубахой заплечных дел мастера.
В сборнике „Явь" нет ни одного по-истине пролетарсЕого поэта,
но зато там напечатаны стяхи „богоносцев" Сергѳя Есенина»
Петра Орешина. Андрея Белого. Как и зачем иопали эти поэты
в неприличный вертѳп?.. Гдѳ ях чувство чести и самой обыкно-^
венной брезгливости? Им не мѳсто среди господ, вздыбливающих
хилыѳ тела и любуюпщхся зрелищем человеческой говядины.
Пролѳтарскиѳ поэты горят иламенной ненавистью Е отживпіему,
лрошлому, они беспощадны в борьбе, но их н е н а в и с т ь — с е с т р а =
и х л ю б в и Е ч ѳ л о в е к у , Е ж я з н и , Е п р а в д ѳ , бѳз этой
любви голая ненависть превращается в Мариенгофщину, в Еаянибальство, в звериную злобу. От зтой злобы должны резкоотмежеваться пролетарсЕиѳ поэты. А. Богданов относит такую"
злобу к солдатеким влияниям. В этой безярайней злобе нѳт ни
на иоту пролетарсвого, братсного, человечесЕОго.
Такой злобой, чуждой пролетарию, яропитано „Красное ѳвангелие*
бывшего сатириЕОнда Василия Князева. Прочтите его восьми стишие:
Народ! Внимай словам пророка,
Прочь от предатѳльских дорог!
Нет в битвѳ гибельней урока,
Чем милоеердия порок.
Пощады враг не должен видеть.
Он пал, но жив ѳще! Коли!
Липіь, кто умеет ненавидеть,
Достигнет царствия земли!
Свою немилосердную

ЖѲСТОЕОСТЬ Василий Князѳв

словами: „вопрос идет о нашей пгКуре: власть
смрад гробов, вставай
зубов".
СборниЕ „Красное

навстречу
евангелие"

мотявируег

над зѳмлей

вль

красной буре, вооруженный доиздан,

кав

и Енига Ясин-

ского, Ветроградсісим Советом. Там же нздаиы ,Красные звоны
и песни" Василия Князева.
Как своеобразяо понимает К н я з е в социализм и революцию
лѵчшѳ всего свиДетелъствуют его „Волчьи песни*.
Одну из этях „волчыіх песен", совершѳнно чуждую пролетарским песня.м, привожу, как образец мнпмо-революционной поэзип:
Я устал голодать,
Я жедаю жыть сыто,
Мне обязаны дать,
Как и прочим—к о р ы т о.
Ile дадите— возъму,
Вторгяусь В ваше жилище,
Н а спущу никому,
Кто откажет мне в пшце!
Я жину, если ж р у,
Ж р a т is ы н е т, y м и р a id,
Потому и беру,
Яе дают— отбираго!
ІІраво? Все б вам права!..
Г о л о д—вот мое право!
Жрать хочу, и раз-два!
Жру без п р а в и устава!
Смерть? Ружье?.. Ну вас к псу
• Убивайте, да сразу!
'
Что я, смерть то в лесу
He встречал, что-ль нн разу?
Эй! два года мне ждать?
Марш! Тащите корыто!
Я устал голодать,
Я желаю жить сыто.
Ну, живей! Я—не вол!
Рассержусь—будет гонка:
Я волчпцу привел,
Мать волченка.
Мы не знаем, что лучше, „говядина" Аиатолия Мариенгофа
или „Корыто" Василия Кяязева, стиль мясника или волчье
щелканье зубами. Один хлещет и вздыбливаст, другой перепевает
волка с изумительиым правдододобием. Но, причѳм тут революция,
именем которой клянутся барды шкурничества и дечеловеческой
волчьей злобы?
„Я

желаю

ягить

сыто",

„я живу — если жру" — это

язык

ночлезкки, язык бывпшх людей, a не язык класса етроителя, которому яринаддежит и будущее, который творит новый мир,
прѳвращает человека в богочеловека, a не в человека-зверя с
волчьей пастью. Для пролетарских яоэтов „волчьи десни" —предостережение. Пора выявлять положительные идеалы будущего.
Пролетарская поэзия — поэзия новой России, в которой, наконед,
должна начаться культурная, человечески осмысленная и человечески человечная яшзнь.
Этой новой жизни послужат пролетарские цоэты, очистив свое
творчество от посторонних примѳсей и чуждого налета.
Есенняы н Кдюевы будут постоянно колебаться между двумя
мирами, Самобытники пойдут к грядущему без колебаниі и
понесут свою беззаветную любовь к дрекрасной и светлой жизни
здесь на земле.
И дусть в их иути напутствием яослузкат слова Максима
Горького из „Матери": „Любовь —мать жизни, a не злоба!"

БИБЛИОГРАФИЯ
В А Ж Н Е Й Ш И Е СОЧЖНЕНИЯ „ПОЭТОВ ИЗ
НАРОДА".
A. В . К о л ь ц о в . 1 ) Полное собрание сочинений A. В. Кольцова под
ред. и с примечаниями A. В. Лященко. Издание разряда изящной
словесности имп. акад. наук. 1 9 0 9 г. Петербург.
2) Сочинения A. В. Кольцова. Советское изд.
Й . С. Н и к и т и н . 1) Полное собрание сочинений. В одном томе п о д
ред. М. О. Герщензона, 2-е изд. ГІанафидиной, 1912 г. Москва.
2) Сочинения Никитина. Советское изд.
Т. Г. Шевченко 1) „ Т в о р и " , изд. Яковенко Спб. 1911 г.
T. I. Кобзарь. Повний текст, ред. В . Доманицкого.
T. II. Назар Стодоля, Слепая Бегталапати, автобиография,
дневник. Материалы по политическому делу Шевченко.
2 ) К о б з а р ь . В переводе И. А . Белоусова, изд. 2-е,
исправленное, с дополнением загірещенных стихотворений, с
тремя портретами и биографией Шевченко, Огдел печати Московского Совета Р. и К. Д. Москва 1 9 1 9 г.
3) К о б з а р ь . В переводе русских писателей, 2-е доп, изд.
Ред. и биогр. очерк. Белоусова, Знание 1911 г.
И. В . С у р и к о в 1) Стихотворения ( 1 8 6 3 — 8 0 ) . Полное собрание изд.
Солдатенкова, 4-е М. 1884 г.
2) Избранные стихотворения, с биогр. И. Белоусова, изд.
К-ва Писателей М. 1911 г.
3) Песни, изд. Суриковского кружка, Москва 1913 г.
4) Полное собрание сочинений, под редакцией И. Белоусова, печатается в Советск. изд.

С. Д. Дрожжин. 1) Стихотворения Дрожжина 1866—1888, 3-е значительно исправл. и дополнениое изд. с портретом и запискамиавтора о своейжизни; и поэзии.Т. Кушнерева. Москва 1907 г.
2) Поэзия труда и горя. Новое собрание стихотворений
, 1889—98 гг. С библиограф. указателем Горбунова-Посадова,
изд. Сытина, 1901 г.
3) Песни старого пахаря 1906 — 1919 гг., с новым портретом автора и статьею о его сочинениях А. Коринфского.
И. А. Белоусов. 1) Стихотворения (1882 —1909), книгоиздат. «Утро»,
Москва, 1909 г.
2] Атава, стихотворения, кн. II, изд. К-ва Писателей в
Москве.

Суриковсний кружок.
а)
1)
2)
3)
4)
5)
б)
7)
8)

Литературные
сборники.
Рассвет. 1877 г. (распр.).
Родные звуки. Два выпуска. 1 8 8 9 — 1 8 9 1 гг.
Малое Великим. Литер. сборн. 1902 г. (распр.).
Литерат. сборник памяти H. А. Некрасова (распр.).
К заветной цели, литер. сборн. (распр.).
Народные досуги, литер. сборн. (распр.).
Старый дуб, литер. сборн. (pacnp.J.
Чернозем, сборник-Октябрь 1917 — 1 8 гг., изд. Суриковск..
кружка в Москве 1918 г. Co статьей С. Афонина „Су~
риковды".
6) Ж y р н a л ы.
Народная Мысль, 1910 г.
Друг Народа, 1 9 1 5 - 1 9 1 6 г.
с) О т д е л ь н ы е
поэты—суриковцы,
С е м е н Ф о м и н . Песни Радости и Печали, с предислов. Рубакина»
Москва, 1914 г.
И. Устинов. 1) Песни труда.
2) Гуды самогуды.
В. Ш у р е н к о в . Поэзия, изд. Суриков. круж.
Г. Деев-Хомяковский. Бесдорожье, и&£ Суриков. круж.
Н . С у л е й к и н . Стихи, изд. Суриков. круж.
И. Т р у б и н . Стихи, изд. Суриков. круж.
Д. К о н о р о в . Осколки Жизни.
М. Савин. Простые песни, с биогр. Юрцева. (Аечатается).

С. Ганьшин, Искра.
B. Ношкаров. Сборники. 15 выпусков. изд. Суриков. круж.
C . Н . К о ш к а р о в . Буревестник, изд. Народной Трибуны, Москва 1 9 1 8 г_.
Л е о н и д Л о б а ч е в . Подорожник, стихотворения. К-во «Звезда», 1 9 1 4

г.

Писатели кр&стьяне-толстовцы.
С. Т . С е м е н о в .

1) Крестьянские рассказы, 5 т., изд. «Посредника».

Москва. 1 8 9 4 — 1 9 1 1 г
2) В родной деревне, очерки ( 1 9 0 4 ) , По чужим краям, загр,
впечатл.
3) Пьесы.

НОВОКРЕСТЬЯНСКАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ
ПОЭЗИЯ.
Важнейшие сочинения революционного нрестьянства.
Ив. Вольнов.

(Ив. Вольный).

„Книгоиздательство

1) Повесть о днях моей жизни. Т - в о

Писателей

в

Москве". 1917 г. Книга

Детство. Книга 2-ая. Отрочество. Книга

].

3-ья. Юность. 2 ) На

отдыхе. (Бытопись), издательство «Ценница» 1916 г.
С е р г е й К л ы ч к о в . 1) Песни, 1911 г. Книгоизд. «Альциона». 2 ) Потаенный сад. 1 9 1 3 г. К-во «Альциона». 3 )

Дубравна 1 9 1 9 г . Изд..

Моск. Трудовой Артели.
Н. К л ю е в .

1) Сосен

и Ko".

2)

Земля".

перезвон 1912

Братские

3)

песни.

г. Москва.

1912

Лесные были. 1 9 1 3

г.
г.

К-во „Знаменский

Изд.

Журнала „Новая

Москва, изд. Некрасова.

4) Медный Кит. 1919 г. Изд. Петроградск. Совета Р . и Кр. Д.
Сергей Есенин.

1) Радуница. 1916

2) Голубень.

1918

Сельский часослов,
Трудовой Артели. 4)

г.,изд.
поэмы

г. ГІетроград, изд.
„Революционный

Аверьянова.

Социализм".

С. Есенина. 1919 г.,

3)

изд.

Моск-

Преображение, 1 9 1 9 г . , изд-тво

Моск.

Трудовой Артели.
Петр О р е ш и н .

1) Зарево. 1918 г. Петроград, изд, „Революцион. Со-

циализм". 2 ) Красная Русь. 1918* г. Москва, изд. В. Ц.
Совет.

Ком„.

С б о р н и к С т и х о т в о р е н . « К р а с н ы й З в о н » . 1918 г. Петроград.
изд. „Революционной Мысли". Стихи С. Есенина, Н. Клюева,
П. Орешина, А. Ширяевца.

Статьи о крестьянской поэзии.
Белинский. Юбилейное изд., под. ред. Иванова-Разумника. T. III.:
„О жизни и сочинениях Кольцова".
Добролюбов. Первое полное собр. сочинений H. А. Добролюбова,
в четырех томах, т. IV. Стихотворения Ив. Никитина.
Г . И . У с п е н с к и й . Изд. Павленкова, т. II. „Крестьянин и крестьянский
труд", страницы 5 3 8 — 5 5 5 .
В. Львов-Рогачевский. 1) ГІервый народный поэт (Шевченко). «Совр.
Мир» 1911 г., кн. II. 2) Поэты из народа. «Рабочий Мир,> кн.
6, 8, 9. 1918 г. 3) Поэзня Новой России. „Книгоизд. Писателей". 4) Журнал „Путь", 1919 г., кн. 4, 5. Пролетарские
гюэты. Новокрестьянская поэзия.
И. Кубиков. И. Суриков и Решетников. «Дело», 1916 г. № 3.
Максим Г о р ь к и й . ГІисатели-самоучки. <Соврем. Мир.» 1911 г. Февраль.
А. Иванов. Народное творчество. «Ежемес. Журнал». 1916 г. № 5.
M. А. Белоусов. Поэты из народа. Журнал «Об'единенйе>, изд. Всер.
Центр. Союза П. О. № 17, 22, 23 за 1918 г.

П О Э Т Ы - Р А Б О Ч И Е .
Важнейшие

сборники.

Наши песви. Первый сборник стихотворений. Поэты-рабочие. Вы•пуски I, II, изд. «Трудовая Семья.» Москва, 1913 г. Сборник снабжен
обращением к товарищам читателям от редакции, посвящается Эмилм
Верхарну.
Первый сборник пролетарских писателей, с предисловием Максима Горькаго, изд. «Прибой» СПБ. 1914 г.
„Под знамя Правды". Первый сборник общества пролетарских
искусств. Изд. «Прибой». СПБ. 1918 г.
Сборник пролетарских нисателей под ред. М. Горького, А. Сереброва, А. Чапыгина, изд. «Парус» СПБ. 1918 г.
„Литературный Альманах". Изд. Пролеткульта. СПБ. 1918 г.

„Завод Огнекрылый", издание Московского Пролеткульта, 1918 г„
Иролетарский сборник. Книга первая. Изд. В. Ц. И. К. Сов.
Раб. Солд. и Каз. Депут. Москва, 1918 года.

Важнейшие журналы.
„ГІролетарская Культура"—двухнедельный журнал. Изд. Москов.
Организ. Бюро по созыву Всероссийск. Конференции Пролетарск.
Культ. Просв. Организ. Москва. № 1. Июль 1918 г. В июне —
июле 1919 г. вышел № 9 —Ю. (Ныне является изданием Всерос.
Совета Пролетарских Культурно-Просветит. Организаций, вышел,
как орган Всероссийского Совета Пролетарских Культурно-Просветит. Организ.; Журнал „Горн" — Московского Пролеткульта. Вышло
4 номера: 1-ый в 1918 г., книги 2, 3, 4 в 1919 г.
„Грядущее" — нролетарский художеств. журнал, изд. ГІетерб.
Пролеткульта; начал выход. в апреле 1918 г.
„Творчество" — журнал литературы, искусства, науки, жизни,
Изд. Известий Московск. Совета Р. и Кр. Д., начал выходить с
мая 1918 г.
„Гудки" — еженедельн. Московск. Пролеткульта от марта 1919 г.
вышло по июнь 1919 год шесть книжек.
„ Пролеткульт. ", книга 1—2. Вестник Тверского Пролеткульта. 1 9 1 9 г .

Книги стихов и прозы.
0 . Т . Г а в р и л о в . „ Н а Заре". 1905 г.
М. П р а с к у н и н . „Полынь на родных полях". 1918 г.
А. Бибик. „К широкой дороге", роман. Изд. 1914 г. Спб. со вступительной статьей В. Львова-Рогачевского.
А л е к с а н д р П о м о р с к и й . Пролетарские песни борьбы и печали. Изд.
1917 г. Склад изд. при Конторе Издательства „Усгіех". Петроград; того-же автора „Цветы восстания". Библиотека Пролеткульта. Петроград, 1919 г.
А л е и с е й Г а с т е в ( И . Д о з о р о в . ) „Поэзия рабочего удара". Изд. Пролеткульта. Петроград, 1918 г.
И л ь я Садофьев ( А к с е н ь - А ч к а с о в ) . Динамо-стихи. Библ. ГІролетк.
Петроград, 1918 г.
П. А р с к и й . Песни борьбы. Библ. Прол. Петрогр. 1919 г.
П. А р с к и й . Рассказы. „Кровь рабочего". Изд. там-же, 1919 г.

'Самобытник (Маширов.) „Под красным знаменем". Там-же, І 9 і 9 г.
Бладимир Кириллов. Стихотворения. Там-же, 1919 г.
•Борис Богомолов. Стихотворения. Там-же, 1 9 1 9 г.
А. Крайский. „Улыбки солнца". Там-же, 1919 г.
Я. Бердников. „Цветы сердца". Там-же, 1919 г.
Ефремов (Горемыка). Песни. Там-же, 1919 г.
К. Лоптин. Рассказы. Там-же, 1919 г.
i l . Безсэлько. Романы: „Бессознательным путем"; „Катастрофа";
„К жизни",— все три книги связаны одна с другой и вышли
в изд. Петр. ГІролеткульта.
Л. Безсалько. Повесть „Детство Кузьки", являющаяся началом всех
вышеуказанных романов того-же автора, напечатанных в Литературном Альмачахе.
Ero-же пьеса „Каменщик". Там-же.
А. Б и б и к . „В ночную смену", драма. Изд. „Книга", 1918 г. Изд.
Московского Пролеткульта.
Александровский. „Восстание", „Рабочий поселок"; »Север.» 1919 г.
ІѴІихаил Герасимов. «Вешние Зовы", издательство „Парус". 1918 г.
Гіетроград. Поэма „Монна Лиза*; стихи „Завод Весенний";
рассказы „Цветы под огнем". Изд. Летроградского Совета
Железные цветы, 1919 г. Самара, изд. Центропечать.
Нлья Ионов. „Алое поле".
Ив. Логинов. „На страже*. .1919 г., на складе «Книгоизд Писателей в
Москве».
0 . Малашкин. Мускулы. Поэмы, изд. Красного Дома, Москва. 1918 г.
П о с о б и я при изучении.
іѴІаксим Г о р ь к и й . Писатели самоучки. «Совр. Мир.» 1911 г. Февраль.
В. Фриче. 1) Поэты рабочие. «Совр. Мир». 1919 г. Август.
2) Пролетарская Поэзия, изд. «Денницы», Москва, 1918 г.
Л. Нлейнборт. Очерки рабочей демократии, статья 1-я в «Совр.
Мире,* 1918 г. Апрель. Статья 5-я, 1914 г.
А. Богданов. Искуссгво и рабочий класс. Изд. «Пролетарск Культуры» в Москве, 1918 Г.
Д. Львов-Рогачевский. Статьи „Поэты из народа", „РабОчий Мир",
1918 г. № 6, 8, 9. Журнал „Путь" № 4. Книга того-жеавтора. „Поэзия Новой России" («Книгоиздательство Писателей>)-

А н г а р с к и й . Заметки о поэзии и поэтах. Жур. „Творчество" ( 1 9 1 9 г.
КН. 1 — 3 ,

4 — 5,

6-7).

Лротоколы: Первая Московская Общегородская Конференция ГІролетарских Культурно-ГІросветительных Организаций 23 —28 февраля 1 9 1 8 г.
Тезисы, резолюции, устав Московского Пролеткульта; Протоколы
первой Всероссийской Конференции Пролетарских КультурноПросветительных Организаций 1 5 — 2 0 Сентября 1918 года,
под редакц. Лебедева-Полянского. Издательство «Пролетарской
Культуры». Москва. Организация Пролеткульта, изд. Центр.
Комитета Всерос. Сов. Пролеткульта. Москва, 1819, март, Жі 1.
Кроме указанных, важно прочесть статьи практиков-рабочих: Кубикова, Калинина, Плетнева.

Руководства по стиховедению.
Проф. Овсянико-Куликовский. Теория поэзии и прозы. Изд. Сытина, изд. дополненное.
Н. Шулыовскнй. Теория и практика. поэтического творчества. Изд.
Вольфа, 1914 г.
8 а л е р и й Б р ю с о в . Опыты. К - в о <Геликон> М. 1918 г.
Труды Музыкально-Этнографической Комиссии. Матерьялы
по музыііальной ритмике. TOM III. Вып. 1-ый.
В а л е р и й Б р ю с о в . Наука о стихе, Метрика и ритмика. «Альциона)»,
Москва 1 9 1 9 г. Ц. 25 р.
Важнейшим пособием при работе над изучением ритмики может
послужить книга Андрея Белого „Символизм", изданная «Мусагетом» в Москве в 1910 г., в особенности новы: Ольіт характеристики русского четырехтопного ямба. Сравнительная
морфология ритма; „Не пой красавица при мне",—A. С. Пушкина. (Оныт описания).
С т а т ь и и книги о н о в о м

читателе.

К л е й н б о р т . Новый читатель. «Совр. Мир», 1914 г. Май.
Н. Р у б а к и н . 1) Книжный прилив и книжный отлив. «Совр. Мир»,
1914 г. Декабрь.
2) Книжный гіоток, сРусская Мысль», 1903 г., кн. III.

Г . И. Успенсний. Письма (в Общество Любителей Российской Словесности). „Русская Мысль", 1888 г . Март.
A. Мезиер. Читатель и книга. „Сев. Записки", 1913 г. Август.
Ан—ский (Раппопорт). Народ и книга. Опыт характеристики народного читателя из столяр. 1914 г.
B. Львов-Рогачевский. Искусство в лазаретах. „Ежемес. Журнал", издаваемый В. Миролюбовым, № 5, 1915 г.

ННИГИ В. ЛЬВОВА-РОГАЧЕВСК0Г0:

1) Борьба за жизнь, изд. Поповой, 1907 г. Пегерб. (распрод.).
2 ) Вересаев и девяностые годы, изд. Поповой, 1906 г. (распрод.).
3 ) Снова

накануне,

«Книгоизд.

Писателей

в Москве»,

1913

г.

(распрод.).
4 ) Две правды, книга о Леониде Андрееве, к-во «Прометейі-, Н. Мнхайлова, С.-Петерб. 1914 г. (распрод.).
5 ) Матерьялы великой революции, 1917 г. Москва, 1917 г. изд. «Дело>.
6 ) Новейшая русская литература, печатаегся в Издательстве Рабочего Кооператива.
»
7 ) Поэзия Новой России. «К-во ГІисателей», 1 9 1 9 г.
8 ) Мятежная поэзия, (печатается).
9 ) Гонитель Еврейского народа в России, исторический очерк Московского Сов. Раб. Деп. 1918 г.
10) Брошюры в изданиях «Дела», «Науки>, за 1 9 1 7 — 1 8 годы.