Arvid Rundberg
 EN SVENSK
 ARBETARES
 MEMOARER
 Stockholm 1973

Арвид Рундберг
 МЕМУАРЫ
ШВЕДСКОГО
РАБОЧЕГО
 Перевод со шведского
 Н. И. Крымовой
 Предисловие
 Г.В.Дейниченко
 Издательство ’’Прогресс”
 Москва 1976

Редакция литературы по истории
 © Arbetarkultur, Stockholm, 1973.
 © Перевод на русский язык, ’’Прогресс”, 1976
 10605-527_
006 (01)-76
 58-76

УРОК СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
 Имя Арвида Рундберга, автора ’’Мемуаров шведского
рабочего”, мало знакомо советскому читателю. До послед¬
него времени Рундберг не был широко известен и в своей
стране, хотя он уже более десяти лет активно работает на
литературном поприще и каждый год издает по книге — та¬
кова ’’норма” профессионального шведского писателя.
 Еще совсем недавно им&ни Рундберга нельзя было найти
в пухлых литературных справочниках и ежегодных швед¬
ских календарях, его произведения не включали в списки
’’бестселлеров”, хотя они почти неизменно привлекали к
себе внимание, а некоторые критики даже сравнивали
Рундберга с Хемингуэем и с Грэмом Грином.
 Заговор молчания вокруг имени Рундберга в Швеции
объяснялся тем, что в каждой своей книге независимо от
того, в каком жанре она написана, Рундберг выступает как
непримиримый критик социальных пороков буржуазного
общества, умно и талантливо разоблачает его мифы, убеж¬
денно и страстно подводит читателя к мысли о необходимос¬
ти коренных перемен в политической и экономической
структуре капиталистического мира. Мало сказать, что для
буржуазной Швеции такое литературное кредо неприемлемо.
С точки зрения тех, кто хотел бы навечно сохранить
существующий порядок, оно недопустимо. ’’Беда, если ав¬
тор попадает в список левых или коммунистов. Таких
держат в тени”,— говорил Арвид Рундберг. И Рундберга
тоже держат в тени, вернее, пытались держать. Ибо после
появления ’’Мемуаров шведского рабочего” о его книгах
все чаще вынуждены говорить в буржуазной Швеции.
 Арвид Рундберг сравнительно поздно пришел в литера¬
туру. Он родился в 1932 году, а его первая книга была
5

опубликована в 1962 году. Что было между двумя этими
датами? В обращении к советскому читателю писатель очень
скупо рассказывает о своем жизненном пути. За рамками
этого рассказа остаются его скитания в годы молодости,
когда судьба забрасывала юношу, выросшего в обеспечен¬
ной семье, то в Сан-Франциско, то на острова Вест-Индии.
Арвид Рундберг перепробовал множество профессий, был
матросом на корабле, разнорабочим в транспортной фирме...
Его судьба типична для многих шведских писателей, ко¬
торые годами, а то и десятилетиями бродили по свету,
накапливая жизненный опыт.
 В большой литературе Арвид Рундберг дебютировал
антивоенным романом ’’Последние”. Затем вышли в свет
такие его книги, как ’’Смерть мистера Билка”, ’’Человек из
Америки”, ’’Человек в середине”, ’’Луна”, ’’Акулья моги¬
ла”, ’’Женщины из Валеросы”,— все остросюжетные и поли¬
тически острые произведения.
 Политическая актуальность — характерная черта швед¬
ской художественной литературы последних десятилетий.
Крупные буржуазные издательства не только смирились с
этим, но и требуют от авторов, чтобы их произведения были
злободневны, ибо, чем злободневнее и актуальнее книга, тем
скорее она будет раскуплена. Однако актуальность актуаль¬
ности рознь. В Швеции нет недостатка в спорных политичес¬
ких проблемах. Многие авторы поднимают проблемы, ко¬
торые лишь на первый взгляд кажутся злободневными и тем
самым на деле отвлекают внимание общественности от
поистине больных вопросов современной Швеции. Рундберг
же рассматривает именно такого рода вопросы, имеющие
первостепенное социальное значение, и свидетельство это¬
му — ’’Мемуары шведского рабочего”.
 С выходом в свет этой книги шведские критики зада¬
лись вопросом — кто же А. Рундберг? Беллетрист, ставший
документалистом, или документалист, увлекшийся изящной
словесностью? Вопрос этот излишний, ибо жанр докумен¬
тальной прозы бытует в шведской литературе уже давно, а в
последние годы он получил особенно широкое распростра¬
нение. Многие лучшие произведения шведской художествен¬
ной прозы нередко более документальны, чем этого тре¬
бует жанр. Такова особенность и традиция шведской ли¬
тературы.
 Разумеется, основанный на документах роман и доку¬
ментальное повествование — не одно и то же. Однако в
Швеции границы между этими двумя жанрами не очень
четки, и нет ничего удивительного в том, что беллетрист
Рундберг обратился к документальному жанру. Не случайно
и то, что он написал свою книгу в виде мемуаров шведского
6

рабочего Густава Эриксона. Шведские издатели охотно вы¬
пускают и записки боксера о своих великосветских похож¬
дениях, и воспоминания государственных деятелей. Послед¬
ним придается особое значение, ибо они уже многие десяти¬
летия являются в Швеции неотъемлемой частью пропаган¬
дистской литературы, призванной убедить широкие слои
трудящихся и в ’’исключительности’* шведского пути капи¬
талистического развития, и в ’’плодотворности” политики
социал-реформизма. Цель такой пропаганды — затушевать
классовые противоречия и подлинный характер социального
строя в Швеции, в экономике и политике которой фактичес¬
ки господствует крупный монополистический капитал.
 Рундберг сознательно противопоставляет ’’Мемуары
шведского рабочего” официальной буржуазной пропаганде.
Он преподносит своим читателям урок социальной истории
Швеции, истории, в которой главное место занимают не даты
прихода к власти и отставки правительственных кабинетов,
не парламентские акты и акции соперничающих политичес¬
ких группировок, а борьба шведских рабочих против по¬
литики монополий, за улучшение условий их жизни и труда,
за социальную справедливость.
 Разумеется, нельзя требовать, чтобы в мемуарах был дан
глубокий исторический анализ описываемых событий.
Кроме того, за рамками повествования токаря Густава
Эриксона остаются многие важные факты из новейшей
истории Швеции. Но его рассказ помогает получить ясное
представление об отношении значительной части шведских
рабочих к политике правящих кругов, и уже одно это
придает ’’Мемуарам” историческую ценность. Ведь рассказ¬
чик — лицо реальное; это человек, которого знают на сток¬
гольмских предприятиях, в профсоюзных организациях, в
ячейках Левой партии — коммунисты. Рундберг записал на
магнитную пленку его воспоминания о своей жизни, его
рассуждения о политических событиях, происходивших не
только в Швеции, но и во всем мире.
 Эти воспоминания Густава Эриксона Рундберг-докумен¬
талист и перенес на страницы книги, чем, кстати, и объяс¬
няются ее стилистические особенности: короткие рубленые
фразы, прямые обращения к умному и внимательному
собеседнику. Быть именно таким собеседником — в этом и
состояла задача Рундберга как писателя. А это не простая
задача. Недостаточно было просто выслушать Эриксона,
следовало направить его рассказ в нужное русло, ’’разгово¬
рить”, что называется, человека, отнюдь не записного рас¬
сказчика, объединить его разрозненные воспоминания в
единое целое и опубликовать их в виде книги. И с этим
Рундберг-писатель справился весьма успешно.
 7

Хронологически рамки ’’Мемуаров’* охватывают более
полувека — один из наиболее сложных и важных периодов
шведской истории. Сложных и важных потому, что именно в
эти десятилетия Швеция из страны отсталой, в которой
голод и нищета были обычным явлением, превратилась в
одну из наиболее развитых капиталистических стран. ”Я
помню до сих пор,— вспоминает Густав Эриксон,— чем пах¬
ло в Швеции: сырой одеждой, кухонным угаром и безнадеж¬
ностью’*.
 Сегодняшняя Швеция по выпуску многих видов про¬
мышленной продукции на душу населения, по числу автомо¬
билей, телевизоров,.холодильников и телефонов, по уровню
бытовых услуг соперничает с США. Трудящиеся Швеции в
отличие от трудящихся многих других капиталистических
стран имеют право на оплачиваемый отпуск и пенсионное
обеспечение в старости. Намного демократичнее стала сис¬
тема образования и избирательная система. Многие из этих
перемен стали возможны благодаря труду шведских рабо¬
чих и крестьян, а социальные завоевания — это непосред¬
ственный результат непрекращающейся упорной борьбы
рабочего класса против политики монополий.
 В ’’Мемуарах шведского рабочего** рассказывается о
том, что скрывается за всеми этими переменами, о том, как
тяжек труд шведского рабочего и безнаказан произвол
предпринимателей — будь то хозяева крохотной булочной
или владельцы современного завода. ’’Мемуары” знакомят
читателя с повседневной жизнью простого шведа, наполнен¬
ной заботами о хлебе насущном и крыше над головой, с
борьбой рабочих против безудержной эксплуатации, с поли¬
тической атмосферой, компонентами которой, особенно в
предвоенные годы, были травля всего передового и откро¬
венный национализм. Устами Густава Эриксона Арвид Рунд¬
берг дает отпор не изжитым до сих пор попыткам очернить
коммунистов и коммунистическое движение, разоблачает
антисоветизм и антикоммунизм правящих кругов Швеции. В
’’Мемуарах” показана непоследовательность внешней поли¬
тики Швеции, которая накануне и в годы второй мировой
войны, прикрываясь нейтралитетом, нередко фактически
потворствовала агрессивным планам гитлеровской Герма¬
нии. Густав Эриксон подчеркивает, что в те тяжелые годы,
когда на полях сражений решались судьбы народов Европы
и всего мира, прогрессивно мыслящие шведы, для которых
нацизм был смертельным врагом, никогда не теряли веру в
победу передовых сил над фашизмом, в победу Советского
Союза.
 В ходе своего повествования рассказчик не раз возвра¬
щается к оценке политики и действий шведской социал-де¬
8

мократии. Для любой книги о современной Швеции это
неизбежно хотя бы потому, что шведские социал-демократы
более сорока лет стоят у власти в стране. За эти десятилетия
у части буржуазных историков появилась тенденция если не
отождествлять происшедшие в Швеции перемены с резуль¬
татами политики социал-демократических правительств, то
приписывать ей значительно большие, чем это есть на самом
деле, заслуги в завоевании социальных благ, которыми
пользуются сегодня шведские трудящиеся.
 Советская историческая наука дает четкую оценку поли¬
тике социал-демократов, подчеркивая половинчатый ха¬
рактер проводимых социал-демократическими правитель¬
ствами реформ, их компромиссы с буржуазными партиями,
их нежелание затрагивать основы капиталистической систе¬
мы. Вместе с тем Шведская социал-демократическая партия,
опирающаяся на профсоюзы, не может не учитывать в своей
политике требований участников организованного рабочего
движения, которые все активнее выступают в защиту жиз¬
ненных интересов трудящихся. К этой оценке близки и
высказывания Густава Эриксона. Он все время подчерки¬
вает, что социал-демократы не собираются изменять нынеш¬
нее положение в Швеции. Некоторая резкость суждений
Эриксона о верхушке социал-демократии объясняется рас¬
тущим недовольством профсоюзных кругов ее политикой.
Трезво оценивает Эриксон сегодняшнюю Швецию. И для это¬
го есть немало оснований. Пресловутое шведское благо¬
состояние отнюдь не распространилось на всех шведов. Ре¬
формы, проводившиеся социал-демократическими прави¬
тельствами, не коснулись целых групп населения. Но даже
те, кого они затронули, не уверены в завтрашнем дне.
 Любые мемуары ценны для читателя не только как
свидетельство современника о времени, в котором он жил,
но и как рассказ о судьбе самого человека. Знакомясь с
воспоминаниями Густава Эриксона, мы отчетливо видим,
как сложилась его судьба в условиях капиталистической
действительности.
 Нелегким был жизненный путь Густава Эриксона, поз¬
навшего бедность и достаток, радость побед и горечь одино¬
кой старости, силу товарищества и унижение полицейского
преследования. Безрадостным было его детство приютского
мальчика, не испытывал он удовлетворения в зрелые годы,
ибо капиталистическая Швеция оставалась равнодушной и
даже враждебной трудящемуся человеку. Но Густав Эрик¬
сон не потерял надежды на лучшее будущее и веры в
справедливость. Именно вепа r справедливость и нетерпи¬
9

мость к любым формам угнетения привели его в ряды
коммунистов, позвали его, демократа и антифашиста, в
охваченную гражданской войной Испанию, где он, как и
сотни его соотечественников, сражался на стороне республи¬
канцев.
 Рассказ об Испании занимает особое место в мемуарах
Эриксона, так же как и его участие в борьбе против
франкистов занимает особое место в жизни самого рассказ¬
чика.
 Эриксон был рядовым бойцом интернациональной бри¬
гады, рядовым участником событий. Поэтому вряд ли
правомерно искать в его воспоминаниях подробный анализ
расстановки в этот период классовых и политических сил
как в самой Испании, так и в Европе.Зато мемуары Густава
Эриксона живо передают накаленную атмосферу тех дней и
настроения антифашистов, прибывших в Испанию, чтобы с
оружием в руках помочь испанскому народу отстоять свою
независимость и преградить путь фашизму.
 Дело испанского народа осталось близко и дорого серд¬
цу Эриксона, и в его повествовании звучит искренняя
тревога за судьбу Испании, за судьбу испанских анти¬
фашистов, которые продолжают сражаться за свободу и
демократию.
 Несомненное художественное достоинство книги Арвида
Рундберга состоит в том, что во всех обстоятельствах жизни
Эриксона отчетливо проявляется его характер. Характер во
многом типично шведский. Эриксон, как и большинство
шведов, непоседлив и в то же время настойчив, трудолюбив
и энергичен, сдержан и потому подвержен эмоциональным
взрывам. Социальные условия оказали свое влияние не
только на образ жизни Эриксона, но и на его характер.
Беспечный парень, любитель ’’танцулек”, он становится
целеустремленным рабочим-активистом, отдающим все свои
силы борьбе за лучшее будущее своих товарищей.
 Честный и объективный рассказ о жизни современной
Швеции без всяких попыток затушевать ее сложности и
противоречия, образ ’’простого человека”— рабочего Густава
Эриксона, глубокая гражданственность — все это, вместе
взятое, ставит ’’Мемуары шведского рабочего” в ряд луч¬
ших произведений шведской пролетарской литературы.
Своим документальным повествованием Арвид Рундберг
раздвинул ее рамки и обогатил се традиции. Писатель-ком¬
мунист, активный участник Движения сторонников мира,
10

человек, остро чувствующий социальные несправедливости
капиталистического мира, А. Рундберг не мог не обратиться
в своем творчестве к ’’рабочей теме”. Он написал книгу, во
многом необычную для Швеции, книгу, противопоставля¬
ющую буржуазному индивидуализму и бунту одиночек идею
коллективной борьбы за социализм, строй подлинно гуман¬
ный и демократический.
 Г.Дейниченко

К СОВЕТСКОМУ ЧИТАТЕЛЮ
 Издание мемуаров тех, чья жизнь непосредственно свя¬
зана с производством,— явление для Швеции необычное. Как
правило, мемуары, которые нередко служат документаль¬
ным источником в исторической литературе, пишут дипло¬
маты, известные артисты, военные и государственные деяте¬
ли, рассказывающие в них о своей богатой событиями
жизни.
 Меня всегда возмущает, что писание мемуаров — приви¬
легия знаменитостей, которые, повествуя об исторических
событиях с буржуазных позиций, стараются оправдать су¬
ществование капиталистической системы.
 Я родился в 1932 году в буржуазной семье. В нашем
роду многие посвятили себя музыке. Мой дед был первым
дирижером в Стокгольмской опере, а моя бабушка — пер¬
вой исполнительницей на стокгольмской сцене произведений
Вагнера.
 Я вырос в романтической, мечтательной атмосфере му¬
зыки и поэзии, которая, однако, была вскоре развеяна
шведской действительностью.
 В конце сороковых — начале пятидесятых годов я бежал
из Швеции и бродяжничал в Северной и Южной Америке.
Денег у меня не было, и я брался за любую работу. Плавал и
матросом на корабле. Так я столкнулся с жизнью, о которой
раньше знал лишь из испуганного перешептывания окру¬
жавших меня людей.
 Все, что я пережил за эти годы, все увиденное мною,
особенно в Латинской Америке с ее резкими социальными
контрастами, постепенно сделало меня активным комму¬
нистом.
 Мне давно хотелось поглубже узнать о шведской дей¬
ствительности тридцатых — шестидесятых годов, но не из
мемуаров буржуазных деятелей, а от старых шведских
12

рабочих, хорошо знакомых с положением в промышлен¬
ности в те годы.
 Перед вами книга о шведском рабочем Густаве Эрик¬
соне. Для того чтобы она не потеряла своей достоверности, я
решил вести рассказ о Густаве его же собственными сло¬
вами.
 Я рад, что советские читатели познакомятся с жизнью
одного из шведских рабочих, одного из тех, кто прекрасно
понимает, что Советскому Союзу принадлежит решающая
роль в деле разгрома гитлеровской Германии и освобож¬
дения народов Европы от коричневой чумы фашизма.
 Арвид Рундберг
 Стокгольм,
 июнь 1975 года

Я до сих пор помню, чем
пахло в Швеции: сырой
одеждой, кухонным угаром
и безнадежностью

Густав Эриксон родился 24 декабря 1915 года.
 Я появился на свет, рассказывает он, в родильном доме
на Кунгсхольмене. Мой отец с четырнадцати лет играл на
трубе во флотском оркестре юнг. В семнадцать лет его
включили в состав экипажа. Когда я родился, он был
унтер-офицером. Во флотской музыке заключалась для него
вся жизнь.
 Его выгнали, когда ему было двадцать девять. В моей
памяти сохранились лишь отрывочные воспоминания о том
времени, когда отец был унтер-офицером: по вечерам,
чтобы подзаработать, он играл в ресторане Бернса — испол¬
нял партию на трубе. Приходившие в ресторан ’’настоящие”
люди были одеты во все белое. Сидя с бокалом пунша в
руке, они слушали модную в то время пасторальную му¬
зыку. Мы не были ’’настоящими”, мы были из другого мира.
Мама работала в аптеке и изготавливала скорее разные
домашние снадобья, чем лекарства. Жили мы в южной части
Стокгольма, около Реймерсхольма. Когда я пошел в школу,
нас было пятеро детей.
 Затем мы переехали в деревню, в Вестерханинге. Отец
работал истопником, но однажды он ушел из дому и нанялся
на корабль. Времена были трудные — безработица, недоеда¬
ние. Бедняки голодали. Мама работала дояркой в одном из
поместий. Наверное, мы переехали В деревню, чтобы лучше
питаться.
 Мама вставала в половине четвертого. Я, как самый
старший, шел с ней на скотный двор, где находилось
несколько сотен коров, и помогал носить ведра с молоком
на сепаратор. Доильных машин тогда еще не знали, и
работать было тяжело.
 Отец никак не мог привыкнуть к гражданской жизни,
ему не хватало музыки, которой он не мог прокормить даже
себя. Безработица была страшная. Для бедняков настали
2 А. Рундберг
 17

тяжкие времена. Отец был не в состоянии позаботиться о
самом себе. Казалось, что вместе с формой с него содрали и
кожу. Временами он исчезал.
 Первые годы учебы не произвели на меня такого силь¬
ного впечатления, как скотный двор. Там я работал каждое
утро. После обеда колол дрова и носил воду, а по вечерам
снова шел на скотный двор. Лето мы проводили на полевых
работах. Я читал все, что попадалось под руку. У отца не
было никаких политических взглядов. Но мать смутно
понимала, что не так уж все ладно. Жизнь шла вкривь и
вкось, но основы устройства общества сомнению не подвер¬
гались. Я читал запоем приключенческие романы и книги
для подростков, пока не наткнулся на ’’Отверженных”
Виктора Гюго. Книги сбили меня с толку. Я понял: общест¬
во устроено несправедливо. Для меня печатное слово имело
непреложное значение, книги содержали общепризнанные
истины. Дома часто говорили о голоде и безработице, о том,
как все ужасно. Это воспринимали как нечто неизбежное,
считали, что если человек заболевал не по своей вине, значит
ему не повезло. Люди мирились со всем и не знали, как
выбраться из нищеты.
 Отец убегал из дома. Это я понял, когда повзрослел. Он
начал пить. В деревне мы жили два или три года. Отца почти
не было с нами. Он или уходил в море, или попадал в
больницу для алкоголиков. В 1925 или в 1926 году мы
перебрались в Ханден. Помню, как мы ехали на большом
возу с сеном, его тащили две лошади. На самом верху
сидели мы, дети, а мать — среди мебели. Больше всего
помнится, как это было стыдно.
 В Хандене мы жили в крошечной квартирке, состоявшей
из одной комнаты и кухни, без электричества. Там мы
пробыли полтора года. Уже тогда мама была больна. Бо¬
лезнь наложила на нее свою печать. Мы жили на пособие по
бедности. Перебирались с места на место. После Хандена
попали в Эрбю. Помню, как однажды, когда мы работали в
поместье, мама закричала на скотном дворе, прося о по¬
мощи. Я бросился к ней. Оказалось, что один из скотников
повалил ее и хотел изнасиловать. Он набросился на меня с
вилами. Но мама встала между нами, и он распорол ей
вилами руку. Целый месяц она лежала в больнице. На это
время нас, детей, распределили по крестьянским дворам. Я
попал к соседу-крестьянину. Если бы мама просто заболе¬
ла... Жалкий, измученный работой бедолага попытался из¬
насиловать такую же несчастную, измученную женщину. Тут
не было и намека на классовое родство. Только унижение.
Нищие невежественные люди в отчаянии унижали друг
друга.
 18

У этого крестьянина я жил в каморке для батраков.
Вместе с тремя другими. Они издевались надо мной. А я был
дерзок, не слушался, и за это меня частенько покола¬
чивали.
 На маму, одинокую женщину, все смотрели с пренебре¬
жением. Она пробыла дома всего несколько недель, как
вдруг объявился бродячий торговец. Продавец мелких то¬
варов: крысоловок, мутовок и т.п. Он тоже попытался
изнасиловать ее. Она отнюдь не была кокеткой. Больная
после всех родов и раньше срока состарившаяся от тяжкого
труда. Она не была и особенно привлекательной. Добрая, с
открытой душой, она мечтала только об одном: накормить
нас, детей.
 Помню, как отец иногда появлялся у нас дома. Как мы
радовались ему, хотя он всегда был немного навеселе, но
всегда опрятно и чисто одетый и очень красивый. От
Комитета помощи безработным он получил работу во Фла-
тене, там строили баню. Двадцать человек жили в бараке.
Спали на полу на соломенных матрацах. Отец стал уже
забывать свои мечты о музыке. Рабочие жили как скоты,
ненамного лучше. И самое худшее — отец это прекрасно
понимал — гнали и пили самогон. Иногда я относил ему еду.
По субботам он приходил домой, а остальные дни жил в
бараке. Однажды вечером я пришел к нему. Рабочие пили
самогон. Отец смутился и сказал, чтобы я больше не
приносил еды.
 — Но меня послала мама,— сказал я. — Тебе нужна насто¬
ящая еда.
 — Это верно,—ответил он. — И все же больше сюда не
приходи. Нечего тебе смотреть, как мы живем.
 Больше я к нему не ходил.
 Еще некоторое время отец продолжал работать. Рабочие
пили. Может быть, большинство из них понимали всю
безнадежность своего положения. Однажды воскресным
утром, когда отец был дома, у него началась белая горячка.
Он брился перед зеркалом и вдруг начал махать бритвой,
кричать, бросился на маму. Он вообще издевался над
матерью. Не было человека, впавшего в большее отчаяние,
чем отец, может быть, только мама. Однако он был совер¬
шенно беспомощен и не знал, как выбраться из своего
унизительного положения. И поэтому мучил маму. А она
тоже не знала, что делать. И мы — дети — тоже. Мы были
бедны, истощены и невежественны.
 Помню и другое утро. Мне было лет двенадцать. Пришли
двое и забрали отца. Они были из Комитета трезвости. Отца
отправили в больницу для алкоголиков. С таким же успе¬
хом его можно было поместить и в заведение для бедных;
2*
 19

отец понимал, что его жизнь — это постепенный путь к
гибели.
 Маме становилось все хуже. Она уже не могла подни¬
маться с постели. Ее отвезли в больницу, а нас, ребят, отдали
в детский дом, находившийся на углу улиц Осегатан и
Розенлундсгатан.
 Мне было тринадцать лет, я учился в последнем, седьмом
классе, в народной школе ’’Мария”.
 В приюте мы жили по десять человек в комнате. Наши
личные вещи хранились в узлах в шкафу. После завтрака мы
шли в школу и по окончании занятий возвращались в приют.
В основном у нас были неплохие воспитатели. Форменной
одежды мы не имели, и все же все были одеты одинаково,
так как одежду — коричневые штаны и синие рубашки — по¬
купали в одном месте. Все другие ребята узнавали нас,
знали, что мы — жалкие бедняки. Остальных моих братьев и
сестер разместили в другие приюты. В четырнадцать лет с
хорошими отметками я закончил школу. Планы на буду¬
щее? По-моему, никаких планов у меня не было. Я не думал
о будущем. Все так запуталось. Отец находился в заведении
для алкоголиков. Мама лежала в больнице для туберкулез¬
ных. Нас, конечно, тоже обследовали. Мои братья и сестры
были здоровы, а у меня обнаружили зачатки туберкулеза.
 Положение было ясное. Я знал, что, если мне повезет, я
смогу получить место рассыльного. Для завода я был
слишком молод.
 Для того чтобы чего-то добиться, нужно было готовиться
к конфирмации. Я сказал маме, что не хочу. В ту пору я
начал читать серьезные книги — Джека Лондона, Виктора
Гюго, Стриндберга, Эптона Синклера. Они дали мне ка¬
кой-то толчок, ничего определенного, но какой-то толчок.
Отныне не все было так уж ясно в Безнадежной Швеции, в
Дерьмовой Швеции. Кое в чем можно было и усомниться. Я
знал, что мы живем не так, как нужно. Живем, как
животные. Из книг я понял, что не так надо жить. Но они не
указывали как. Конечно, можно было пробиться, если быть
лучшим во всем. Выбиться. Стать своего рода Джеком
Лондоном. Однажды, когда я, как обычно, сидел в школь¬
ной библиотеке, учитель позвал меня и, указав на полки с
книгами, сказал: ’’Послушай, дружок, так много читать не
надо. Это бесполезно”.
 2
 Ни отец, ни мать не были религиозными, но им хотелось,
чтобы я выбился в люди. Особенно настаивала на конфир¬
20

мации мать. Ведь конфирмант получал костюм от муниципа¬
литета, темно-синий шевиотовый костюм и черные ботинки.
Их обычно выдавали беднякам, но требовалось, чтобы они
приняли конфирмацию. Наш пастор очень отличался от
пасторов того времени. Его называли молодежным пасто¬
ром. Таких пасторов было много в сороковых годах. Мы
изучали не только Священное писание, но и немного общест¬
венные науки. Мне казалось, что пастор искренен. Мы,
ученики, почти все выросли в нищих семьях. Я думаю, что
пастор не пытался вбить нам в голову, что жизнь может быть
иной...
 В конце двадцатых годов конъюнктура падала, безрабо¬
тица росла. Это было время унижения человека. Тем, кто не
работал или был занят на общественных работах для безра¬
ботных, приходилось очень трудно. Все были охвачены
чувством безнадежности, все, кроме социалистов. Те жили
надеждой на лучшие времена при иной общественной
системе.
 Отцы большинства ребят из моего класса были заняты на
общественных работах, организованных Комитетом помощи
безработным. Работали во Флатене на строительстве бани
или кладбища. Не одни мы были нищими.
 Весной 1930 года я поехал из приюта в Лильехольмен,
где находилась контора Комитета по призрению бедняков.
Там мне дали ордер на получение костюма и ботинок, и
оттуда мне пришлось ехать за ними в магазин. Все мы,
бедняки, получили костюмы, таково было наше право,
такое же, как и право на посещение школы.
 Мама чувствовала себя очень плохо, но я уговорил врача
отпустить ее на несколько часов на конфирмацию. Мы сели в
автобус на Рингвэгене, а затем нам пришлось долго подни¬
маться в гору к церкви. Маме было так плохо, что мне
пришлось нести ее на руках. У нее начался приступ кашля, и
я подумал, что мы не дойдем, не успеем. Но она непременно
хотела присутствовать на моей конфирмации и все застав¬
ляла меня идти.
 Мы опоздали на полчаса, пастор волновался. Мама не¬
много отдохнула и потом, когда кашель прекратился,
присела в самом последнем ряду. Впереди сидела бабушка,
мать отца. Помню, как мама воткнула мне розу в петлицу. В
руках она держала букет цветов. Пастор все понял и ничего
не спросил.
 Матери казалось, что я одет очень элегантно. На мне была
черная школьная фуражка с лаковым козырьком. Первое,
что я сделал, спускаясь с церковного холма,— снял ворот¬
ник. Он был накрахмален и сдавливал шею, словно тисками.
 21

Мама была не в силах пойти к бабушке в Старый город,
где мы собирались выпить кофе. Поэтому мы отвезли ее
обратно в больницу. Я вернулся в приют, но долго выдер¬
жать там не мог.
 В приюте мы рано ложились спать и уже в восемь часов
вечера тушили свет. Я спрятал костюм под матрац. А когда
стемнело, тихонько оделся и вылез в окно.
 Дом был окружен двухметровым забором с колючей
проволокой. Перелезая через него, я разорвал брюки и
отправился к бабушке в Старый город, закрывая дыру
рукой.
 Я уходил не от семьи. Я уходил от чистки картофеля. От
чистки ботинок. Я был одним из старших в приюте и платил
за еду и койку тем, что помогал на кухне и чистил ботинки
малышей. Но я окончил школу, конфирмовался. И мне
казалось, что передо мной будущее.
 Бабушке я сказал, что останусь у нее. Она ничего не
ответила. Бабушка жила в каморке без кухни. Окно выхо¬
дило на двор, на глухую стену. Уборная была во дворе, но
около печи стояло ведро. Пищу бабушка готовила на
примусе. Она получала пенсию и жила впроголодь. Я начал
искать работу, а в свободное время посещал вечернюю
школу.
 Вскоре я устроился работать рассыльным в цветочный
магазин на Дроттнинггатан. Вначале было трудно, я не очень
хорошо ездил на велосипеде. На покупку своего велосипеда
у меня никогда не было денег. Иногда я брал велосипед у
кого-нибудь из товарищей. Но я не привык перевозить вещи
на велосипеде. Зарабатывал я пятнадцать крон в неделю,
получал и кое-какие чаевые.
 В вечерней школе нам преподавали общественные науки,
естествознание, географию, шведский язык. И, конечно,
математику. Я получал хорошие отметки. Учил нас тот же
преподаватель, что и в последнем классе школы ’’Мария”.
Звали его Бергман.
 Иногда он провожал меня домой, чтобы посмотреть, как
я живу, и поговорить с бабушкой. Он интересовался мной.
Считал способным. Чтобы как-то сводить концы с концами,
бабушка стала работать в прачечной на понтонном мосту на
набережной Клара Странн.
 Через несколько месяцев я узнал, что свободно место
рассыльного в пекарне на Шеппаргатан, принадлежавшей
двум сестрам. Заработок у меня оставался тот же, но работа
была гораздо тяжелее, и рабочий день длился дольше. Но
зато каждый день я мог приносить домой пакет с кусками
свежего хлеба. Это значило многое. Иногда пакет был
22

довольно большим. Работать я начинал в пять утра. Чистил
противни, помогал их смазывать. Каждое утро мы пили чай
со свежеиспеченным хлебом. А потом я развозил хлеб в
молочные и кафе. Но однажды случилась беда. На площади
Эстермалым я наехал на одного господина. У велосипеда не
было ни тормозов, ни звонка. Я говорил об этом хозяйкам.
Иногда меня останавливала полиция. Но сестры считали, что
все в порядке. ’’Тот, кто работал до тебя, справлялся.— го¬
ворили они. — Продолжай и ты ездить”.
 Чтобы затормозить, я засовывал ногу между передней
вилкой и колесом. А вместо звонка свистел и кричал.
Пакеты с хлебом часто лежали у меня и впереди и сзади.
 В тот день шел дождь. Булыжные мостовые были словно
намылены. Я ехал по Стургатан к площади Эстермальм с
полным грузом, держа в одной руке несколько связанных
вместе коробок с тортами. У самого края тротуара стоял
важный господин с толстой тростью. Из-за груза я ничего не
видел впереди себя, смотрел только по сторонам. Как
обычно, я предупредил криком, но как раз в ту минуту,
когда я к нему подъехал, он шагнул вперед. Мы оба упали.
Я ударился головой и долго не мог встать. Прямо перед
нами была стоянка такси. На ней находилось несколько
машин, так что были и свидетели происшедшего. Да и
многие продавщицы на площади видели, как все произошло.
Я лежал на мостовой, а неподалеку от меня тот господин.
Разозлившись, лежа на мостовой, он начал бить меня палкой
по голове. Тут подбежал шофер такси. Подоспела полиция.
Торты превратились в кашу, а хлеб разлетелся по всей ули¬
це. Торговки с рынка помогли мне его собрать. Полицей¬
ские все записали, а шоферы выступили в качестве свидете¬
лей. После этого хозяйки наконец починили велосипед. Но
они же меня выругали, заявив, что я очень неосторожно езжу.
 — Дружок,— сказал мне в суде чиновник, сидевший за
большим письменным столом. — К сожалению, придется
тебе уплатить двадцать крон за неосторожную езду.
 — Но я получаю только пятнадцать в неделю,— заметил я.
 — Ну что ж,— ответил он,— будешь платить по кроне.
Беднякам за все приходится выплачивать в рассрочку.
 После этого отношения между мной и сестрами стали
натянутыми. Я ушел от них и поступил паяльщиком на
арматурную фабрику на Кунгсхольмене. Там изготавливали
люстры из меди и бронзы. В течение недели я должен был
освоиться с работой. Дело пошло хорошо, и вскоре я начал
работать сдельно, но прежде один из мастеров наблюдал за
моей работой целый час. А уже после этого мы смогли
договориться о сдельщине. Я работал чересчур быстро,
мастера торговались, наконец я уступил. Я не был ни членом
23

профсоюза, ни политически сознательным. Я понимал толь¬
ко одно: я принадлежу к самым низшим слоям общества.
 Работали мы в старом скверном помещении. В кузнице.
Там было дымно, шумно и опасно.
 Маму отвезли в больницу в Линчепинг, отец находился в
заведении для алкоголиков. Однажды, одолжив велосипед,
я поехал к нему. Купил табаку и папиросной бумаги.
Директор сказал, что отец ведет себя хорошо и его скоро
выпустят. Однако мне не разрешили передать ему табак, так
как в этом заведении курить запрещалось.
 В комнате, где мы разговаривали с отцом, сидел сторож.
Нас не оставляли одних. Но мы шепотом договорились, что
я переброшу табак через стену в определенном месте. Может
быть, нас связывала своего рода солидарность,— солидар¬
ность, рожденная пребыванием в казенных учреждениях. Я
ведь тоже жил в приюте.
 Отец казался мне красивым. Выглядел он хорошо, был
собран. Он намеревался аранжировать музыку и был полон
энергии. В заведении для алкоголиков существовал малень¬
кий оркестр, отец играл на трубе и дирижировал. А вооб¬
ще-то работал в столярной. Он умел ловко орудовать
рубанком.
 3
 Я вынужден был сменить работу. Не мог выносить газа.
У меня кружилась голова, и мне становилось плохо.
 Я снова начал работать рассыльным. На этот раз в
маленьком элегантном ателье мужского платья на площади
Густава Адольфа. Там шили костюмы, рубашки, жилетки, и
я развозил готовые изделия в богатые квартиры на площади
Эстермальм и в роскошные гостиницы. Познакомился с на¬
стоящим высшим обществом. У фирмы не было велосипеда.
Я разъезжал на трамвае или шел пешком. Иногда, когда
заказ был спешный и особенно дорогой, мог брать такси.
Пять-шесть женщин шили рубашки. Они работали в мастер¬
ской на Торсгатан. Я приходил туда, брал рубашки и
разносил их в синих пакетах заказчикам. Это были сшитые
вручную шелковые рубашки. Иногда я получал целую крону
на чай. И тогда шел в кафе и досыта наедался сдобными
булочками.
 Мне не нравилась работа рассыльного. Уж слишком
отдавало прислуживанием. Но я очень любил танцевать.
Ходил на танцы и выхвалялся перед девушками. А в
мастерской я мог покупать одежду по себестоимости. По
вечерам, с безукоризненными складками на брюках, в
24

лаковых ботинках, я выглядел лордом. Один двадцати¬
летний продавец хотел заставить меня выполнять его пору¬
чения. Я отказался.
 ”Я буду делать только то, что входит в мои обязаннос¬
ти”,— сказал я. Кончилось тем, что мы подрались на складе,
и я отделался от его приставаний. Ателье принадлежало
двум старым господам. Они пытались сделать из меня
продавца, научить оформлять витрины и т.п. Мне же этого не
хотелось. Я считал, что мне следует вернуться на работу
металлиста.
 После санатория мама снова лежала в больнице и чув¬
ствовала себя очень плохо. У нее вынули ребро. После этого
ей стало совсем скверно. Она была почти при смерти. Но все
же, сгорбленная и еле живая, притащилась в ателье, чтобы
поговорить с хозяевами и уговорить меня остаться.
 Я становился более сознательным, и мне хотелось за¬
няться настоящим делом. Я начал работать на радиозаводе
на Кунгсхольмене. Мастерская находилась в подвале. Я был
и токарем, и сверловщиком, и штамповщиком. На двадца¬
титонном эксцентриковом прессе штамповал медные плас¬
тинки — задние стенки радиоприемников. Одновременно по¬
лучались круглые, четырехугольные и овальные отверстия.
Я работал, сидя на скамейке перед прессом. В те времена
никаких защитных приспособлений не существовало. Все
машины работали на трансмиссиях. Трансмиссионные ремни
тянулись с потолка к каждой машине. Отдельных электро¬
двигателей не было. Всюду был невообразимый хаос ремней
и оглушающее хлопанье. Оградительных приспособлений у
ремней тоже не имелось.
 Как-то в понедельник утром я начал штамповку, будучи
смертельно усталым, так как накануне вечером танцевал.
Голова все время падала, а я совал детали под пресс. И
когда я нажал на ножную педаль, пресс опустился и прида¬
вил мне два пальца. Боль была адская. Ногти оказались
сорванными. Брызнула кровь. Я бегал как сумасшедший и
кричал. Мастер потащил меня в контору, где была аптечка
первой помощи. Взяв пузырек с йодом, он вылил его на
мою руку. Мне казалось, что она горит как в огне. Потом я
вышел на улицу св. Эрика и на трамвае поехал в больницу
для бедняков в Саббатсберг. Помню это очень хорошо: было
лето тридцать первого года, я ехал в открытом деревянном
вагоне и мучился от боли.
 Я видел, как парня, работавшего рядом со мной, затя¬
нуло ремнем и волочило вокруг машины, как ему оторвало
руку по самое плечо. Помню, что прибыла инспекция. Люди
ходили между машинами и неодобрительно качали голо¬
вами. Все мы, рабочие, были молоды. Нам было от пятнад¬
25

цати до восемнадцати лет. Дешевая рабочая сила. Ни мас¬
теру, ни инспекторам мы ничего не могли сказать толком,
не могли изложить свои мысли. Ничего не изменилось. Но,
вернувшись в мастерскую, я отказался работать у пресса.
 Теперь я обтачивал бакелит на токарном станке. Когда
бакелит нагревался, вонь стояла страшная.
 Но уже с самого начала все пошло вкривь и вкось.
Как-то меня затянуло в станок и начало крутить. Мне
удалось вовремя откинуться назад. Рубашку затянуло, но я
вырвался.
 Тогда я начал глубже интересоваться работой. Один
парень у нас отмывал детали от масла. Перед сборкой
радиоаппаратов они должны быть совершенно чистыми.
Парень промывал их в открытом чане в отдельной закрытой
маленькой комнате, где стояла такая вонь, что голова
кружилась. Специального вентилятора не было. Всего-навсе¬
го обычный комнатный. Парень заболел. Ядовитые пары
подействовали на его нервную систему. Вскоре он стал
инвалидом, а через несколько лет исчез. Иногда он появлял¬
ся в городе. Больной, изнуренный. В те времена считалось,
что рабочий страдает нервным расстройством оттого, что он
неврастеник от рождения. Когда случались несчастные слу¬
чаи на производстве, говорили, что причина их — халатность
и пьянство рабочих. Да, сегодня ты этому не поверишь. Но
тогда было так. Так относились к нам, рабочим, буржуи, то
есть общество. Они и понятия не имели о том, что мы
работали в опасных для жизни условиях.
 Через профсоюз мы начали требовать введения техники
безопасности. Предъявили длинный список требований. Фаб¬
рика была задумана как нынешний автозавод: штампуй
детали, соединяй их, вкладывай внутренности, нажимай на
кнопку и поезжай, хотя мы и делали радиоприемники. Радио
пробивало себе путь. Если рабочий получал травму при
массовом производстве, он должен был винить самого себя.
В современном обществе с самолетами, звуковыми фильма¬
ми и радио почти в каждом доме не было времени возиться
с тем, кто недостаточно расторопен.
 Мы устраивали сидячие забастовки, добиваясь установки
оградительных устройств и выдачи защитной одежды. Приш¬
ли представители профсоюза, металлисты, осмотрели и заб¬
раковали то, что увидели. Но в то время предприниматели
никого не слушали. Возникали неприятности, но рабочие не
сдавались. Казалось, мы бьемся головой о стену. Но мы
продолжали борьбу, иногда вовсе не выходили на работу,
иногда устраивали сидячие забастовки. Мне поручили рас¬
пространять листовки, и я начал посещать молодежные
собрания. Большинство из нас считали, что самые лучшие
26

листовки — коммунистические. Стали возникать молодеж¬
ные коммунистические клубы. На работе было ужасно, но
не только потому, что мы работали в условиях, опасных для
жизни. Темпы работы были бешеные, а сдельная заработная
плата, которую мы получали в день получки в конверте,
всегда оказывалась меньше, чем мы рассчитывали. Иногда
казалось, что ты движешься не вперед, а назад. К тому же
нашу работу хронометрировали. Это было нечто новое и
многим рабочим не нравилось. Мы составляли одну компа¬
нию. И девушки тоже. А хозяин и мастер всегда были
против нас, читали нам мораль, говоря, что мы очень
сварливы и всегда все запутываем. Это было неумно. Они
превращали обсуждение политических вопросов в перебран¬
ку сварливых бедолаг и разговаривали с нами, как отец с
непослушными детьми. Но мы больше не поддавались на эту
игру. Да и в стране кое-что происходило. Буржуи обнаружи¬
ли, что не могут более обращаться с рабочими как с
идиотами.
 А несчастные случаи и ’’свары’* продолжались. Некоторое
время не было токарной работы, и мне поручили промывать
детали бензином. А ведь я громче всех протестовал против
этого. Как бы то ни было, но вскоре я заболел из-за
отсутствия вытяжки и беспрерывного вдыхания бензинных
паров. В огромном корыте я должен был промывать боль¬
шие стальные пластины. Я сказал, что чувствую себя плохо
от бензинных паров. Хозяин всегда проповедовал, что нужно
отказываться от половины своих требований. Он был из
таких типов, и мы поистине смотрели на него сверху вниз. А
тут он ответил, что с работой плохо...
 Я отказался от работы, но хозяин не хотел меня
отпускать. Правда, я был смутьяном, но он, может быть,
думал, что это у меня пройдет. Он хотел, чтобы я остался,
просто потому, что он наживал на мне деньги.
 В союзе моряков мне предложили плавать машинистом.
Это очень помогло бы мне в дальнейшей учебе на метал¬
листа. Но бабушка, как моя опекунша, отказалась подписать
контракт. ”Ты не пойдешь дорогой отца”,— сказала она.
 ’’Король” по продаже спирта Ниска действовал вовсю.
Для нас, парней, он был Робином Гудом. Все восхищались
тем, как он обводил вокруг пальца полицию — классичес¬
кого врага рабочих ребят. Оставшись без работы, я стал
продавать самогон, эстонскую водку. Делал это без угры¬
зений совести. Шхуны приходили ночью и причаливали в
заливе Ульвсунд и у Кухагена. Их груз состоял из пятили¬
тровых или десятилитровых жбанов. В Старом городе, где я
жил у бабушки, у меня был товарищ. А на самом верху
домика, в котором он жил, находился бордель, и там в
27

обычных пивных бутылках продавали эстонский спирт.
Половина спирта, половина воды. Бутылка стоила три
кроны. Я получал пятьдесят эре. Но я не умел обманывать
полицию. Несколько раз меня заставали на месте преступ¬
ления. Один длинный верзила — полицейский, знавший мою
бабушку,— всегда забирал меня. У него был нюх на это дело.
 Наконец он отправился к бабушке и все ей рассказал.
 4
 Обо мне сообщили в Комиссию по надзору за детьми. Я
болтался без дела. Бабушка наотрез отказывалась пустить
меня в море. Я продолжал ходить на собрания, но вскоре
опять стал продавать самогон. Если немного постараться,
можно было продать его столько, что вырученных денег
хватало, чтобы пойти на танцы. И прилично выглядеть. Я
был постоянным посетителем старого ресторана Бирка на
Хурнсгатан. Там теперь помещается ’’Армия спасения”. Туда
я и отправлялся повеселиться.
 Комиссия по надзору за детьми не разрешила мне
оставаться у бабушки, и я должен был перебраться в
Стокгольм в общежитие учеников на улице Катарина Бан-
гата, около парка. Это желтое ветхое здание сохранилось до
сих пор.
 Большинство ребят в общежитии учились в ремесленной
школе. Учились разным специальностям. В каждой комнате
нас было четверо ребят, а на самом верху в отдельной
квартире жил директор с женой. ”Ты, Густав должен по¬
нять, что продавать спиртное из-под полы запрещено”,—гово¬
рили мне. Так как я работал в мастерской, мне поручили
котельную. Топить и делать мелкий ремонт. В комиссии,
конечно, хотели, чтобы я пошел в ремесленную школу, но я
стал работать в мастерской на револьверно-токарном станке
в Групене на Йетгатан. Там было множество лачуг, в
которых размещались мелкие мастерские. Мы делали огне¬
тушители, я вытачивал мундштуки, болты разных размеров
и гайки. Нас было всего трое рабочих, и я получал поча¬
совую оплату. Днем я работал там, а вечером — в котельной.
Вместе с одним парнем, его звали Свен, мы начали занимать¬
ся самодеятельностью и вовлекли в нее еще четырех-пяте¬
рых ребят.
 Свен был ловкий гимнаст. Он мог связать себя узлом и
двигаться на руках, забросив ноги за шею. Я тоже кое-что
умел делать. Мы выступали с гимнастическими номерами,
вставали друг другу на плечи.
 28

Еще мы увлекались танцами. Свен получил от своего
брата, работавшего кузнецом в мастерской, маленький
патефон. Чаще всего мы покупали пластинки с записями
популярного в то время американского певца и танцора
Фреда Астэра. Под эти пластинки можно было танцевать
настоящую чечетку. Мы поднимались на самый верх в общий
зал. где был паркетный пол. Мы надевали лаковые башмаки
с привинченными к ним специальными алюминиевыми ши¬
пами. Мы выглядели поистине шикарно и сами составляли
всю программу. В одной роли я пел, изображая из себя
примадонну. Уже тогда я любил петь и пел всю свою
жизнь. Мы выступали перед публикой. Это были члены
Комиссии по надзору за детьми, родители, знакомые. При¬
ходил и мой отец и играл на трубе. По такому случаю его
отпускали, и он играл бравурные мелодии — ’’Карнавал в
Венеции”, ’’Сельская честь”. Такие выступления имели шум¬
ный успех.
 Но мы жили без руля и без ветрил. По вечерам тихонько
убегали танцевать под джаз и должны были вернуться домой
не позже десяти часов. Я всегда оставлял открытым окно в
котельной, и мы возвращались через него. Однажды дирек¬
тор поджидал нас на лестнице. Схватив меня за чуб, он стал
кричать, что я пьян. Мы могли выступать, работать и
учиться, как взрослые, но в остальном с нами обращались,
как с детьми. ’’Это тебя не касается, чертов дед”,— закричали
мы, когда он стал нас допрашивать, но в ответ получили
затрещины.
 Моя мать скончалась. Она умерла от нечеловечески
тяжелого труда, но тогда я еще не смог это выразить. И я
начал по-своему протестовать: восставать против унижа¬
ющих нас правил и порядков. Я стал, что называется,
строптивым.
 Директор злился на меня за то, что я не кладу достаточ¬
но денег на сберегательную книжку. Я тратил деньги на
танцы, но об этом ему не говорил. Лгал, заявил, что купил
венок на похороны матери. Я мстил за все, что видел
вокруг. Я жил в мире откровенного лицемерия и притвор¬
ной кротости. Виновными считали не общество, а бедняков.
Их характер. А его хотели исправить еще более строгими
мерами.
 Я пошел в Каролинский медицинский институт посмот¬
реть на маму. В то время институт находился рядом с
ратушей. Сторож поднял крышку гроба. Помню, я пытался
сдержать слезы, чтобы доказать, что я мужчина. Но это
трудно было сделать. Мне казалось, что мама очень красива
в гробу.
 29

Ее похоронили на Лесном кладбище, построенном безра¬
ботными. Многие из них тоже погибли от чахотки и там же
нашли свое пристанище.
 В общежитии за нами постоянно шпионили. Директор
подкрадывался к нам по ночам и обыскивал наши пиджаки,
ища сигареты, или спирт, или бог знает что. А мы мечтали о
женщине. Один товарищ дал мне так называемые француз¬
ские открытки. У него была их целая пачка. Когда старик
нашел открытку, он вызвал меня в контору и говорил очень
официально. ’’Это ужасно,— заявил он. — Я вынужден со¬
общить в Комиссию по надзору за детьми”. Упоминание о
любви даже в такой примитивной форме было строго
запрещено.
 Я не отказался от своей мечты стать моряком. Море
могло избавить меня от приюта. Но единственное, чего я
добился,— это место подсобного рабочего на пароме, ходив¬
шем между Стадсгорденом и площадью Карла XII. Паром
обслуживал поезда, направлявшиеся на курорт Сальтшеба-
ден и прибывавшие с курорта. Забирал из Стадсгордена
важных персон, направлявшихся в свои кабинеты в центре
города. На пароме переправлялись также многие рабочие и
простые жители южного района города. Паром совершал
рейсы утром, иногда днем. Последний рейс был в полночь.
 Шкипер, старый моряк лет 65—70, был пьяница и страш¬
ный придира. Кочегар — немного лучше. Когда шкипер и
кочегар уходили обедать, я сторожил паром и ел захвачен¬
ные с собой бутерброды.
 Шкипер никогда не бывал трезв. Однажды у площади
Карла XII мне нужно было отдать концы, чтобы направиться
к Стадсгордену. Но старик завел мотор прежде, чем я
отвязал тросы. Нас страшно тряхнуло. Течение было быст¬
рое. Я застрял в тросах, и они потянули меня с собой.
Помню, что всего страшнее для меня было то, что как раз в
это место выходила сточная труба. Много раз у меня
вызывала чувство тошноты плававшая там грязь. А теперь я
угодил прямо в дерьмо. Я думал только о том, как бы
выбраться. Мне удалось крепко ухватиться за свисавший
кранец. На пароме был всего один пассажир. Он спустился
под палубу и вытащил меня через люк.
 Прибежал шкипер. С меня стекала всякая дрянь, а он
стоял и орал на меня, как всегда, злой и полупьяный.
Наконец я не выдержал. ’’Проклятый старик,— закричал
я,— глазеешь в небо и даешь сигнал, хоть и знаешь, что я еще
не отвязал тросы!”
 Шкипер всегда был дьявольски зол. Он знал, что я из
приюта. И наверное, боялся меня. Слово ’’приют” звучало
тогда очень скверно. ’’Лучшая защита — нападение”,— думал,
30

наверное, старик. Он постоянно орал на меня, иногда
вмешивался кочегар и утихомиривал его. Наконец старик
решил меня прогнать. Но боялся. Он пил и его бы выгнали,
если бы об этом узнали. Я же не хотел, чтобы меня прогнали
из-за его пьянства. Поэтому, придя в очередной раз к
начальнику станции, чтобы отчитаться за выручку, я расска¬
зал ему обо всем. Пришлось писать донесение. Но все же мне
было жаль шкипера, и я сказал, что, по-моему, он не пил.
 После этого старик стал обращаться со мной мягче.
Иногда он и кочегар водили меня с собой в ресторан
обедать. Денег с меня не брали, наверное, потому, что
выпивали мою долю водки, полагавшуюся к еде. Но однаж¬
ды, когда мы стояли на причале у Стадсгордена, старик
опять напился. У нас было полно пассажиров с поезда. Я не
давал сигнала к отходу до тех пор, пока две запаздывавшие
женщины не добежали до парома. Мы были пришвартованы
к плавучему понтонному мосту, прикрепленному цепями к
каменному причалу. Но цепь с одной стороны сорвалась, и
болты выскочили. Старику показалось, что я медлю с
сигналом, а может, он забыл о нем и запустил мотор.
 Причал последовал за нами, оторвавшись от последних
швартовых концов. Мы стояли на пароме и таращили глаза.
Я бросился к звонку, но прошло время, прежде чем старик
понял, в чем дело. И что тут началось! Люди, стоявшие на
берегу, кричали, размахивали руками, указывали пальцами.
О паромах всегда рассказывали много всяких историй. И в
каждой из них говорилось о пьянстве моряков и их
неумении управлять. Теперь стокгольмцы нашли подтвер¬
ждение всем этим разговорам. Мы двигались к центру
города, таща за собой причал. Прибыла полиция. Шкипера
выгнали, а заодно и меня.
 Веселенькая история для стокгольмцев. Мне же было
зо в сем невесело. Кочегар, утешая меня, угостил водкой. А
когда я вернулся в общежитие, директор встретил меня
новыми упреками и обвинениями. Я тоже за словом в
карман не полез. Уложил в ящик, который мне сделал отец,
весь свой скарб, взвалил его на спину и отправился к
бабушке. ’’Сдаюсь,— сказала бабушка. — Ступай в море и
обещай вести себя хорошо.”
 Но я не успел наняться на флот: за мной пришли.
Утром двое позвонили в дверь. Речь шла о новом приюте. На
этот раз дело было серьезное. Я пил, продавал из-под полы
спирт, дрался с директором, и меня отправили в исправи¬
тельное заведение.
 31

5
 В исправительном заведении, которое называли ’’Кам¬
балой”, не было ни одного парня из богатой или даже из
средней семьи. Все попали сюда из семей, страдавших от
нищеты и безработицы. Но об этом наши воспитатели не
говорили ни слова. Виноватыми считали нас. Надо было
работать и выходить в люди, чего-то добиваться в жизни. Не
добьешься — сам виноват.
 Это было в 1932 году. Мы ехали на стареньком ’’форде”,
и, когда машина, почти подъехав к зданию, замедлила ход, я
попытался открыть дверцу и сбежать. Конечно, это было
бессмысленно, но название ’’Камбала” звучало жутко; я
знал многих находившихся там ребят.
 В конторе восседал директор. Все было точь-в-точь как в
армейской комиссии. Мне выдали номер 38 и послали
ходить по разным складам получать обмундирование и все,
что положено. Потом было построение в коридоре в две
шеренги и перекличка. После чего директор представил
меня остальным.
 Стояло лето. В первый месяц я работал в саду, прокла¬
дывал дорожку между кустами малины. А потом начал
посещать ремесленную школу. Начальником там был Перс¬
сон, инженер из провинции Сконе. Он жил с семьей в
маленьком домике около мастерской. Преподавал и прак¬
тику, и теорию по чертежам деталей машин, токарной
работе, фрезеровке и штамповке. Мы учились ковке, закал¬
ке, иногда выполняли настоящую художественную работу.
Мастерская получала от владельцев окрестных вилл заказы
на ограды и заборы. Мы изготавливали их по чертежам и
устанавливали на месте. Владельцы вилл в Ханвикене, как и
все другие, боялись нас, боялись, собственно, нищеты. Когда
мы ставили им ограды, кое-кто из них убеждался в том, что
мы самые обыкновенные люди.
 Зимой мы работали в лесу — корчевали пни, разбрасы¬
вали навоз на заснеженные поля, кололи лед. ’’Камбала”
находилась почти около самого залива Древвикен.
 Нас было семьдесят ребят в возрасте от пятнадцати до
двадцати лет. Старшие почти никогда не обижали младших.
Наоборот, мы жили очень дружно. Разумеется, случались
ссоры и стычки. Но все это быстро забывалось, и жизнь шла
по-прежнему.
 Первого мая 1933 года мы организовали первую демон¬
страцию, нарисовав плакаты на картонках из-под хрустящих
хлебцев. Я делал это вместе с Калле. Мы звали его Котлетка.
Он был маленький, кругленький и постоянно дрался. Но
вообще-то был добрым парнем, лишь бы его слушали.
 32

Нашим лозунгом было: ’’Больше еды и лучшей еды, больше
свободного времени!” Мы все более или менее разбирались
в политической ситуации, но никаких политических лозун¬
гов не выдвинули. В демонстрации участвовали почти все
ребята. Мы построились у деревянного сарая и гуськом
направились к главному зданию. Котлетка, я и парень по
имени Плуто шли в первом ряду. Директор вышел на
крыльцо и прочел наши лозунги.
 Я пробыл в ’’Камбале” шестнадцать месяцев. Чувство
стыда не так трудно пережить, когда делишь его с другими.
Но дело в том, что нас били. Мастер награждал нас затрещи¬
нами почем зря.
 После демонстрации мы получили практический урок
обществоведения. Директор вызывал нас по одному — всех
тех, кто шел впереди. Мы должны были ответить за свою
выходку, как он это назвал. Общество отплатило нам. Мне
всыпали. Пришлось лечь на стул, и директор отстегал меня
розгами.
 Уже в то время мы кое в чем разбирались. Слышали, что
рассказывали товарищи. Общество всегда отплачивало непо¬
слушным, и каждый раз все сильнее. Особенно тем, кто
разглядел его сущность. В начале тридцатых годов я встре¬
чал в Стокгольме многих парней, у которых родители были
’’красные”. Им приходилось хуже, чем другим. ’’Смутьянов”
первыми увольняли и последними брали на работу. Это была
почти полностью подтвержденная аксиома. И все-таки я не
знал истинного положения вещей. Мои родители никогда не
интересовались политикой. Сам я посещал собрания, но ведь
немалую роль тут играли танцы, да и политически я не был
организован: состоял лишь членом профсоюза. Но то, что
меня заставили лечь на стул и высекли, немного .помогло
мне кое в чем разобраться.
 Для того чтобы выбраться из ’’Камбалы”, я попытался
поступить на флот. Уже одиннадцать месяцев пробыл я в
ремесленной школе и был более квалифицированным рабо¬
чим, чем многие взрослые. Но меня могли продержать там
два-три года, а я хотел любой ценой вырваться оттуда. Я
ходил в контору по найму, но меня не взяли. В крови
обнаружили слишком много белка. Мысль о возвращении в
приют была невыносима. Я пошел к двоюродному брату,
портному, жившему на улице Мария Престгордсгатан, и
попросил его написать, что он берет меня на поруки. Так
наконец мне удалось покинуть исправительное заведение.
 3 А. Рундберг
 33

6
 Отец очень изменился. Может быть, на него подейство¬
вала смерть мамы. Во всяком случае, когда была работа, он
работал. Чаще всего на строительстве железных дорог. Клал
рельсы.
 У меня с самого начала дело пошло хорошо. Я работал на
заводе ” Атлас дизель” в Накке. Снял комнату в новом доме
на перекрестке улиц Йотгатан и Блекингегатан.
 Впервые я жил по-человечески. Комната была прекрас¬
ная — большая и с паркетным полом. В квартире имелась
ванная, центральное отопление и современная кухня. Такие
удобства я видел до этого лишь в кино. Это было нечто
райское. В гостиной стояли полки с множеством книг.
 Я познакомился с одной девушкой, домашней работни¬
цей. Она работала у врача, жившего на Фолькунгагатан.
Когда я приглашал ее к себе и она оставалась на ночь,
хозяйка квартиры возражала. Хозяева были хорошие люди.
Но, как говорила хозяйка, им не нравилось, что я привожу
женщин. ’’Послушай, Густав,— сказала хозяйка. — Я не вме¬
шиваюсь в твои любовные дела, но не приводи женщин
домой”. Пришлось ее послушаться.
 На ’’Атлас дизеле” я протачивал и шабрил подшипники.
Помогал также монтировать весь дизель.
 Там я встретил девушку, которую знал давно. Когда я
жил у бабушки, она жила на площади Корнхамн. Ее
родители были активными коммунистами. Именно Гун
привела меня, четырнадцатилетнего, в клуб молодежи. Мы
переехали в Юртхаген. Шел тридцать четвертый год. Мне уже
исполнилось девятнадцать лет, и я с детства был влюблен в
нее. Мы нашли маленькую однокомнатную квартирку и
съехались. Я имел хорошую работу, а Гун служила в кафе
около полицейского участка, на площади Эстермальм. В
хорошем кафе. Мы купили широкую кушетку с подушками
и покрывалом, большой стол с четырьмя стульями. Цент¬
рального отопления не было, только водопровод, электри¬
чество и дровяная плита. Уборная во дворе. Нам было
хорошо, уютно. С досугом никаких проблем, если ты
понимаешь, о чем я говорю. И все же мы находили время и
для посещений молодежных клубов. Один из них помещал¬
ся на Рингвэгене, около кафе ’’Ротонда”. Клуб был на
Сконегатан, а также в Старом городе; был и Интернацио¬
нальный клуб.
 Там-то мы и получали нужное нам воспитание. Мы
обсуждали в первую очередь вопрос о нацистской Германии,
Гитлере. Учились. Танцевали. Иногда играли музыканты.
Обычно на банджо и аккордеоне. Мы ходили по домам,
34

продавали газету ’’Стормклоккан”* в районе улиц Рингвэ-
ген и Йотгатан. Продавать было легко. В городе повсюду
имелось много кондитерских и пивных. В те времена люди
встречались, чтобы поговорить друг с другом, и по будням.
Ежедневно. Было совсем другое время. Сегодня никто и
словом не обмолвится друг с другом.
 Мы ходили на профсоюзные собрания. Я — в профсоюз
металлистов, Гун — работников гостиниц и ресторанов. Она
была очень активная. Ее мать была членом правления
партийной организации в Юртхагене.
 Мы обручились и иногда поговаривали о том, чтобы
пожениться. Но не серьезно. Этот вопрос возникал иногда,
как и многие другие. Нам было и так хорошо. Тогда это
называлось стокгольмским браком.
 До меня Гун жила с другим парнем, шофером из южного
района города. Звали его Олле. Однажды, вернувшись домой
слишком рано из-за того, что вечерняя смена закончилась
раньше времени, я застал их в постели. У меня был
велосипед. Настоящий гоночный, с электрическим фонарем
и всем остальным. На нем я ежедневно ездил из Юртхагена в
Накку и обратно. Но в тот день смена из-за временной
остановки производства кончилась раньше. И я поехал
домой уже около девяти. Да! Это было! Меня резануло как
ножом. Я ушел. Вынести этого не мог. Был слишком горд и
горяч.
 Бабушка перебралась на Эстерлонггатан, 37. Но заболе¬
ла, и ее отправили в больницу. Мы поселились там с братом,
он был на два года моложе меня и тоже работал металлис¬
том в никелировальной мастерской на Кунгсхольмене. Он
вырос в детском доме в Шернхофе. Потом был учеником
портного в Эсму в Оппланде. Наши другие братья и сестры
жили в детских домах и учились. Одна из моих сестер учи¬
лась в высшей народной школе.
 Мы устроились, и жизнь пошла своими чередом. Я
хорошо зарабатывал на ’’Атлас дизеле”. Был токарем-ре¬
вольверщиком. Часто бывал на собраниях, на танцах. Даже
ходил на танцы в знаменитый ресторан ’’Нален”.
 Весной тридцать пятого меня призвали на военную
службу и зачислили в лейб-гвардию в районе Иота. Я прибыл
туда осенью. Сначала месяц служил в войсковой части, но у
меня обнаружили грыжу, и меня перевели в оружейную
мастерскую. Это были чудесные дни.
 Я, как и все, спал на простом топчане. Почти все солдаты
до армии были рабочими, большинство жили в южном
 *
 Печатный орган коммунистической молодежной организа-
ции. Здесь и далее примечания переводчика.
 3*
 35

районе города. С нами служил и боксер Стикан Седерберг. Я
тоже был членом клуба боксеров ’’Тигр”, который поме¬
щался в том же доме, что и ресторан ’’Нален”, но вход был с
улицы Давида Б агаре. В армии сходишься со многими. А я
любил танцевать. Брал призы на многих соревнованиях, а у
парня, умеющего танцевать, всегда находятся товарищи.
Ежедневно мы обсуждали международное положение. Иног¬
да дело доходило до драки, до мелких ссор, но все
кончалось миром.
 Служить надо было всего сто сорок дней, я все время
работал в оружейной мастерской. Приходилось иметь дело
со всевозможным оружием, от армейского револьвера до
пулеметов. Мы ремонтировали, выверяли все детали и
проводили испытательные стрельбы. Это было интересное и
хорошее время службы. Я не надрывался. Еда была отлич¬
ная. Ели часто и помногу. Работать начинали в восемь. В
двенадцать я уходил поесть и выпить чашечку кофе. Хватало
времени на то, чтобы вздремнуть, прежде чем в половине
второго снова вернуться в мастерскую. В четыре я кончал
работу. Вот это были времена! Я жил как принц.
 В парке находился стрелковый тир для офицеров, ко¬
торые тренировались в стрельбе из винтовок и пистолетов.
Иногда стреляли и мы — солдаты из мастерской. Я доби¬
вался хороших результатов. Когда чинишь оружие, узнаешь
о нем больше. Я научился метко стрелять и на многих
соревнованиях занимал первые места.
 Каждую пятницу меня командировали к унтер-офице-
ру—оружейнику, жившему в прекрасном доме на Нарва-
гатан, недалеко от расположения полка. Это был холостяк
лет пятидесяти. Стены его квартиры были увешаны огром¬
ными картинами в золотых рамах, на которых были изобра¬
жены старинные замки Сконе, пейзажи, сцены охоты, ло¬
шади. Мебель была выдержана в стиле рококо, и на полу
лежали большие, тяжелые ковры. По-моему, он был дворя¬
нин. Имел денежки и любил повеселиться. Но ему не хватало
солдатской выправки. У него не было чувства офицерской
самоуверенности и превосходства над другими. Каждую
пятницу после завтрака я отправлялся к нему делать
уборку. Он требовал, чтобы я особенно тщательно протирал
рамы картин. Это нужно было делать специальными поло¬
тенцами. Затем я выносил ковры во двор, где выбивал и
сушил их. Пылесосов в те времена мы не видели. Окончив
уборку, я шел за вином и покупал самые различные сорта.
Потом варил кофе и мог пить все, что душе угодно.
Конечно, выпивал и коньячку. Этот офицер давал мне пять
крон, хотя не был обязан давать и одного эре. Ведь меня
командировали к нему. Но он был парень что надо. В его
36

семье были офицеры, люди с университетским образова¬
нием, а он служил всего-навсего унтер-офицером, ведавшим
оружием и жившим изолированно в своей квартире жизнью
человека из высшего общества, будто ничто вокруг не
касалось его.
 Я всегда любил хорошо одеться. От ящиков с сахаром я
отрывал доски и стругал их так, чтобы они точно входили в
штанины. И когда я гладил брюки, складки на них полу¬
чались тонкие, как острие ножа. Мы носили голубую форму
с красными галунами. Это был настоящий щегольский
наряд, который покорял девичьи сердца. Высокий воротник,
белые и красные знаки различия, а спереди и сзади блестя¬
щие медные пуговицы. Их надо было чистить особым
порошком, причем под пуговицы следовало подкладывать
специальные жестянки, чтобы при чистке не запачкать кос¬
тюм. Каждую субботу, после завтрака, мы начищали пуго¬
вицы и отглаживали брюки. Отправляясь в город, мы
выглядели настоящими опереточными героями и чувство¬
вали себя таковыми. Мы были сыты, уверены в себе, чисты и
красивы. В наших карманах водились даже кроны. А ведь
тридцатые годы были страшным временем для рабочих
ребят. Они не могли и думать о том, чтобы выбиться в люди
и жить по-человечески. Если повезло получить работу, надо
было вкалывать изо всех сил. А когда сил больше не
было — оставалось одно — Комитет по призрению бедняков.
Я помню до сих пор, чем пахло в Швеции: сырой одеждой,
кухонным угаром и безнадежностью. Рабочие жили, как
животные. Обычно семьи состояли из двух взрослых и
пяти-шести детей. Часто они жили в ветхих домах-развалю¬
хах, в квартирах, состоявших из одной комнаты и кухни,
без каких-либо удобств. И кашляли же они в этой грязи!
Чахотка, недоедание, алкоголизм. Очереди и голод были
обычным явлением в начале тридцатых годов. Тогда свыше
тридцати процентов членов профсоюзов были безработны¬
ми. Отчаявшиеся рабочие частенько кончали жизнь само¬
убийством. Заряд пороха в рот был своего рода символом
того времени. Работа, которую предоставлял Комитет по¬
мощи безработным, означала унижение. Их заработок сос¬
тавлял семьдесят пять процентов самой низкой заработной
платы в данной местности. На рабочих, не имевших работы,
смотрели как на зачумленных. Их всячески позорили. А
каждый второй рабочий был безработным. Маленькая кучка
шведов, составлявшая меньше одного процента населения,
управляла всем народом. Эти люди имели университетское
образование. Имели власть. Многие из них считали, что
нищета — это своего рода душевное заболевание. Рабочий
беден потому, что пьет. А рабочий после многих лет тяжкого
37

труда и безнадежности начинал пить, чтобы забыться. Навер¬
ное, никогда раньше рабочие Швеции не питали таких
больших надежд, как в 1932 и в 1933 годах. Надеялись на
социал-демократию.
 Эту надежду несли с собой ребята, пришедшие на воен¬
ную службу. Боже ж ты мой, сколько говорилось о полити¬
ке в казармах! Мы ходили в кино, это было дешевое
удовольствие. И учились думать: что-то не так. В фильмах
нам показывали то, чего мы не знали. Главным образом
жизнь высшего общества. Мир, для нас просто не существо¬
вавший. Или сговорчивых рабочих и их сварливых жен. Эти
рабочие совсем не пили, ходили на работу. Эти народные
комедии, как их называли, оскорбляли рабочих и особенно
их жен. Странно, сегодня демонстрируются фильмы по
телевидению и никто не реагирует на архиреакционное
отношение к рабочему классу. Тогда же, когда царили голод
и нужда, фильмы были ударом по миллионам людей. Наше
положение было далеко не смешным.
 7
 Я закончил военную службу весной тридцать шестого. С
работой было туго. Первые полгода работал в маленькой
мастерской на Смоланнсгатан. Осенью тридцать шестого
вновь вернулся на ’’Атлас дизель”. Жил по-прежнему вместе
с братом, он работал полировщиком в Старом городе.
 Я снова начал работать на токарном станке, имевшем
шестигранную головку. В нее вставлялось шесть различных
режущих инструментов для обработки стали. Нужно было
сверлить отверстия и нарезать резьбу. Вагой, или рычагом,
мы закрепляли каждый инструмент. А под прямым углом к
нему помещали обрабатываемую стальную заготовку. Мож¬
но было иметь и восемь инструментов и выполнять восемь
операций. Изготавливать детали разрешалось с допуском до
пятисотых миллиметра.
 Мы изготавливали в больших количествах соединитель¬
ные патрубки к шлангам. Нас было двадцать пять рабочих.
Шум и грохот, не говоря уже о густом дыме, стоял
невыносимый. Мы работали с длинными железными штан¬
гами, которые нагревали в печах подручные. Кузнецу прихо¬
дилось не так тяжко. Он только вытаскивал штангу так,
чтобы по ней ударил копровый молот. Половину энергии он
тратил на то, чтобы ротозейничать или кричать на учеников.
Кузнецы всегда торопили, они были на сдельщине, а ученики
работали как звери. И все заработанные ими деньги шли в
38

карман кузнецам. Сами ученики почти ничего за свой
тяжелый труд не получали.
 Кузнецы были здоровые, крепкие ребята. Ссориться с
ними не имело смысла. Но мы, токари, находились в
привилегированном положении. Еще в приюте я научился
разными методами закалять сталь. Закалять в воде, в масле,
в зависимости от того, какое качество стали требовалось.
Мы, токари, приходили в кузницу, где на полках лежали
стальные прутки под номерами, и искали нужную нам сталь.
Найдя сталь нужного качества, подходили к копровому
молоту и отрубали нужный кусок. Кузнецам это не нрави¬
лось. ”Уж очень много беготни”,— ворчали они. Случалось,
что кузнецу приходилось и подождать несколько секунд у
молота, пока там стоял токарь. Но обычно мы успокаивали
кузнецов. Они получали хорошую сдельную заработную
плату. Уже тогда мы понимали, что сдельщина и хрономет¬
рирование — это плохо. Рабочие вцеплялись друг другу в
волосы. Ссорились. Подрывалась солидарность, которая
была так необходима.
 Иногда, когда приходили хронометристы, мы довольно
прилежно работали с очень плохим материалом. По сталь¬
ным деталям с пористой, плохой поверхностью чувствова¬
лось, что в них много углерода. После обработки пяти-шести
таких деталей инструмент сгорал. Парень писал что-то в
своем протоколе, выключив хронометр. Работа приоста¬
навливалась. А когда все было исправлено, он снова включал
хронометр.
 ’’Странно”,— думал хронометрист, когда работа останав¬
ливалась. Он звал мастера. ’’Посмотрим”,— говорил мастер
и вытаскивал хорошие детали из-под плохих. Но никогда
ничего не говорил. Он-то, конечно, понимал, в чем дело.
 За сдельные ставки шла постоянная борьба. В те времена
считали на десятые доли эре. Парень, с которым мы
работали в смену, был невысокого роста, молчаливый, флег¬
матичный, приятный и трудолюбивый, но без всякой выдум¬
ки и фантазии. Ему было трудно работать по чертежам. Он
не выдерживал допуски. Это приходилось исправлять при
сборке. Если детали не подходили, их подпиливали или
переделывали. Темп работы снижался. А все работали сдель¬
но. Уже в тридцатые годы было так, что, если какой-то
рабочий не успевал за всеми, другие рабочие его изгоняли.
Он оказывался за воротами и вынужден был соглашаться на
самую низкую почасовую оплату. Работа металлистов,
вплоть до сборки,—работа коллективная, нужно работать
всем сообща, чтобы в день получки было что получать. И в
такой бригаде людям медлительным или неуверенным не
место. Они были вынуждены оставить токарный станок и
39

подметать пол, работать с железным ломом или снимать
заусенцы после литья. Те, кто отвечал необходимым требо¬
ваниям и выдерживал темп, работать с ними не могли. Речь
шла только об одном: заработать как можно больше, а
зарабатывали не слишком много. Но сдельщина разобщала
нас, рабочих. Предприниматель всегда знает, что делает.
 На заводе много спорили. Обсуждали несчастные случаи,
профессиональные и политические вопросы. В вечернюю
смену мы ели в мастерской. В пять часов по очереди ходили
в столовую за обедом. И вот, когда садились есть, тут-то и
начиналось. Конечно, говорили и о спорте — на ’’Атлас
дизеле” было много спортсменов. Но больше всего о
политике. Тогда социал-демократы относились к коммунис¬
там не так, как в сороковые годы. Тогда их отношение было
по-настоящему погромным. Но и в тридцатые годы споры
бывали очень горячими.
 Я занимался гимнастикой и вообще спортом, играл в
футбол. Парень, который руководил гимнастическими за¬
нятиями, работал в нашей мастерской. Он был хорошим
гимнастом, выступал в ратуше. Там при свете прожекторов
часто устраивали выступления гимнастов. Его отец, чернора¬
бочий, покончил с собой на улице Йотгатан. Заложил заряд
динамита в рот... Сын это очень тяжело пережил, да и мы все
тоже. Такое самоубийство трудно забыть.
 Я стал все чаще посещать собрания коммунистов в своем
районе. Начал задумываться о социал-демократах. Товари¬
щей, которых бросили в тюрьму после расстрела в Одалене*,
новое правительство не помиловало. Забастовка моряков в
1933 году была подавлена с помощью социал-демократов.
Повсюду, где социал-демократы после прихода к власти
занимали определенную позицию, очень ловко принимались
компромиссные решения.
 Я не был членом Коммунистической партии Швеции, но
часто присутствовал на коммунистических собраниях. Хо¬
дил и в Интернациональный клуб, где научился играть в
шахматы. Туда приходило много моряков, и там разгора¬
лись бурные политические споры.
 Летом 1936 года началась гражданская война в Испании,
вернее, война фашистов против испанского народа. Это
сразу же глубоко взволновало нас и стало для нас примерно
тем же, чем позже война во Вьетнаме. Вскоре после начала
военных действий в Испанию стали прибывать добровольцы.
Об этом мы читали в иностранных газетах. О войне в
Испании говорили повсюду.
 *В 1931 году в Одалене впервые в истории шведского рабочего
движения была расстреляна мирная демонстрация рабочих.
 40

На наших собраниях началась запись в добровольцы. Но
правительство приняло закон, запрещавший выезд в Испа¬
нию и грозивший за его нарушение шестью месяцами
тюрьмы. Газеты тогда много писали об Испании и о людях,
отправлявшихся туда добровольцами. Закон явился громом
с ясного неба. На партийных собраниях происходили бурные
споры о том, как лучше всего можно помочь республикан¬
цам. Мы решили, что самое лучшее — помогать личным
участием. Никаких денег мы не имели. Мы были бедны, хотя
и работали, от нас по-прежнему несло нищетой. Мы решили
отправиться в Испанию и бороться на стороне испанского
правительства. Обсуждали денежный вопрос. Многие были
не в состоянии оплатить свой проезд до Испании. Эти
расходы взяла на себя партия. Я познакомился с одним
парнем — Класом Формгреном. Он был маляр. Некоторое
время мы дружили.
 Я много читал и имел ясное представление о том, что
произошло в Испании и почему. Я обсуждал это с товари¬
щами по работе. Все радикальные рабочие понимали, что
есть только одна возможность помочь республиканцам — са¬
мим ехать в Испанию и вступить в интернациональную
бригаду. Она была уже создана — в Альбацете. Меня глубоко
волновало дело испанского народа. А увидев, что я не
одинок в своих настроениях, я почувствовал прилив опти¬
мизма. Шведские рабочие должны ехать в Испанию и пока¬
зать Франко, где раки зимуют.
 Мы были убеждены, что события в Испании — это пре¬
людия к новой мировой войне. Была лишь одна возмож¬
ность помешать ей разразиться — всем ехать в Испанию и
остановить Франко.
 ”Ню даг” много писала об этих событиях. Так же, как и
вся коммунистическая пресса. Я был политически созна¬
тельным и читал в кафе все ежедневные газеты. В конди¬
терских их вывешивали в специальном углу на стендах. А в
Интернациональном клубе была библиотека, и там я читал
политические книги. Работы Маркса, Энгельса и Ленина, а
также произведения писателей Эйвина Йонсона, Ивара
Лу-Йохансона и Фридегора. Посещал театры и концерты.
Еще в приюте нас иногда водили в театр. Иеста Экман играл
в Концертхюсете. Я смотрел пьесы ’’Верден”, ’’Лицо вре¬
мени”. В Драматене видел де Валя*. Слушал и оперу. Я
очень любил музыку, пел в хоре. Любил слушать органную
музыку. В то время это можно было сделать только в
Места Экман (1890-1938) и Андерс де Валь (1869- 1956) - вы¬
дающиеся шведские драматические актеры. Драматен драма¬
тический театр в Стокгольме.
 41

церквах. Я часто ходил в Большую церковь или в немецкую
церковь слушать орган. Там давали и концерты. И там же
можно было послушать настоящее хоровое пение. Шведская
компартия доставала своим членам дешевые абонементы в
театры и в оперу. В ревю мы тоже ходили. Я чаще, чем
кто-либо другой на работе. ”Ну и аристократ же ты!”— гово¬
рили мне иногда. Но это говорили те, кто не понимал, что
коммунисты хотят сделать рабочих образованными людьми.
 8
 Обычно на работу в Накку я ездил на велосипеде. Там я
проводил большую часть дня. Там питался, даже обедал (у
нас дома кухни не было), там находилось большинство
моих товарищей. Там же мы занимались спортом, посещали
профсоюзные собрания. Дома я бывал мало. Время уходило
на работу, политику, культурные развлечения. На покупку
радиоприемника мы не имели денег. У нас была губная
гармоника, и мы купили у одного товарища старое банджо.
 Жизнь шла своим чередом, но мы постоянно следили за
событиями в Испании, как будто они касались нас самих.
Живя мирной жизнью, мы оказались на войне. Мы чувство¬
вали себя мобилизованными, и окружающие иногда каза¬
лись нам инертными и равнодушными.
 Я распространял листовки и брошюры среди рабочих,
собирал их на собрания. Половину рабочих составляли
коммунисты, половину — социал-демократы. Иногда реше¬
ние какого-либо вопроса зависело от одного-двух голосов.
Коммунисты и социал-демократы в то время всегда были
друг против друга. Социал-демократы не собирались изме¬
нять общество. Они хотели только немного изменить распре¬
деление доходов, чтобы стороны выражали как можно
меньше неудовольствия. Это был обычный старинный либе¬
рализм, хотя они заимствовали кое-какие лозунги и идеи из
Германии и пытались внушить рабочим, что выступают за
социализм. Мы считали их лидеров людьми, которые про¬
дают рабочих, стремясь получить свою долю государствен¬
ного пирога. Они ее добивались и смиренно обещали не
шуметь. Социал-демократы находили наши рассуждения
дурацкими. В высших кругах всегда считалось, что со¬
весть — это достояние определенной группки интеллигентов,
как теперь говорят, тех, которые хорошо устраиваются,
забыв о своей совести. Старая обычная либеральная история.
Правда, в тридцатых годах в риксдаге и в правительстве
были настоящие социалисты. Но большинство из них вскоре
поддались соблазну личной выгоды. О революции, о том,
42

чтобы покончить со старым обществом и построить новое, и
речи не было. С самого начала они только и занимались
заплатками и штопаньем старого общества.
 Большим жупелом был Советский Союз. Казалось,
никто не понимал, что Советскому Союзу приходится ре¬
шать неслыханные задачи. Над русскими издевались, их
по-настоящему травили.
 Газеты вели антирусскую пропаганду самого низкого
пошиба. Благородные, утонченные дамы в романах и расска¬
зах вынуждены были вынимать флакончики с солью, когда
при них произносили слово ’’большевик”, а английские
джентльмены-авантюристы в фильмах и газетных фельето¬
нах отправлялись в Россию и собственноручно спасали
благородных молодых графинь от азиатских орд.
 На эту удочку попадались даже рабочие. Кое-кто считал,
что я раздаю на заводе страшную литературу. Многие
дрожали при одном только слове ”Ню даг”. Политическая
агитация велась в уборной, которую мы называли парламен¬
том. Там было десять дыр, не отделенных друг от друга
никакими перегородками. Здесь мы и раскладывали свои
листовки, курили и спорили. Часто наклеивали вырезки из
разных газет, хорошие статьи из ”Ню даг”, а иногда и из
буржуазных и социал-демократических газет. Социал-демо¬
кратам постоянно приходилось следить за тем, чтобы поско¬
рее срывать наши листовки и воззвания. Мне было бы
стыдно, будь я социал-демократом.
 Собрания мы готовили за две недели. Надо было всегда
как следует подготовиться и собрать ребят. Мы ходили по
домам, убеждали, собирали деньги на такси для тех, кто был
болен и не мог идти сам.
 На собраниях разбирали и вопрос о хронометрировании.
Тут социал-демократы, как всегда, поддерживали линию
партии. А их партия находилась в полном согласии с
предпринимателями. Они говорили, что на рабочих местах
должно быть тихо и мирно. Никакой бузы. Уже в 193 / году
капиталисты могли потирать руки от удовольствия. Профсо¬
юзы одобрили систему хронометрирования, сдельщины, и
членов социал-демократических профсоюзных организаций
призывали голосовать соответствующим образом. Они созы¬
вали и подготавливали своих. Мы — своих. И так было при
решении почти всех вопросов.
 Так же было и при решении вопроса о санитарных
условиях и технике безопасности на предприятиях. Конечно,
и социал-демократы стремились к тому, чтобы все станови¬
лось лучше, терпимее. Но только тогда, когда капиталисты
сами находили возможным сделать это. Их ни к чему не
вынуждали, хотя капиталисты и ворчали, и орали благим
43

матом, обращались к полиции, считая, что их осаждают
безголовые социалисты. Естественно, что социал-демокра¬
там нравилось, что пресса так писала о них. Буржуазные
газеты помогали обманывать шведский народ, убеждая его в
том, что у власти стоят социалисты. Ни о каких выступле¬
ниях против хозяина предприятия и профсоюзной организа¬
ции на заводе социал-демократы и слышать не хотели.
 В тридцать седьмом — тридцать восьмом годах положе¬
ние в Швеции было напряженным. Европу охватила тревога.
Социал-демократы по-прежнему пребывали в некоторой
растерянности, оттого что держат в руках бразды правле¬
ния. Может быть, им не хватало уверенности. Они и не
собирались выбросить старых бюрократов — старых швед¬
ских чиновников. Может быть, их комплекс неполноцен¬
ности проявлялся в том, что они считали невозможным
управлять Швецией без помощи высших классов.
 Все компромиссы, все выверты отражались и на наших
рабочих собраниях. Сверху нам давали советы: ’’Делайте
так-то и не бузите”. Принимавшиеся полумеры ни к чему
предпринимателей не обязывали. Решения, которые можно
было толковать как угодно, были всегда в их пользу.
Однако на собраниях мы могли переголосовывать. Менять
одно слово за другим, если только нас было достаточно
много. Обе стороны мобилизовывали свои силы.
 Однако многие социал-демократы относились скепти¬
чески к тому, как их партия управляет государством.
Многие из них поддерживали нас в разных вопросах и даже
голосовали за нас. Но им было трудно. Выборы проводились
открыто, голосовали поднятием рук, и социал-демократи¬
ческие бонзы следили за своими людьми. Социал-демократы
были очень лояльны в отношении своей партии. Не то, что
сегодня. В глубине души многие члены социал-демократи¬
ческой партии питали надежду, что это всего-навсего пере¬
ходный период. Как только власть укрепится, возьмутся за
большую метлу. Тогда не было такой апатии, как сейчас.
 Что касается Советского Союза, то он их страшил.
По-человечески это понятно. Мы все мелкие буржуа, ме¬
щане. Так нас воспитали в национально-романтической
школе. Она по-прежнему отражала настроения высшего
класса, считавшего, что бедных шведских детей следует
учить в соответствующем духе. Обучение сводилось глав¬
ным образом к прославлению высшего класса и власть
имущих. Нужно было научить детей уважать и почитать их.
То время было насыщено сомнительными буржуазными
идеалами; они существовали и в спортивном движении,
основу которого составляли рабочие парни. Но ими, как ов¬
цами, управлял высший класс, и он казался им бс звредным.
 44

Рабочие становились легкой жертвой буржуазной пропа¬
ганды. Даже в социал-демократической прессе коммунистов
изображали безумными сторонниками крайних мер, только
и ждущими момента, чтобы включить Швецию в Советский
Союз. Нас обкатывал тяжелый пропагандистский каток.
Абсолютной угрозой безопасности в буржуазных салонах
был большевик в рассказах для девушек. Его выпустили,
как тролля из коробки, для нового поколения шведов, а
для старого поколения мы были ’’друзьями русских”. Перед
буржуазией по-прежнему маячил образ Карла XII, и нас
считали предателями родины, пролетарскими предателями.
 Послушал бы ты тогдашних студентов. Еще будучи в
приюте, я часто дрался с нацистами, которые устраивали
собрания в парке Витаберг. Нам было по четырнадцать-пят¬
надцать лет. Уже тогда мы поняли, что парни-нацисты были
породистыми догами. Все гимназисты. Это их отцы голосо¬
вали за чистоту нации, за то, чтобы запретить бежавшим из
нацистской Германии евреям въезд в Швецию.
 Когда на работе речь заходила о Гитлере, случалось, что
какой-нибудь осторожный рабочий говорил, что о нем еще
рано высказываться. Возможно, он скоро смягчит свою
политику и лишит власти немецких капиталистов. Ведь наци
тоже называли себя социалистами. Мы приходили в ужас от
этих слов, обнаруживая убогий политический кругозор
иных рабочих, а некоторые были вообще политически
невежественны. Для нас нацизм был смертельным врагом.
Но многие шведские рабочие были растерянны и очень
нервничали, когда им приходилось занять определенную
позицию. Естественно, никто не выступал в поддержку
Гитлера. Но многие нерешительно мяукали. Были растерян¬
ны, потому что истинное положение скрывалось социал-де¬
мократической пропагандой. В результате, Советского Союза
боялись больше, чем Гитлера.
 Я не мог удержаться и спрашивал наших социал-демо¬
кратов, что они думают о немецких социал-демократах,
поехавших в Испанию. Сначала социал-демократы помогали
нацистам в 1933 году арестовывать всех коммунистов. А
когда были построены новые тюрьмы и концентрационные
лагеря, туда посадили и их самих. Они сидели там и теперь.
 ”Мяу,— отвечали мне,— это не доказано. Так много всего
болтают”.
 ”Но, черт возьми,— говорили мы им,— ваши же това¬
рищи по партии, немецкие социал-демократы, которым
удалось вырваться из лагерей, из Германии, приезжали в
Стокгольм. Они рассказывали о пытках, об охоте на людей.
Значит, они лгут?” — ”Мяу,— отвечали социал-демократы,—
все все преувеличивают. Коммунисты сидят в тюрьмах,
45

потому что прибегают к внепарламентским средствам, выс¬
тупают против закона”.
 Ты знаешь, что испытываешь, когда слышишь такое от
товарища по работе? Мне становилось страшно: ”Но разве
Гитлер соблюдает законы?”
 Мы понимали, что единственно правильное — это агити¬
ровать еще больше. Глупо же, что шведские рабочие, поджав
хвост, вот так мяукают.
 А как они нападали на нас, называли нас хулиганами,
малюющими черта на стене и использующими любые ме¬
тоды. Если почитать еженедельники и бульварную литера¬
туру тех лет, то создается впечатление, что коммунисты —
это банда преступников, устраивающих тайные собрания в
порту и раздающих свинчатки и револьверы. Но приходит
Ник Картер*, дает им по морде, и мошенникам становится
стыдно.
 О Гитлере все замазывалось и замалчивалось, и социал-
демократы чувствовали себя неловко. Ведь они были против
фашизма. Когда мы называли их социал-фашистами, они
возмущались и обижались.
 Но хуже всего было слушать и видеть, как они поступа¬
ют. В их полулжи было что-то отвратительное. Это действо¬
вало парализующе. Я ясно помню, что видел в этом что-то
угрожающее. Может быть, я преувеличивал. Не знаю. Иногда
хотелось броситься на улицу, кричать и звать на помощь.
 Нам говорили, что мы не должны вмешиваться в испан¬
ские события. Это внутреннее дело самой Испании. Ничего
не изменится, если мы вмешаемся. Не помню, как появился
закон, запрещавший ехать в Испанию, и кто предложил его.
Но социал-демократы проголосовали за него.
 На рабочих собраниях мы пытались часто обсуждать
вопрос об Испании. Социал-демократы считали, что если
разрешить шведам вмешиваться в испанские дела, то и
другие смогут вмешаться во внутренние шведские дела. Так
что лучше ничего не предпринимать. Но то, что председатель
профсоюза и члены правления говорили на собраниях, часто
не укладывалось в головах даже их сторонников. Рабочие
считали, что это черт знает что. Многим было стыдно.
Рабочие в Испании на всеобщих и тайных выборах получили
большинство, создалось коалиционное правительство, впер¬
вые в истории Испании стали осуществляться демократичес¬
кие реформы. Тогда военные при поддержке фашистов из
других стран устроили путч. Без помощи Гитлера и Муссо¬
лини испанские фашисты не смогли бы продержаться и года.
Фашизм развязал войну в Европе. Рабочие массы были
 *
 Ник Картер - герой грубых детективных романов.
 46

глубоко возмущены тем, что простые люди не имеют
права помочь товарищам в Испании, не рискуя попасть
в тюрьму.
 Принятый закон не решились применить на практике.
Однако угроза его применения существовала. Но то, что к
нему так и не прибегли, свидетельствует о силе обществен¬
ного мнения.
 Положение в Европе, отношение Швеции к Германии и
Испании стали причиной острых противоречий между ком¬
мунистами и социал-демократами на предприятиях. Иногда
возникали даже драки. Я помню такие случаи. Однажды в
клубе был поставлен вопрос об Испании. Потребовалось
приложить огромные усилия только для того, чтобы вклю¬
чить этот вопрос в повестку дня. Таково было сопротивле¬
ние. За неделю до собрания следовало сообщить обо всех
вопросах, которые будут поставлены. Собрания у нас прово¬
дились один раз в месяц, но частенько бывали и чрезвычай¬
ные. На этот раз мы хотели, чтобы на собрании был
обсужден вопрос о сборе средств для Испании и принято
решение о солидарности с ней. Это вызвало сопротивление.
Выступавшие против нас постоянно твердили, что такие
вопросы не имеют ничего общего с профсоюзной работой.
Собственно, это все и объясняет. Профсоюзы уже начали
всячески отвлекать шведского рабочего от политики. Поли¬
тика — это нечто уродливое, нечто неприятное, заявляли они.
Швеция должна думать о том, чтобы быть богатой и сытой.
Празднование Первого мая становилось похожим на ежегод¬
ное посещение церкви, на рождественскую заутреню, на
успокаивающую душу туристскую поездку.
 Но, говорили мы, должны же мы быть солидарны с
борющимися рабочими Испании? Мы только что поддержали
своим решением рабочих Финляндии, дела которых обсто¬
яли очень плохо. Фашисты поднимали голову. В стране
царила тревога, проводилось много забастовок. Тогда воп¬
рос об этом был поставлен на профсоюзном собрании, и мы
даже собрали деньги.
 В Испании было то же самое, но только военные сделали
еще один шаг, начав войну против народа.
 Однако социал-демократы и слушать не хотели о какой-
либо солидарности. Наконец мы поставили вопрос о сборе
денег. Поставили его как ’’новый вопрос”, и следовало
проголосовать, сможем ли мы вообще внести свое предло¬
жение. Сделать это мы пытались неоднократно и раньше, но
безрезультатно. Рабочие голосовали в зависимости от пар¬
тийной принадлежности, а социал-демократы имели неболь¬
шое большинство. Мы беседовали с каждым товарищем.
Ходили по домам и собирали людей на собрания. И нам
47

удалось поставить вопрос большинством в один или два
голоса.
 Ты бы посмотрел, с какой злобой это было встречено.
Ужас. Я видел, как рабочие дрались друг с другом из-за
такого, казалось бы, ясного дела. Это была настоящая
трагедия.
 Имея большинство, мы наконец добились принятия
решения. Оно было опубликовано только в нашей прессе.
Крупные газеты его замолчали. Это было решение о соли¬
дарности с народом Испании. В очередном номере журнала
’’Металлист” нас разнесли в пух и прах. Изничтожали в
каждой строке. Писали, что мы подняли смертельно боль¬
ного товарища с постели, лишь бы получить лишний голос.
Все это говорит о том, писал журнал, как коммунисты
наглы.
 Мы не знали, плакать или смеяться. Социал-демократов
здорово настропалили, а профсоюз стал играть роль цер¬
ковного наставника в шведском обществе. На профсоюзных
собраниях обсуждали местные практические вопросы, дого¬
варивались о ценах, сплетничали. Но туда надо было идти
главным образом для того, чтобы тебя видели. Видели, что
ты придерживаешься установленного порядка, что ты вместе
со всеми поешь псалом о том, как все прекрасно. А мы
нарушили покой. Социал-демократы были очень возму¬
щены.
 Положение в Испании ухудшалось. Сообщения в прессе
появлялись все чаще. Стало обычным явлением то, что
шведы уезжали в Испанию, в интернациональную бригаду.
Уехало и несколько социал-демократов из социал-демокра¬
тического союза молодежи. Коммунистическая партия Шве¬
ции вела активную информационную работу, распространяя
множество листовок об испанских событиях. Газета ”Ню
даг” выпустила специальный номер, посвященный Испании.
Я распространял его, продавал на рабочих местах и в городе.
Листовки и газеты я раздавал у каждого станка. В уставе
профсоюзной организации было записано, что на рабочем
месте нельзя вести политическую пропаганду. Однако соци¬
ал-демократы вели свою пропаганду и на это не обращали
внимания. Когда же мы начинали это делать, возникал
страшный скандал. Можешь ты объяснить это иначе, как не
тем, что пропаганда социал-демократов устраивала предпри¬
нимателей? Нам говорили, что это не пропаганда, а профсо¬
юзная информация. Да, рабочему движению приходилось
бороться с обществом лицемерия, но многие, придя к
власти, сами становились лицемерами. И было тяжело
48

видеть, как твои товарищи унижаются, принимая в этом
участие.
 В то время я еще был наивен и удивлялся тому, что
происходит на предприятиях. Мне говорили, что это недо¬
разумение. Как только рабочие станут сознательными, они
все поймут и изменятся. Что же касается служащих, то у
нас не было с ними контакта, ни политического, ни соци¬
ального. Их, бедных конторщиков, часто получавших мень¬
ше, чем металлисты, было жаль. С некоторыми требо¬
ваниями хозяина не мирились даже самые неграмотные
рабочие, служащие же глотали все без разбору. Они были
плохо информированы и ничего не смыслили в своем
собственном положении. Они питались буржуазными ил¬
люзиями, мирились с лишениями, лишь бы стать буржуями
и быть принятыми в их среду.
 Большая часть шведов жила в эгоистической изоляции.
В своих коллегах они видели не товарищей, а соперников.
Какой же нищей должна была быть эта безрадостная
жизнь, без солидарности, без коллектива.
 Конторские служащие были жертвой существующей
системы. Они следили друг за другом, вместо того чтобы
следить за врагом. Они думали, что враг станет их бла¬
годетелем, если они будут ’’хорошо себя вести”. То, что
для одного смерть, для другого — выгода. И бились-то они
не за такой уж большой кусок пирога. Хозяин бросал им
еще более жалкие крохи, чем рабочим. Он спокойно мог
это делать, ибо пролетарии в манжетах были политически
безопасны. А они даже не понимали этого.
 Сейчас все большая часть служащих вынуждена все
воспринимать по-новому; они становятся более радикаль¬
ными, так как усиление потогонной системы, безработица
и потеря индивидуальности касаются и их. Но в те времена
мы считали конторских служащих безнадежно закоснелыми.
 Первые добровольцы, уехавшие в Испанию, приехали
домой в отпуск, среди них был и мой старый друг Клас
Формгрен. В Испанию они уехали еще в 1936 году. Я
давно хотел поехать, но меня убеждали в том, что я
приношу пользу испанскому народу в Швеции.
 На ’’Атлас дизеле” положение некоторых категорий
рабочих ухудшилось. Токари были без работы. Меня по¬
ставили на работу по очистке и уборке помещения, я
протирал проходы между машинами, счищал масло с пола.
Конечно, за очень низкую плату.
 4 А. Рундберг
 49

Вечерами вел работу по оказанию помощи Испании.
Наконец не смог больше ждать. На заводе после окончания
уборки меня посылали работать на грузовом лифте.
 Но я привык к точной работе. Я знал, что я хороший
работник. Это давало мне удовлетворение. Я гордился
своим умением хорошо работать. Мастера, ежедневно конт¬
ролируя мою работу, хвалили меня. Ко мне приходили
советоваться даже инженеры.
 Я решил поехать в Испанию и ушел с работы.

П Постепенно я становился
настоящим солдатом

1
 Стоял март тридцать восьмого года. Я пришел на Мэ-
ларторьет, где помещалась контора Комитета помощи Испа¬
нии, который возглавлял Кнут Ульссон. Он был в отъезде, и
его временно заменял Клас Формгрен. На фронте он был
политкомиссаром, то есть проводил политучебу с солдатами.
Я заявил, что хочу уехать в Испанию, и в комитете стали со
мной беседовать. Меня спросили, продумал ли я свое
решение и все его последствия. Конечно, я знал, что многие
добровольцы погибли. И хотя я не был членом коммунисти¬
ческой партии, меня приняли в число добровольцев.
 В комитете меня знали. Главное было не в членстве в
партии, а в том, почему ты хочешь ехать и сознаешь ли
опасность этого решения. Я спросил, нужно ли специальное
обмундирование, но мне сказали, что я могу ехать в том, в
чем хожу. Все необходимое получу на месте. Комитет
заплатил за мою поездку в Париж, где мы должны были
собраться, примерно 150 крон. Со мной поехал товарищ
Калле Бюстрем, таксист, он был на восемь лет старше меня.
А мне шел двадцать второй год.
 Я хорошо помню тот день, потому что я очень волно¬
вался. Это был шаг в неизвестное, это вызывало волнение,
но главное, я боялся, я просто-напросто струхнул.
 С Калле я познакомился в кафе на перекрестке Хегберь-
сгатан и Йотгатан, где собирались сознательные рабочие.
Комитет решил, чтобы мы ехали вместе. Добровольцев
отправляли маленькими группками и разными путями, так
как полиция следила за ними. Мы должны были ехать через
Осло, а оттуда пароходом в Дюнкерк. Кое-кто уезжал
поездом сразу в Париж. В паспорте, который я получил,
значилось, что он не действителен для поездки в Испанию.
Билет я приобрел в бюро путешествий ’’Нюман и Шульц” на
Арсенальсгатан. Там было много народу, но, наверное,
53

только я один пришел по такому делу. Я испытывал
странное чувство. Нас предупредили, чтобы мы никому не
говорили о конечной цели поездки — ни родственникам, ни
друзьям.
 Нам сказали, чтобы мы уладили все свои дела. Мне
нечего было улаживать. Еще раньше я купил в рассрочку
темно-синий костюм и теперь внес за него последнюю
сумму.
 Вечером восемь-десять товарищей из комитета собрались
у поезда, направлявшегося в Осло. Мы попрощались без
громких слов. У нас с Калле были с собой лишь пакеты с
бутербродами. Помню, что я боялся испачкать свое пальто. В
поезде ехали четыре парня из Норланда. Они нам подмиг¬
нули, и мы стали играть с ними в карты. Мы все понимали,
куда едем, но ничего об этом не говорили. Парни из
Норланда были лесорубами и горняками. У одного из них не
было ни одного волоса на голове и ни одного зуба во рту.
Он был саами, и все называли его, конечно, Лопарь. Раньше он
плавал моряком и заболел малярией. Потому-то так и
выглядел. Немногословным лесорубам было лет по сорок.
Прибыв в Осло, мы отправились перекусить, а затем пошли
в порт, где уже стоял пароход—пол угрузовое-пол у пасса¬
жирское судно.
 На пароходе мы познакомились с восемью норвежцами,
тоже направлявшимися в Испанию. Среди них был Пер Мун,
позже ставший политкомиссаром в моей роте. Когда мы
отчалили, вся конспирация кончилась. Мы познакомились
друг с другом и, прибыв в Дюнкерк, уже чувствовали себя
старыми друзьями. В Париж мы поехали автобусом через
Брюссель. Поездка прошла спокойно, хотя, мне думается,
все мы испытывали большое волнение. Нами владел страх и
желание совершить что-то.
 Неделю мы жили в скромной гостинице на Монмартре.
Там проходили осмотр. Врачи бригады — французы и нем¬
цы — работали в помещении школы. Среди нас были при¬
ехавшие отовсюду шведы, финны, норвежцы, датчане, ис¬
ландцы, немцы, американцы, канадцы, англичане и голланд¬
цы. Во время осмотра мы, сто человек, стояли голыми перед
столом, за которым сидели три врача. Мы очень боялись за
Лопаря, когда горбатый доктор-немец очень тщательно его
осматривал. Но Лопарь заявил, что он прекрасно обходился
без зубов в норландских лесах и обойдется без них и в
Испании, где климат мягче. Его послали к зубному врачу и
наконец пропустили.
 Гостиница была чистая и уютная. По вечерам мы ходили
в город. Многие боялись, но хотели показать, что они
опытные. Знаешь, что делают в таком случае? Идут в
54

бордель. Днем мы проходили различные физические и
психические испытания, нас подробно расспрашивали, зна¬
комились с нами. Когда пришло время продолжать поездку,
мы выбрали руководителем одного австрийца. Немецкие
добровольцы очень хотели, чтобы он был руководителем, да
и мы были довольны, так как он мог говорить по-сканди¬
навски. Мы разделились на группы. В нашей группе было
тридцать два человека. Французы очень сочувствовали ис¬
панцам, но, так сказать, неофициально: официально же
граница была закрыта и переходить ее запрещалось.
 В последний вечер в Париже я пошел на танцы. Это не
было ни трагическим прощанием с жизнью, ни слезливым
праздником. Парни отправились в бордели, где за десять
крон можно было купить нежность, похлопывание по щеке
и доброе слово. В этом не было никакой сентиментальности,
но и никакой доблести. Мы жили в парижских буднях и
ехали на войну, которая и там казалась нам такой же
далекой, как и в Стокгольме. Я помню, что мы все
относились к этому спокойно, а Париж жил своей жизнью.
 Мы сели в поезд, шедший в Безье, к северу от Перпинья¬
на. Все отдали руководителю поездки последние гроши. В
Безье было жарко, стояли последние дни марта, но нам
казалось, что лето в разгаре. Мы жили в роскошном отеле с
большим рестораном. Двух вещей я никогда не забуду: что
впервые в жизни я ел устрицы и что, несмотря на прекрас¬
ный климат, в городе стояла страшная вонь.
 Французы понимали, кто мы. До нас здесь многие
проезжали. Иногда подходил кто-нибудь из обслуживаю¬
щего персонала и деликатно говорил: ”Мы угощаем”. И нас
до отвала кормили и поили вином. Денег у меня не было.
Как-то высокий здоровый норвежец повел меня в бордель.
Я собирался выпить в баре, пока он отсутствовал. В баре
работали две китаянки. Они явно догадывались, куда мы
направляемся. Поэтому о том, для чего туда приходят,
разговору не было: они бесплатно угощали меня и были
очень милы. Одна из них поставила пластинку, и я потанце¬
вал с ней, а затем она предложила вина. Перед уходом дала
мне сигарет и нежно попрощалась со мной.
 Пришел приказ об отъезде. На многих такси и частных
машинах нас повезли по городу. Возили туда и сюда по
улицам, так как там сновали агенты Франко и от них надо
было отделаться Мы уехали поздно вечером, в темноте
проехали через деревню. Остановились в одиноко стоявшем
сарае. Там встретили еще несколько групп, которые ждали
уже не один день. Мы много спорили о том, каким путем
будем перебираться через Пиренеи. Чувствовалась близость
моря.
 55

Пришел автобус, моя группа погрузилась. Через несколь¬
ко часов езды мы оказались вблизи большой железнодорож¬
ной сортировочной станции. Стемнело. Мы увидели Пире¬
неи — огромный молчаливый массив. За ним шла война. Мы
пошли на старое кладбище, где нас встретили два испанских
товарища, одетых в кожаные куртки и брюки цвета хаки.
Сняв ботинки, мы надели парусиновые тапочки на подмет¬
ках из луба. Каждый из нас связал в узел свое добро. Мы
шли среди могил, ложились между ними, прижимаясь к ним
во мраке. Было совершенно темно и тихо. Поступил приказ
двигаться — и мы пошли гуськом. Каждый держался за
товарища, шедшего перед ним, а впереди и сзади шли
испанцы. Единственное, что нам нужно было делать,— это
держаться вместе и молчать. В парусиновых тапочках идти
было непривычно, но когда мы поднялись на гору, то
испытали чувство благодарности к тем, кто принес нам их.
Без них мы ни за что не прошли бы в темноте по горным
тропинкам.
 Впереди время от времени с горы сыпались небольшие
камни. Идя гуськом, мы следили за тем, чтобы увертывать¬
ся от падавших больших глыб. Все время мы шли вверх, а
когда миновали первые гребни, поднялся ветер. В ушах
свистело и ревело, было холодно. Сквозь шум ветра мы
слышали крики ночных птиц, сов. Единственное, что мы
видели,— свет пограничных постов. Каждый раз, поднимаясь
на гребень, мы видели далеко впереди свет. Иногда загора¬
лись прожекторы и ощупывали местность. Мы еще не могли
видеть испанскую территорию. Дорога по-прежнему шла
вверх. Иногда нам приходилось ползти на четвереньках по
диким крутым склонам. Наконец взошла луна. К тому
времени мы уже прошли полпути. Мы были совершенно
разбиты и голодны, мы устали и замерзли, но настроение
заметно улучшилось. Очень раздражал ветер, но, когда
приходилось спускаться при лунном свете, все забывалось.
Мы шли мимо опасных ущелий. Иногда спотыкались и
катились вниз, увлекая за собой камни и пытаясь за
что-нибудь уцепиться. Остановившись передохнуть, мы
съели бутерброды и выпили вина. Настроение поднялось. По
обе стороны находились пограничные заставы, но мы были
вне досягаемости выстрела. Французская полиция смотрела
на такие переходы сквозь пальцы. Но все же каждый раз,
когда вспыхивали прожекторы, мы прижимались к земле.
Риска не было. Испанцы рассказывали, что французы, обна¬
руживая нарушителей, не стреляют.
 При лунном свете нам была видна оставшаяся часть
дороги. На ней валялась брошенная одежда. Прямо перед
нами лежали чемоданы, пальто, шляпы и ботинки — одежда
56

и всякое барахло из всех стран Европы. До нас здесь прошло
много уставших людей.
 Часам к пяти со стороны моря поднялось солнце, и мы
преодолели последний гребень. Я никогда не забуду той
красоты, которая открылась перед нами. Слева от нас — мо¬
ре, окрашенное в красный цвет, впереди — равнина. В это же
время начали свою симфонию сверчки, а может быть, я
только теперь услышал их. Казалось, что оркестр из милли¬
она инструментов играет только для нас. Все вокруг напол¬
нилось игрой. Ты знаешь, как красиво в горах при восходе
солнца, когда видишь море! Мы присели на скале. Перед
нами зияла крутая расщелина метров в сто пятьдесят.
Молодой парень из Гетеборга, семнадцатилетний комсо¬
молец Гуннар Санделин, упал в нее и повредил ногу.
Полночи мы несли его, а теперь положили на землю и вместе
любовались восходом солнца и равниной. Внизу была
Испания. Мы сидели, любуясь этим удивительно мирным
пейзажем. Но вдруг что-то нарушило песню сверчков. Вгля¬
девшись в солнечную дымку, мы увидели вдали город
Фигерас. А над ним — маленькие черные мухи: немецкие
бомбардировщики. Они казались нам черными точками.
Вскоре мы услышали взрывы, и в тихом воздухе поднялись
столбы дыма. Мы снова стали карабкаться, преодолевая
последний отрезок пути.
 2
 Перейдя горы, мы спустились на луг, где испанские
пастухи пасли овец. Они жили в хижинах и как раз
собирались завтракать. Всех нас — тридцать два челове¬
ка — они пригласили поесть с ними, предложив черный
суррогатный кофе и кукурузный хлеб. Никогда еще еда не
казалась нам такой вкусной. Да, после девяти часов восхож¬
дения на гору, напряжения и холода пища казалась нам
необыкновенно вкусной, а пастухи от всего сердца делились
с нами своими скудными запасами. Мы почувствовали, что
испанцы приняли нас в свою бедную, но дружную семью. В
нашей группе были люди одиннадцати национальностей, и
вот все мы сидели на лугу и пили обжигающе горячий
напиток. Это было удивительно... Мы прилегли отдохнуть
среди овец, а испанцы разговаривали с нами. Они считали,
что мы прекрасно справились с переходом. Вначале они
показались нам хмурыми и сердитыми с их пистолетами и
ручными гранатами, висевшими на поясах, но теперь я
понял, что они — наши товарищи. Мы пробыли с ними
положенное время. Двое рабочих привели группу иностран¬
57

ных товарищей в безопасное место, и мы стали добрыми
друзьями.
 Через несколько часов пришли грузовики. Они отвезли
нас в старую крепость вблизи Фигераса. Это было место
сбора и вооружения бригады. Крепость, окруженная высо¬
кой каменной стеной, находилась на холме. Мы построились
во дворе, и нас принял комендант, датчанин Педерсен. Среди
нас был и его сын, который вскоре погиб. Педерсен сказал,
что наши первые шаги удачны, но что впереди их много, и
гораздо более трудных. Сюда мы добрались в целости и
сохранности, и нам рады. Нас привели в большой зал, где
была сцена и много столов. Там мы познакомились с
сотнями людей, которые спели для нас ’’Интернационал”.
Нас угостили коньяком и вином, многие товарищи поднима¬
лись на сцену и пели. Настроение было прекрасное. Высту¬
пали все группы, и мы тоже решили выступить и спеть
’’Сыны труда”. Вид у нас был странный. Парни из разных
стран, в рваной одежде, уставшие и ошеломленные. Калле
Бюстрем, человек веселый, выступил с пантомимой. Не
помню, что он изображал, но все кричали ему ”ура”. Мы
пили вино, появились гитары и банджо, губные гармоники,
аккордеоны. Зазвучала музыка всех рабочих кварталов
Европы и Америки. В заключение парни начали танцевать
друг с другом. Я понял, что все прошло удачно. Капитан
Педерсен был доволен.
 Нам выдали обмундирование и оружие. Русское зеленое
обмундирование и русские винтовки. Стальные каски доста¬
лись немногим. Нас разместили в зале с каменным полом, на
который мы положили травяные матрацы. Они кишели
блохами и тараканами. Крепость, видимо, была очень древ¬
няя. Пахло погребом и мокрыми камнями.
 В шесть часов утра побудка. Затем перекличка и пере¬
дача документов во дворе. Мы отдали свои паспорта,
заполнили анкеты с данными о себе и адресами ближайших
родственников.
 О каких-либо подписках и обязательствах ие могло быть
и речи. Это же был не Иностранный легион. Уже низкие
трубные звуки горна пробудили нас к новой жизни. Я плохо
спал, хотя и очень устал. И все из-за проклятых блох.
Раздевшись, чтобы умыться под струей холодной воды, я
увидел, что все мое тело в блошиных укусах. Оно так
чесалось, что можно было сойти с ума.
 Каждому из нас выдали по куску мыла: мылись мы
холодной водой. У нас не было никаких средств, никакой
возможности бороться с насекомыми. После умывания
получали кофе и хлеб. К ним подавали сыр, сардины или
колбасу, в зависимости от запасов. Получали и сигаре¬
58

ты — французские ’’Голуаз”, шведские ’’Бродвей бленд” и
’’Араб”. Мы ощущали работу Комитета помощи Испании.
Дали нам зажигалки — заплетенный косичкой фитилек,
который загорался от трения маленького колесика о крем¬
невый стержень. Кажется, вся французская армия имела
такие зажигалки в первую мировую войну. Мы называли их
тряпочными фитильками.
 Каждое утро мы маршировали, учились бросать ручные
гранаты, стрелять и вообще тренировались. Среди наших
инструкторов были люди различных национальностей. Среди
командиров было много немцев. Пера Муна с самого начала
назначили политкомиссаром. Его хорошо знали. Мы трени¬
ровались группами по десять-двенадцать человек. Очень
важно было быстро научиться понимать команду на испан¬
ском и немецком языках. Этим мы занялись сразу же.
Большое внимание уделялось тому, чтобы каждый человек
научился руководить остальными членами группы. Мы де¬
лали это по очереди. Стрельба с самого начала получалась у
меня хорошо. Отбывание воинской повинности принесло
свои плоды. Нужно было как можно кучнее попадать в
фигурную мишень, а мне после работы в оружейной мас¬
терской на Йота это давалось легко. Русские винтовки
находились в хорошем состоянии. Их можно было заряжать
шестью патронами. Мы тщательно изучали оружие. Трени¬
ровались разбирать и собирать его. Как можно быстрее. Мне
это тоже давалось легко.
 В этом первом лагере темпы обучения были очень
быстрые. Мы учились с утра до двенадцати. Затем ели на
плацу или в казарме хлеб, вино и лук. Ели всегда досыта.
Иногда бывала норвежская сельдь. Консервная банка пола¬
галась на двоих. Бывали консервы и из других стран. Сырую
воду нам запрещали пить. Но зато мы пили пиво. Отдыха
после еды не было. С часу мы снова работали. После
полудня становилось невыносимо жарко, деревьев почти не
было. Но с моря почти всегда дул прохладный ветер, и в
самое жаркое время мы устраивали политчас. Обедали
поздно вечером. Нам давали хлеб, вино и какой-нибудь суп
из риса, овощей, мяса.
 Мы пробыли первую неделю близ Фигераса. Город нахо¬
дился невдалеке, и его неоднократно бомбили. На третий
день нас отвезли туда на грузовиках разбирать развалины.
Мы знали, как идет война. Во время политических инфор¬
маций от нас ничего не скрывали. Солдаты должны были
хорошо знать положение. Никаких приукрашиваний. Нам
нужно было действительно знать, как важно уметь хорошо
воевать. После информации начиналась дискуссия и вопро¬
сы. Мы обсуждали политическое и экономическое поло¬
59

жение в Европе и были, наверное, самыми просвещенными в
Европе солдатами. Командиры и рядовые обращались друг
к другу на ”ты”. Мы приехали сюда не для того, чтобы
извлечь для себя какую-либо выгоду. Поэтому не было и
никакого недовольства, как в других армиях. Огромное
внимание у нас уделялось политической сознательности
бойцов. Мы получали все европейские газеты, внимательно
читали их и оживленно обсуждали. Это было совсем не то,
что в шведской армии, которая находилась в руках врагов
демократии. Мы добровольно взялись за расчистку разру¬
шенных городов. Какой дух царил среди нас! Ты бы видел
батальон Тельмана. В основном он состоял из немцев и
скандинавов. Из немцев, бежавших от фашизма, из концент¬
рационных лагерей. Многих из них я знал — это были очень
хорошие люди. Тельмана, вождя немецких коммунистов,
фашисты бросили в тюрьму, чтобы убить. Многие немцы
прибыли из Гамбурга или из Берлина — социалисты, став¬
шие ими в окопах первой мировой войны или тогда,
когда Гитлер, придя к власти, сбросил маску. В разные
европейские страны бежали десятки тысяч антифашистов.
Они жили там без документов, в страшной нищете. Многие
голодали. Швеция закрыла перед ними свои двери.
 Я решил учиться как можно больше. Условия для этого
были, а я твердо решил выжить. Я поставил себе целью
выучить сто предложений на немецком и испанском языках.
 Ежедневно мы слушали информацию с фронтов, боль¬
шинство из нас считали, что дела идут плохо, все висело в
воздухе.
 Но я чувствовал, что выживу, я был настроен оптимис¬
тически, несмотря на то что в военных рапортах нам не
пытались приукрасить действительность. Правительство на¬
ходилось в тяжелом положении.
 Нескольких взятых в боях пленных фашистов мы дер¬
жали в конюшне. Это были испанцы и марокканцы. Наглые
и отчаянные люди. С нашими противниками надо было быть
настороже.
 Командиром нашей роты был немец, капитан Антон.
Однажды вечером он поручил мне сторожить пленных. Я
испугался. Вдруг они набросятся на меня, когда пойдут в
сортир? Я не мог себе представить, как можно застрелить
человека, отправляющего нужду.
 ’’Когда попадешь на фронт, не то будет,— сказал он.— От¬
носись к этому спокойно”. Пленные вели себя нахально,
говорили гадости. Они тоже знали, каково положение.
 Постепенно я становился настоящим солдатом, только
никак не мог примириться с вшами. Мы расчесывались до
крови. Я не мог спать из-за вшей.
 60

В последний день пребывания в крепости произошло
событие, которое потрясло всех нас. Мы упражнялись с
боевыми гранатами, обычными гранатами, но оказывав¬
шими особое психологическое воздействие: когда они взры¬
вались, вокруг все гремело, как в аду. Среди нас был
голландец. Мы всегда были начеку претив ’’пятой колонны”.
Этот парень ’’уронил” гранату, которую должен был мет¬
нуть, и бросился в укрытие. Он ’’уронил” ее, когда вокруг
было множество товарищей. К счастью, она взорвалась не
сразу. Один из парней успел ее отбросить, и она взорвалась в
воздухе.
 Все мы были глубоко возмущены. Голландца изолиро¬
вали, и комендант допросил его. Больше мы его не видели.
Говорили, что он диверсант.
 На другой день нас посадили на грузовики. Наискось
через грудь у нас были скатаны шерстяные одеяла. В сумке,
которую я раздобыл, у меня лежали патроны, хлеб, зубная
щетка и сигареты. Патронташей всем не хватало.
 3
 Нас перевезли в Эмбаз — маленький городок, располо¬
женный в нескольких милях от фронта. Начался второй
этап. Нас вооружили и разделили по ротам. Теперь нужно
было тренироваться как следует. Лагерь мы разбили в
горах, в нескольких километрах от города. В первую
очередь нас обучали вести ночной бой, штурмовать укреп¬
ленные высоты в ночное время. Это было изнурительно.
Наша третья рота, как и все остальные, была плохо воору¬
жена. На сто двадцать пять человек имелось всего два
пулемета — один бельгийский и один английский. Я был рад,
что меня не назначили пулеметчиком или его заместителем.
Их убивали всегда первыми.
 Пулеметчиком назначили одного парня, Боссе, которого
я знал с детства по южному району Стокгольма. К каждому
пулемету приставляли трех человек — пулеметчика и еще
двух бойцов. Мы знали, что в бою враг всегда старался в
первую очередь заставить замолчать пулемет. Пулеметчики
погибали как по конвейеру. Боссе был не в очень-то хоро¬
шем настроении. К тому же он вообще боялся стрелять. Он
дрожал и моргал, когда стрелял даже из обычной винтовки,
но отвертеться не пытался.
 В Эмбазе нам пришлось много маршировать по пыльным
дорогам и мгновенно взбираться на гору. Днем мы стреляли
по мишеням, а ночью упражнялись в рукопашном бою. Мы
делились на группы и соревновались в том, кто добьется
61

лучших результатов. Коллективное соревнование — это
альфа и омега тренировки. В долине были большие песчаные
отмели, очевидно, остатки реки. В них мы рыли убежища.
Это было первое, что мы всегда делали. Фашисты обладали
превосходством в воздухе. Повсюду носились их пикиру¬
ющие итальянские истребители. В Эмбазе мы пережили
первую бомбежку. Едва мы успели вырыть убежище, как
появился бомбардировщик. Обычно мы оставались на од¬
ном месте неделю и тренировались. О нашем пребывании
узнавали фашистские агенты, и тогда появлялись самолеты.
На этот раз не прошло и нескольких дней, как началась
бомбежка: пять самолетов шли на небольшой высоте:
семьдесят пять — сто метров. Я очень испугался, но не
решился бежать в убежище. ’’Если бомба попадет в песчаную
отмель,— подумал я,— все разлетится к черту”. Мне не
хотелось быть заживо погребенным, и я укрылся в скалах.
Наши стреляли из зенитных пулеметов. Сначала самолеты
сбросили свой груз, а затем фашистские летчики начали
обстреливать нас из пулеметов. Они стреляли разрывными
пулями. Когда они улетели, мы обнаружили, что никто не
убит, но кое-кто ранен осколками. Это были те, кто,
подобно мне, не спрятался в песчаных убежищах. Но я
решил никогда в них не укрываться.
 Через неделю нам пришлось снова менять место. Было
ясно, что враг обнаружил наше пребывание в Эмбазе. Ночью
колонна грузовиков отвезла нас в направлении Барселоны,
в маленький город Фальсет, где собрался весь батальон Тель¬
мана. Там мы отметили праздник середины лета тридцать
восьмого года.
 На самодельной сцене выступали все, кто умел деклами¬
ровать, петь или играть. Я и еще один парень, Брур Андерс¬
сон, рабочий-строитель, играли на губкой гармонике, за¬
ранее подготовив программу. На сцене стояли две бочки с
вином, которые мы купили в городе. Артистов не приходи¬
лось заставлять выходить. Это был настоящий праздник.
Помню, что я напился пьяным. Мы знали, что тучи сгущают¬
ся, и нам была нужна небольшая разрядка. Командование
ничего не сказало. Ведь мы были товарищами. Чтобы не
запачкать форму, мы, когда пили, раздевались до пояса. Я
пил вместе с Калле Бюсаном, с Гуннаром Санделином, с
двумя бывалыми норвежскими моряками Йоном и Хеннин¬
гом. Им было лет по сорок. Мы знали, что фронт скоро
станет действительностью. Я испытывал и страх и волнение.
Помню, что лежал в ореховой роще. Мир вокруг ходил
колесом. Я кричал и пытался за что-то удержаться. Но все
крутилось быстрее и быстрее.
 62

4
 Мы отправлялись в город группами в четыре-пять чело¬
век и заходили в кафе, где продавали только коньяк и вино.
Иногда бывала и пища — рис и немного мяса. У нас уста¬
новились хорошие отношения с жителями города. Мы дели¬
лись с ними сигаретами, а они с нами всем тем малым, что
имели. Вместе с ними мы проводили общие политические
собрания. Однажды батальон устроил собрание в большом
баре, где затем предполагались личные беседы, чтобы получ¬
ше познакомиться друг с другом и выпить по стаканчику.
Внезапно началась бомбежка. Повсюду раздавались взрывы,
все горело. Мы бросились на улицу, и я помню, как бомба
разорвалась прямо перед нами, как взрывной волной меня
опрокинуло на землю и я ударился подбородком. У меня
были два зуба на штифту в нижней челюсти, и я испугался,
не сломались ли они. Но они уцелели. Стоя в дыму и пыли, я
ощупывал свои зубы. ’’Лучше все-таки вернуться в дом”,—
думал я. Так же думали и другие.
 Когда бомбежка закончилась, мы вышли на улицу и
побежали. Бежали так, как бегут между двумя потоками
ливня. Мы хотели убежать из города. Но появился истре¬
битель, и пулеметы резко застрекотали по стенам домов.
Никогда раньше я не бегал так быстро. ’’Скорей,— думал
я,— скорей из города!” Я был зол. Это я помню лучше всего:
зол как черт.
 Когда все кончилось, всюду горели дома, а над городом
висела туча пыли. Оказалось, что мы были в центре бомбеж¬
ки.
 Никаких разговоров между жителями и бойцами брига¬
ды не потребовалось. Мы вернулись и вместе стали разби¬
рать развалины. О чем было говорить, когда из-под них мы
вытаскивали трупы женщин, детей и стариков?
 А вообще, когда нам не мешали, мы информировали
жителей о военном и политическом положении, всегда
помогали им разбирать развалины и восстанавливать разру¬
шенное. Врачи бригады оказывали помощь гражданскому
населению, а люди интеллигентные организовывали учебные
занятия.
 Мы вернулись в лагерь, где спали в палатках или под
открытым небом. Я и Бюстрем построили палатку из
тростника метровой высоты, который рос в долине, где
когда-то протекала река. Мы поставили ее под рожковым
деревом. По вечерам, лежа в ней, мы разговаривали, пока не
засыпали. Однажды ночью я проснулся от страшного шума.
Сначала мне показалось, что пошел дождь, но затем я
почувствовал, что что-то ползает по всему телу. Я вскочил:
63

множество маленьких ящериц бросилось от меня врассып¬
ную. Я подумал, что они решили погреться у меня. Но когда
зажег масляную лампу, то увидел, что палатку наводнила
армия гигантских муравьев. Ящерицы искали у меня за¬
щиты от них.
 Все дерево было в муравьях. Произошло настоящее
нашествие их. Я разбудил Калле. Это было неприятное
ночное происшествие. Рядом ползли десятки тысяч похожих
на роботов муравьев. Но они ползли мимо и не кусали нас.
 А вообще жизнь в лагере протекала как обычно: в учебе,
стрельбе, политзанятиях, изучении испанского языка и в
спорах. Йеста Андерссон преподавал испанский язык. Он
был строителем, а еще раньше — моряком. Мы называли его
Кукушка. Оке Рихтер, бывший каменщик, учил нас немец¬
кому. Немцы в батальоне составляли большинство. Штаб
состоял из немцев, и многие командиры рот были немцами.
Но никакой муштры новобранцев не было. У нас царил
подлинный дух товарищества. Конечно, был и солдатский
совет, состоявший из десяти-двенадцати человек, избранный
солдатами роты. В него мы выбирали лучших товарищей.
Солдатский совет участвовал от нашего имени в решении
всех важных вопросов. На нас лежала огромная‘ответствен¬
ность. Молоко могло прибыть из Норвегии, на походный
госпиталь могли наскрести деньги рабочие-бедняки из лон¬
донских трущоб, сигареты, которые мы курили, могли
прислать рабочие Нью-Йорка или Хельсинки. Мы получали
оружие в Испании благодаря неслыханному самопожерт¬
вованию неизвестных товарищей во всем мире. И мы
понимали, что это налагает на нас ответственность и в
большом, и в малом. Высокая мораль эмигрантов-анти¬
фашистов, собравшихся здесь со всего мира, была стержнем
бригады, к батальону Тельмана уже по традиции были
привлечены все взоры.
 Из допросов военнопленных мы знали, что фашисты
запрещали своим солдатам политические дискуссии и не
давали читать газеты и политические книги.
 Пленные считали нас убийцами и насильниками. Они не
имели никакого представления о том, что такое культура.
Культура солдат-республиканцев начиналась с мыла — сол¬
даты должны быть чистыми и опрятными — и кончалась
организованными дискуссиями о Марксе и Ленине. Она
заключалась и в том, чтобы никогда ничего не брать от
гражданского населения, а, наоборот, давать ему все, что
возможно: продовольствие, информацию, проявлять соли¬
дарность, оказывать содействие в уборке урожая, а также
медицинскую помощь. Культура означала издание батальон¬
ных газет, политическую учебу, критику, товарищеские
 64

отношения и развлечения. Немцы ввели дисциплину. Даже
анархисты, вначале считавшие, что дисциплина — это контр¬
революция, решили во имя дела ’’установить дисциплину”.
Это просто-напросто сохраняло жизнь. При наличии дисцип¬
лины легче было достигнуть лучших результатов. Но надо
уметь применять дисциплину, а не быть ее рабом. Прибыв¬
шие затем французы, англичане, американцы, канадцы,
скандинавы думали так же. Нам, членам интернациональной
бригады 1938 года, было легче, чем парням, приехавшим
сюда еще в 1936 году.
 Но несмотря на организованность и порядок, все носило
на себе отпечаток импровизации. Мы были плохо воору¬
жены, нам не хватало ни оружия, ни амуниции. В воздушном
пространстве господствовали фашисты. Фашистские страны
посылали современные эскадрильи самолетов, броневики,
артиллерию. Они имели огромное превосходство в технике.
Наша сила заключалась в нашей идее, в нашей политической
сознательности. Испанское гражданское население понимало
это. Ты бы видел, как нас принимали, как осыпали цветами
и выражали симпатию. И это пьянило.
 Да, мы знали, что такое поддержка народа, поддержка
огромных масс людей, которые оказывали нам ее от всего
сердца.
 И из этого народного моря и в Испании и во всем мире
прибывала пара башмаков, корзина яиц, шерстяной шарф —
и все это доходило до самого маленького окопа на передо¬
вой. И когда ты, дрожа от ночного холода, открывал
штыком консервную банку и глотал без всякого гарнира
холодное мясо, ты ощущал и тепло от пищи, и тепло
какого-то неизвестного тебе товарища. Ты понимаешь, что
мы берегли свое снаряжение, на нас лежала большая ответ¬
ственность, взоры всего мира были устремлены к нам.
Миллионы невидимых глаз смотрели на тебя, когда ты был
один на один со страхом. Но это были дружеские глаза.
Такими я видел их часто, когда сам с собой пытался
рассуждать о страхе. Но большей частью я побеждал страх.
 Солдатский совет мог наказать за такие проступки, как
кража сигарет, еды или вина, заставив нести внеочередную
вахту, лишив пищи на день или сигарет на неделю. Это были
типичные наказания. Так что по сравнению с другими
армиями у нас не было проблемы дисциплины, были лишь
мальчишеские проделки. Бывали, конечно, и исключения,
подтверждающие правило. Но ’’искателей приключений”—
это неудачное и реакционное название наемного солдата —
среди нас не было. Среди нас были социал-демократы,
коммунисты, идеалисты, христиане, сторонники мира, даже
бывшие пацифисты. Даже представители Оксфордского дви¬
5 А. Рундберг
 65

жения*. Большинство составляли рабочие, но немало было и
интеллигенции ( и не только студентов) — учителей, врачей,
ученых, профессоров, писателей, художников, артистов.
Были даже люди с приставками ’’фон” к своей фамилии.
Многие из наиболее известных социалистов воевали под
вымышленными именами. Фашистские агенты шпионили за
ними во всех столицах мира.
 5
 Бригаду перевели в Вилла-Сека, расположенную на бе¬
регу моря к северу от Барселоны. Дела наши ухудшались.
Чтобы не спать под открытым небом, я с четырьмя товари¬
щами соорудил палатку. Ночью разразился ливень, и палатка
рухнула. Утром у меня разболелась голова и начались
страшные рези в животе. Калле Эрнстедт из Эншеде был
нашим капитаном. Он разбудил нас в шесть утра. Но я
проснулся раньше от болей. ”У тебя, наверное, тиф”,— ска¬
зал Калле.
 Меня отправили в больницу. Вначале мне было чертовски
плохо. Расстройство желудка, рвота, лихорадка, боли. Но в
больнице мне давали лекарства, и вскоре я почувствовал
себя лучше. Больница находилась в богатой вилле на терри¬
тории, напоминавшей парк. Меня отвез туда чернокожий
американец. В палате я лежал рядом с французом и англича¬
нином. Самым неприятным было то, что я не мог есть и пил
только жидкость. Но и она долго не задерживалась в
организме. Часто начинались бомбежки, и те, кто был в
состоянии, бежали в укрытие в саду. Я помогал вести
больного, раненного в живот. Меня шатало и рвало. Это
было ужасно. Я просил врача отправить меня в батальон, но
он отказался. Я слышал, что батальон выступает, и не хотел
отстать от него. Батальон был моей семьей, а когда семья
собирается в дорогу, все ее члены должны быть в сборе. Но
ничего не получилось. У меня была высокая температура. На
другой день она немного спала, я пошел к врачу и сказал,
что должен вернуться. ’’Тебе надо побыть здесь неделю,— от¬
ветил он. — Ты же распространяешь заразу”. —’’Выпиши
меня”,— просил я. Он тоже был иностранец и понимал, что
такое семья. Ребята, пришедшие меня проведать, тоже
беспокоились.
 Религиозное движение, возникшее в начале двадцатых годов в
Оксфорде и в середине тридцатых годов распространившееся в
Скандинавских странах. Его характерная черта — публичное покая¬
ние в грехах.
 66

В больнице у меня было время для раздумий. Из дому я
получил только одно письмо. Правда, мы все время перед¬
вигались. Но лежать без дела и пережевывать одно и то
же — это действовало на меня удручающе.
 Получив в больнице документ о выписке, я отправился в
бар, находившийся на другой стороне улицы, и выпил
большую рюмку коньяку. Потом на автовагонетке в послед¬
нюю минуту добрался до батальона. Он уже был готов к
выступлению. Ночью мы отправились в Бельярес. На грузо¬
вике находилось тридцать человек, и мы сидели по очереди.
Это было тяжко. Я еще не окреп, и у меня держалась
высокая температура. Через несколько часов езды мне
пришлось несколько раз слезать и спускать штаны. Черт
подери, это было ужасно. Затем снова лезть в машину и
снова слезать. Но ребята все понимали.
 Мы ехали ночью. Машины шли с погашенными фарами.
Извилистая дорога вела в гору. Я метался в машине, как в
кошмаре.
 В Бельганесе третью роту разместили в разбомбленной
церкви, а остальные — в различных находившихся побли¬
зости домах, на заводах, дачах и складах. Через четыре дня
нас повезли дальше в горы, в маленький городок Рио-де-
Каньес. Там мы должны были охранять электростанцию. Мы
знали, что направляемся к Эбро, к месту большого сраже¬
ния. Собственно говоря, мы давно уже двигались к Эбро, но
только теперь это становилось реальностью. Мы направля¬
лись к месту большого сражения. Слово”Эбро” повторялось
все чаще и чаще. За линией фронта было жарко. Мы
готовились. ’’Эбро”,— шептали мы друг другу.
 Река Эбро протекает западнее Барселоны. На южном
берегу находились фашисты, на северном — мы. Все было
просто и понятно. Недалеко — Барселона, крупный, красный,
рабочий город, удержать который было почти так же важно,
как и Мадрид.
 Мы оставались в городке три или четыре дня. Трениро¬
вались, как никогда раньше. Но оставались недолго. Затем
снова отправились в путь. Ночью были уже на Эбро, около
дельты. Мы разгрузились и несколько часов поспали около
машин. Солнце взошло рано. Был конец июля. Внизу, в
долине, протекала река. Мы поехали вниз к уже готовым
позициям, где должны были сменить испанцев. На нашей
стороне было пять оборонных линий.
 Как только поднялось солнце, фашисты начали артилле¬
рийский обстрел. Снаряды падали все чаще. Мы рассеялись
так, чтобы между нами было расстояние в десять- пятнадцать
метров. Здесь мы должны были получить свое боевое
крещение, но мы получили его прежде, чем добрались до
5* 67

позиций. Я не философствовал по этому поводу ни с самим
собой, ни с другими. Мы даже не употребляли эти слова:
’’боевое крещение”. Время от времени меня обдавало хо¬
лодом не то из-за болезни, не то от страха, не то от того и
другого вместе. В груди кипело. Мне становилось то холод¬
но, то жарко. Голова раскалывалась. Снаряды падали все
чаще и ближе.
 Мы получили приказ двигаться к позициям. Артиллерия
и самолеты вступили в бой. Это не была обычная утренняя
тренировка. Фашисты знали, что прибыл целый батальон со
свежими силами, и хотели разбить нас, прежде чем мы
доберемся до места. Им не нужно было экономить снаряды
и другое вооружение. Они поливали нас огнем изо всех сил.
Может быть, они даже знали, что прибыл батальон Тельмана,
который считался в Испании лучшей боевой единицей.
 Берег отлого спускался к реке. Зарываться в мелкий
песок было тяжело. Бомба или снаряд, прежде чем взорвать¬
ся, уходили на несколько метров в песок. А потом подни¬
мался столб земли и песка высотой шестьдесят—семьдесят
метров. Казалось, будто все время шел дождь. Дождь песка,
земли и камней. Мы все стали серыми, ползли зигзагами.
Снаряды свистели и шипели. Свистящих мы боялись не так,
как шипящих. Шипящие падали косо, летели зигзагами и
могли упасть где угодно. Что касается свистящих, то можно
было заранее догадаться, куда они упадут. Шипящие мы
ненавидели больше всего. Мы продвигались вдоль узкой
меловой тропинки и выглядели как призраки, ибо все
время бросались на землю в меловую пыль. Однажды я упал
на что-то тяжелое, а когда опасность миновала, я увидел, что
это богато орнаментированный мавританский нож. Я взял
его. С одним из ребят — Гюльдбрандсеном — случился эпи¬
лептический припадок. Он извивался в судорогах, изо рта
била пена. Пер Мун и я подползли к нему. Единственное, что
мы могли найти и сунуть ему между зубов,— это извест¬
ковый камень. Нигде не было ни кусочка дерева.
 Постепенно огонь стал затихать. Мы поднялись и побежа¬
ли к первым окопам.
 Испанцы уже начали отходить.
 Мы стали наводить оружие, в первую очередь пулеметы.
В шести-семи метрах над нами находилась канадская зенит¬
ная батарея. И когда немецкие и итальянские самолеты
вернулись после первого утреннего рейда, им досталось на
орехи. Канадцы сбили несколько самолетов. Я это видел.
Здесь не было такого безнадежного настроения во время
бомбежки, как в тылу. Здесь можно было давать сдачи.
 После бомбардировщиков появлялись истребители, и
начиналось концентрированное нападение. Обычно фашисты
68

стреляли разрывными пулями, наносившими страшные
раны. Казалось, что взрывались маленькие бомбы, впив¬
шиеся в тело. Однажды среди оглушающего шума боя мы
услышали ужасный крик. Пулеметы канадцев замолкли.
Команда была убита. У окопа сидел лейтенант-немец. Капи¬
тан Антон, ползая вперед и назад, отдавал приказы. На
нашем отрезке река достигала семидесятипятиметровой ши¬
рины. Прямо перед нами находились фашистские позиции.
На той стороне, параллельно реке, на насыпи проходила
железная дорога в Барселону. Там фашисты построили
укрепления, нашпигованные пулеметными гнездами.
 Мы получили приказ поддерживать непрерывный огонь.
Мы должны были сделать все возможное, чтобы сразу же
после переправы через реку пустить в ход оружие.
 У нас были русские пулеметы ’’максим”, состоявшие из
семнадцати—восемнадцати частей и требовавшие охлаждения
водой. Но мы не могли взять воду из реки, хотя до нее было
всего двадцать метров: пройти их было невозможно. Иногда
во время боя мы охлаждали их собственной мочой.
 Во время воздушного нападения я испытывал неслыхан¬
ное напряжение. Мертвые канадцы словно отпечатались на
сетчатке глаз. Я держал винтовку наготове и время от
времени поглядывал через насыпь на ту сторону. Голова
горела как в огне, я вытаскивал из нее мелкие металли¬
ческие осколки. На голову обрушился душ из мелких,
похожих на искривленные иголки металлических стружек.
Я посмотрел на лейтенанта. Он был не из нашей роты, но
давно уже попал к нам во время смены. И хотя прошло уже
много дней; он никак не мог вернуться в свою роту. Я хотел
спросить его, что с моей головой, но он сидел совершенно
неподвижно с широко открытыми глазами. ”Он мертв”,—
подумал я и попытался сдвинуть его с места, но он
продолжал сидеть. Я помахал рукой перед его глазами— ни¬
какой реакции. Недалеко находился Гуннар Санделин и
несколько других парней из Гетеборга. Калле Бюсан лежал
несколько дальше вправо. Я позвал их, и вместе мы
потрясли и осмотрели лейтенанта, но не нашли у него
никаких ранений. После того как мы оставили его в покое,
он вдруг начал болтать, бессмысленно и непристойно.
 Когда стало поспокойнее, мы отнесли его в укрытие. Он
все еще продолжал свою бесвязную болтовню. Вечером мы
отнесли его на пункт первой помощи. Там работали хирурги.
Далеко за линией фронта находились специальные клиники
для нервнобольных. И лейтенанта отправили туда в санитар¬
ной машине.
 Перевязочный пункт казался мне самым страшным
местом из всего, что я видел. Врачи и сестры работали как
69

звери. Ампутации, раздробленные кости, ранения в живот,
лицо. Не хватало анестезирующих средств. Раненые стонали,
непрерывно выла артиллерия. Бедные парни, как они скре¬
жетали зубами и хрипели. Здесь был истинный ад. Это
действовало на меня ужасно, мне казалось, что я схожу с
ума. Меня всего било, в мозгу завязывался тугой узел, и я
не мог ни о чем думать. Как будто в голове что-то
отключилось.
 От припадков паники я никак не мог отделаться. Иногда
напряжение не проходило неделями. Ребята нашли осла,
который сам шел к винному заводу, находившемуся у реки.
Дрессированного осла. Ребята из роты, располагавшейся на
заводе, вешали ему на спину корзины с вином, и он
возвращался к нам. Совершенно самостоятельно. Это было
просто чудо. Ни один человек не решался показываться на
дороге. Но однажды осла ранило пулей. Он кричал целую
ночь. Кричал, как смертельно раненный человек.
 Все осколки из моей головы были вынуты без особого
труда, но чувствовал я себя неважно. Днем здесь творился
кошмар, только ночами можно было представить себе, как
все здесь выглядит в мирное время. В плодородной долине с
множеством прекрасных хуторов разводили персики и са¬
мый лучший сорт винограда, из которого изготовляли
шампанское. В этой райской долине были прекрасные
зеленые сады. Ночью на вахте можно было представить себе
всю эту идиллию, днем же мы видели лишь трупы и воронки
от бомб.
 Между хуторами кое-где встречались дома, похожие на
дворцы в своем высокомерном молчании, и мраморные
виллы с фонтанами. Иногда нас сменяли на ночь, и мы
уходили отдохнуть на какую-нибудь виллу, где клали
травяные матрацы на мозаичные полы.
 В окопах мы очень страдали от жажды. Стояла одуряю¬
щая жара, которая бывает только в Испании летом. На
передовой мы не получали достаточно воды. Вино нам
давали в ограниченном количестве. Уже с половины двенадца¬
того становилось невыносимо жарко. К тому же нас беспре¬
рывно обстреливали. И жажда от этого лишь увеличивалась.
 Кроме того, стояла страшная вонь.
 Трупы на солнце разлагались. Вонь была невыносимой.
Нас рвало. Иногда кто-нибудь не выдерживал и ночью
пробирался к реке.
 Но выкупаться... Всюду плавали трупы. Высоко на горе
фашисты взорвали плотины. Река стала широкой не по
времени года, но текла медленно, и от нее несло зловонием.
 Однажды ночью наша артиллерия открыла огонь. Палили
вовсю час за часом, и вот почему. Французы перекинули
70

через реку понтонный мост, и в ночном мраке по нему шли
грузовики с металлическими лихтерами, которые должны
были быть использованы как штурмовые суда. На каждом
разместился взвод.
 На отрезке фронта шириной двести километров интер-
бригадовцы перешли реку вместе с испанской армией.
 Первая и вторая роты перешли на судах под руковод¬
ством Калле Эрнстедта.
 А наша, третья, должна была переходить мост после
французов. На заре мы вышли из окопов и побежали на
мост. Я бежал мимо капитана Антона, он стоял на береговом
устое моста и стрелял из пулемета по пикирующему бомбар¬
дировщику, поливавшему мост огнем. Одной рукой Антон
подносил ко рту кусок хлеба, а другой стрелял. Он крикнул
нам, чтобы мы бежали, и мы бежали как безумные. Но
когда мы пробежали уже полпути, в южную часть моста
попали бомбы. Несколько понтонов оторвались и уплыли,
от моста осталось три четверти. Мы переползли на сторону
врага. Как обычно, появился истребитель. Я висел на краю
моста и слышал свист пуль и крики раненых товарищей.
Каким-то образом я перебрался на другой берег реки.
По-моему, это была заслуга капитана Антона. Помнится,
как он кричал, чтобы мы двигались вперед. И сам он под
огнем пуль полз вперед, показывая пример.
 На поросшем кустарником берегу лежали огромные
каменные глыбы. Впереди метрах в пятидесяти находилась
железнодорожная насыпь с военными укреплениями. Фа¬
шисты палили изо всех сил.
 Мы рассыпались вдоль берега. Фашисты беспрерывно
стреляли, но их пули пролетали слишком высоко. Когда все
боеспособные бойцы выбрались на берег, капитан Антон дал
знак ползти вперед. Я полз рядом с Энгваллом из Норланда,
он был женат и имел троих детей. Мы подползли к
большому камню, лежавшему метрах в двадцати от насыпи.
Фашисты находились перед нами, они начали бросать ручные
гранаты. У нас были недавно полученные новые чешские
винтовки — современное, легкое оружие. Энгвалл поднял
свою винтовку и стал стрелять. Я только что собрался
последовать его примеру, как рядом с нашим камнем
раздался взрыв. Фашисты бросили целую связку ручных
гранат. Нас засыпало землей и гравием. В ту же минуту
раздался свист Антона. Все мы были примерно на одном
расстоянии. Поползли вперед, поднялись и с ревом броси¬
лись на фашистов. Проползая последние метры, я думал об
одном: как только я поднимусь, мне конец. Пули рвали
воздух, но все-таки я поднялся и пробежал последние
метры.
 71

Вдруг я оказался в одном из фашистских оборони¬
тельных сооружений, заваленном оставленной амуницией.
Меня поразила внезапно наступившая тишина. Итальянцы
бежали сломя голову, бежали в панике на юг, к своим
тыловым линиям, бросив оружие, снаряжение, все, что
мешало бегству. Мы видели спины марокканцев и итальян¬
цев. У фашистов был жалкий вид. Они снимали ботинки,
чтобы бежать быстрее.
 За железнодорожной насыпью находилась долина с песча¬
ными отмелями, с поросшими травой гребнями. Там фашис¬
ты поставили проволочные заграждения, чтобы помешать
штурму. Теперь эти заграждения мешали их бегству, и они
толпились вокруг узких открытых мест между ними. Нам
отдали приказ преследовать их. Нельзя было удержаться от
смеха: итальянцы кричали и толкали друг друга, стремясь
преодолеть препятствия. Кое-кто из них попытался в спешке
перелезть через проволочные заграждения, но повис на них.
’’Непобедимые” добровольцы из ’’легиона Муссолини” пока¬
зали, чего они стоят. ’’Легионы”, в сущности, состояли из
принудительно набранных безграмотных людей и живших в
страхе бедняков в белых воротничках. Фашистам часто
приходилось применять силу, чтобы заставить их сесть на
транспортное судно. При первой же возможности они мас¬
сами сдавались в плен.
 Ты знаешь, у нас был строгий приказ не стрелять в
беззащитных. Мы не стреляли в беглецов и пленных. Наши
убеждения не позволяли так поступать. Этого фашисты
никогда не могли понять. Они думали, что мы будем их
пытать до смерти. Сами они расстреливали пленных, часто
после страшных пыток. Итальянцы и мавры были специалис¬
тами по этой части. Но когда они поняли, что на нас
клевещут, многие из них перешли на нашу сторону. Была да¬
же создана добровольная итальянская дивизия Гарибальди.
 Нам было приказано стрелять в воздух, напугать их и
заставить остановиться. И те, кто не успел перебраться через
проволочные заграждения, остановились и сдались. Подняв¬
шись на пригорок, мы наблюдали в бинокль, как остальные
в беспорядке бежали к ожидавшим их машинам. Фашист¬
ский фронт был прорван, фашисты бежали.
 Мы ждали, что начнется рукопашный бой с применением
ручных гранат, но где-то вдалеке их броневики мчались на
юг, развивая бешеную скорость. Это была приятная неожи¬
данность. День, которого я так боялся, обещал стать хо¬
рошим днем. Внезапно наступили тишина и покой. Светило
солнце, и пели птицы.
 Мы осмотрели укрепления фашистов. Там лежали горы
оружия. У них было все то, чего не хватало нам, о чем мы
72

могли только мечтать. Все новехонькое. Патронташи, вин¬
товки, палатки, правиант, деликатесы, вино, спирт, сигареты.
Все высшего качества. Я тут же взял себе новый патронташ.
Было так приятно наконец-то переложить в него мяслянис-
тые патроны из хлебной сумки.
 Мы нашли мешки табаку, горы консервов, колбасы,
хлеба, фруктов. В кухне мы обнаружили несъеденные
порции. Мы уселись и стали есть.
 6
 Второе соединение продолжало преследовать врага. Мы
остановились только для того, чтобы подобрать мертвых и
раненых, а также собрать и подсчитать военные трофеи. Они
подлежали отправке в наши центральные склады в горных
туннелях. Мы нашли большое количество риса, картофеля,
пшеницы, кофе и шоколада. Здесь-то и проявилась немец¬
кая педантичность. Все надо было сосчитать, взвесить, запи¬
сать и отправить на склады. Мы смеялись, хотя немного и
сердились на немцев за то, что их дотошная точность
требовала большого труда. Ночью мы работали в железнодо¬
рожном туннеле и обнаружили там склад амуниции.
 Мы пробыли на этом месте неделю и расширили укреп¬
ления, так как всегда надо было быть готовыми к контр¬
наступлению фашистов. Нам хватило времени расчистить
место около реки и выкупаться в ней. Мы даже поправились
от хорошего питания и сна.
 Но переправа через Эбро обошлась нам дорого. Боль¬
шинство шведов были убиты. Остальные ранены.
 Я видел, как умирал молодой идеалист из Гетеборга
Гуннар Санделин. Его пронесли мимо меня на носилках.
Гуннару разорвало живот, и кишки вывалились наружу,
однако он еще жил. Гуннар был очень силен, ему исполни¬
лось всего восемнадцать лет. Мы вшестером стояли вокруг
носилок. ’’Дайте сигарету”,— попросил он. Несколько раз
затянулся. Потом сказал: ’’Ничего не поделаешь. Надо
продолжать путь”. Я впервые видел, как умирает товарищ.
Это разрывало сердце. Только потом мы вспомнили, что нам
сказал Гуннар. Его подняли на носилках, чтобы нести дальше,
и он умер. Тихо и спокойно.
 Большой потерей для нас была гибель нашего ротного
командира Калле Эрнстедта. Он погиб в самом начале
наступления. Калле воевал в Испании с 1936 года, некоторое
время был командиром партизанского отряда.
 После боя мы стали подбирать раненых итальянцев. Мы
таскали носилки вчетвером на руках, лямок не было.
73

Брезентовые носилки, побелевшие от солнца, мы чернили
землей, чтобы они не были видны с воздуха. Самолеты
летали беспрерывно. Снимая раненых, мы ставили носилки
набок.
 Фашистская артиллерия молчала, поэтому такой опас¬
ности, как при переправе через реку, не было. Я и Гольдбах
из Сконе, окончивший курсы санитаров, работали вместе.
Первый раненый, которого мы обнаружили, был испанец. Он
кричал и извивался от боли, но мы не могли обнаружить у
него никаких внешних ранений. Оказалось, что его конту¬
зило взрывом от снаряда. Тогда мы направились к тяжело
раненному парню. Но капитан-испанец, угрожая револьве¬
ром, приказал нам поднять контуженного. На позициях
фашистов не было перевязочных пунктов, не было вообще
никакого подходящего места для раненых, поэтому с каж¬
дым раненым нам приходилось перебираться через реку на
наши старые позиции.
 Гольдбах протестовал, объясняя, что он санитар и что у
испанца нервный шок. Но капитан был неумолим. Мы
вынуждены были взять испанца, иначе капитан стал бы
стрелять в нас. Что нам оставалось, черт побери, делать? Мы
связали испанца, чтобы он не вывалился. Ребята сказали, что
офицер, наверное, фашист. Человек, грозящий револьвером
своим собственным товарищам, не может не быть фашис¬
том. Гольдбах хотел его застрелить. Мы бросили жребий,
кому это сделать. С невероятными усилиями, скользя по
речным склонам, как по льду, мы добрались с носилками до
перевязочного пункта. Увидев нас, врачи пришли в бешен¬
ство и заявили, что испанец совершенно здоров. ”Вы прино¬
сите здорового человека, а там умирают раненые!”— крича¬
ли они. Жребий убить капитана пал на норвежского журна¬
листа Бюе Линда. Когда мы снова перешли реку, я увидел,
что по его лицу течет холодный пот и он то краснеет, то
бледнеет. Иногда Бюе останавливался, его рвало. И хотя мы
еще не пришли в себя после боя, я уже овладел собой.
’’Плюнем на это,— сказал я.— Нас всех могут поставить к
стенке. Этот воображала капитан не стоит того”. Гольдбах
начал спорить со мной, но затем тоже образумился. Прийти в
себя после боя — все равно, что проснуться после кошмара.
Нам стало стыдно. Отношения истинного товарищества,
когда все анализируешь и обо всем говоришь искренне,
очень важны. Если бы мы промолчали и вошли в раж, то
сделали бы Бюе убийцей, да и сами стали бы убийцами.
 Затем мы подобрали немецкого фашиста, раненного в
живот. Он все время просил пристрелить его. ’’Ваши врачи
все равно ничего не смогут сделать”,— повторял он. Но все
же мы понесли его к реке. Мы шли в высокой траве, когда
74

появился истребитель и на низкой высоте стал поливать нас
из пулеметов. Мы бросились на землю, но тут же вскочи¬
ли — загорелась сухая трава. Привязав немца к носилкам,
мы как безумные побежали от огня. Подбежав к реке и
переведя дух, мы обнаружили, что он уже мертв.
 Прошла неделя, прежде чем поле боя было очищено, все
раненые переправлены за линию фронта и все трофс».
собраны. Мы разделились на небольшие группы и двинулись
на юг, вслед за отступавшей фашистской армией. Мы
прибыли в Сьерра-Пандом. Там тоже нужно был. сменить
испанские роты. Семнадцати-восемнадцатилетние крестьян¬
ские парни должны были сменить своих товарищей, неделя¬
ми находившихся в зоне боев. Мы, очевидно, должны были
послужить примером для новых рот. Но мы были потря¬
сены. Эти здоровые парни прибыли из городов, отставших
лет на сто от нашего времени. Молодежный энтузиазм может
быть опасен для жизни в борьбе, если его не сдерживает
опыт или дисциплина. Преобладающее большинство не уме¬
ло ни читать, ни писать, ребятами владел страх.
 Однажды утром канадцы разобрали свои легкие полевые
орудия, а потом на веревках подняли их частями вверх на
скалу. Там, вновь собрав орудия, они могли точно попадать
в фашистские батареи. Но дни их жизни были сочтены. Мы
все знали, что им не остаться в живых, уже тогда, когда они
подняли артиллерию наверх. Фашисты разместили немецкие
скорострельные орудия на таких же скалистых холмах всего
на расстоянии пятисот метров. А с горных дорог немецкие
броневики поливали огнем из автоматов все, что двигалось
на горе. По-моему, канадцы не продержались и часу. Их
просто-напросто смели. Но черт меня подери, если ты
думаешь, что в бой не вступили новые силы. Новая группа
стала поднимать новую артиллерию наверх. Мы восхищались
канадцами так же, как и французами, которые славились
необычайно смелыми налетами на тылы врага. И англича¬
нами. Их мужество было известно.
 Фашисты господствовали на горных дорогах, это мешало
нашему продвижению. В горах вокруг дороги шла позици¬
онная война. Вскоре стало туго с едой и амуницией. Мы
сумели внезапно захватить большую территорию, а следо¬
вавший за нами обоз разбомбили. Но у нас не было
самолетов, и поэтому мы не смогли воспользоваться про¬
рывом. Фашисты, полностью господствовавшие в воздухе,
уничтожили наш обоз.
 Мы начали голодать, не было ни еды, ни вина, не хватало
воды. Неделями мы не имели курева. Некоторые из-за этого
чуть с ума не сходили. Я не страдал, потому что курил
только изредка и меня не тянуло к табаку. Это происходило
75

почти у самой равнины Грандесса. Казалось, что нас забыли.
Кончились не только пища и амуниция, кончились и полит¬
занятия. У нас не было контакта с окружающим миром. Мы
не знали, как идет война, что будет, если нас окружат. Мы
должны были захватить равнину и город, но самолеты и
броневики противника остановили нас в горах. Теперь
фашисты в крупных масштабах применяли ту тактику,
которая через год получила название ”блицкриг’\ Они
использовали тесное взаимодействие броневиков и само¬
летов. Этому нам нечего было противопоставить.
 Находясь в горах, мы с фашистами стреляли друг в
друга, а по ночам высылали патрули. Мы располагались на
выдвинутом вперед холме и не могли зарыться в землю. У
нас не было лопат, чтобы рыть жесткий глинозем. Взрыв¬
чатки тоже было мало, и мы не могли взрывать землю,
чтобы создать себе бойницы. Амуниция выдавалась во все
меньших количествах.
 Нашего австрийского руководителя поездкой из Парижа
убили — у фашистов повсюду сидели снайперы, имевшие
винтовки с оптическим прицелом. Это было в августе
1938 года. Самое тяжелое и страшное время. Фашисты
направили сюда механизированные армии на генеральную
репетицию перед второй мировой войной.
 В конце концов все наши боеприпасы иссякли. Мы
могли стрелять только в самых крайних случаях. Кончилась
вода. У подножия нашего холма, на равнине, около самого
шоссе находился колодец, но мы не знали, уничтожен он или
отравлен. Все страдали от жажды. Наконец двадцать человек
вызвались спуститься. А инициатором был все тот же
капитан Антон. Он, как обычно, ползал вокруг, все устра¬
ивал, всех поддерживал. Увешанные полевыми фляжками,
мы были похожи на рождественские елки. Но радости от
этого не испытывали. На большинстве фляжек, сделанных из
блестящего алюминия, не было ни кожаных, ни матерчатых
футляров. Они светились и сверкали на солнце, а вверху все
время сторожили фашистские летчики. Но мы должны были
пойти к колодцу, чтобы не умереть от жажды. Без еды
можно было обойтись, хотя я видел, как некоторые парни
варили траву. Вода же была нужна во что бы то ни стало. Ты
понимаешь, было очень тяжко. Я видел, как кое-кто из
парней сушил виноградные листья и размельчал их в ’’та¬
бак”, а потом рвал старые номера ”Ню даг” и свертывал
самокрутки.
 Мы поползли за водой. Нам повезло, так как почти до
самого колодца кругом росла высокая трава. С нашей точки
зрения, колодец был расположен неудачно — у самой авто¬
мобильной дороги. Это был колодец с воротом и глиняным
76

ведром. Обычно ворот с помощью шеста вертел осел. А
теперь мы впятером делали это вместо осла, пока остальные
наполняли бутылки. Мы работали как звери — налегали на
шест и бегали вокруг колодца. Но уже через несколько
минут раздались выстрелы. Мы бросились в укрытие и
прижались к земле. Затем попытались еще раз подойти к
колодцу. И снова началась стрельба, словно кто-то нажал
кнопку. Тогда мы послали вестового с просьбой поддержать
нас огнем. Нам удавалось набирать воду всего по нескольку
минут, а затем снова приходилось ложиться на землю.
Наконец после многих часов труда мы наполнили фляжки.
Удивительно, что никто из нас не был ранен.
 Шли дни, а мы продолжали голодать и испытывать
жажду. В последнюю ночь начался сильный артиллерийский
обстрел. В кромешной тьме снаряды падали дождем. Взры¬
вы ослепляли нас. Укрыться было некуда. Грохот взрывов
усиливало ночное эхо. Это была настоящая моральная
пытка.
 А крики, которые мы слышали по ночам! Крики ране¬
ных людей и животных. Однажды утром мы узнали о том,
чего давно ждали. По пять-шесть человек нас включали в
испанские подразделения. Мы поняли, что пробил последний
час. ’’Наше дело табак”,— подумали мы. Я попал в испан¬
скую роту вместе с двумя норвежцами, одним датчанином и
одним финном. Нас перевезли немного южнее, туда, где
находилась наша новая рота. Испанец-лейтенант провел нас
на холм, к укреплениям. Внизу проходила дорога. Рота, уже
сильно потрепанная, построилась и приветствовала нас кри¬
ками ”ура . Как раз в тот момент было тихо и спокойно.
Испанцы выглядели ужасно. Они наскребли еды и пред¬
ложили нам поесть первыми. Мы отказывались, но они нас
заставили, зная, что мы давно не ели. Они тоже давно не ели.
Им удалось достать бобы, которые так вкусно пахли.
 В первый же день, попозже, начался дьявольский воз¬
душный цирк. Глубина окопов была не больше метра. Мы
прижимались к земле, закрывая руками голову. Самолет
летел низко. Наша линия проходила всего в нескольких
метрах от вершины высокого горного гребня. Один из
норвежцев начал харкать кровью. Мы положили его в
укрепление и прикрыли сосновыми ветками. Форма наша
выцвела и из зеленой стала желтой. Нас было прекрасно
видно с воздуха.
 Время от времени я оглядывал линии, и тут случилось
неизбежное. Испанские ребята стали подниматься. Началась
паника. Они стали пробираться назад, вниз, в долину,
старались ускользнуть, как только представлялась возмож¬
ность. У меня было такое чувство, что это конец. Такое же
 77

чувство было и у норвежца Бюе Линда. У него оставалась
только сотня патронов, у меня еще меньше. ’’Надо эконо¬
мить на случай, если они нападут”,— сказал я. Финн заметил,
что это не имеет никакого значения. Мы все равно останемся
здесь. Настроение было мрачное.
 После воздушного налета мы спросили у испанского
капитана, когда можно получить снаряжение и провиант. Он
покачал головой и сказал, что не знает. Никаких запасов у
них не было. Говоря об этом, он не смотрел на нас. Уходя,
он проговорил: ’’Ряды редеют”. Это было ужасно. Мы долго
стояли и смотрели ему вслед.
 У нас не было никакой возможности выбить фашистов с
их позиций. Испанцев, попавших в плен, фашисты расстрели¬
вали на месте. И испанцы это знали. Мы пробыли там семь
дней. Последние три дня во рту не было ни крошки. Мы
варили листья и были уверены, что тут и останемся. Иногда
я думал о Швеции, о моих велосипедных гонках. Велосипед
я сдал в ломбард. Это было хорошее место для стоянки. Но
меня беспокоило, как я его выкуплю. Наши горькие мысли
прервали пришедшие из бригады несколько человек, чтобы
отвести нас в тыл отдохнуть.
 Это было так же неожиданно, как и бегство итальянцев у
Эбро. Положение изменилось как по мановению волшебной
палочки. Только снова вернувшись в комендатуру, мы
осознали, в каком мы состоянии. Наша обувь давно износи¬
лась, и мы шли босиком. Ногти на пальцах ног были
содраны, а ноги напоминали обрубки, из которых сочилась
кровь с гноем. Наши тела были покрыты воспаленными
гнойными ранами. Ты же понимаешь, что значит быть в
такой жаре, в грязи, без воды. И еще мы обовшивели. Нас
одолевала платяная вошь. Спина и пах были расчесаны. На
нас кишели жирные красные волосяные вши, и, когда мы их
давили, казалось, что взрывается пороховой запал.
 Мы прибыли в комендатуру, находившуюся на рассто¬
янии мили от линии фронта. Нас приняли шведский, немец¬
кий и испанский офицеры. Мы сообщили им свои имена и
роты. Напуганные нашим видом, они сказали: ’’Товарищи,
мы вас не задерживаем, вам нужна помощь”.
 После того как мы помылись, нас осмотрели врачи. Мы
получили новую форму, ботинки, сытно поели и почувство¬
вали себя словно в раю. Как неожиданно положение может
измениться! До этого мы были в ужасающем состоянии и
думали, что нас оставили на произвол судьбы, что о нас
забыли. Неделями мы находились в непосредственной бли¬
зости от смерти—и вдруг это удивительное спасение.
 Нас отправили дальше, на сборный пункт, в Кастель-Фес,
расположенный на берегу. Как же нам было там хорошо!
78

Каждое утро мы шли строем к морю и пели наши боевые
песни. Мы купались, ели и спали. Но первого купания в море
я никогда не забуду: когда я вошел в воду, тело стало
гореть как в огне. Оно все было в ранах.
 7
 Многие плакали в то время не столько над горькой
судьбой солдат, сколько над горькой судьбой Испании. Нас,
членов интернациональной бригады, отправляли по домам.
Испанское правительство считало, что в этом случае и
фашисты отправят по домам немецкие, итальянские и
марокканские войска. Положение было отчаянное. Мы не
смогли устоять. Материальное превосходство фашистов бы¬
ло для нас убийственным. Со всех фронтов собирались
интербригадовцы обратно на пункты сбора. Мы сдали ору¬
жие, и испанские войска заботились о нашей безопасности.
 Будучи изолированными на фронте, мы ничего об этом
не знали. Нас это поразило. ’’Неужели все было напрас¬
но?”— думали мы. Но должен признаться, что мной владели
смешанные чувства. Положение было безнадежным, я и
многие другие видели, что мы ничего сделать не можем.
Тогда уж лучше вернуться домой. Пленных немцев-интер-
бригадовцев франкисты отправляли в Германию, и они
исчезали там в концентрационных лагерях. У нас, во всяком
случае, была возможность не попасть в лапы фашистов. Им
немало досталось от нас, мы, несмотря на их превосходство,
не раз били их. Они нас ненавидели.
 Но многие ребята были возмущены и отказывались
сдавать оружие. Некоторые убегали, вступали в испанские
соединения и боролись до конца. Если говорить о тех
чувствах, которые я испытывал, то это были чувства и ужаса
и облегчения. Было безумием бороться с высочайшей воен¬
ной техникой мира босиком и в тех условиях. Нам нужно
было вести партизанскую войну, и тогда все население было
бы с нами. Но легко быть крепким задним умом.
 Как же мы все ненавидели политику так называемых
демократических государств! Крупную политическую игру
вокруг Мюнхена. Эти государства потворствовали фашизму.
Продали Испанию, Чехословакию, самих себя. Мы были
хорошо информированы и тщательно анализировали поло¬
жение. Я думаю, что только журналисты и мы — интербри¬
гадовцы — полностью понимали положение. Мюнхенские по¬
литики были ослеплены страхом и самообманом. Но боль¬
шинство журналистов не могли писать правду. Гитлер до
смерти напугал буржуев во всей Европе. Они готовы были
79

бросить ему в пасть все что угодно, лишь бы он оставил их в
покое.
 Такая политика вызывала отвращение. Рождалось през¬
рение к этим буржуазным демократиям. Они всегда изме¬
няли в тяжелую минуту. Особенно нас возмущала позиция
Англии и Франции, ведь, несмотря ни на что, мы на них
надеялись. Можешь себе представить, что переживали фран¬
цузские и английские солдаты.
 Финны тоже не стремились разъезжаться по домам. Им
грозило долгое тюремное заключение. В политике Финлян¬
дии большую роль играло глубоко реакционное лапуаское
движение. Но еще более печальная участь ждала немцев,
австрийцев и итальянцев, если бы их схватили. Для больших
групп интербригадовцев вопрос стоял о жизни и смерти.
Поэтому положение в лагере было очень напряженное. И все
же дисциплина поддерживалась. Это кое-что говорит о
бойцах интернациональной бригады.
 Проходили недели. Мы жили у моря, волновались,
пребывая в неведении, но лагерная жизнь шла своим чере¬
дом. Политзанятия, учеба, купание, гимнастика. Еды было
маловато, но мы не голодали. Выходить из лагеря не
разрешалось. До Барселоны было недалеко. Иногда кто-ни¬
будь сбегал. Временами у нас появлялось такое чувство, что
испанская республиканская армия борется только для того,
чтобы дать нам возможность уехать. Фашисты наступали
повсюду. В такой ситуации нелегко было находиться в
лагере разоруженным.
 Некоторые избирали ’’снежный путь”, удирали и само¬
стоятельно переходили через Пиренеи. Один парень из юж¬
ного района Стокгольма, Вестерлунд, убежал с группой
скандинавов. Его брат погиб. Их было трое братьев. Млад¬
ший, Густав, воевал в двенадцатой бригаде. Вестерлунд и
три ушедших с ним человека шли несколько недель. Днем
спали, ночью шли. Их забрали на границе и отправили в
лагерь, который французы организовали для беженцев из
Испании. Там они связались со шведскими властями и
добрались до дому.
 Нас перевели в предместье Барселоны и поселили в
разбомбленной фабрике. Стоял конец октября. Шел дождь.
Из-за воды нигде нельзя было присесть.
 Затем нас построили во дворе, и невысокого роста худой
лейтенант Герман Волин по прозвищу Папаша сказал:
’’Больше здесь нельзя оставаться. Мы попросили жителей
города приютить нас. Так что идите в город и стучите в
двери. По двое.”
 Я и жестянщик из южного района Стокгольма Улле
Андерссон постучали в один из домов и, конечно, услыша-
 80

ли: ’’Добро пожаловать!” Мы попали в настоящую рабочую
семью. Муж в этой семье пропал, оба сына погибли, дома
осталась мать и пятнадцатилетняя дочь. Все мужчины или
пропали, или погибли. Это была Испания.
 Дом стоял в типичном рабочем квартале, недалеко от
фабрики. В нижнем этаже находились кухня и одна комната.
Лестница вела в большую комнату с каменным полом, там
стояли стол, стулья и широкая кровать. Окно выходило в
сад, где росли апельсиновые деревья. Мы перебрались сюда.
Хозяева делали для нас все, что могли, но с едой было туго.
Скоро интербригадовцы заполонили весь город. Они масса¬
ми беспрерывно прибывали с отдаленных участков фронта.
В городе был кооперативный магазин с помещением для
собраний. Там мы проводили политические собрания и
танцевали. Дважды в день мы ходили в огромный гараж для
автобусов площадью несколько тысяч квадратных метров.
Там бригада питалась. Население же голодало. Каждый из
нас использовал право отдавать свою порцию гражданским
людям. Мы, разумеется, отдавали хозяйке и ее дочери. Нам
хватало и одноразового питания. Надо было только преду¬
предить сторожа гаража, что вместо нас придут они.
 Нас кормили таким же супом, как и на фронте: из
бобов, чечевицы, риса, иногда давали рыбу или мясо. Вина и
фруктов было достаточно. К еде полагался квадратный
кукурузный хлебец, но в большинстве случаев мы отдавали
его детям, всегда толпившимся у гаража.
 Так в ожидании проходили дни. Однажды в гараже
около меня села старая женщина, лет семидесяти. Кто-то
пригласил ее. Она была кожа и кости. Даже сесть за стол
оказалось выше ее сил. С ней случился удар, и ее унесли. Не
знаю, поправилась ли она или умерла, увидев много пищи.
 В ноябре специальным поездом нас отправили в Барсе¬
лону. Все интербригадовцы должны были участвовать в
прощальном парадном марше. Когда мы сошли с машин, нас
угостили хлебом и вином. Потом мы построились и пошли
маршем. Роты, батальоны и бригады шли по городу, а
миллионы людей кричали ”ура”, плакали и смеялись. От
имени правительства с речью выступили Негрин и Пассиона¬
рия. Я видел ее еще раньше, Первого мая, в горах, и она
произвела на меня огромное впечатление. Стройная, удиви¬
тельно красивая женщина. Теперь она обратилась к бойцам
бригады и населению города и произвела на меня еще
большее впечатление. Но это, может быть, зависело от
ситуации. Испания прощалась с людьми, проявившими меж¬
дународную солидарность. Теперь она оставалась одна, жерт¬
вой убийц-фашистов. Но для нас испанцы хотели сделать
этот день праздником. И от этого разрывалось сердце.
 6 А. Рундберг
 81

После выступлений тридцать пятая дивизия снова дви¬
нулась. В нее входило большинство международных соеди¬
нений. Во главе шел отряд музыкантов. Звуки гимна Риего
и ’’Интернационала” отдавались эхом на улицах, сотни тысяч
испанцев пели вместе с нами, махали нам на прощанье и
плакали. Мы шли через шумное людское море. Многие
приехали издалека, чтобы попрощаться с интербригадов-
цами. Во время нашего марша шел дождь. Но из-за цветов
не было видно ни земли, ни камней. В городе благоухали
миллионы цветов. Люди нарушали наши ряды, подбегали к
нам, обнимали и целовали, цеплялись за нас. А мы шли по
цветам.
 Это врезалось в память сильнее всего. Испанцы знали,
что их ждет. Они прекрасно все понимали. Все боеспособные
самолеты были подтянуты к Барселоне и в течение всего дня
летали над городом. В день, когда мы должны были
попрощаться друг с другом, нам стремились обеспечить
безопасность. Чего бы это ни стоило. Нас это потрясло.
Уставшие, мы вернулись к вечеру домой.
 Дни шли. Слухи распространялись самые разные. Мы все
еще находились словно в опьянении от прощального парад¬
ного марша. Группами ходили в город. Положение было
тревожное. Нам выдали деньги — несколько сот песет на
человека. Но вино стоило всего несколько эре. Мы, вся
бригада, передали деньги в Красный Крест.
 Наступил день нашего отъезда. Мы уезжали в четыре часа
утра. Ничего не сказав хозяевам, мы просто ушли из дому. У
поезда было полным-полно солдат. Но не успел состав
тронуться с места, как станцию заполнили гражданские.
Узнав об отъезде интербригадовцев, наши добрые друзья
пришли попрощаться с нами еще раз. Мы увидели нашу
хозяйку и ее дочь, но не могли услышать друг друга.
Послышался свисток, и поезд тронулся. Женщины, дети и
старики бежали за поездом, и мы видели их прекрасные
лица, залитые слезами.
 Мы доехали до Фигераса и простояли там несколько
часов. На перроне играли музыканты и находилось много
народу. И так было на всех станциях по пути на север. Один
из наших товарищей, Густен Форссман, выступал с площад¬
ки вагона. Это вдохновляло, поднимало настроение. Густен
был рабочим-строителем из Кармфорса. Среди нас находи¬
лось много парней, участников событий в Одалене.
 Такие встречи заканчивались пением ’’Интернационала”,
затем поезд снова двигался в путь. Куда бы мы ни прибы¬
вали, всюду собиралось гражданское население, чтобы в
последний раз поблагодарить нас. В поезде было много
раненых, больше, чем здоровых. Мы думали о наших
 82

немецких товарищах. Им снова пришлось бежать. Неко¬
торым удалось уехать в США и в Советский Союз до того,
как Гитлер нанес свой основной удар. Финнам обещали
амнистию, но их обманули. Многие интербригадовцы были
посажены в тюрьму. Мы, шведы, вообще-то хорошо вышли
из положения. Нас встретили несколько офицеров, прислан¬
ных из Стокгольма. Они хотели взять у нас интервью,
но мы отказались. Я не хочу быть несправедливым, но
от некоторых попахивало нацизмом. Мы считали, что у
нас нет никаких причин делиться с ними нашим опытом.
Они могли узнавать обо всем из сообщений Берлинского
радио.
 Мы нигде не могли останавливаться подолгу. Везде
угрожала бомбежка. Наконец через туннели Пиренеев мы
прибыли на французскую территорию — в Перпиньян. Там
нас встретил Сэдерман из стокгольмского муниципалитета и
угостил обедом в железнодорожном ресторане. Так странно
было снова увидеть французский стол после уже надоевшего
бобового супа и кукурузного хлеба. Комитет помощи
Испании купил для нас синие комбинезоны, ботинки и
береты. Нас было сто семьдесят шведов. Сняв форму на
вокзале, мы построились около стоявших длинными ряда¬
ми, насквозь проржавевших истребителей, подаренных ра¬
бочими всего мира, но задержанных французами на гра¬
нице.
 Мы ехали по Франции без каких-либо охранных грамот.
Не имели права выходить на станциях в город. С нами ехали
французские полицейские. И французские медицинские
сестры тоже. Они все время работали: делали перевязки,
обрабатывали раны, вскрывали нарывы, раздавали лекарст¬
ва. Собственно говоря, мы должны были ехать в санитарном
поезде: ведь мы все были крайне измождены.
 Из Дюнкерка в Эсбьерг нас отправили пароходом. В
Мальме, построившись по ротам, мы пошли в Адмирал¬
тейство, где Комитет помощи Испании предложил нам
поесть. Там собралось много журналистов, и они брали у нас
интервью. Те, кто не был тяжело ранен, танцевали в своих
синих комбинезонах, а господа из буржуазной прессы с
изумлением взирали на них. Но комбинезоны были новые.
Шведские.
 Перед отъездом в Стокгольм нам выдали костюмы,
пальто и шляпы. Мы все потеряли в Испании. Даже паспорта.
11 декабря мы прибыли на центральный вокзал Стокгольма.
Было утро, но нас встречало много народу. Никакой радости
от возвращения мы не испытали.
 Мы прошли маршем от вокзала до площади Эстермальм,
где состоялся большой митинг. Среди других выступавших
6* 83
был и Георг Брантинг*. Шведские нацисты своими провока¬
циями пытались сорвать митинг. Это было отвратительно.
Мы снова находились дома.
 Меня встретил брат. Он сказал, что у него все по-старо¬
му, за исключением того, что теперь у него есть девушка, и
мы не можем больше жить вместе. Моя старшая сестра
вышла замуж и жила в Росунде. Брат дал ее адрес. Я поехал
к ней и жил у нее, пока не устроился. Сестра обрадовалась,
когда я позвонил у двери. Оказалось, что мое имя по
ошибке было включено в список погибших.
 *
 Георг Брантинг - известный шведский юрист-антифашист.

Хозяин мастерской, которому нужен
Шбыл токарь, спросил, на какой
стороне я был в Испании. Он думал,
что их две

В декабре 1938 года дела с работой обстояли плохо.
Времена были тяжелые. Три или четыре месяца я ходил на
биржу труда, пока добился чего-то. Предложений было
много, но когда предприниматель спрашивал, где я был, а я
рассказывал правду, то оказывалось, что свободных мест
нет. Это было унизительное время. Но не для меня и для
моих товарищей, а для тех жалких трусов, которые смирен¬
но сгибали спину, боясь оскорбить власть имущих.
 Как безработный, я получал из профсоюзной кассы
десять крон пятьдесят эре в неделю. Это было очень скудно,
но все же я был богаче большинства своих работавших
товарищей. Я обладал богатством, полученным в Испании.
Хозяин мастерской, которому нужен был токарь, спросил,
на какой стороне я был в Испании. Он думал, что их две.
 Перед рождеством 1938 года я познакомился с девуш¬
кой со шхер — Бритой. Она работала портнихой, имела
комнату на Стургатан. Эта была милая и заботливая девуш¬
ка, скорее с буржуазными взглядами, чем социалистка.
Брита предложила мне жить у нее, хотя и не была очень уж
обеспечена. Я же не имел ни жилья, ни работы. И она не
могла смириться с тем, что я иногда голодал.
 Все мое богатство составлял мой чудесный велосипед.
Получив пятьдесят крон с процентами от Комитета помощи
Испании, я выкупил его. Когда ищешь работу, без велоси¬
педа не обойтись.
 В марте фашисты совершили насилие над Испанией. Март
1939 года был не менее важен, чем сентябрь 1939 года.
 В конце марта — начале апреля я получил наконец работу
токаря в фирме ’’Архимед” в Ульвсунде. Я точил детали к
подвесным моторам. Спрос на них был большой, я работал
сверхурочно и хорошо зарабатывал. Мы с Бритой погова¬
ривали о том, чтобы пожениться, и я очень старался зара¬
87

ботать. Рано утром уезжал на фабрику на велосипеде и
возвращался домой поздно вечером.
 Хозяин, у которого Брита снимала комнату, был сапож¬
ник, инвалид, очень добрый человек. Он предоставил нам
комнату побольше и разрешил пользоваться кухней. Нам
жилось хорошо. Летом тридцать девятого года мы обру¬
чились.
 Вскоре меня призвали в армию, в лейб-гвардию. Я
должен был явиться 1 августа и в течение месяца обучиться
на водителя. Нам выдали обмундирование и отправили в
казармы в Ерва. Меня учили водить машины с амуницией, со
снарядами. Естественно, что я сравнивал вооружение с
испанским. Оно было превосходным, так что и сравнивать
было нельзя. И все же в Швеции жаловались на плохое
вооружение. И с этим можно было согласиться. Изрядная
часть офицерства идеологически стояла на стороне врагов
народа. Вряд ли нация может быть хуже вооруженной.
 Мы все понимали, что война на пороге. Бесноватый в
Берлине кричал все громче, его голос звучал из всех
шведских радиоприемников. Нам было ясно, что фашизм —
это враг номер один. Заключение пакта о ненападении
между Советским Союзом и Германией мы восприняли как
стремление Сталина выиграть время. Мы прекрасно пони¬
мали, что Гитлер мечтает уничтожить коммунизм. Ни о чем
другом он с двадцатых годов и не говорил и уже давно начал
осуществлять это в Германии, в Австрии, в Чехословакии и,
наконец, в Испании. Концентрационные лагеря были пере¬
полнены, мы слышали эхо от выстрелов в затылок.
 Конечно, я читал то, что сообщалось о Советском Союзе.
Но мы уже с детства привыкли к тому, что пресса лжет, и
часто очень грубо, когда пишет о нем. Русские вели перего¬
воры с финнами о передаче им части территории. Советский
Союз хотел быть готовым к большой войне. Обеспечить
северный фронт, обезопасить Ленинград и Финский залив.
Это объяснялось подробно на наших собраниях и в нашей
прессе. Финнам предлагалась компенсация в виде большей и
лучшей территории. Но в буржуазной и социал-демократи¬
ческой прессе все это описывалось так, будто Советы ищут
случая начать войну с Финляндией и поглотить ее. Прави¬
тельство и правящие классы Финляндии были в большой
дружбе с Германией. Кадровые военные в обеих странах
тесно сотрудничали. Главари лапуаского движения в Фин¬
ляндии действовали по указке фашистов. Мы, коммунисты,
были хорошо информированы. Многие наши финские това¬
рищи по войне в Испании, чтобы не попасть в тюрьму,
бежали в Швецию. Мы скрывали их в Норланде. В Финлян¬
дии коммунистов жестоко преследовали.
 88

Я служил в армии и понимал, что, может быть, не так уж
скоро вернусь домой. В воздухе пахло войной. Это стало
ясно всем. Приезжая на побывку домой, я слышал, что
нужно быть готовым к тому, что нас могут интернировать.
Да, наша партия это знала. Меня об этом предупредили в
августе 1939 года, когда я был на военной переподготовке.
И я сказал Брите, чтобы она не пугалась, если меня вдруг
отправят в какой-нибудь лагерь.
 В Ерве мы беспрерывно ездили на лошадях. Нас учили и
подковывать их. Наше оружие состояло из винтовки и
ручных гранат. День проходил в муштре и истязании живот¬
ных. Случалось, что лошади, запряженные в телегу, отказы¬
вались прыгать через канал и очень пугались фосфорных
зажигательных снарядов. Это было опасно, лошади ломали
ноги. Но нас учили не обращать на это никакого внимания,
главное, чтобы вооружение всегда вовремя, любой ценой
было доставлено на оборонительные рубежи.
 Наш сержант хотел, чтобы я показал, как мы пользова¬
лись ручными гранатами в Испании, но я отказался, заявив,
что меня призвали в армию в качестве возницы. ”Вы,— ска¬
зал я,— поставлены здесь для того, чтобы учить”. ”Ах, вот
как! Эриксон не выполняет приказа!”— закричал он.
 Но мне он казался просто смешным болванчиком, к
тому же еще и истериком.
 — Понимаешь,— сказал я ему,— у меня нет никакого
желания играть с тобой в игрушки. Я хочу вернуться на
свою работу в фирму ’’Архимед”.
 Я хотел только этого, но он мне не поверил. Не мог
этого понять. И просто исходил злобой.
 Ты знаешь, до призыва я старался побольше работать.
Хотел раздобыть квартиру. Мы говорили с Бритой о свадьбе
и о ребенке. Мне хотелось устроить свою жизнь, прибиться к
берегу, посвятить себя семье, а в свободное время занимать¬
ся политикой и музыкой. Кроме того, я не мог не видеть,
что командовали нами всегда плохие люди. В Испании мы
таких типов никогда бы не потерпели. Таких, на которых
нельзя положиться, которые смертельно опасны на фронте.
Но в Испании все были сознательными солдатами, и солдат¬
ский совет отводил недостойных людей. Еще и поэтому у
меня всегда было желание ругаться с командиром. Я его
смертельно боялся, подумать только, может быть, еще
придется идти в бой под командованием такого идиота. Я
всегда был таким, и в Испании тоже. Всегда думал о своей
безопасности.
 Конечно, попадались и хорошие командиры. Но в Ерве
их насчитывалось очень мало. У солдат не было боевого
духа. Они не проявляли интереса к службе, относились к ней
89

равнодушно, только и думали об увольнении. В Испании
было совсем другое дело. Там боевой дух означал все. Но
между простыми военнообязанными товарищество все же
существовало. Мы сообща выступали против дураков ко¬
мандиров.
 Лошади стояли в конюшне длинными рядами, привязан¬
ные друг к другу. Однажды ночью, когда я дежурил, они
стали проявлять беспокойство. Я пытался успокоить лоша¬
дей, но пришел фюрир* и начал хлестать их кнутом. Он был
совершенно сумасшедший, настоящий садист. Да, встреча¬
лись и такие идиоты командиры. Фюрир продолжал хлестать
лошадей, на губах у него выступила пена, а лошади в панике
стали выбегать из конюшни. Этого фюрира следовало отпра¬
вить в сумасшедший дом. Когда я отобрал у него хлыст и
сказал, что так не поступают, он совсем взбесился.
 Ему удалось напугать сорок или пятьдесят лошадей, он
бил их так, что многих поранил, а мне пришлось понести
наказание только за то, что я отобрал у него кнут. В темноте
в полевой конюшне легко можно было покалечить и людей.
Ведь он был совершенно вне себя.
 Я только и сказал ему: ’’Что ты, черт возьми, делаешь?
Неужели ты не понимаешь: оттого, что ты их бьешь, будет
еще хуже?”
 Но мне пришлось предстать перед полковником. Это был
заместитель командира — Флитвуд.
 — Да, неприятная история,— сказал он.
 А я стоял и думал, что, разумеется, неприятная, но не
для меня.
 — Вольно,— продолжал он. — Правда ли то, что вы гово¬
рите, Эриксон? Не вызвано ли это вашей плохой работой?
 — Нет,— ответил я и рассказал обо всем, что произошло.
 — Это очень серьезное дело,— сказал полковник.
 — Конечно,— подтвердил я.
 В комнате было еще двое. Флитвуд попросил их уда¬
литься, и, когда мы остались одни, он предложил мне сесть.
Затем он стал говорить в очень странных выражениях об
Испании. Я понял его: он хотел сказать, что тоже знает
многих негодных людей в армии, но не решился сказать об
этом прямо.
 — Лучше всего вам снова вернуться на службу,— сказал
он мне напоследок.
 Мы договорились, что забудем всю историю в конюшне.
Во всяком случае, к начальству меня не вызывали. В конце
августа мы вернулись в город, разоружились и были отпу¬
щены по домам. Никто из нас до этого не верил, что нас
уволят.
 *
 Второй ефрейторский чин в шведской армии.
 90

Однако мы отправились по домам за несколько дней до
начала мировой войны. Мы знали, что многих призванных
одновременно с нами оставили в армии. На прощание нам
сказали, что скоро нас опять призовут.
 Я начал работать на заводе Л.М. Эриксона на револьвер¬
но-токарном станке. Война была в разгаре. Коммунисты
подвергались гнусной травле, поэтому я решил вступить в
коммунистическую партию. Понял, что пора. Фольке Мальм-
рус выдал мне партийный билет. Много было агитационной
работы. Надо было объяснять причину войны и, как всегда,
распространять ”Ню даг”. Было много и профсоюзной
работы — мы активно боролись за повышение заработной
платы, против хронометрирования.
 Когда в ноябре 1939 года началась зимняя война,
социал-демократические и буржуазные газеты ударили во
все колокола. Против нас, коммунистов, они вели поистине
политику линчевания. Их страх перед русскими был так
силен, что превращался в слепую ненависть. Никакие разум¬
ные доводы не помогали. ’’Русский медведь поглотит Фин¬
ляндию,— заявляли они,— а потом настанет и наша очередь”.
Финны дрались и за Швецию.
 На нашем заводе, как и на большинстве промышленных
предприятий, царила такая атмосфера ненависти, которую
было очень трудно рассеять. Социал-демократы стремились
во что бы то ни стало подорвать нашу политическую
деятельность. Они ни перед чем не останавливались. Проф¬
союз принял решение всем работать в крещенский праздник
1-940 года, а заработанные деньги отправить в Финляндию.
Но ты понимаешь, что мы смотрели на Финляндию другими
глазами. И для нас, коммунистов, Финляндия означала
многое. В памяти еще была свежа гражданская война, когда
белые после первой мировой войны выступили против
социализма, когда господствующие классы с помощью нем¬
цев и шведов убивали тысячи финских рабочих, когда
наши финские товарищи умирали с голоду в концентрацион¬
ных лагерях. Мужчины, женщины, дети. Мы считали Фин¬
ляндию братской страной, управляемой архиреакционными
политиками и военными. А в большинстве сообщений
шведских газет звучали старые шовинистические нотки о
том, что Швеция — это тыл, и что, собственно, Финляндия
была шведской и только из-за несчастного случая Швеция
потеряла свою старую колонию. И есть возможность вернуть
ее. Правящие круги стремились сделать так, чтобы дело
Финляндии стало нашим общим делом, чтобы Швеция всту¬
пила в войну против Советского Союза.
 Руководство профсоюза призвало местные профсоюзные
организации провести собрания и принять решение о работе
91

на крещенский праздник. Наше собрание проходило в
школе ’’Васа реаль”. В зале, который был полон, царило
поистине боевое настроение. Социал-демократы победили,
хотя и очень незначительным большинством. Решение руко¬
водства профсоюза должно было быть осуществлено. Кроме
того, было решено, что те, кто отказывается работать в
крещенский праздник, все равно обязаны внести деньги. Их
будут вычитать из заработной платы. Протестовать было
бесполезно. Тот факт, что социал-демократы, несмотря на то
что они вели травлю, только что получили большинство,
говорил сам за себя. Они воображали, что за ними весь
шведский народ. Но этого не было.
 Мы, коммунисты, и многие другие отказались работать в
этот день. Но многие согласились, их запугали. Швеция снова
стала Швецией Карла XII, шведов убеждали, что русские стоят
у порога. Не так-то легко было рабочему протестовать среди
этого безумия.
 Несмотря на наш отказ, деньги у нас вычли. Отношения
между коммунистами и социал-демократами стали еще
более напряженными. Социал-демократы разглагольство¬
вали как сумасшедшие, они совершенно потеряли голову.
Истерически кричали о демократии.
 А мы удивлялись — что же такое демократия? Раньше
рабочий всегда имел право сам решать. Так, например,
обстояло дело, когда собирали деньги в помощь испанским
республиканцам. А теперь об этом и речи не было. Социал-
демократы полностью разоблачили себя. Крупные капита¬
листы в Швеции потирали руки! Их надежды на социал-де¬
мократию оправдались с лихвой. Каждый профсоюзный
уполномоченный стал Свеном Дюфва . Поистине ’’отчизна и
король Карл” на всю катушку. Те, кто не поддерживал
этого, не имели права протестовать. И это считалось демо¬
кратией.
 На предприятиях начались чистки. Профсоюзы заняли
сторону реакционеров. Рабочих увольняли массами. При¬
чину для этого можно было найти всегда. Но предпринима¬
тели были достаточно ловки, чтобы открыто увольнять
людей из-за политических убеждений. Ведь Швеция считается
демократической страной, ’’управляемой рабочими”. Поэ¬
тому они увольняли тех рабочих, ’’которые плохо себя
ведут”. Разумеется, ими всегда оказывались коммунисты.
 Вот тут и была возможность указать на настоящего врага,
и, конечно, им был не капиталист. Скорее, наоборот. Ради¬
кальные рабочие. Они мешали политике соглашательства.
 * Литературный персонаж, олицетворяющий тупоумного, но
исполнительного человека.
 92

Сегодня люди не верят, что так могло быть в Швеции.
Борьба против коммунистов шла повсюду. На любом уров¬
не она принимала такие формы, которые были явно прес¬
тупными. Например, связывали штанины комбинезона, всо¬
вывали в него бутылку и ударяли комбинезоном об пол,
бутылка разбивалась. Комбинезон снова вешали в шкаф.
Когда рабочий приходил на работу и переодевался, в ноги
ему впивались осколки стекла. На чертежи клали письма с
угрозами, на станки вешали изображения серпа и молота.
Коммунистов стремились вытурить. Почти каждое утро на
моем чертеже я находил анонимное письмо. Я собирал их
целый месяц. Потом взял всю пачку и отнес председателю
профсоюзной организации. ’’Вот тебе!”— сказал я. Он то
бледнел, то краснел.
 Многие коммунисты находили свои инструменты испор¬
ченными. Я объяснил председателю, что это саботаж, от
которого в первую очередь страдает фирма. Об этом он не
подумал и покраснел еще больше. Это уже было серьезно,
это ударяло по капиталу, а социал-демократов назначали на
профсоюзные посты для того, чтобы их нельзя было ни в
чем обвинить. Он созвал собрание, на которое явился
представитель руководства профсоюза. Один из худших
болтунов того времени.
 Анонимные писаки признались. В коммунистической
профсоюзной организации мы приняли решение об их уволь¬
нении. Коммунистов увольняли почем зря за вымышленные
проступки. А тут эти люди преследовали рабочих, угрожали
им и терроризировали их. Но об их увольнении, видишь ли,
не могло быть и речи. Однако саботаж прекратился так же,
как и порча машин и инструментов, ибо это ударяло по
фирме.
 Возвращавшиеся домой ’’добровольцы” рассказывали о
зимней войне, в которой, несмотря ни на что, участвовало не
так много социал-демократов. Лишь кучка идеалистов. Зато
записалось много так называемых авантюристов. Это были
люди с ’’шведским” умонастроением, которые просто-на¬
просто хотели уйти от себя самих. Может быть, мой отец
был типичным примером.
 После возвращения из Испании я изредка встречал его.
Он немножко гордился мною, во всяком случае, хвастался.
Пока я отсутствовал, ему приходилось очень трудно. Он был
своего рода мечтателем. Время от времени он работал
укладчиком рельсов, но подолгу бывал безработным. Тогда,
случалось, он опускался. Пил и был несчастлив. В 1940 году
ему исполнилось пятьдесят лет. Его преследовали неудачи.
Неудача с женщиной, неудача в жизни. Не знаю, скрыл ли
отец свой возраст, но он записался добровольцем, и его
93

приняли. Конечно, я пытался его отговорить, но безуспешно.
У него появилась возможность что-то совершить, и он хотел
воспользоваться этой возможностью. Я убеждал его, что ему
не уйти от своих проблем, что они всегда будут его
преследовать, но он не слушал меня. Ему слышались тор¬
жественные марши, он видел себя среди героев. Жизнь могла
стать для него праздником, и он хотел участвовать в нем.
 Я был возмущен, но ничего сделать не мог. Я жалел отца.
Жизнь его не баловала. Теперь ему хотелось уехать и
заработать медаль. Я пошел с ним на вокзал. Там было
много людей, пришедших попрощаться с отъезжающими.
Собравшиеся пели ”Бог — наша крепость и защита” и произ¬
носили речи сомнительного содержания. Подумать только,
ехать куда-то, чтобы жертвовать собой во имя чего-то
несуществующего! Что общего было между Фенриком Сто¬
нем* и Финляндией, между ним и действительностью?
 Отец не участвовал в боях. В письмах он рассказывал,
что работал на машине, ездившей на фронт. Носил форму, но
выполнял подсобную работу. Нагружал и разгружал грузо¬
вик.
 В феврале 1940 года он вернулся домой и пригласил
меня в ресторан. Он рассказывал - страшные вещи. Отец
своими глазами видел, как расправлялись с русскими
военнопленными. Это не имело ничего общего с героизмом.
А еще хуже обращались с финскими коммунистами. Кара¬
ульный имел право бить пленных прикладом. Без всякого к
тому повода. Иногда караульные открывали огонь и палили
по лагерю.
 Отец говорил, что никогда не любил финнов. У него
были свои предрассудки. Он не понимал, что дело не в том,
какой ты национальности, а в том, на чьей стороне ты
выступаешь в классовой борьбе. Теперь же он заявлял, что
всегда считал финнов дьявольским отродьем. Ему никогда
не пришлось испытать чувства солидарности, духа товари¬
щества. Его служба в армии заключалась в том, чтобы
грузить амуницию и продовольствие, а с передовой увозить
раненых. Иногда ему приходилось нагружать целый грузо¬
вик замерзшими трупами. Он видел, как финны были
жестоки со своими же, когда им в руки попадался парень не
того толка, и как его избивали. Коммунист или сочувству¬
ющий коммунистам не стоил и гроша медного. Финский
рабочий был красный, власть имущие — белые, а палачи
рабочих — коричневые.
 Пропаганда утверждала, что финские рабочие-комму¬
* Фенрик Столь - герой произведения Ю.Л. Рюнеберга ’*Скдзания
Фенрика Столя” о войне 1808-1809 годов между Россией и Швецией.
 94

нисты дрались с русскими не хуже других. Но отец рассказы¬
вал, что это было сильным преувеличением. Как правило,
финских коммунистов отправляли в лагерь, изолировали.
Но в этих лагерях царил совершенно другой порядок, чем в
Швеции. Там сознательно старались сломить рабочих, го¬
лодом заставить их подчиняться. Обращались с ними бесче¬
ловечно. Коммунистов стремились уничтожить в крат¬
чайший срок. Рационы им выдавались минимальные.
 Отец был потрясен. Он говорил, что и представить себе
не мог, чтобы люди одной национальности могли так
относиться друг к другу.
 Он рассказывал, что многие добровольцы очень скоро
поняли, что им в Финляндии нечего делать, что дело
Финляндии — не их дело. Они обнаружили, что только выс¬
шие классы Финляндии говорили по-шведски, зато эти
высшие классы не знали языка своей страны. Да, было над
чем задуматься. Тем, у кого голова на плечах.
 Многие шведы были разочарованы тем, что финны
обращались с ними не так, как они бы хотели. Финны
воспринимали шведов отнюдь не как рыцарей, они отно¬
сились к ним с подозрением. Отец понял, что общая история
Швеции и Финляндии была совсем не такой, какой ее
изображали в учебниках истории для народных школ.
 Финские и шведские офицеры часто с пренебрежением
относились к добровольцам, потому что среди них были
неудачники, бродяги, алкоголики и уголовники. Лишь не¬
многие из них попали на фронт. Большинство же выполняло
подсобные работы.
 Отец кое-чему научился. Он был неглупым человеком.
Но в Финляндии ему было легче разобраться, ибо классовые
различия проявились там очень явно. Высший класс говорил
на шведском языке, остальное население — на финском. А
кадровые военные, персоны с моноклями, смотрели на
добровольцев как на стадо баранов.
 Многие добровольцы возвратились обратно при первой же
возможности. Сели на поезд и уехали в Хапаранду. Но отец
был из числа тех, кто потребовал увольнения по всем
правилам. Те, другие, не получили денег, отец же хотел
получить их.
 Он глубоко раскаивался. ’’Мне следовало бы быть ум¬
нее”,— сказал он. Отец не являлся исключением. Не было
ничего удивительного в том, что он стал жертвой неслыхан¬
ной пропаганды, проводимой шведской прессой и радио. Он
чувствовал себя обманутым и страдал оттого, что дал себя
одурачить.
 Он был, в сущности, добрым и хорошим человеком, но
легковерным. Вся его жизнь была сплошной неудачей. Он
95

лишился всех иллюзий и даже не смог стать воином. Все
медленно, но верно обращалось против него.
 2
 Бруно Францен был тяжело ранен под Гвадалахарой. Он
потерял правую руку, три пальца на левой, глаз. Бруно
арендовал у стокгольмского муниципалитета участок земли
в Сегельторпе. В то время там царила идиллия — стояло
лишь несколько вилл, окруженных деревней. Бруно начал
разводить кур, и его участок стал местом товарищеских
встреч испанских добровольцев, принимавших в этих встре¬
чах активное участие. Мы обсуждали положение и строили
планы на случай прихода немцев.
 Мы понимали, что существует только одна возможность
спастись — уйти в подполье. Повсюду, где наступали немец¬
кие войска, коммунистов арестовывали. Списки их с по¬
мощью местных властей часто составлялись заранее. Мы
знали, что ни со стороны немецких, ни со стороны шведских
властей нам не будет пощады. Всех радикально настроенных
людей сажали в тюрьму, тем более испанских интербрига-
довцев, так как мы были обучены военному делу и умели
оказывать сопротивление. Мы не питали никаких иллюзий.
Приход немцев означал для нас верную смерть.
 На своих совещаниях мы разрабатывали планы бегства.
Мы собирались бежать в Борланд. В Стокгольме скрыться
было невозможно, а в Норланде были люди, к которым мы
могли бы обратиться. Мы подумывали и о том, чтобы
раздобыть фальшивые документы, и находили надежных
людей, которые помогли бы нам получить их. Мы знали, что
бессмысленно добывать их до прихода немцев, ибо нацисты,
оккупировав Швецию, стали бы выдавать новые паспорта.
Поэтому мы ограничились созданием особой группы, ко¬
торой поручили найти тех людей, которые могли бы нам
помочь.
 Мы договорились и о том, чтобы всегда быть в готов¬
ности, чтобы нас нельзя было застать врасплох. Всем нам
необходимо было слушать радио. Был составлен список
наших адресов и всех тех, кто имел телефон, на тот случай,
чтобы нас можно было предупредить. Председателем нашего
союза был Гуннар Альм. Строительный рабочий, крепкий
парень, он несколько лет партизанил в Испании. Работал
далеко в тылу фашистов. Взрывал казармы, мосты, элек¬
тростанции. Гуннар принадлежал к старой гвардии. Он был
человеком закаленным и очень честным и бескомпромис¬
сным. Лучше погибнуть, чем уступить хотя бы на дюйм,
 96

считал он. К чести Гуннара, я должен сказать, что он всегда
был справедлив. С нами был один социал-демократ, хоро¬
ший парень. После Испании он поехал в Финляндию, поэтому
мы относились к нему по-разному. Но Гуннар был среди
тех, кто его защищал. Это означало, что социал-демократ
мог остаться в нашем товарищеском союзе, хотя некоторые
товарищи заявили, что они не будут после этого посещать
собрания. А ведь это не был простой клуб. Такое решение в
те времена значило многое. Благодаря товарищескому со¬
юзу мы имели возможность вообще выжить. Нам было
ясно, что немцы в любую минуту могут захватить Швецию.
Это был вопрос времени.
 Гуннар жил в старом домишке во дворе. Ему было
поручено хранить список наших адресов. Если что-то слу¬
чится, Гуннар должен был позвонить по телефону, но не из
своей квартиры. А те, кто имел телефоны, должны были
известить тех, у кого их не было. В случае прихода немцев
мы должны были вооружиться и начать сопротивление. Мы,
служившие на военной службе, знали, где находятся арсе¬
налы.
 Мы решили, что, если нас призовут в армию, мы пойдем
служить и будем, как все, выполнять свой долг. Постараем¬
ся занять командные посты. Для этого надо было записаться
на курсы унтер-офицеров. Мы избрали делегацию, которая
должна была обратиться к министру обороны Шэльду по
этому вопросу. В нее вошли пять или шесть человек, в том
числе Герман Волин и Сикстен Рогебю. Шэльд принял наших
делегатов, и они изложили ему суть дела. Но их унизили.
Шэльд славился этим. Он не умел разговаривать с людьми.
Был высокомерен и груб. Ребята считали, что он чем-то
похож на Муссолини. Задрав нос кверху, он заявил, что у
него нет никаких оснований беседовать с коммунистами,
особенно по такому вопросу. ”Но у нас есть военный
опыт,— сказали ребята. — Мы хотим предоставить себя в
распоряжение армии”. Никакого разговора не получилось.
Шэльд был из тех, кто верил в собственную пропаганду. На
нас, считал он, нельзя было положиться. Зато на нацистов,
которые кишмя кишели в армии, положиться можно было.
 День 9 апреля 1940 года я помню, словно это было вчера.
Мы с Бритой перебрались в южный район Стокгольма, в
современную однокомнатную квартиру с кухонькой и ду¬
шем. Я по-прежнему работал у Л.М. Эриксона. Уезжал на
работу рано утром. Из окон нашей квартиры открывался
вид на море. По улице маршировали солдаты. Несмотря на
военное время, это было необычно. Из утренних новостей
мы узнали, что Дания оккупирована и немцы высадились в
Норвегии.
 7 А. Рундберг
 97

Война между Финляндией и Советским Союзом окон¬
чилась в марте. К изумлению многих шведов, русские не
поглотили Финляндию. Некоторые товарищи по работе убе¬
дились, что мы, коммунисты, все же были во многом правы.
Советский Союз получил необходимую для обеспечения
безопасности Ленинграда территорию. Всем стало ясно, что
он и не собирался захватывать Финляндию. А вот немцы, без
всякого предупреждения, захватили Данию и Норвегию.
Атмосфера напряженности на предприятиях несколько
смягчилась.
 Но теперь наступил момент, которого многие боялись.
С большим волнением слушал я сообщения по радио.
Чувство было такое же, как тогда, когда я впервые по¬
пал на фронт. В голове все кипело. Меня бросало то в
жар, то в холод.
 Ясно, что нам, коммунистам, приходилось очень туго. Но
еще хуже было нашим родным. У Бриты началось нервное
расстройство. Она не интересовалась политикой, но знала,
что ее ждет, если придут немцы. Я пытался ее успокоить, но
она понимала всю серьезность нависшей опасности. ’’Нужно
сохранять спокойствие,— говорил я. — Не нужно впадать в
панику’*. Но она была уверена, что меня в любую минуту
посадят в тюрьму.
 Я точил шестерни на заводе. На предприятиях Швеции
царила атмосфера судного дня. Над головами всех рабочих
был занесен меч. Социал-демократы спрашивали нас: ’’Когда
они придут?” Но мы были информированы не лучше.
Ежедневно мы ждали, что события в Дании и Норвегии
повторятся в Швеции. Это было время нестерпимого ожида¬
ния. ’’Если они придут, то в первую очередь скрутят вас”,—
говорили нам. ’’Конечно,— отвечал я,— а что вы собираетесь
сделать?”
 Однако в мае 1940 года нацисты начали генеральное
наступление на Западе и захватили Голландию, Бельгию и
Францию.
 В Норвегии продолжалась борьба. Англичане пытались
помочь в разных местах на континенте. Но они были
слишком плохо подготовлены. Социал-демократ в нашем
товарищеском союзе предложил отправиться в Норвегию и
там драться с немцами. Но мы знали, как к нам относятся в
высших шведских военных кругах. Оружия нам бы не дали,
какой-либо помощи нечего было и ждать. Так что это
предложение было неосуществимым. Мы считали, что, когда
Норвегию принудят сдаться, настанет наша очередь. В этом
мы были убеждены.
 Когда пала Франция, многие думали, что оккупация
Гитлером Англии — лишь вопрос времени. Каждый день я с
98

волнением следил за военными событиями. Англия не
сдалась. Английский флот не уступал немецкому.
 Лето 1940 года было страшным. Гитлер захватил всю
Европу. Хотя война и не коснулась Швеции, мы думали, что
Германия будет оказывать на нее давление и шведское
правительство уступит и постарается обезвредить нас, ком¬
мунистов. Рикард Линдстрем в газете ’’Моргонтиднинген”,
возможно выступая от имени социал-демократического
руководства, заявил, что шведы должны поддерживать у
немцев хорошее настроение. А это не означало ничего иного,
как идти на уступки. Нужно было усилить борьбу с ради¬
кальными силами в Швеции и поддерживать у немцев, черт
возьми, хорошее настроение. Это означало нашу гибель.
Поэтому мы возлагали надежды на Англию.
 В августе меня призвали в армию, и я попал в Карлберг,
а в сентябре попросил увольнительную и женился. Одним из
командиров был майор — радист Бертиль Уггла. Симпатич¬
ный человек. Он спросил: ’’Значит, дело зашло так далеко?”
Но дело далеко не зашло. Мы поженились, чтобы получать
семейное пособие и сводить концы с концами. Мы уже давно
об этом говорили. Когда наступила осень, мы решили, что
немцы в этом году не придут. Они постараются по возмож¬
ности избежать зимнего похода.
 Мы венчались в церкви Оскара. Так хотела Брита, и я не
видел никаких оснований отказать ей в ее желании.
 В армию были призваны и другие парни-интербригадов-
цы. Это было хорошо, так как мы решили получить как
можно больше знаний. Мы, возможно, больше, чем осталь¬
ные, понимали, что вопрос может идти о нашей жизни. Мы
решили показывать хороший пример и делали это. Коман¬
дование было довольно. Мы тренировали курсантов. В
ноябре поехали на полигон в Русерсберг, и там я познако¬
мился с сыном одного известного писателя. Этот парень в
течение двух лет в тридцатых годах жил в Германии, в
поместье, и был убежденным нацистом. Конечно, он был
более начитан, чем я, и все же мы не могли с ним спорить о
литературе, так как он не умел отличить хороших писателей
от плохих. Он думал, что дело лишь в литературных
оценках. Не понимал, что реакционный писатель никогда не
может стать хорошим писателем, сколько бы премий он ни
получал.
 В конце недели, получив увольнение, я разносил ”Ню
даг” по домам в своем районе. Меня вызвали к командиру
роты. Он был в запасе и занимался торговлей цветами. У
него был список газет, которые разрешалось продавать.
Помимо обычных ежедневных, это были ’’Дагспостсн” и
”Ден свенске национальсоциалистен”. Зато ”Ню даг” не
7*
 99

было. Мне запретили ее распространять. Тогда я разда¬
вал ее в поезде, и не моя вина, если парни брали ее до¬
мой. Нельзя было помешать мне распространять газеты
в поезде. В армии коммунистические газеты были за¬
прещены.
 У меня в шкафу лежало много литературы, и я никогда
его не запирал. Думал, всегда найдется любопытный че¬
ловек, который возьмет почитать какую-нибудь книгу.
Однажды исчезла ’’История ВКП(б)”. Я искал ее и наконец
нашел под матрацем нациста. Он сделал вид, что не брал ее,
но я подумал, что ему неплохо было бы, хоть тайком,
познакомиться с некоторыми фактами. Возможно, что офи¬
циальная социал-демократия хотела поддерживать у немцев
хорошее настроение, но простые солдаты об этом не думали.
В армии было много социал-демократов, и все они терпеть
не могли нациста. Только он один придерживался нацист¬
ских взглядов. Они с ним ругались. А я нет, я считал, что
лучше спорить с ним, пытаться навести его на другие мысли.
Конечно, нацист считал, что мы, коммунисты, жертвы заб¬
луждения и что он единственный среди нас реально мыс¬
лящий человек.
 С социал-демократами у нас не было никаких распрей.
Между нами существовали хорошие товарищеские отноше¬
ния. Мы все знали, кто наш враг.
 Но командование было иным. Это мы ясно видели, в
частности, по тем учебным фильмам, которые нам показы¬
вали. Часто это была чистая немецкая пропаганда. А на
упражнениях частенько врагом была Красная Армия. Гитле¬
ровские же войска — никогда.
 На рождество 1940 года мы неожиданно получили уволь¬
нение. И мы с Бритой, как и все, отметили его. С рождест¬
венской елкой и ветчиной, а вечером пели ’’Тихую ночь”. Но
я пел и испанские песни. Даже треска после этого казалась
мне вкуснее.
 С едой у нас трудностей не было. По-моему, нормы были
вполне достаточные. В армии же пища была прекрасная. Мы
питались лучше большинства гражданских.
 По мере роста вооружений исчезала безработица. Рож¬
дество 1940 года мы отпраздновали тихо и спокойно, но я
никогда не решался заглядывать в будущее дальше чем на
неделю. Наше существование висело на волоске. Конечно,
дело шло к тому, что Англия устоит. Но мы уже привыкли,
что все может перемениться в одну ночь. Неизвестность
и неуверенность были нашими повседневными спутника¬
ми. Мы жили под дамокловым мечом. Однако в фев¬
рале 1941 года нас демобилизовали и я вернулся до¬
мой.
 100

3
 Мы были предупреждены, что в любой момент нас снова
могут призвать. Я сразу же отправился на завод Л.М. Эрик¬
сона и тут же получил работу. Работал в 19-м цехе, в
подвале. Мы делали фрезерную обработку деталей к пуле¬
метам ’’кольт”. Их отправляли в Финляндию. Вместо того
чтобы вооружать шведскую армию, мы вооружали финскую
после зимней войны. Мы, конечно, не знали, что Финляндия
вместе с Германией готовится напасть на Советский Союз. И
все же мы чертовски злились. И говорили о крупных
пробелах в обороне Швеции. Мы работали в несколько смен
на финнов, а опознавательным знаком Финляндии служила
свастика. И не случайно. В то время свастика была в
большом почете.
 Из двадцати пяти рабочих в цехе восемь были членами
коммунистической партии. Мы работали по одиннадцать
часов в смену. Руководство завода заявило, что крупные
оборонные заказы могут быть выполнены в срок только в
том случае, если увеличить рабочий день. И профсоюз с этим
согласился. Когда мы объясняли, что по крайней мере наш
цех работает на Финляндию, нас не хотели слушать.
 Одну неделю мы начинали работу в семь утра и кончали
в семь вечера. Другую неделю работали с семи вечера до
семи утра. Это было тяжело, но нам за это платили.
Существовали сдельщина, прибавки за смену и т.п. И все же
это не могло оправдать удлинение рабочего дня. Я был
убежден, что Швеция никогда не начнет войну против
Советского Союза, если некие силы не заставят ее сделать
это.
 Мы трудились до изнеможения по одиннадцать часов
шесть дней в неделю, делая пулеметы для Маннергейма.
В результате — язва желудка, нервное расстройство, бес¬
сонница. А над нами, коммунистами, к тому же висела
угроза ареста. В любую минуту мы могли оказаться в
тюрьме.
 Брита по-прежнему работала в швейной мастерской, и
мы почти не виделись, только оставляли друг другу письма
о том, как себя чувствуем и что нужно сделать дома. Это
был странный брак, но многие жили еще хуже.
 Один из моих товарищей по Испании, Пер Мун, как и
многие другие интербригадовцы, был арестован в Осло и
заключен в тюрьму на улице Меллергатан, где гестаповцы
пытали и убивали радикально мыслящих людей. Отец Пера
тоже был арестован и находился в концентрационном лагере
в Германии. Трудно поверить, что Пер сумел выйти из
гестапо, выдав себя за сумасшедшего. Нацисты поверили,
101

что он болен, и выпустили его. В 1941 году начались
постоянные переходы курьеров между Норвегией и Шве¬
цией. Как только Пера выпустили, он ушел в подполье и
участвовал в движении Сопротивления, а потом несколько
раз переходил через горы в Швецию.
 Весной я купил себе новый светло-серый костюм, а
когда Пер внезапно оказался в Стокгольме и поселился у
меня, я дал ему поносить этот костюм. Он был ему впору.
 Пер рассказывал о массовых арестах в Норвегии, о том,
как норвежские ’’патриоты” помогали немцам арестовывать
радикалов. Многие попадали в тюрьму на Меллергатан, в
Грини или в немецкие концентрационные лагеря. Но кое-
кто сумел уйти в подполье. Началось движение Сопротив¬
ления. В Норвегии дело обстояло иначе, чем в Дании, где в
начале войны не было оснований кричать ”ура” движению
Сопротивления. В Норвегии же было много радикально
настроенных людей. У нас в Швеции пытались изобразить
движение Сопротивления как какой-то буржуазный корпус,
который дрался за короля; на самом же деле его наиболее
активными участниками были коммунисты.
 Мы были рады Перу. Он мог помочь нам советами и
рассказами о тактике немцев в борьбе с радикально настро¬
енными людьми. Но он рассказывал и о том, какие трагедии
разыгрывались в норвежских семьях. О мужьях, которые
исчезали, и о женах, которые не знали, стали они вдовами
или нет. Нацисты сообщали об этом по-своему: они звонили
в дверь и, когда жена открывала, бросали ей одежду мужа.
Это означало, что его больше нет. Пер рассказывал о пытках,
происходивших ежедневно на Меллергатан, 19. Да, в то
время в Швеции о многом умалчивали. По-прежнему нужно
было поддерживать у немцев хорошее настроение. Но мы
так не думали, все, что мы узнавали от норвежских това¬
рищей, мы рассказывали рабочим.
 Со свободой слова в Швеции было покончено. ”Ню даг”
запретили в период наибольшей травли коммунистов во
время зимней войны, газету было запрещено распростра¬
нять, в редакции проводились обыски. Шведские нацисты
взорвали здание редакции газеты ’’Норшенсфламман” .
Пять человек были убиты, однако преступники отделались
легкими наказаниями: ведь они действовали исходя из
’’патриотических” побуждений.
 Я всегда волновался, когда Пер уходил в город. Его
могли схватить. Ведь в Швеции он находился нелегально.
Если бы ты знал, какие типы встречались среди властей —
ненавистники коммунистов.
 * Печатный орган коммунистической партии на севере страны.
 102

Но Пер вернулся в Норвегию, а я вскоре сменил работу.
Мне не хотелось лезть из кожи вон на заводе Л.М. Эриксона.
Я поступил работать в маленькую мастерскую, где был
обычный рабочий день, и наша семейная жизнь снова налади¬
лась. Летом мы поехали к родителям Бриты в шхеры, а
22 июня по радио услышали, что Германия напала на Совет¬
ский Союз и что финны принимают участие в агрессии. К
тому времени почти вся Европа находилась в руках Герма¬
нии. Услышав это сообщение, я подумал, что немцы, очевид¬
но, сильнее, чем кто-либо мог себе это представить. Иначе
они вряд ли осмелились бы напасть на СССР. Часть шведских
газет показала теперь свое истинное лицо. Они писали об
окончательной борьбе против большевистской опасности. Но
я понимал, что Советский Союз и Англия создадут коалицию
и что начинается совершенно новая эпоха.
 Я работал на арматурной фабрике в Каппельгренде в
южном районе Стокгольма. Однажды в субботу утром в
июле 1941 года, когда я, как обычно, стоял за токарным
станком, вошел хозяин с тремя мужчинами, одетыми в
гражданское платье. Я тут же понял,.в чем дело, и подумал о
Брите. Она была на пятом месяце беременности, и вся
тревога и напряжение, которые выпали на нашу долю,
наложили на нее свой отпечаток. ’’Теперь конец, она оста¬
нется одна и не справится”,— подумал я. Я знал, что многие
коммунисты были арестованы. Естественно, я возмутился,
хотя я так давно этого ждал, что привык к этой мысли, и все
же наперекор здравому смыслу надеялся, что этого не
произойдет. Было неразумно внушать себе, что власти не
будут проводить политики против коммунистов, что они не
сыграют на руку гестапо. Я уже раньше говорил, что в
Испании мы испытывали чувство презрения к так называ¬
емым демократическим государствам, это же чувство овла¬
дело мной, когда полицейские подошли к моему токарному
станку. Власти прекрасно знали, что ядром движения Сопро¬
тивления в Европе были коммунисты, что мы проявляли
себя настоящими патриотами, когда положение становилось
опасным. В период первой мировой войны ’’патриотически”
настроенный высший класс, правители Швеции продали
страну кайзеровской Германии. Шведских рабочих, которые
выступали против этого, считали нешведами, потенциаль¬
ными предателями родины. А теперь социал-демократы,
новый высший класс, выполняли поручения гестапо. Теперь
нас, коммунистов, считали нешведами. А пресмыкаться
перед Гитлером было самым шведским делом. Так посту¬
пали самые шведски настроенные из всех шведов. Да, в
конце концов, и сегодня те же люди пытаются продать
103

Швецию европейскому крупному капиталу и кричат, что их
противники — предатели страны.
 ’’Кончай работу и иди в контору”,— сказал хозяин.
Полицейские вежливо представились. ’’Густав Эриксон был
свидетелем несчастного случая”,— сказал тот, кого звали
Ларссон. Он посмотрел на меня в упор и подмигнул.
’’Конечно,— ответил я. — Я охотно дам свидетельские пока¬
зания”.
 Полицейские хотели сделать все потихоньку, но я видел
по лицу хозяина, что он все понял. Разумеется, он знал, что я
коммунист. Я создал профсоюзную организацию и требовал
внедрения техники безопасности.
 На мне был промасленный комбинезон, я хотел пере¬
одеться и помыться, но мне не разрешили. Надо было
торопиться.
 ’’Можно хотя бы вымыть руки?— спросил я.— Неужели
это так срочно?” А про себя подумал: ’’Может быть, военные
захватили власть и мы должны выступить против Советско¬
го Союза”. Я подумал и о том, что в эту минуту арестовы¬
вают многих коммунистов на их рабочих местах. Я не успел
даже помыть руки, как меня посадили в машину, работав¬
шую на бензине. Такие машины были только у полицейских,
это знали все.
 Несмотря на мои протесты, мы сначала поехали ко мне
домой. Я боялся за Бриту. Лучше бы ей не видеть меня
арестованным. Но Ларссон разъяснил, что у них есть приказ
начальника полиции произвести домашний обыск. Началь¬
ник полиции был известен как нацист. Ларссон показал мне
приказ, в котором говорилось, что они должны ”в возмож¬
но кратчайший срок произвести домашний обыск у выше¬
упомянутого Эриксона, подозреваемого в антигосударствен¬
ной деятельности”.
 Теперь мне было бы интересно узнать, чувствовал ли в то
время кто-либо из властей невольную иронию этих слов.
Государство выполняло поручения немцев, и подозреваться
в антигосударственной деятельности в таких обстоятель¬
ствах было почетно.
 Во всяком случае, полицейские в машине были явно
смущены. У меня создалось впечатление, что они весьма
неохотно выполняли приказ. Ларссон казался расстроенным
и старался быть по возможности деликатным. Ты знаешь, в
то время обеспеченные люди делились на две группы: на
сочувствующих Германии и на так называемых проангличан.
Проангличане были наиболее приятными людьми. Они дела¬
ли ставку на Англию, когда острие было направлено против
них. А теперь Англия была на стороне Советского Союза в
борьбе с фашизмом.
 104

Ларссон, узнав, что Брита на пятом месяце беременнос¬
ти, огорчился. Поднимаясь в лифте, я надеялся, что Бриты
нет дома. Иногда она ездила к своему брату-полицейскому,
у него была дача в Туллинге. Но мне не повезло. Брита была
дома и сразу же поняла, в чем дело. Не было сказано ни
слова, однако она буквально рухнула. Я не мог ее успоко¬
ить. Я уж и так осторожно вставил ключ в дверь и, надеясь
на чудо, вошел крадучись. Но она проснулась, когда я стоял
и смотрел на нее, и, прежде чем мне удалось успокоить ее,
вошли полицейские, которые ждали внизу.
 Мы жили высоко. Брита открыла окно и хотела выбро¬
ситься. Полицейские ее схватили. Это было ужасно, и на них
это произвело тяжелое впечатление. ’’Вам нужна по¬
мощь,— сказал Ларссон. — Есть ли у вас родственники, к
которым фру могла бы поехать?” Я не хотел вмешивать
родственников. Он это понял, но Брите было плохо. Надо
было выбирать: или родственники, или больница. Тогда я
выдавил из себя имя шурина. Оказалось, что Ларссон его
знал. Оба учились в одной школе для полицейских. Поли¬
цейские стали почти открыто проявлять к нам симпатию. ”Я
его хорошо знаю”,— сказал Ларссон и сам позвонил шурину.
Тот был дома, и они договорились, что Брита поедет к нему.
После этого мы все почувствовали некоторое облегчение и
начался домашний обыск. Разумеется, ничего незаконного у
меня не было. Партийный билет, паспорт, профсоюзный
билет и адреса товарищей по войне в Испании полицейские
забрали. Коммунистическая партия не была запрещена, хотя
Совет профсоюзов и отдал приказ изгонять из профсоюзов
всех коммунистов. Полицейские перевернули вверх дном
всю квартиру, просмотрели все, даже книги. Но, не найдя
ничего, не удивились. Они все за собой прибрали, все поста¬
вили на место, и мы уехали. Один из них остался, он ждал,
пока Брита упакует вещи, чтобы отвезти ее в Туллинге.
 В уголовной полиции на Бергсгатан было организовано
специальное отделение для политических заключенных. Сю¬
да привели и меня. Обыскали, взяли ремень и шнурки от
ботинок, а затем отвели в камеру, в которой находились
лишь деревянный топчан и стул. Через несколько часов
пришел Ларссон и повел меня на допрос.
 Допрашивали двое, третий стучал на машинке. Руково¬
дил допросом Ларссон. Он расспросил меня о всей моей
жизни. Я, разумеется, поинтересовался, в чем меня подозре¬
вают. Ларссон ответил: ”В антигосударственной деятель¬
ности”.— ”А что это значит?”— спросил я. Но никто не мог
мне на это ответить.
 Меня спрашивали, что я делал в партии, какую вел
работу. Я ответил. В моей работе не было ничего преступ¬
на

ного. Потом спросили, почему я сменил работу. Как будто
думали, что партия приказала это сделать в целях шпионажа.
Это было, конечно, глупо; полицейские чувствовали себя
неловко, но они были обязаны задавать свои вопросы.
 Самые неприятные минуты я пережил, когда полицей¬
ские просматривали мою записную книжку с адресами. В
ней я записал адреса моих товарищей в Швеции, Норвегии и
Дании. Правда, мне трудно было себе представить, что
кто-нибудь из ’’моих” полицейских передаст их в гестапо.
Полицейские пролистали книжку. О каждом расспраши¬
вали: кто это, что можно о нем сказать?
 — Не знаю,— отвечал я. Полицейские ничего не вытянули
из меня о моих товарищах. Тогда они стали показывать мне
фотографии, паспортные фотокарточки. Знаю ли я вот
этого? А этого? Я отрицал, что знаю кого-либо, хотя
большинство были моими товарищами.
 — Что-то ты все-таки должен знать о них,— сказали
полицейские, показав несколько фотографий хорошо знако¬
мых мне людей. Веселых, честных товарищей, которых я
хорошо узнал в окопах. Они хотели знать, какую функцию
каждый выполнял в партии. Очевидно, они верили газетам,
писавшим о тайных заговорщиках. Понимали ли они, что у
них в руках были фотографии самых лучших рабочих? Мне
хотелось о многом их спросить, но я молчал. Не хотел
вдаваться ни в какие разговоры с ними. На все их вопросы я
отвечал ’’нет”. Они наблюдали, как я реагирую на каждое
фото, которое они мне показывают. Это было ужасно, как в
плохом фильме.
 Один из полицейских уронил карточку. Она упала на пол
так, что я увидел штемпель на ее обратной стороне. Там был
изображен немецкий орел, держащий в когтях свастику.
Стало совершенно тихо. Все смотрели на меня. В этом
томительном молчании один из полицейских наступил на
карточку ногой.
 Но я не был так изумлен, как подумали полицейские. В
партии говорили, что они сотрудничают с гестапо, а в партии
не лгали. Однако для социал-демократов это был бы удар.
Но ведь допрашивали не их, наоборот, социал-демократы
давали приказы о допросах.
 Я хотел иметь защитника: по чрезвычайному закону
полицейские имели право держать меня тридцать суток плюс
еще тридцать суток без всякого повода. ”У вас есть приказ
арестовывать коммунистов?”— спросил я.
 Они посмотрели на меня и не ответили.
 Когда я вернулся в камеру, там сидел какой-то тип. Это
было странно, так как камера предназначалась только для
одного человека. Он представился мне как растратчик.
 106

— Вот как,— сказал я. — Тогда ты не туда попал. Здесь
сидят только политические заключенные.
 — Откуда ты знаешь?— спросил он.
 — Мы, коммунисты, давно это знаем,— ответил я. — А
это подтверждается тем, что я сижу здесь, не так ли?
 Он попытался задать мне множество вопросов о партии и
товарищах, но я каждый раз обрезал его. Я сразу же понял,
что ко мне подсадили полицейского. Не знаю, служат ли в
полиции безопасности теперь такие идиоты, как этот тип. Он
сказал, чтобы я не боялся говорить с товарищем по заключе¬
нию.
 — У меня нет товарищей среди преступников,— ответил
я.— И я не собираюсь их заводить.
 — Не бойся микрофона,— продолжал он. — Мы можем
его обнаружить. — Он скатал шарики из газетной бумаги и
заткнул ими вентилятор. Это было уж слишком. За ним
пришли и ’’повели на допрос”. Больше этого ’’растратчика”
я не видел.
 Вечером меня снова вызвали на допрос. Теперь они
хотели знать, какие у меня были связи в Швеции до поездки
в Испанию. Но я ответил, что эти связи не носили преступ¬
ного характера, и отказался назвать имена.
 — Не выдумывайте, что вы арестовали меня за то, что я в
тридцать восьмом году поехал в Испанию.
 — Вы знаете, что мы можем продержать вас тридцать
суток?—сказал Ларссон. — И еще тридцать суток. Без суда.
 — Конечно, знаю,— ответил я. — Но мне нечего рассказы¬
вать. Я никогда не совершал никакого преступления. Толь¬
ко хулиганил, когда был мальчишкой. Слишком быстро
ездил на велосипеде, продавал эстонский спирт, давал взрос¬
лым сдачи, если они меня били.
 — Подумайте,— сказали они. — Подумайте как следует.
 Они встали и молча прохаживались, глядя на меня.
 — Подумали?
 — Думаю так, что голова трещит,— ответил я. — Но
ничего придумать не могу.
 Они были уморительны. Разыгрывали фарс, не понимая
этого.
 — Подумайте и чем-нибудь приятном,— сказали они. Я
попытался.
 — Нет, не о празднике. Скорее, о подготовке к празд¬
нику.
 — Подготовке?— удивился я. — Это что, игра?
 — Нет, это более чем серьезно.
 Мне следовало подумать о бане. О том, что я моюсь в
бане.
 — А разве это подготовка к празднику?— удивился я.
 107

Они отвели меня в камеру, и там я просидел несколько
часов, думая о бане и о подготовке к празднику.
 Меня привели обратно на допрос. На письменный стол
полицейские положили бумагу так, чтобы я ’’случайно”
увидел ее. Это был их козырь. На этой бумажке я написал
свой адрес. Я узнал ее. Иекен Андерссон из Гетеборга
попросил у меня мой адрес. Мы вместе были в бане. Он
мало кого знал в Стокгольме. Я объяснил, в чем дело, не
понимая, что тут преступного. Понял, что Иекен тоже
арестован. Он взял мой адрес три месяца назад, но ни разу
не дал о себе знать.
 — Ах, вот как,— сказали полицейские. Они не казались
очень удивленными. В восемь часов вечера меня выпустили.
Это было неожиданно, и Ларссон заметил, что, по-видимому,
какую-то роль в этом сыграл мой шурин. Наверное, он
хорошо обо мне отозвался и нажал где следует.
 Ларссон проводил меня.
 — По-моему, это ужасно, что людей арестовывают без
всяких оснований,— сказал я.
 — Я не хочу высказываться по этому поводу,— ответил
Ларссон. — Мы выполняем свою работу, но, разумеется, я не
могу отрицать, что существует неприятная работа. Мы
не хотим ухудшать дело, господин Эриксон. Мы пыта¬
емся быть по возможности деликатными. Это очень не¬
приятно.
 — Неприятно, но для кого?— спросил я. Ларссон не
ответил. Он протянул мне руку на прощание, и я не нашел
причины не пожать ее.
 — Счастливо,— сказал он. — Надеюсь, что вас оставят на
работе.
 — Не думаю,— ответил я.
 — Жаль,— сказал он.
 Позже я узнал, что Иекен участвовал в диверсиях против
фашистских судов.
 В то время многие коммунисты были арестованы и
подолгу сидели в тюрьме. Это были люди, укрывавшие
беженцев из нацистской Германии, помогавшие движению
Сопротивления в Дании и Норвегии.
 В понедельник утром я отправился на работу в мастер¬
скую, но, как я и предполагал, для меня там больше работы
не было.
 Тогда я стал работать в Ульвсунде. Мы выполняли
заказы для шведской армии, и я хорошо зарабатывал, делая
токарную обработку головок к гранатам и подшипников к
танкам. Это была одна из наиболее высокооплачиваемых
работ для металлиста. Мы получали наивысшую заработную
плату, и предприятие ходатайствовало перед военными влас¬
108

тями о том, чтобы нас освободили от военной службы. Мы
были нужнее на производстве.
 В начале войны положение Советского Союза было
тяжелым. Но меня не покидала уверенность, что Красная
Армия в конце концов разобьет нацистов. Я просто не мог
не верить в это. Доживу ли только я до этого дня, ибо не
было никакого сомнения, что травля коммунистов будет
продолжаться до тех пор, пока это угодно немцам.
 А им это было угодно. Газеты непрестанно писали о том,
что в этот роковой час Швеция должна проявлять сознатель¬
ность, чувство ответственности и здравый смысл. Это зна¬
чило, что нужно гнуть спину перед Германией, усиливать
травлю красных, а в торговом и политическом отношении
стать на сторону Гитлера.
 Я ушел с работы, чтобы помочь двум товарищам по
партии, имевшим маленькую мастерскую в Сундбюберге. Они
получили огромный заказ от военных властей на изготовле¬
ние дистанционных трубок для гранат и опорных плит для
минометов. Грузовики беспрерывно доставляли нам нуж¬
ный материал, и мы вшестером работали до изнеможения на
токарных станках, изготовляя гранаты для тяжелой артилле¬
рии. По-видимому, и коммунистические снаряды годились
для шведских орудий. Власти не могли не знать, когда
давали заказ, что владельцы мастерской — коммунисты.
 Когда немцы стояли под Москвой, я побился об заклад
на сто крон с одним австрийским беженцем, что они никогда
ее не возьмут. Я читал в ”Ню даг”, что все население города
встало на его защиту. Десятки тысяч людей рыли противо¬
танковые рвы.
 И вот теперь, спустя более тридцати лет, социал-демокра¬
ты пытаются отрицать факты травли коммунистов. Говорят,
что коммунисты могли предать Швецию. ”Их раздирало
противоречие между верностью своей идеологии и роди¬
не”,— заявил Таге Эрландер в 1972 году*. Массовые аресты
коммунистов производились потому, что они протестовали
против нагнетания военного психоза. А Швецию нужно было
поставить на сторону Германии, и Швеция встала на се
сторону. Социал-демократы считали, что это было в интере¬
сах Швеции, ибо они верили в победу Германии. Лучше было
уступить, чем протестовать. После же разгрома нацистов под
Сталинградом в интересах Швеции было сманеврировать так,
чтобы отдалиться от Германии, так как Германия уже могла
проиграть. Вот как обстояло дело. А сейчас, спустя тридцать
 *
 Таге Эрландер в течение многих лет был лидером
Социал-демократической партии Швеции и главой социал-демократи¬
ческого правительства.
 109

с лишним лет, социал-демократы лгут, сознательно и цинич¬
но твердя о ’’раздиравшем коммунистов противоречии”, о
том, что им нельзя доверять. Капиталисты стремились
продать Швецию более тридцати лет назад. Больным режи¬
мам нужно на кого-то сваливать вину. Понимаешь, чувство
протеста никогда не оставляет меня. В тот день, когда оно
исчезнет, я буду мертвым человеком. Уже сейчас слишком
много живых мертвецов в нашем обществе. Достаточно
взглянуть на тех, кто использует политику, чтобы сделать
карьеру.
 Разве не странно, что те же люди, которые так высоко
ценили Германию, не решались ни на что другое, как только
на уступки Германии, сейчас симпатизируют американцам!
Где сегодня фашизм, империализм, идеология насилия? Кто
сегодня в Швеции гнет шею перед США? Кто страдает от
подрыва солидарности? Я одно скажу тебе: для представи¬
телей высшего класса главное — это международная клас¬
совая солидарность. У них нет совести, они продают, зараба¬
тывают деньги, получают прибыль. Мы живем в обществе,
которым управляет капитал. ”То, что хорошо для капитала,
хорошо и для народа”,— внушают нам социал-демократы.
Они стремятся сохранить свободу, свободу для богатых
становиться еще богаче за счет рабочих. Свободу для
богатых продолжать обманывать народ. Свободу слова для
тех, кто имеет положение в обществе и придерживается
официальных взглядов, они хотят сохранить любой ценой.
Швеция не какая-нибудь задрипанная страна. Как все другие
страны, она может быть хорошей страной. Но капита¬
лизм — рак, разъедающий ее изнутри. Тем, кто на это
указывает, приходится плохо, они попадают в лагеря. Я был
слишком незначительной персоной, чтобы попасть туда во
время войны. Но может быть, меня не сочтут таковым в
следующей войне. Таге Эрландер заявил, что, если начнется
война, коммунистов нужно будет снова отправить в лагеря.
Но может быть, это будет другая форма лагерей. Ты знаешь,
социал-демократы по-прежнему поют ’’Интернационал” раз в
году. Им следовало бы заменить его какой-нибудь архи-
шведской мелодией.
 Нацистов не сажали в лагеря даже тогда, когда дела
Германии стали плохи. По словам Эрландера, это объясняет¬
ся тем, что они открыто не показывали, на чьей они стороне.
Нацисты носили форму, нацистские значки, приветствовали
по-гитлеровски поднятой рукой. Открыто читали нацист¬
ские газеты в офицерских столовых. Но Шэльд считал, что
они ’’послушны и ловки” и что не следует поднимать шума.
Конечно, не в интересах Швеции было ссориться с нацис¬
тами. Я пережил шведское лакейское общество, когда
ПО

лакей уже заносил ногу на порог фашизма. А лакей всегда
мелкий карьерист. Это было позорное время. Но вряд ли
мы, коммунисты, были в этом виновны. Сегодня пытаются
забыть об этом. И это понятно. Большая группа социал-де¬
мократов придерживалась своих политических взглядов не
из-за соображений удобства или карьеры. Они были идеалис¬
тами и не хотели, чтобы их подкупали. Однако, не имея
власти, они ничего не могли сказать. И многие идеалисты
были вынуждены молчать. Или партийная дисциплина тре¬
бовала молчания, когда больше всего необходим был про¬
тест.
 Кое-кто сделал необходимый вывод и вышел из социал-
демократической партии, и это был не только К.Х. Херман¬
сон*. Таких людей было много. Неизвестных, обычных
рабочих. Это было заметно во время военной службы. Это
было заметно и на предприятиях.
 4
 В ноябре 1941 года Брита родила сына. Мы назвали его
Ханс. Брита настаивала на крещении ребенка. Она впустила
в дом религию.
 Брита растила мальчишку и снова работала, но приме¬
ряла и шила дома.
 Я ездил на велосипеде в Сундбюберг и хорошо зараба¬
тывал. Очень хорошо. Деньги у нас были, и мы начали
копить. Не я, мне незачем было копить, да, по правде
сказать, я и не знал, что делать с деньгами. В те времена
стало обычным делом копить деньги для приобретения
собственного дома. В Стокгольме было организовано бюро
по строительству небольших домов для рабочей верхушки.
Нужно было накопить известную сумму на покупку мате¬
риалов и т.п. Строить надо было самим. Заем выдавался на
льготных условиях. Южный район-в большой степени был
кварталом трущоб. Но нам там нравилось. Мы жили на
самом берегу пролива Бергссунд, около Реймерсхольма.
Дело было не только в том, что здесь прошло мое детство.
Здесь было просто хорошо. Реймерсхольм не был очень
заселен. Стояли лишь старые деревянные дома, сохранив¬
шиеся со времен прядильной фабрики. Хорошее было
место. Стоило только перейти мост, и ты мог поваляться на
траве в горах, зимой побегать на лыжах по морю, подышать
* Позднее, в 1964-1975 годах, К.Х. Хермансон был предсе¬
дателем коммунистической партии, с 1967 года именующейся Левая
партия - коммунисты.
 111

свежим воздухом сколько душе угодно. Жители Хогалида
обычно ходили туда летом, захватывая с собой бутерброды
и термосы с кофе. А еще было побережье Орста, парк Танто
и садовые участки. Товарищи по работе часто разводили
крошечные садики, можно было зайти на их участки,
посидеть и поболтать. У Бриты были друзья в доме. Южный
район нам нравился.
 Одним из крупнейших и наиболее активных территори¬
альных союзов был коммунистический союз в Хогалиде. Я
много работал в нем, отвечал за распространение ”Ню даг” и
литературы. Это была моя партийная работа. Ходил по
жилым кварталам Хогалида, собирал подписку и продавал
книги. Целыми библиотеками, по шесть — восемь книг,
упакованных вместе. Агитировал вступать в партию новых
членов, организовывал собрания и учебные кружки. Мы
создали курсы по основам марксизма, по политэкономии,
по истории Коммунистической партии Советского Союза, по
истории шведского рабочего движения. В то время энтузиаз¬
ма было хоть отбавляй, потребность в учебе была большая.
Люди ходили на курсы, чтобы учиться и обсуждать различ¬
ные вопросы.
 Мы предлагали нашим товарищам посещать также собра¬
ния в Рабочем культурно-просветительном союзе на Брюг-
гаргатан, чтобы внести живую струю в дискуссии социал-де¬
мократов и не засорять программы Рабочего культурно-про¬
светительного союза буржуазной дребеденью. А тенденция к
этому имелась уже тогда. Надо было вычищать все ’’непри¬
ятное”. Социал-демократы хотели иметь фарфоровые безде¬
лушки, а не марксизм. Споры иногда принимали очень
острый характер, и некоторые типы дискриминировали нас
так же, как и на предприятиях. Но большинство социал-де¬
мократов, использовавших свой досуг для того, чтобы
заниматься марксизмом, были хорошие люди и прекрасные
товарищи. Те, другие, не так часто ходили на такие собра¬
ния. Они, как Пер Альбин предпочитали игру в боулинг.
 Мне думается, что социал-демократическая рабочая пар¬
тия не была едина. В период войны и фашизма очень многие
социал-демократы ясно видели, какая политика проводится.
По многим вопросам существовали диаметрально противо¬
положные мнения. Я слышал, как социал-демократы назы¬
вали своих же штрейкбрехерами.
 Мы вели большую работу в союзе в Хогалиде. Распро¬
странять литературу было не так просто. На это уходило три
* Пер Альбин Ханссон - социал-демократ. С 1936 по 1945 год
был премьер-министром коалиционного правительства, а в
1945-1946 годах - социал-демократического правительства.
 112

вечера в неделю. Я приезжал в партийную организацию,
забирал книги и брошюры. Мне не обязательно было
продавать все самому, я мог распределять работу. У нас в
районе жили добрые две тысячи семей. Хогалид был круп¬
ным чисто рабочим районом. Мне приходилось много ходить
по этажам, иногда даже в воскресенье. Я звонил в дверь,
держа ”Ню даг” и книги так, чтобы их было видно. Прежде
всего следовало продать отдельные номера не подписчикам.
А потом выдавать книги и подписчикам. Встречали меня
хорошо. В Хогалиде жили почти одни рабочие. Видя, что у
меня в руках, они приглашали зайти. Часто угощали кофе и
вели дружескую беседу. Это были жестянщики, металлисты,
строительные рабочие и мусорщики. Я не один раз бывал в
этом районе, и меня сразу же узнавали.
 Библиотечки имели большой успех. Это были произведе¬
ния шведских писателей, а также русских, американских и
немецких. И конечно, произведения Маркса, Энгельса, Ле¬
нина. Книги пробудили мое сознание, и я мог горячо
говорить о их значении. Издательство устанавливало на них
невысокие цены. Обложки и бумага были не высшего
качества, но это не имело никакого значения. Главным было
содержание. Мы жили вдалеке от разрисованных лозунгов
рекламных бюро того времени.
 Мы организовали и так называемые собрания с пригла¬
шениями. Приглашали обсудить ту или иную актуальную
проблему, а их в военное время всегда было много. Часто
обсуждали на них бытовые вопросы, а в перерывах между
обсуждениями пили кофе и хором пели.
 Колоссальная пропаганда, направленная против компар¬
тии, делала свое дело. В начале войны к коммунистам
относились как к преступникам. Но многие не давали себя
запугать. Мы пребывали в хорошем настроении. Обществен¬
ность поднимала вопрос о том, что нам делать, если,
несмотря ни на что, начнется немецкая оккупация. Газеты и
радио сообщали, что до полного разгрома Советского Союза
остаются считанные дни. Дело изображали так, будто немцы
собираются навести в мире порядок. Разумеется, что масса
людей, слышавших это ежедневно, задавала себе вопрос: а
против какой страны пойдет Гитлер затем?
 Мы отвечали, что борьба продолжится и что у нас, как и
в Норвегии, население должно будет организовать сопротив¬
ление. Даже если его предадут нацистски настроенные
армейские офицеры.
 Мы объясняли слушателям, что им придется сделать
выбор и решить, на чьей стороне быть. Для меня этот вопрос
был прост и легок. Я видел первый захватнический поход
фашистов в Испании, видел, что бывает, если люди не
’/г8 Д. Рундберг
 113

занимали позиции ни за, ни против. Когда дело касалось
Испании, то социал-демократы еще могли пожимать плеча¬
ми. Но теперь речь шла о судьбе всей Европы. Можно ли
было в этом случае пожимать плечами? Для определенных
групп фашизм не означал гибели. Полиция, как обычно,
продолжала свою работу, во Франции теперь были новые
господа; в Финляндии, при поддержке немецких штыков,
армейские офицеры переживали золотые времена; слишком
много образованных людей в Швеции купались в лучах
победы Гитлера в далеких странах. Какой же замечательной
должна была стать их жизнь, когда эта победа будет
одержана и над маленькой Швецией?
 Прежде всего к этому надо было готовиться, все должны
стоять на страже родины, эта идея была характерной для
общества. Как раз в это время появился фильм ’’Все на
страже”. После Дании и Норвегии шведские военные явно
хотели сыграть свою роль. Все популярные в народе актеры
были приглашены участвовать в этом фильме. Его содержа¬
ние сводилось к тому, как шведы, против своей воли
попавшие в армию, решили сделать для родины все, что
возможно. Простые шведы — рабочие, служащие, крестьяне.
Они контролировали военную промышленность, которая
экспортировала оружие морем. Некий шпион, работавший
на военном заводе, сообщил врагу о движении судов. В
результате — торпедирование и гибель пяти шведов. Конеч¬
но, шпион был разоблачен прекрасным шведским пролета¬
рием, обычным недовольным новобранцем. Конечно, его
обезвредил благородный шведский кадровый офицер, по¬
жертвовавший своей жизнью. Он оказался к тому же братом
шпиона, и, прежде чем покончить с собой и братом одновре¬
менно, он обратился к затаившим дыхание зрителям и
заявил, что шпион был революционным фанатиком, ком¬
мунистом. Это означало, что все честные парни в оборонной
промышленности — за экспорт оружия нацистам. Таков был
смысл этого фильма.
 Можешь представить себе, с каким чувством человек
поднимался с места после окончания такого фильма в
Швеции, находившейся в полной боевой готовности? Он
знал, что из-за фанатизма одного пять человек поплатились
жизнью. Но ведь этих пятерых — женщин, детей, муж¬
чин — убили шведские нацисты во главе с офицером и
местным прокурором во время покушения на редакцию
газеты ’’Норшенсфламман”. Как же, по-твоему, нужно от¬
носиться к обществу, которое ведет такую пропаганду?
Чрезвычайно бдительно. Это были уже не шутки, даже
военный фарс превратился в нечто серьезное. А для нас,
активных коммунистов, это было более чем серьезно.
 114

Любимым занятием шведов стало приобретать карту
мира и булавки, чтобы следить за положением в мире. Это
превратилось в ритуал во многих шведских семьях. Глава
семьи слушал по телевидению и радио новости и переставлял
булавки. Это было популярное занятие. И понятно почему.
Сидя дома, в гостиной, человек мог ежедневно следить за
передвижением фашистских армий; одновременно война
превращалась для него в увлекательную и забавную иг¬
ру; он мог участвовать в ней сам, быть домашним стра¬
тегом.
 Для буржуа, стоявшего со стаканом грога в одной руке
и булавками в другой и ждавшего, как обещал ему Гитлер,
последних новостей из Москвы, вопрос заключался только в
том, когда будет ’’наведен порядок”.
 В книжном магазине я тоже купил себе такую игрушку.
И по вечерам, когда передавали новости, думал о том, что
сейчас во многих шведских семьях начинают переставлять
булавки — все сразу, как бы управляемые какой-то невиди¬
мой рукой. Миллионы шведов втыкали булавки, но с каким
чувством? С чувством торжества или горечи? Одно могу
сказать; мы, коммунисты, никогда не торопились передви¬
гать булавки, как многие другие. Иногда разумно и не
спешить.
 Немцы не продвинулись дальше на восток, русские
перешли в контрнаступление. Зимой сорок второго немцам
был нанесен ошеломляющий удар под Москвой. Эта была
первая зорька надежды во второй мировой войне, и эту
надежду подарила нам Красная Армия.
 Война Японии с США началась в декабре сорок первого.
Уже тогда в силу необходимости была заложена основа
нынешней политики взаимопонимания между США и Совет¬
ским Союзом. Они не полюбили, но приняли друг друга.
 Особых причин проявлять бурную радость по поводу
вступления США в войну не было. Успехи Японии в
начальный период заставляли думать, что война, наверное,
затянется. Уже с самого начала большая часть наших дискус¬
сий шла по вопросу об открытии второго фронта. Сталин
упорно на этом настаивал. Мы, коммунисты, не могли
понять обычных великошведских рассуждений. Они своди¬
лись к тому, что если немцы не победят на востоке, то
Красная Армия поработит Европу. Но у Советского Союза
таких стремлений не было. А те, кто утверждал, что русские
это сделают, исходили из того, что сами они поступили бы
именно так, считая это само собой разумеющимся. Но если
бы у Сталина были такие планы, он не требовал бы столь
настойчиво от США и Англии открытия второго фронта. А
этот вопрос поднимался уже в 1942 году и стал основным и
115

решающим в деле дальнейшего сотрудничества вплоть до
открытия второго фронта в 1944 году.
 В это время многие социал-демократы стали мыслить
по-иному. Мы замечали это на работе, когда курили вместе с
ними и беседовали. Проангличане и проамериканцы не
только принимали теперь коммунистов, они восхищались
ими. И наиболее дальновидные протягивали нам руку.
Напряженность в отношениях между коммунистами и со¬
циал-демократами стала исчезать. Такое значение имел
Пирл-Харбор для нас, рабочих-коммунистов. Мы это чувст¬
вовали на работе, да, хотя и не так явно, не только на работе.
 В 1941 году Совет профсоюзов нанес коммунистам удар.
Пресловутые циркуляры 3 и 7 стали осуществляться на
практике. Было запрещено распространять коммунисти¬
ческие газеты. Однако коммунисты ухитрялись обходить
запрет на перевозку и распространяли свои газеты самыми
хитроумными способами.
 Циркуляр 3 запрещал деятельность коммунистов в
профсоюзном движении. Ни один коммунист или сочувству¬
ющий не мог быть избран на какой-либо пост. Нельзя было
даже выдвинуть его кандидатуру. На собраниях по выдвиже¬
нию кандидатов осенью 1941 года еще царил ’’старый” дух.
Немцы находились под Москвой, и ни одна кандидатура
коммуниста не была выдвинута. До выборов оставалось еще
несколько месяцев. Германская армия была отброшена
далеко от Москвы. США и Советский Союз стали союзника¬
ми. В этот период социал-демократам было нелегко. Против
циркуляра 3 начались протесты, когда социал-демократи¬
ческие лидеры вычеркивали коммунистов и сочувствующих
им и вписывали социал-демократов. Это кажется невероят¬
ным, но это была одобренная социал-демократическая поли¬
тика. Уже несколько месяцев спустя они не знали, на какой
ноге стоять. В профсоюзном уставе говорилось, что нельзя
менять выдвинутые кандидатуры. Но был поднят вопрос,
нельзя ли это сделать. В некоторых случаях мы решили
увеличить официальные предвыборные списки кандидатов.
Таким образом, кое-где были избраны коммунисты. Крас¬
ная Армия начинала огромное зимнее наступление, и у нас в
профсоюзе попытались забыть о запрете на коммунистов.
Теперь можно иронически смеяться над болванчиками, кото¬
рые кланялись то направо, то налево. Но это кусок совре¬
менной шведской истории, и она не очень-то лестна для
нашей хваленой демократии.
 Можно сказать и так: социал-демократы готовились
уничтожить коммунистов, они подняли кувалду и ждали
краха Советского Союза. Его не произошло, и этого социал-
демократы не могли простить нам, коммунистам.
 116

5
 Весной сорок второго года началось новое немецкое
наступление. Ленинград был блокирован. Но немцам не
удалось его взять; неселение проявило неслыханные самоот¬
верженность и мужество; сыграло свою роль и изменение
границы во время зимней войны.
 После катастрофы под Москвой немцы направили свои
силы на юг, к Сталинграду.
 Снова большим спросом стали пользоваться булавки.
Немцы проникли далеко в глубь территории. Но за движени¬
ем Сопротивления нельзя было следить с помощью булавок,
а если бы и можно было, то для немцев картина получилась
бы нерадостной. Повсюду в оккупированных странах народ
оказывал фашистам сопротивление, и повсюду доминирую¬
щую роль в движении Сопротивления играли коммунисты.
 Шведская пресса не так хорошо разбиралась в положе¬
нии, как социал-демократические рабочие. Она считала не¬
мецкое наступление летом сорок второго катастрофическим
для Советского Союза, таким же как и осенью сорок
первого. Мы, коммунисты, из своей прессы знали, что в
тылу у немцев действует целая армия русских партизан.
Население оккупированной территории поднялось против
захватчиков. Фашисты не понимали, что народ социалистиче¬
ской страны нельзя поработить, что он никогда не сдастся,
что Красная Армия — армия народа, а не генералов.
 Мне казалось, что часть шведской буржуазной и социал-
демократической прессы относилась к движению Сопротив¬
ления с холодком, выжидательно. Конечно, тем, кто любит
порядок и закон, трудно поступать иначе, хотя под законом
и порядком они понимают то, что мы называем властью и
угнетением. Как-то летом 1972 года я слушал выступление
Никсона по телевидению. Говоря о северных вьетнамцах, он
называл их ’’международными преступниками на севере”.
 Точно так же говорили о коммунистах в 1941—1942
годах и у нас в Швеции.
 Мы жили в расколотом обществе, которое пыталось
пичкать широкие массы информацией, получаемой от угне¬
тателей. Поэтому нас, коммунистов, изгоняли, поэтому
нашу деятельность запрещали. Иногда я получал материалы
в советском пресс-бюро. Фотографии с различных фронтов,
которые я выставлял в витринах нашей партийной организа¬
ции. Среди них были фотографии греческих патриотов,
повешенных на уличных фонарях, и на них смотрели хохочу¬
щие немецкие солдаты и греческие нацисты; это были
фотографии плачущих женщин и детей в горящих городах.
Они изобличали фашизм. В то время шведские газеты редко
помещали такие материалы. Они больше публиковали фото¬
8 А. Рундберг
 117

графин солдат, машин и самолетов. Но ведь и фотография
улыбающегося пилота возле его самолета не давала пред¬
ставления о войне во Вьетнаме. Война была чудовищная, но
считалось своего рода мужеством не замечать этой чудовищ¬
ности.
 Как мы могли помешать этому? Выставлять фотографии
в витринах в южном районе? Можно поэтому представить, в
какое мрачное время мы жили. И знаешь, мы делали это с
удовольствием, хотя многим из нас положение и казалось
безнадежным.
 Как не осмеливались газеты раскрыть истинные причины
войны в сообщениях и фотографиях, так не осмеливались
они показать и истинное лицо войны. Газеты публиковали
забавные анекдоты о Роммеле, вместо того чтобы писать о
рабском труде, об уничтожении людей, о пытках.
 Большая же часть усилий и буржуазной и социал-демо¬
кратической прессы была направлена на то, чтобы объявлять
сообщения коммунистической прессы лживыми.
 Я по-прежнему работал на производстве опорных плит
для минометов. Брита шила дома и воспитывала мальчиш¬
ку. Но при большой партийной работе мне трудно было
работать посменно и проделывать на велосипеде весь путь до
Сундбюберга. В то время утром и вечером по улицам
двигался поток велосипедистов-рабочих, они смеялись, гово¬
рили о футболе, болтали. Это помогало сокращать путь. С
ума сойти, как быстро летит время.
 Летом сорок второго года я уже не выдержал. Меня
мучила боль в спине, и я не видел возможности сов¬
местить партийную работу с работой в мастерской. При¬
нять какое-то решение было трудно потому, что я хоро¬
шо зарабатывал и владельцы мастерской хотели, чтобы
я у них работал. Хронометрирования у нас, конечно, не
было. Оба владельца мастерской были коммунисты. Мы
видели в нашей работе осуществление мечты: она ук¬
репляла оборону Швеции, а прибыль шла в карман ком¬
мунистов, а не, как обычно, какого-либо акционера. Мы
работали как товарищи, как моряки, которые по очереди
несут вахту круглые сутки. Но передо мной стоял выбор, и
я выбрал партийную работу. Мне нужна была работа, где не
существовало бы смен. Партийная работа не оплачивалась, и,
уйдя из мастерской, я лишился бы большого заработка. Но
мы бы нашли выход из положения. Нужда нам не грозила.
 Брита не хотела, чтобы я бросил работу. ’’Купи лучше
автомобиль,— сказала она. — Тогда тебе не придется ездить
по ночам на велосипеде”. Со мной временами случалось
так, что перед глазами возникала Испания. Тогда все вокруг
меркло, я падал вместе с велосипедом и лишь через
118

несколько секунд снова приходил в себя. Это бывало не
один раз. Поэтому я не хотел рисковать и получать шофер¬
ские права. Я стал привыкать к этим внезапным припадкам.
Когда они начинались, мне казалось, что по правой стороне
головы проходил ток.
 Мы провели отпуск в шхерах у родителей Бриты. После
отпуска я решил перейти на завод в Ульсвунду. Там не было
сменной работы и требовалась только моя профессиональ¬
ная ловкость. Хозяева приобрели в Германии новые токар¬
ные станки, и мне было поручено освоить их.
 Я стал жить немного спокойнее, появилось больше
свободного времени, но зато здесь процветало хронометри¬
рование. Старая классическая фигура — парень в белом
халате с хронометром в одной руке и протоколом в другой.
Типы, которые, как это было видно, мало что знали о жизни
рабочего. Они думали, что смогут быстрее продвинуться
вверх, если, надев белый халат, начнут измерять секундами
степень чьей-то квалификации. В этом не было ничего
унизительного, просто дело шло об уступке капиталу.
Социал-демократы заявляли, что рабочие будут хорошо
зарабатывать на сдельщине. ’’Нет,— сказали коммунисты.
— Мы только скорее износимся, работая еще больше для
предпринимателей”. По-моему, все было так просто: нам в
акционерном обществе ’’Швеция” нечего было продавать,
кроме своего труда. А те, кто покупал его, хотели получить
как можно больше. Так просто это было тогда, и так это
просто сейчас. А социал-демократы говорили рабочим чепу¬
ху, будто дело идет о чем-то другом, будто речь идет о
демократии.
 На работе мы обсуждали, что же кроется за хронометри¬
рованием. Мы, коммунисты, проводили ясную линию, и
многие нас поддерживали. Но если бы спросить каждого
рабочего-сдельщика, то большинство, наверное, высказались
бы за сдельщину. Требования коммунистов твердой поне¬
дельной оплаты воспринимались как утопическая болтовня,
не имеющая ничего общего с действительностью. А действи¬
тельность была действительностью шведского крупного ка¬
питала, так что в какой-то степени это была правда. Многие
радикально настроенные рабочие понимали, что гонка в
сдельной работе не позволяла работать тем, кто по той или
иной причине не мог работать быстро, их выталкивали, они
становились рабочими второго сорта. Так что мы могли на
работе привлекать в партию немало новых членов, проводя
дискуссии во время перерыва.
 Но я этим не довольствовался. Новый токарный станок
был хорош. Я все время придумывал методы ускорения и
упрощения работы. Но не говорил об этом хронометристам.
Осенью сорок второго года нам пришлось работать посмен¬
но из-за большого количества заказов. Колесо акционерного
общества ’ Швеция” вертелось все быстрее. За ночную смену
я мог сделать столько, что нормировщики с ума сошли бы
от восторга. Но я держал это в тайне. Таким образом,
каждую ночь у меня оставалось несколько свободных часов.
Ты знаешь, мастера и надсмотрщики по ночам на заводе не
болтаются. У них на это хватает времени днем, а ночью
рабочие предоставлены самим себе. И вот я ходил по заводу,
агитировал, раздавал листовки, собирал подписку на ”Ню
даг”. Я педантично следовал заповеди и нормам системы. Я
использовал их собственную систему, их метод, изобретен¬
ный ими для того, чтобы привязать рабочего к станку. Я
воспользовался этим методом и опередил их. И это была
некая высшая справедливость. Кое-кто, может быть, и хотел
донести на меня, но это означало бы не только раскрытие
скорости моей работы и напряжения сил, но и увольнение
доносчика. Поэтому никто из рабочих ничего не сказал.
Большинство потому, что они были на моей стороне.
 В промышленном районе Ульвсунда находилась ветряная
мельница, около которой мы, коммунисты, собирались и
вырабатывали план на следующую неделю. Речь могла идти
о собрании в клубе, о технике безопасности, о хронометри¬
ровании. Сидя на траве под крыльями мельницы, мы
беседовали, загорали, к нам присоединялись и социал-
демократы. ”Мы ничего не можем изменить, — говорили
они,— ни сдельщину, ни нормирование, все это записано в
трудовом договоре. Мы связаны”,—”Но мы должны бороться
за изменения,— убеждали мы. — Рабочий сам должен решать.
Рабочий у станка, а не какой-то перебежчик в белом халате”.
Именно рабочие должны были назначить своих нормировщи¬
ков, если бы дело обстояло так, как утверждали социал-
демократы. Но вопрос заключался не в этом. Предпринима¬
тель оплачивал хронометриста.
 Конечно, мы были очень недовольны хронометрирова¬
нием. Но именно таким образом акционерное общество
’’Швеция” и добивалось успеха. В результате войны в стране
стала ощущаться нехватка рабочей силы. Колесо вертелось
все быстрее. Впервые шведский рабочий мог получить
хорошую заработную плату и жить прилично. За это было
заплачено ценой все растущей гонки и чувством неудовлет¬
воренности. Но легко быть близоруким, снисходительным,
когда помнишь нищету тридцатых годов.
 Тогда мы и подозревать не могли, что будет введена
такая адская система, как МТМ*, в такой ’’управляемой
 МТМ - американский метод измерения рабочего времени.
120

рабочими” стране, как Швеция. Впервые это произошло в
пятидесятых годах. Мы видели опасность хронометрирова¬
ния и хотели от него избавиться. Мы никак не могли понять,
почему нельзя договориться о цене с хозяином. Я делаю
столько-то и столько-то за такое-то время и вот цена. В те
времена мастер еще мог сказать свое слово о работе, тогда с
ним еще считались в шведском обществе. Но в пятидесятые
годы он уже не играл такой роли. Тогда мы, конечно, этого
не могли знать, но многое нас очець беспокоило. Дело зашло
так далеко, что я записался на курсы хронометристов.
Занятия происходили по вечерам и стали обычным явлени¬
ем. Шведского мастера долой. Он знает работу, потому что
сам был рабочим. Вместо него появился человек в белом
халате с хронометром в руке. Для металлистов были
организованы курсы по математике и хронометрированию,
и я записался на них. Не для того, чтобы быть хронометри¬
стом, а для того, чтобы, будучи рабочим, знать их аргумен¬
ты. О причинах своего поступления я, разумеется, умолчал.
Курсы посещали люди, мечтавшие стать служащими. Мы
учились обращаться с логарифмической линейкой, изучали
немного статистику, и нас с самого начала облачили в белые
халаты. Мы выглядели почти так же шикарно, как инжене¬
ры. Я стал как бы волком в овечьей шкуре и был всегда
заодно с теми, кто посещал курсы, что бы они ни говорили.
Последний вечер явился для них сюрпризом. Я рассказал им
о своей цели, и это оскорбило их.
 На посещение курсов уходило все мое свободное время.
Но я был полон желания действовать, мне это казалось
забавным. Ведь радостно работать во имя того, во что
веришь.
 Позже, когда хронометристы приходили в цех со своими
протоколами, я всегда сомневался в их выводах, указывал
на ошибки и недостатки. Я помогал рабочим у других
станков и присутствовал на собраниях, где говорилось о
сдельщине. На курсах я понял, что общество готовится к
новой индустриальной эпохе, когда силы каждого рабочего
будут использованы гораздо больше, чем кто-либо может об
этом думать. Появились орды хронометристов. Рабочему
приходилось ускорять темп работы или выметаться. Это
считалось само собой разумеющимся. Мы, коммунисты,
выступали в защиту рабочего. ’’Долой сдельщину!— говорили
и мы. — Доверяйте рабочему, дайте ему понедельную зар¬
плату!” Мы отнюдь не стремились идти назад. Конечно,
шведская экономика должна приносить доход. Но Швеции
фактически никогда не было по карману заниматься эконо¬
микой.
 121

Новое время давало о себе знать. Темпы росли. Сегодня
много говорится о бесчеловечных условиях работы. Это
началось уже тогда. Колесо стало вертеться с фантастиче¬
ской быстротой. Когда меня призвали в армию, я пошел с
повесткой в отдел личного состава. Там давали освобожде¬
ние от военной службы. Я принадлежал к числу ’’избран¬
ных” и легко отделался от службы, потому что изготовлял
гранаты. Я хорошо зарабатывал. Рабочий был прикован к
станку, несчастные случац становились все более частыми.
Все гонялись за сдельщиной. В спешке плевали на технику
безопасности. Когда стекло в защитной маске запотевало,
рабочий, вместо того чтобы найти время и протереть его,
поднимал маску на лоб. Металлическая стружка попадала в
глаз, и человек оказывался в больнице. Так осуществлялась
сдельщина на деле, не говоря уже о том, что капиталисты
получили возможность еще больше наживаться, о чем никто
раньше и подумать не мог.
 Мы упорно боролись за технику безопасности. Ходили от
станка к станку и убеждали рабочих, что необходимо
требовать введения техники безопасности. Мы объясняли,
что никому нет дела до того, что они будут изуродованы. Но
это было трудно. Парни хотели зарабатывать как можно
больше, тем более что возможность для этого имелась. И мы
видим сегодня, в какую цену это обошлось. ’’Ход развития’’
укоротил срок работоспособности рабочего. Сегодня многие
из них не в состоянии работать уже в сорок, в пятьдесят лет.
Но это не интересует капиталиста. Он на этом зарабатывает.
Государство, то есть налогоплательщики, платят за лечение,
оплачивают все социальные расходы на сотни тысяч выбро¬
шенных с производства рабочих.
 Профсоюзы принимали участие во всех поворотах и счи¬
тали, что если темпы работы надо сохранять или ускорять, то
их члены не должны заниматься политикой. Война давала
для этого большую возможность. ’’Народное хозяйство”
могло получить то, что ему было необходимо, и, ссылаясь на
войну, профсоюзы могли держать рабочих в узде. Поэтому-
то и хотели разделаться с коммунистами. Предприниматель
не останавливался перед тем, чтобы через своих агентов
среди социал-демократов распространять слухи, будто со¬
противление коммунистов гонке на сдельщине граничит с
саботажем. Рассказывались небылицы о том, будто сторон¬
ники Кремля пробирались ночью тайком на завод и пыта¬
лись остановить его. Старые честные социал-демократы тону¬
ли в бурной волне карьеристов, которые вступали в партию
и имели в ней большинство. Но я не хочу осуждать
социал-демократию, как таковую. Я осуждаю тех людей,
которые имели перевес, которые сегодня называют зло¬
122

употребление властью старыми шведскими чиновниками
социал-демократией. Бюрократы имели возможность рас¬
цветать именно потому, что социализм был вычеркнут из
повестки дня.
 Многие из тех, с кем мне приходится разговаривать
сегодня, считают, что современный страшный ход развития
начался в Швеции только после второй мировой войны. На
самом же деле он был навязан рабочему уже в 1942 году.
Средний класс заметил это десять лет спустя. И только
сегодня служащие воспринимают свое положение как унизи¬
тельное, неуверенное и чувствуют себя эксплуатируемыми.
Только после того как удары стали наноситься и людям с
высшим образованием, газеты начали писать о враждебном
человеку обществе. Но когда коммунисты предупреждали
об этом еще тридцать лет назад, их называли предателями
родины. Это было глупо. Но смеяться над этим в ту пору и в
голову не приходило.
 Часто по дороге на работу я думал, что в эту минуту
миллионы рабочих Европы подъезжают на велосипедах к
воротам своих заводов. Угрозой применения оружия их
заставляют работать на Германию, но здесь, в Швеции, власть
находится ”в руках рабочих”, а они не смеют даже слова
сказать против такого порядка. Европейские рабочие прибе¬
гали к саботажу в той мере, в какой осмеливались это
делать. Я думаю, что все разговоры и слухи о том, что
коммунисты — саботажники, питали события в оккупиро¬
ванной немцами Европе. До шведского промышленного
магната доходил слух о ’’смутьянах”, а он знал, что ’’смуть¬
яны” всегда коммунисты.
 Во время войны у нас было коалиционное правитель¬
ство. Нельзя во всем обвинять только одну партию. Многое
объяснялось обстоятельствами, войной. Но как ни верти,
факты остаются фактами. Я не лгу. Я излагаю точку зрения
коммунистов на события, их причины и следствия. А пер¬
вейшая задача общества — объявлять окрашенный красным
анализ положения ложью. Так было тогда, так обстоит дело
и сегодня.
 Мы, коммунисты, оптимистически относились к собы¬
тиям на фронте. Правда, Красная Армия временно отсту¬
пила на значительной территории, но многое говорило о том,
что советская промышленность перестроилась на военный
лад и снова заработала в полную мощность. Крупные заводы
были эвакуированы далеко на восток. Туда фашистские
самолеты не долетали.
 Рождество 1942 года. Бушевало сражение за Сталинград.
Газеты только о нем и писали, мы с волнением следили за
событиями по радио. Постепенно людям становилось ясно,
123

что развязка приближается. Немцы потерпели серьезное
поражение в Африке. Некоторые скептики в Швеции начали
задумываться. Катастрофа немцев под Сталинградом яви¬
лась поворотным моментом во второй мировой войне.
 Рождество прошло под знаком надежды. Это я очень
хорошо помню. Воздух был насыщен предчувствием чего-
то. Социал-демократы все чаще стали говорить о концентра¬
ционных лагерях, они начали понимать, что война — это
убийство людей, они начали понимать истинную сущность
фашизма.. Немногие понимали это и раньше. Изменение
направления ветра можно было заметить не только на
работе. Я помню, что именно в это время было конфиско¬
вано наибольшее число газет, были запрещены не только
коммунистические газеты. Начинался новый этап.
 6
 Жизнь не была очень уж трудной. Особенно когда
думалось о том, каково другим людям в мире. Карточную
систему я считал естественным и нормальным делом, иногда
в дополнение к пайку мы получали кое-что от родителей
Бриты, имевших на шхерах свое хозяйство. В здании
созданной во время войны специальной комиссии, помещав¬
шейся на Васагатан, стояли длинные очереди за карточками.
Нам, работавшим посменно, полагалась дополнительная кар¬
точка на масло. Мы ни в чем не ощущали недостатка.
Рождество всегда отмечали как большой праздник, мой день
рождения падал на сочельник. На рождество сорок второго
года забрезжила полоска света. Рождество же сорокового
года было сплошным мраком.
 Теперь на встречах со старыми товарищами того времени
мы часто говорим о Сталинграде, который оказался пово¬
ротным моментом и для Швеции. Понимаешь ли, это был
истинный поворотный момент и в личной жизни. Я пережил
время, когда ”Ню даг” нельзя было читать, когда продавец
газеты закрывал ее название. Иначе грозил штраф. А теперь
конфисковали семнадцать некоммунистических газет за
’’подробные описания жестокостей на войне”. В то время в
Швеции выходило несколько сотен газет. Некоторые начали
писать об истинном лице фашизма, и их конфисковали.
Говоря об описаниях войны, министр юстиции подразумевал
сообщения о пытках политзаключенных в Норвегии. Его
вмешательство объяснялось необходимостью ’’осуществлять
политику нейтралитета Швеции”. Это означало оправдыва¬
ние террора нацистов и приравнивание его к военным
действиям. Далее министр юстиции заявил, что проверить
124

факты пыток и избиений невозможно. Поэтому их не
следовало публиковать. Так могли рассуждать только люди,
не хотевшие верить действительности. А это было уже
невозможно.
 Из того времени мне вспоминаются такие моменты, как
государственные займы на оборону, переворот на англий¬
ском судне в Гетеборге, слово ”сурр”, означавшее различ¬
ные суррогатные продукты. По-прежнему светские круги
проявляли истерический интерес к Финляндии. Это частично
отражалось на передачах новостей. В них говорилось об
инвалидах войны, вытаскивались на свет божий бледные
герои, но дальше так продолжаться не могло. Думаю, что я
не преувеличу, если скажу, что только высшее общество
создавало культ этих героев. Многое я слышал также о
транзитных поездах*, один из моих двоюродных братьев
работал на этих поездах как военный полицейский.
 Я прекрасно помню, как после Сталинграда пытались
преуменьшить роль Красной Армии. Разгром немцев объяс¬
няли зимними условиями. Но когда русские начали теснить
немцев, вдруг стала популярной идея второго фронта.
Теперь нужно было во что бы то ни стало разбить Гитлера и
его приспешников. Тем скорее, чем скорее русские на¬
ступали.
 Работать теперь приходилось совершенно иначе, чем
раньше. Можно было беседовать с товарищами. Всего год
назад на тебя смотрели как на зачумленного. А теперь
оказалось, что ты во многом был прав. ’’Откуда вы могли
знать, что все будет так?— спрашивали меня.— На чем вы
основывали свои предположения?”
 Однако продувные бестии из высших социал-демократи¬
ческих партийных кругов продолжали клеветать на нас.
’’Коммунисты ведут подрывную работу, им нельзя дове¬
рять”,— заявляли они. Но уже многие разумные люди
предпочитали не слушать их. Теперь уже нельзя было вести
себя так, как вздумается. В то время начали поговаривать о
необходимости соблюдать ’’правила игры”. Я не знаю,
связано ли это было с тем, что все большее число ’’спортсме¬
нов” отказывалось мыслить по-германски, начинало думать
по-англосаксонски и льнуло к западным союзникам. Но
ведь правила игры составляются для того, чтобы команда
могла спокойно играть и чтобы ей не слишком мешала
толпа. Так что этот аргумент был слаб, хотя и популярен в
некоторых кругах. Действительность пытались превратить в
какую-то игру. Но вопрос-то стоял о классовой борьбе. Мы,
 Речь идет о поездах, на которых из Германии в Финляндию
транзитом через Швецию доставляли вооружение.
 125

шведы, находились на теневой стороне. А за пределами
нашей страны, на свету фашисты развязали свою кровавую
резню. Играть нашим скаутам в своем темном углу ничего
не стоило.
 Мы, коммунисты, не соблюдали ’’правил игры”. Это был
новый лозунг социал-демократии против нас.
 На одном из собраний в южном районе Стокгольма
осенью сорок третьего года вдруг появился Пер Мун. Мы
только что переехали в новый дом на Бренчюркагатан,
напротив одного из старейших кабачков города —’’Орла”, в
хорошую, современную квартиру из двух комнат и кухни.
Мун был в южной Швеции, посещал обучавшиеся там
норвежские полицейские войска. Перебрался через норвеж¬
ско-шведскую границу. А теперь, находясь в Стокгольме,
ждал дальнейших директив. Поздно вечером он пришел на
собрание. Месяца два спустя он появился снова. Это было
накануне сочельника. Мун пришел в полном снаряжении, в
одежде, напоминавшей военную форму.
 Мы вместе отпраздновали рождество. Моему второму
сыну исполнилось уже несколько месяцев. Отец Пера нахо¬
дился в концентрационном лагере в Германии, и многие из
его друзей были убиты нацистами или бежали из страны.
Большинство наших испанских товарищей в Норвегии про¬
пали. Нацисты преследовали их жестоко и беспощадно. Но
мы были настроены оптимистически, понимали, что наступи
ло улучшение и оно будет продолжаться. На рождество мы
побывали у Улле Андерссона, жившего на Хогалидсгатан, и.
конечно, говорили об Испании. Мы знали, что там был настоя¬
щий ад. Людей убивали десятками тысяч, бросали в концент¬
рационные лагеря, морили голодом. Мы думали о тех испан
цах, которые весной 1939 года бежали во Францию. Их было
около миллиона человек, и они поистине попали из огня да в
полымя. Когда немцы захватили Францию, правительство
Виши бросило беженцев в лагеря, где испанцы массами
умирали от голода и болезней. А немцы с помощью
французов забирали из этих лагерей наиболее радикально
настроенных испанских рабочих и отправляли их на уничто¬
жение в Германию. Мы трое считали, что виноват был не
только Гитлер и нацизм. Дело обстояло не так просто.
Шведское правительство, принявшее закон, запрещавший
выезд в Испанию, было виновно так же, как и те шведы,
которые решали, каким беженцам будет оказана милость
вступить на порог Швеции. Фашизм поднимает голову, как
только появляется возможность, а они предоставляли эти
возможности на конвейере, преподносили их на серебряном
блюде. Теперь шла великая бойня. Германия была превра¬
щена в массовую бойню. Там нашли время и для организа¬
126

ции маленькой бойни, где расправлялись с радикально
настроенными испанцами.
 Положение начало серьезно меняться, хотя и недостаточ¬
но для того, чтобы Пер решил просить помощи у шведских
властей. Он участвовал в движении Сопротивления, а там не
надеялись на Швецию. Даже мы работали нелегально. Это
неприятный факт для всех шведов, но мы не имеем права
этого забывать. Норвежские участники движения Сопротив¬
ления скрывались и от шведских властей.
 Это было отвратительно и позорно. Под прикрытием
’’нейтралитета” совершались постыднейшие вещи. Словом
’’нейтралитет” пытались промывать мозги шведам. Это
означало, что мы отгружали всю руду, в которой нуждались
немцы для продолжения массовых убийств, это означало
конфискацию шведских газет. Нас якобы ’’вынуждали”
идти на эти ’’уступки” ради сохранения мира, а мир был
необходим Швеции, чтобы оказывать помощь тем, кто в ней
нуждался. Шведская руда была жизненно необходима для
Гитлера. Швеция заключала блестящие сделки с нацистами.
Одновременно широко рекламировалась наша так называе¬
мая помощь. Это было бесстыдное лицемерие. Это все равно
как если бы мы отправляли большую часть стали американ¬
ской военной промышленности, а для успокоения совес¬
ти — пластыри в Северный Вьетнам. Но наши норвежские
товарищи отказывались обращаться за ’’помощью”.
 Какая циничная, лицемерная политика! Нам было стыд¬
но, стыдно и за то, что наши норвежские товарищи старались
не растравлять наши раны. Мы видели, как они пытаются не
обидеть нас, избегать разговоров о том, что было неприятно
для шведов. Я рассказал Перу, что наши интербригадовцы
посетили министра обороны Шэльда и что он шипел на них.
Пер только рассмеялся; до прихода немцев норвежцы уже
столкнулись подобным отношением.
 События на фронте усиливали наш оптимизм. На рожде¬
ство товарищи организовали встречу, и на нее пришло много
людей, даже тех, кто не был в Испании, но бежал от
фашизма. Я особенно помню овеянного ореолом приключе¬
ний Петера Фрейхена*, саркастического, несгибаемого датча¬
нина богатырского телосложения, с деревянной ногой.
 В январе 1944 года Пер вернулся в Норвегию. В ту весну
все ждали открытия второго фронта.
 На наше предприятие сплошным потоком поступали
военные заказы. Это требовало введения смен. Я начал
подыскивать другую работу, так как не мог заниматься
партийной деятельностью и одновременно работать посмен¬
* п
 Петер Фрсйхен известный датский полярный исследователь.
 127

но. Я хотел участвовать в борьбе и не представлял себе, как
можно отказаться от партийной работы. Квалифицирован¬
ной рабочей силы не хватало. Предприятие набирало моло¬
дых людей и в спешном порядке обучало их. Это было
время большого напряжения, частых несчастных случаев и
огромных прибылей. Социал-демократы связывали свои
надежды с промышленностью. В акционерном обществе
’’Швеция” дела шли так хорошо, что хватало средств на
проведение всяческих реформ. Лишь бы индустриальное
колесо вертелось. Вовсе не нужно было создавать любой
ценой хорошее настроение немцам. Зато следовало подумать
о ’’народном хозяйстве”.
 Профсоюзная организация хотела сделать меня контро¬
лером, но руководители предприятия не могли и мысли
допустить, чтобы коммунист занимал такой пост. И были
правы. Я думал о рабочих, а контролер, естественно, обязан
думать о благе предприятия, о благе владельцев акций.
Поэтому назначили другого. Мастер возражал против моего
ухода. Я был хорошим рабочим. Мы имели право допускать
3 процента брака. Рабочий, у которого брак не превышал 1,5
процента, считался молодцом. У меня же всегда брак был
меньше 1,5 процента, к тому же работал я быстро. Мне
частенько говорили: ”Гы способный человек, зачем же ты
делаешь такую глупость и тратишь время на коммунистов?”
Будь я социал-демократом, мое будущее было бы обес¬
печено.
 ”Он не умен”,— читал я в недоумевающих глазах тех, для
кого главным в жизни была карьера. Но я видел и другие
глаза, и в них находил признание их ’’виновности”. Многие
виновато смотрели на рабочего, который не пытался скрыть
свои коммунистические убеждения.
 Высшие классы вновь обуял страх. Это было заметно по
средствам массовой информации, накладывавшей на всех
свой отпечаток. Немецкая пропаганда еще действовала.
Немцы отступали на Восточном фронте. Красная Армия
дралась за всех .
 Теперь мы могли сотрудничать с социал-демократами в
профсоюзах. Шведскому рабочему приходилось работать
быстрее, чем когда-либо, но и более уверенно. Брак надо
было снижать. Все эти вопросы мы обсуждали в профсою¬
зах, чтобы получать премиальные за снижение брака. Мы
предлагали увеличить производство и уменьшить расходы,
если станем получать премиальные. Но предприниматель
был против. Социал-демократы, выступавшие заодно с нами,
теперь извлекли урок: предложение было отвергнуто пото¬
му, что оно исходило от коммунистов. Социал-демократов
следовало научить не слушать левых. Поддержка, оказанная
 128

нам местной профсоюзной организацией и руководством
профсоюза, не имела никакого значения. Предприниматель
мог просто сказать ’’нет” всем рабочим. Шла война, поэтому
мысль о забастовке не возникала ни у кого, это было
известно, и этим пользовались. В мирное время, не добив¬
шись своего, мы начинали бастовать. А тогда же у нас мысли
об этом не появлялось. Это было невозможно.
 Но в результате нашего сотрудничества мы сумели
добиться другого — а именно ограничения хронометрирова¬
ния. Во многих случаях мы договаривались о точных
расценках, установленных на основе хронометрирования.
Сотрудничество между социал-демократами и коммуниста¬
ми во многих случаях осуществлялось без трений.
 В то время большая часть шведской промышленности
по-прежйему состояла из средних и мелких предприятий. На
крупных предприятиях были коммунистические профсоюз¬
ные организации. На обычных предприятиях, насчитывав¬
ших, скажем, двадцать пять рабочих, существовали ком¬
мунистические ячейки. Они состояли из трех-четырех чело¬
век и часто выступали в защиту беспартийных и социал-
демократов, ибо на этих предприятиях не было проф¬
союзной организации. На средних и крупных предприя¬
тиях вместо ячеек создавались коммунистические органи¬
зации.
 Коммунистические ячейки на предприятиях многих пуга¬
ли. Слово ’’ячейка” звучало для них угрожающе и заговор¬
щически. Но в сущности, ячейки были организациями в ми¬
ниатюре. Ячейка занималась вопросами хронометрирования,
продолжительности рабочего дня, техники безопасности, са¬
нитарии. Кроме того, она вела работу по привлечению новых
членов. Центральное объединение профсоюзов видело угро¬
зу в работе ячеек, и само собой разумеется, что предприни¬
матели очень хотели бы с ними разделаться. Поэтому не уди¬
вительно, что предприниматели связывали слова ’’ком¬
мунистическая ячейка” с некой предательской деятель¬
ностью. Это было в их интересах. Центральное объединение
профсоюзов вело себя немного осторожнее. Коммунисты
становились популярными на предприятиях. Правда, в выс¬
ших кругах по-прежнему витал дух циркуляра 3, но еще ху¬
же для них было то, что Красная Армия гнала фашистов.
 Весной 1944 года я начал работать в промышленном
районе Хаммарбю. Новый завод здорово отличался от
обычного шведского завода. Большие светлые цеха с огром¬
ными окнами. Современные, стоявшие рядами станки, с
бесшумно работающими моторами, токарные станки в од¬
ном ряду, токарно-револьверные — в другом, автоматиче¬
ские — в третьем. Это было сделано по примеру Советского
129

Союза. Так выглядели заводы за Уралом. Я видел их
фотографии в коммунистических газетах.
 Мы производили топливные насосы для моторов воен¬
ных самолетов. Это была новая для нас работа, требовавшая
высокой точности. На каждом станке мы изготавливали
всего по три детали, а также новые инструменты для этих
сложных деталей. Допуски на размеры составляли две
сотых миллиметра. Более точно обточить было невозможно.
Я работал на линдчепинском станке новой, очень удачной
конструкции. Высота шпинделя не больше шести-семи дюй¬
мов. Я обрабатывал детали из недавно изобретенной легиро¬
ванной стали. Была изобретена также новая инструменталь¬
ная сталь, дававшая возможность вести обработку при более
высоком числе оборотов и более высокой скорости резания.
Благодаря этому мы могли получать высокую чистоту
поверхности, требуемую чертежами. Раньше такие поверх¬
ности протачивались и шлифовались. Теперь же после од¬
ного-двух черновых проходов и одной чистовой проточки
мы получали нужные размеры по чертежу. Мы производили
точнейшие работы и изготовляли большие серии деталей.
Детали поступали нескончаемым потоком из разных цехов.
Сборка шла успешно. Если строгий контроль браковал
какую-либо деталь, ее просто выбрасывали.
 Теперь темпы следовало увеличить. Пришел приказ
использовать токарные станки на полную мощность. Ком¬
мунистическая ячейка запротестовала. ’’Эти чудесные станки
износятся раньше срока”,— заявили мы и предложили для
предварительной черновой обработки использовать старые
станки, а окончательную обработку производить на новых.
 Руководство, ранее об этом не подумавшее, сразу при¬
знало, что это хорошая идея, что она сохранит дорогостоя¬
щее уникальное оборудование, увеличит производство и
уменьшит брак. Мы выполняли точные работы по военным
заказам, и заводское руководство не считало коммунистиче¬
скую ячейку опасной. Поэтому в таких вопросах мы,
естественно, выступали открыто. И именно на этом заводе
ячейка выросла в организацию.
 У нас была возможность зарабатывать деньги. Все рабо¬
чие имели высокую квалификацию и могли легко изготав¬
ливать необходимые детали на несколько дней раньше
срока. Тогда мы брали другую работу и выполняли двойную
норму.
 Все были довольны. Производство увеличивалось, брак
снижался. Но работа была до ужаса однообразной. Выполня¬
ли очень точную работу, изготавливая несчетное количество
одной и той же детали. В одном и том же положении
приходилось стоять у станка неделю за неделей, месяц за
130

месяцем. У меня начали болеть голова и спина. Я пошел к
врачу, но он ничего не мог сделать, он не работал на
токарном станке. Ни он, ни я не могли установить, чем я
страдаю: я был болен неопределенной и неясной болезнью
нового времени. Я пошел в так называемый физический
институт на Хурнсгатан. Таких институтов, а также знахарей
и знахарок развелось тогда много, и им не хватало пациен¬
тов. Меня посадили на электрический стул, и через мое тело
пропустили электрический ток низкого напряжения, всего в
три-четыре вольта. После этого во рту я ощущал соленый
металлический вкус. Сидя там, я думал о гипнотизерах и
колдунах, но после нескольких сеансов мне стало намного
лучше. Однако мне было неприятно, что я обратился к
знахарям. Только в пятидесятых годах на них началось
генеральное наступление. Это воспоминание о старой Бедной
Швеции, Невежественной Швеции.
 Контроль на заводе был строгий, рабочий должен был
предъявлять вахтеру удостоверение личности. Если ты его
забыл, приходилось возвращаться домой. То, что вах¬
тер — твой товарищ, не имело значения. Удостоверение одно¬
временно являлось и пропуском.
 Так как у нас еще не было профсоюзной организации,
взносы в профсоюз принимала коммунистическая ячейка.
Каждую пятницу рабочие приходили платить взносы. Одно¬
временно мы продавали им ”Ню даг”, журналы и брошюры.
Как раз в это время мы подняли в первичных организациях
вопрос о пособии многодетным семьям и готовились к
тому, чтобы выдвинуть его в качестве главного вопроса.
Даже социал-демократы были настроены положительно, под¬
держивали нас и покупали наши брошюры, когда платили
взносы. Предприниматель запретил нам вести партийную
пропаганду, но мы отнеслись к этому спокойно. Мы прода¬
вали только в обеденный перерыв, к тому же рабочих на
предприятии не хватало, и, помня о ’’золотых временах”,
’’народное хозяйство” вело себя осторожно. Так как социал-
демократы вели свою пропаганду, мы тоже продолжали
вести vBOK).
 7
 В июне 1944 года союзники высадили свои войска в
Нормандии. Теперь всем, кроме фанатиков, стало оконча¬
тельно ясно, что Германия проиграла войну. Настроение
полностью переменилось. Изумленные и ошеломленные, мы
наблюдали, как многие держат нос по ветру. Все изменялось
и перестраивалось. Потоком потекли оправдания. Газеты и
131

радио тоже не отставали. Было странно и отвратительно
видеть, как владельцы средств массовой информации вдруг
заговорили голосом победителей. Это было необычно, это
даже дурно пахло. Может быть, мы так распсиховались, что
стали параноиками и, когда сталкивались с искренним
отношением, внушали себе, что это не так, малевали черта на
стене. Как бы там ни было, я помню, что это было ужасно.
 Все торопились. Массами вступали в партию. В том числе
и интеллигенты. Мы не были к этому подготовлены. В
уставе партии говорилось, что каждый вступающий должен
иметь рекомендации от двух старых членов партии. Это
правило не соблюдалось, когда в партию стали вступать
массами. У меня это вызывало чувство недовольства. В
первичных организациях мы не имели возможности прини¬
мать новых членов так, как полагается, выполняя требова¬
ния устава. Многие вступившие были предоставлены сами
себе, и естественно, что позже, в период ’’холодной войны”,
стали выходить из партии. Партия была не в состоянии
воспитывать этих людей, и с их учебой с самого начала дело
обстояло плохо. А без основательной теоретической учебы
коммунистом стать нельзя. На компромиссах в политучебе
далеко не уедешь. Теперь это было особенно важно. В 1944
году после роспуска Коминтерна Коммунистическая партия
Швеции приняла новую программу. Мы выступали в ней за
мирное развитие революции.
 И у многих старых товарищей закружилась голова.
Долгие годы они повсюду встречали всеобщее недоверие
лишь потому, что они коммунисты. На них так долго
смотрели как на зачумленных, что теперь они с восторгом
воспринимали свою популярность.
 После капитуляции Германии многие из нас считали, что
теперь настала очередь Франко. США обещали уничтожить
фашизм всюду, и если бы действовать из Франции или
Средиземного моря, то это было бы сравнительно легким
делом. Радуясь миру, мы обнаруживали многие тревожные
признаки. Одним из них была Испания, где фашизм приспо¬
сабливали к салонам, вместо того чтобы пнуть его в спину.
Мы являлись свидетелями того, как западные союзники, все
больше укрепляясь в Европе, начали искать признаки новой
линии фронта. Это не выдумка. Может быть, мы были
чрезмерно чувствительны. Мы не были сбиты с толку и,
подобно многим другим, лишь фиксировали различные
фазы явного фашизма. Мы давно знали его истинное лицо,
видели его сами в Испании. И в этой Испании по-прежнему
оставался фашизм. Для многих из нас роковой новостью
было не то, что фашизм существует, а то, что ему дают
возможность продолжать существовать. Но в общем опьяне¬
132

нии все это забывалось. Газеты и радио только и знали, что
сообщать о концентрационных лагерях. Об участниках дви¬
жения Сопротивления слагали героические саги, прославля¬
ли даже коммунистов.
 В то же время было ясно, что газеты и радио протаскива¬
ют идею о том, что западные союзники во главе с США
победили в войне. Красная Армия, уничтожившая герман¬
скую военную машину, храбра и мужественна, заявляли они,
но войну выиграли США. Кинофильмы и еженедельники
полностью ориентировались на Запад. Традиционная мать
Швеции — Германия,— по-видимому, была разбита навсегда.
Поэтому следовало найти новый символ: им стали США и
оттуда черпали новые идеалы.
 ВДсньПобедыя вышел на Кунгсгатан, чтобы участвовать
в праздновании. Люди были словно безумные, в каком-то
диком опьянении. В воздухе носилось множество бумажных
ленточек, которые выбрасывали конторщики. Незнакомые
танцевали друг с другом. Я тоже был взволнован и испыты¬
вал жгучее чувство облегчения. Но во время этого праздно¬
вания какие-то типы выбили окна в немецком информаци¬
онном бюро, ворвались туда и начали хозяйничать. Ты
понимаешь, они все время орали ’’немцы”, и от этого мне
стало горько. Ведь я вместе с немцами дрался в Испании, у
каждого европейца был убитый нацистами немецкий брат.
Когда я вижу возбужденную толпу, подстрекаемую хорошо
одетыми людьми из ’’высшего общества”, меня охватывает
отчаяние. Тогда опьянение радостью было велико, но этот
эпизод вызвал у меня чувство страха. Опасность только-
только миновала, а уже появилось новое поколение крику¬
нов и камнеметателей. Они орали”немцы”, плевали и броса¬
ли камни. Но ведь немец виноват не больше, чем ’’англича¬
нин” или ’’француз”. Виноват капитализм, имя которому на
этой стадии — империализм.
 На работе каждый день проходил, словно праздник. Ко
мне подходили, похлопывали по спине. Зимой и весной
сорок пятого года все металлисты бастовали. Мы бастовали,
когда наступил мир. Усматриваешь ли ты в этом нечто
символическое?
 В то время шли переговоры о заключении коллективных
договоров, переговоры вел каждый профсоюз. Наши были
сорваны. В январе мы начали бастовать. Союз металлистов
всегда был первым за столом переговоров, служа примером
для других. В очень общих чертах можно сказать, что мы
бастовали, стараясь несколько уменьшить гот неслыханный
подъем, который был достигнут во время войны и во
многом благодаря войне. Порожденная войной спешка,
конвейеры, смены и сдельщина были так выгодны для
133

промышленности, что никто не думал ни о чем другом,
кроме как продолжать в том же духе. Такова была причина
борьбы, и Союз металлистов был избран объектом проведе¬
ния опыта. Шведские промышленные рабочие сообща доби¬
лись этих головокружительных высот. А это стало возмож¬
но потому, что шведский рабочий не понял, что он вынужден
потеть еще больше за ничтожно малое вознаграждение.
 Социал-демократы, как всегда, не решались сказать
рабочим о причине борьбы. Вместо этого они лишь опериро¬
вали терминами ’’заработная плата” и ’’техника”. И все же
недовольство было так велико, что профсоюзу пришлось
объявить забастовку. А так как мы, коммунисты, ясно
говорили, в чем дело, то очень скоро ’’вину” за забастовку
возложили на нас.
 Это была старая песенка: предприниматель ведет себя
по-свински, коммунисты протестуют, значит, они бузотеры и
смутьяны.
 Забастовка не удалась потому, что, хотя в делегацию,
которая вела переговоры от имени рабочих, вошли ком¬
мунисты и социал-демократы, руководство профсоюза, ко¬
торое должно было принять решение, состояло, за неболь¬
шим исключением, из ярых антикоммунистов, фанатиков
социал-демократов. Это были уже послевоенные бонзы,
направлявшие социал-демократию вправо, в сторону от
рабочих. Они заявляли, что нужно питать доверие к ’’народ¬
ному хозяйству”, работать с ним вместе, а не против него.
То, что хорошо для промышленности, говорили они, хорошо
и для людей. Да, это было целеустремленное руководство.
Слишком многих в Швеции обманул лозунг ”то, что хорошо
для промышленности и капиталистов, хорошо и для
народа”. Только в наши дни многие поняли, что капитали¬
стическая промышленность опасна для народа.
 Конечно, я участвовал в организации забастовки, хотя и
не достаточно активно. Я встретил товарища по партии из
Смоланда. Он имел столярную мастерскую и решил изготав¬
ливать вращающиеся стулья для игры на пианино, под
сиденьями которых находились бы коробки с принадлежно¬
стями для шитья. ”А не лучше ли ящик для нот?”— спросил
я. Нет, товарищ решил делать коробки для шитья и
попросил меня продавать их. В Стокгольме ведь все можно
сбыть!
 Я не знал плакать или смеяться. Все это была чепуха. К
стулу прикреплялось и подвижное приспособление для мота¬
ния ниток. Не знаю, представлял ли он себе фрекен,
сидящую в гостиной и одной рукой играющую, а другой
мотающую нитки? ”Ты можешь предложить их всем мастер¬
ским по утюжке”,- сказал мой товарищ. ”У. них же нет
134

пианино”,— возразил я. ”Но они шьют и штопают,— ответил
он,— и их клиенты могут сидеть на этих стульчиках”.
 Я стал продавать сделанные из березы стульчики для
пианино. Они стоили двадцать семь крон. Семь крон клиент
должен был уплатить при оформлении заказа. Их я брал
себе. Двадцать уплачивались после доставки, они шли сто¬
ляру.
 В магазине канцелярских принадлежностей я купил
большую записную книгу, в которую вписал адреса всех
стокгольмских владельцев мастерских по утюжке. Их ока¬
залось великое множество. В каждом квартале была своя
мастерская. Дома я продумал, в какой последовательности
посещать их. Так я узнал все районы Стокгольма и познако¬
мился в этих мастерских со многими работницами, которые
охотно рассказывали о себе.
 Мы с Бритой не испытывали нужды. Она работала и
хорошо зарабатывала; забастовка продолжалась, а война
приближалась к концу. Все вокруг было серо. Казалось, что
Стокгольм мерзнет. По улицам двигались длинные ряды
повозок с охапками дров. На улицах стоял запах генератор¬
ного газа, и кучи шлака от газогенераторных автомобилей
дымились повсюду в снегу. Везде были суррогаты, люди
носили одежду из бумаги.
 Больше всего лишений выпало на долю рабочих. Они
были истощены в результате долгих военных смен. Шла
шестая военная зима, приближалась победа, а мы испытыва¬
ли горечь и вели забастовку. Народу пытались внушить, что
это забастовка коммунистов, что коммунисты организуют
забастовку ради забастовки. Это было не так, да и никогда
не было так. Предприниматель выбирает время для заба¬
стовки. Когда он достаточно силен и уверен в победе, он
выдвигает такие требования, которые должны вызвать заба¬
стовку, а затем обвиняет во всем коммунистов.
 Так происходило во все времена. Уже тогда мы были
закалены, опытны и ничему не удивлялись. Сейчас есть
молодые ученые, которые смотрят на нас, коммунистов
того времени, с чисто научной точки зрения. Они считают,
что многие из нас получили психические травмы от той
гонки, в которой мы жили. Не знаю, насколько это верно,
но я знаю, и это факт, что в Швеции во время второй
мировой войны появилась большая группа скептиков. Над
нами глумились в течение многих лет. Поэтому доброжела¬
тельство непривычно для нас.
 Металлисты бастовали. Мы бились за несколько ничтож¬
ных эре, а капиталисты, получая военные прибыли, купались
в деньгах. Даже власти признавали существование этих
135

прибылей и говорили о том, что в Швеции достаточно
’’валютных резервов”.
 Все это прикрывалось дымовой завесой, в частности, с
помощью социал-демократической прессы. Народу просто
не осмеливались сказать, как выгодна война.
 Мне кажется, для того чтобы поддержать эту игру, и
была организована забастовка металлистов. Капиталисты
хотели оставить себе возможно большую часть прибылей.
Одновременно социал-демократы предложили осуществить
крупные реформы, многие из которых мы сформулировали
первыми, и вскоре стало обычным делом не указывать
пальцем на капитал. Народ должен сам платить за свои
реформы. При этом ссылаясь на миф о том, что нужно
всячески поддерживать капитализм: он обеспечит рабочих,
чтобы они могли осуществлять свои реформы, лишь бы его
оставили в покое.
 Коммунистическая пресса вела борьбу в одиночестве;
она объясняла, что в стране имеются неслыханные ресурсы,
что политика социал-демократов может быть изменена и что
ее необходимо изменить, ибо она требовала все более
крепкого завинчивания капиталистических гаек. Социал-
демократы сделали теперь решительный шаг в сторону от
социализма.
 Это было видно на примере военной промышленности,
она находилась в первом ряду общего движения вперед, и
политики решили, что она должна продолжать свой бег. Это
было выгодно. Швеция мечтала о том, чтобы ее промышлен¬
ность была такой же, как и в великих державах, а это
значит, что основное место должно принадлежать военным
заказам и исследовательским работам. Поэтому военные
заказы после войны существенно увеличивались. Неважно,
что народу не нужны танки, орудия, самолеты. А они
производились в массовом масштабе, чтобы постепенно
превращаться в лом и заменяться новыми, еще более
дорогими. Нелепость. Но это не имело никакого значения.
Это было выгодно.
 Для оправдания этого говорили, что демократия — доро¬
гостоящая штука, за которую нужно платить любую цену.
Это сразу же превратилось в аксиому, и в дебатах ”об
обороне” сразу же стало законом никогда не обсуждать
вопрос о том, о чем, собственно, идет речь. Людей, которые
должны покупать все, что выплевывают заводы, за налич¬
ные, которые должны работать до последнего издыхания,
усыпляли привычными, старыми аргументами. Мы, ком¬
мунисты, видели, что ищут, на кого бы свалить вину. И уже
чувствовали, как взгляды постоянно останавливаются на
нас.
 136

Много раз меня спрашивали, не считаем ли мы себя в
глубине души сумасшедшими. Из года в год нам приходи¬
лось постоянно сталкиваться с ненавистью, даже в личной
жизни, ибо никто не хотел слушать того, что ты говорил. В
конце концов приходилось думать, что что-то в тебе не так.
Трудно было верить в свои силы, трудно выдерживать. Я не
знаю ни одного коммуниста, который начал бы думать, что
мы, может быть, неправы, а другие правы. Хотя такое все
же случалось.
 Забастовка металлистов закончилась предательством и
компромиссом. Стоимость промышленного рабочего повы¬
силась на восемь эре в час. Это был результат долгого
профессионального перемирия во время войны. Но в пору
опьянения победой мы, металлисты, вернулись на работу,
мы видели все недостатки и все трещины. Конечно, мы тоже
праздновали победу, но радость ожидания светлого буду¬
щего померкла в нас.

IV
 Когда капиталистическая система
трещит по швам, капиталисты
пытаются заткнуть трещины
трупами

Я пережил Швецию тридцатых годов, управляемую
крестьянскими союзами с их фашизмом мелкого земледель¬
ца и социал-демократами с их политическим невежеством.
Эта коалиция, правда, распалась, но ее идеология по-прежне¬
му характерна для нынешней Швеции.
 Вспоминается один из худших моментов во время
войны. Мы с Бритой в доме ее родителей на шхерах.
Вечером батраки решили дать мне взбучку в Народном
доме. Чертов коммунист! Я всегда старался быть трезвым,
чтобы не впасть в ярость и не дать сдачи. И чувство
облегчения, испытываемое Бритой от того, что драки не
произошло. Но и ее раздвоенность. Ведь жаждущие дра¬
ки — друзья ее детства. Она знала их до того, как познако¬
милась со мной. Может быть, уже тогда мы начали отдалять¬
ся друг от друга, хотя и делали вид, что все в порядке.
 Когда война окончилась, мы поняли, что нас больше
ничто не связывает. Брита не могла терпеть, что я занимаюсь
политической работой. Она предъявила мне ультиматум:
или кончай с профсоюзами и с политикой и занимайся своей
семьей, или убирайся.
 Но я не хотел разводиться. ”Мы вместе пережили самое
худшее,— сказал я. — Теперь все будет гораздо легче”. Но
Бриту поддерживали ее родственники, которым я никогда
не нравился. Тогда я предложил на время разъехаться,
чтобы все обдумать.
 Мы договорились разъехаться на четыре месяца.
 Я снова работал в фирме ’’Архимед” и собирался найти
себе комнату. Но вместо этого пошел в контору найма
моряков и нанялся на работу механиком. Теперь, подводя
итоги, я могу окинуть взором все прошлое. Я был в
отчаянии от решения Бриты, хотя и признавался самому
себе, что она права. Мы плохо подходили друг другу. Детей
141

станут воспитывать по-старинке, и я не смогу оказывать на
них свое влияние. Очень хорошо помню, как я стремился
сохранить брак, и теперь, двадцать пять лет спустя, по-преж¬
нему испытываю горечь. Наперекор здравому смыслу.
 Корабль был совершенно новый. Он назывался ”Сив
Брудин’" и совершал всего второй рейс. Моя задача заключа¬
лась в том, чтобы производить ремонт в машинном отделе¬
нии. Делать сварку не приходилось, это понадобилось десять
лет спустя, но мы должны были знать всю механику.
 В ноябре 1945 года это судно размагничивали в Вэртане.
Мы шли в Испанию за апельсинами. Это звучало почти как
поэма. После долгой ночи войны границы наконец были
открыты, и мы направлялись в Средиземное море. В глазах
испанских властей я по-прежнему был преступником.
 Рядом со мной в каюте жил электрик, и я рассказывал
ему об Испании. Немецкая полиция имела во время войны
списки всех интербригадовцев, и, конечно, она передала их
своим испанским коллегам. Но мы решили, что никакая
опасность мне не грозит, если я буду достаточно осторожен.
 Первая остановка в Испании в порту Кандия. Сходя на
берег, я оставил партийный билет на борту. Мы грузили
апельсины.
 По вечерам вокруг маленьких костров на тротуарах
сидело много бродяг и нищих. Была безработица, и после
войны люди по-прежнему бродили в поисках работы.
 Стоял декабрь 1945 года. Несколько месяцев назад
судьба испанцев была решена. США, Англия и Франция
решили окончательно похоронить планы о том, чтобы покон¬
чить с испанским фашизмом. Одновременно англичане лихо¬
радочно пытались привести фашистов к власти в Греции.
 Однажды вечером в баре я познакомился с одним
парнем. Он был сельскохозяйственный рабочий и работал на
апельсиновых плантациях. Этот парень имел свое мнение о
скандинавских матросах. Он начал рассказывать о граждан¬
ской войне, показал шрам от пулевого ранения в плече,
перечислил дивизии, отдельные фронты. Парень онемел,
когда я сказал, что тоже сражался у Эбро. Фашисты бросили
его в тюрьму, его пытали и даже вывели якобы на казнь. Уда¬
ры прикладом и побои были тогда в порядке вещей. Таких,
как он, расстреливали во время войны десятками тысяч, но
он избежал такой судьбы, и через полгода его выпустили.
 Он пригласил меня к себе, но я вынужден был отказать¬
ся, так как нам надо было отправляться в другой порт и мне
предстояло выполнить перед отплытием много сверхуроч¬
ной работы.
 Парень стремился узнать новости об освобожденной
Европе, но для себя уже ни на что не надеялся. Он понимал,
142

что Франко будет сидеть в своем неприкосновенном гнезде.
Повсюду царила безнадежность.
 Я видел свободную, борющуюся Испанию. Теперь я
видел изнасилованную Испанию. Взгляды исподлобья, подо¬
зрительность, молчание и голод.
 В Валенсии война тоже окончилась, но не для полицей¬
ских. Хорошо вооруженные, они ходили группами не менее
пяти человек. Входили в кафе и все осматривали. Сразу
понимали, что мы иностранцы, но документов не требовали.
Их врагами был их собственный народ.
 Испания 1945 года. Группа полицейских роется в узле
какого-то человека. Те же полицейские вышагивают с
важным видом, охраняя религиозную процессию. Как толь¬
ко затихает уличный шум, становятся слышны крики.
Люди стремятся убежать, но бежать некуда. И они па¬
дают на колени. Процессия движется между коленопре¬
клоненными прохожими. Тем, кто поднимается, полицей¬
ские бросают выразительные взгляды, и мало кто оста¬
ется стоять.
 Я и мои товарищи продолжали стоять: мы были ино¬
странцами. Они проплывали мимо нас — демонстранты с
кадильницами, колоколами, изображениями бога и крестом.
Прохожие же пытались спрятаться за воротами домов.
 В январе 1946 года мы пришли в Гетеборг, и я сразу же
позвонил Брите. Она заявила, что я могу продолжать жить
своей жизнью и мне незачем возвращаться домой.
 Но я не собирался оставаться матросом. Я не тешил себя
романтическими иллюзиями. Работа на корабле отличалась
от многих других работ тем, что люди там были радикально
настроены. Профессиональные моряки были так же полити¬
чески сознательны, как чернорабочие или горняки. Их
сделало такими не море, а тяжелый труд и низкая заработ¬
ная плата.
 Мы пришли в Стокгольм, и там я уволился. У меня с
собой было несколько ящиков апельсинов. Я взял машину
и поехал домой. Собрались все родственники, пришел и
отец. Он снова женился и работал истопником на Кунгсхоль-
мене. Да, это была веселенькая встреча. Обвинения словно
застряли у всех в глотке. Никто не решался напрямик
сказать, что я коммунист, но мою партийную работу называ¬
ли ’’плохим отношением к семье”.
 Наш брак окончательно распался. Еще некоторое время
я жил дома, но уже как чужой человек.
 Я начал работать на радиозаводе токарем и продолжал
жить в той же атмосфере отчужденности, которая существо¬
вала в конце войны. С головой ушел в партийную работу. В
ней я находил и товарищество, и тепло.
 143

Теперь, когда мы с Бритой стали друг другу чужими,
спешить с формальностями было нечего. До сорок седьмого
года я словно пребывал в пустоте. Тогда я ушел, а причиной
послужили события в Праге. Когда народ пришел к власти в
Чехословакии, в ’’свободном” мире это называли ’’совет¬
ским империализмом”. Усилилась ’’холодная война”. А
когда китайский народ взял власть в свои руки, снова
заговорили о советской ’’политике завоеваний”. То же
было, когда корейский и вьетнамский народы вели свои
освободительные войны. Буржуи пытались внушить народу,
что все это заговоры Кремля. И это им удалось в достаточно
большой степени. Шведская демократия поистине слаба. Она
колышется, словно тростник от ветра.
 Я даже с каким-то чувством странной радости узнавал
все давно известные признаки. За десять лет, с 1937 по
1947 год, ветер трижды менял свое направление, и я не мог
понять одного, как верхушка общества запоминала все
направления. Трижды за такой короткий срок менять
направление — это, должно быть, несколько утомительно,
но, к их счастью, сливки нашего общества не страдают
совестливостью, поэтому-то они и являются сливками.
 Не было ничего удивительного в том, что я активно
взялся за дело. Повседневная жизнь снова ознаменовалась
травлей коммунистов. Этой травлей руководили правитель¬
ство и крупный капитал: статьи в газетах и выступления с
трибун оказывали свое воздействие. Использовались все
средства — иллюстрированные журналы в кафе, фильмы,
ревю. Коммуниста изображали мерзавцем или чудаком,
убийцей или идиотом. А главное, утверждали: на ком¬
мунистов нельзя положиться. Они — предатели. Достаточно
было включить радио, чтобы тут же услышать, как поносили
само слово ’’коммунист”. А Брита была очень восприимчива
к пропаганде.
 Шведское радио проявляло в это время большую актив¬
ность. Особенно яростную травлю оно вело против Восточ¬
ной Германии, радио держало своего репортера у ’’желез¬
ного занавеса”. Он заглядывал за него и с пеной у рта
сообщал шведскому народу все ’’ужасы”, творимые ком¬
мунизмом. Мобилизованность ’’свободного” мира заставила
меня наконец зашевелиться.
 Я снял комнату на Хурнсгатан, но жил в ней всего
несколько недель. Однажды вечером на танцах я познако¬
мился с девушкой из Норланда — Евой. Она была так же
одинока, как и я, и имела квартиру в Бромме. Я перебрал¬
ся к ней. Ева уже много лет была членом партии.
 Я снова ожил. Поступил в вечернюю техническую школу
в Стокгольме и вместе с Евой вел партийную работу. Мы
144

ходили на собрания в защиту мира в ее союзе, а у меня был
еще и свой союз. Но в начале сорок восьмого один
знакомый передал мне свою квартиру в Риксбю, и я
переехал туда. Она состояла всего из одной комнаты и
уборной, но она была моей, и я чувствовал, что снова
становлюсь на ноги.
 Несмотря ни на что, мы, коммунисты и социал-демокра¬
ты, сотрудничали на предприятиях. На крупных и средних
предприятиях, как правило, были коммунистический и
социал-демократический союзы. Мы сотрудничали, напри¬
мер, в деле распространения газет. Я, как коммунист,
продавал по пятницам социал-демократическую ’’Афтонтид-
нинген” вместе с нашими газетами и брошюрами.
 Но в сорок восьмом политические настроения в верхах
сказались и на предприятиях. Возобновились старые ссоры.
У социал-демократов были напечатанные прорезиненные
плакатики, наподобие марок, с написанными на них полити¬
ческими лозунгами в стиле рекламных бюро: ’’Думай о
Чехословакии!” Эти и другие подобные воззвания крупного
капитала услужливые рабочие приклеивали к станкам ком¬
мунистов. Как только наступал срок профсоюзных выбо¬
ров, всюду появлялись массы таких листовок.
 До событий в Чехословакии мы были на пути к тому,
чтобы выступить на выборах с общими списками. ’’Перево¬
рот” в Праге положил конец сотрудничеству, и вскоре
началась полная отчужденность. Социал-демократы состави¬
ли свои списки. Отзвуки циркуляра 3 слышались на каждом
собрании: ’’Коммунисты снова скомпрометировали себя’.
Шведские рабочие, мол, поступили бы так же, как чехосло¬
вацкие коммунисты, хотя Швеция не была оккупирована
Германией, не была освобождена Красной Армией и вообще
ее нельзя сравнивать с Чехословакией.
 Но к чему было спорить? Многие из нас считали, что
шведской партии незачем отвечать за то, что делают зарубеж¬
ные партии в обстановке, совершенно не похожей на нашу.
 На партийных собраниях представители разных поколе¬
ний высказывались по-разному. Мы, помоложе, говорили,
что пора положить конец всем объяснениям. В нашей
программе ясно и отчетливо сказано, что мы завоюем власть
парламентским путем.
 Мы знали, что официальная пропаганда сознательно пыта¬
лась бросить тень на нашу программу. Она утверждала,
будто мы надели маску. А потом, когда мы с помощью
убийств и террора захватим власть, откуда-то из тайника
появится настоящая программа и народ будет закабален
навеки. Этим пичкали шведов газеты и радио. К этому
сводилось содержание кошмарных рассказов в иллюстриро¬
145

ванном журнале или высокопарных романов. Всему добро¬
му грозила опасность. Те же аргументы использовали про¬
тив Национального фронта освобождения Южного Вьетнама,
и их старательно повторяли у нас до поворота в начале
семидесятых годов.
 Мы выдвинули требование о проведении коммунистиче¬
ской первомайской демонстрации. Мы не хотели идти
вместе с социал-демократами, которые не знали, на что
решиться, и могли быть едиными только в вопросе ком¬
мунистической опасности.
 2
 Конец сороковых — начало пятидесятых годов был
’’эпохой летунов”. Рабочей силы, особенно квалифицирован¬
ной, не хватало. Промышленность переживала золотые вре¬
мена, и я думаю, что гигантские военные заказы сыграли в
этом большую роль. Рабочие, зная о нехватке людей,
переходили на лучше оплачиваемую работу. Это в основном
и породило ’’эпоху летунов”. У металлистов хотя бы и
отчасти, но вопрос о тактике все же стоял. Проработав год
на заводе и создав профсоюзную организацию, ты увольнял¬
ся с работы и устраивался на заводе, где не было профсоюз¬
ной организации. В то время шведская промышленность
по-прежнему состояла в большей своей части из мелких или
средних предприятий. Существовало много предприятий,
где имелись профсоюзные организации, но порядка там не
было. Опытные рабочие узнавали, где нужна помощь, и мы
устраивались на работу туда, где нужно было поднять
расценки и вдохнуть жизнь в профсоюзное движение. Пред¬
приниматели смотрели на это косо. Разумеется, они боялись
коммунистов. Мы разоблачали их собственную тактику,
которая сводилась к тому, чтобы как можно дольше
сохранять то преимущество, которого промышленность до¬
билась во время войны. В условиях ’’холодной войны”
травля коммунистов велась вовсю, и ’’рабочее правитель¬
ство” снова организовало на них крестовый поход.
 Как и во всех крестовых походах, не брезговали никаки¬
ми средствами. Манера подозревать людей была отвратитель¬
ной. Их прямо-таки со свету сживали. В этом крылась причи¬
на многих трагедий. Рабочих, боровшихся за свои права,
уничтожали. Нужно было уметь приспосабливаться. Второй
председатель Центрального объединения профсоюзов Эйнар
Норрман, такой же социал-демократ, как и все остальные,
решил поставить свою подпись под Берлинским воззванием
за запрещение атомного оружия, за мир. Тех, кто выступал
146

за мир, считали коммунистами. Норрмана облили грязью и
выгнали.
 Коммуниста изображали чудовищем, с ногтей которого,
похожих на когти, стекала кровь. Мне стало почти невоз¬
можно видеть своих собственных детей. Теперь, когда
прошло так много времени, я как-то это понимаю. Шведско¬
му народу промывали мозги, пугали его призраками. А за
призраков выдавали нас.
 Я даже надеялся, что Брита не впустит меня в дом, когда
я просил разрешения побывать у них. Конечно, мне хотелось
чаще видеть ребят, потерять их было бы для меня катастро¬
фой. Но обстановка подозрительности была такой тяжелой,
что я еле-еле выдерживал. Когда после нескольких часов
прогулки я приводил детей домой, разыгрывались такие
сцены, которые трудно было вынести. Дети хотели, чтобы я
остался. Они плакали, цеплялись за меня. Приходили соседи
и с бранью говорили, что мне лучше бы вообще не появлять¬
ся и не расстраивать детей. Да, вот какие воспоминания
оставила ’’холодная война”!
 В период, когда коммунистов подвергали травле, эми¬
грантов из Прибалтики использовали в качестве дубинок.
Большинство их работало в промышленности, в том числе
металлообрабатывающей. Их использовали не только для
получения лишних избирательных голосов, но и в целях
пропаганды, как людей, бежавших от коммунизма. Они
рассказывали шведским рабочим о трагедиях, ’’виновника¬
ми” которых были красные. Иногда говорили о том, как
хорошо им жилось, когда гитлеровские войска хозяйничали
в Прибалтике. Но от такой болтовни они отучились. Разуме¬
ется, они никогда не рассказывали о том, что сами делали в
те времена и какие поручения своих нацистских хозяев
выполняли. Эти эмигранты, лелеявшие мечту восстановить
буржуазную власть в Прибалтийских республиках, находили
моральную и экономическую поддержку в Швеции. Они во
многом напоминают кубинских эмигрантов во Флориде.
Однако в Прибалтике им не удалось повторить события в
бухте Кочинос, хотя на Западе им давали более или менее
официальные обещания в случае необходимости поддержать
их силой. А пока с этими эмигрантами разыгрывались
слезливые сцены в Швеции. Я не хочу утверждать, что все
эти эмигранты были военными преступниками, но я буду
утверждать, что большинство из тех, с кем мне приходилось
встречаться,— бывшие нацисты. Что они делали или чего не
делали у себя на родине, когда Гитлер был их покровителем,
социал-демократов не интересовало. Я не преувеличиваю,
когда говорю об эмигрантах как о голосующих машинах.
Большинство их не знали шведского языка, и они приходи¬
147

ли на собрания только тогда, когда надо было забаллотиро¬
вать коммунистов. И сегодня еще я помню этих эмигрантов
с их стальными взглядами, героев антикоммунистической
борьбы, помню, как шведские профсоюзные лидеры любо¬
вались их ’’патриотической” позицией.
 Сорок девятый и пятидесятый годы в некотором отно¬
шении были хуже предыдущего десятилетия. После февраль¬
ских событий в Праге буржуазные газеты вели против нас
наступление. В то же время социал-демократы смотрели
сквозь пальцы на то, что лейбористская Англия имела свой
собственный Вьетнам в Греции, в Малайе и других коло¬
ниях. Война против греческого народа была такой же
жестокой, как и гражданская война в Испании. Наконец,
американцы, завершив бойню, передали Грецию англичанам.
Тогда социал-демократы молчали.
 Накануне больших профсоюзных собраний мы обсужда¬
ли нашу тактику. Часто развертывались бурные дискуссии.
Многие хотели ответить на обвинения крупных политиков,
выдвигавшиеся против коммунизма, и у нас были убийст¬
венные аргументы: действия США в Китае и Греции, где шла
настоящая война, война Англии против народов своих
колоний, усиление народно-освободительной войны в Индо¬
китае. Было решено не касаться международного положе¬
ния и заниматься чисто профсоюзными вопросами, придер¬
живаться повестки дня, несмотря ни на какие провокации.
Для многих коммунистов это было нелегко. У тебя гораздо
более веские аргументы, чем у твоего противника, а ты не
можешь их использовать. Требовалась твердая дисциплина,
чтобы придерживаться согласованной тактики. Многим не
хватало этой дисциплины, и это не удивительно. Я слышал,
как один товарищ, не в силах сдержаться, сказал одному из
эмигрантов: ’’Проклятый нацист, убирайся в США, чтобы мы
тебя здесь не видели!”
 Это вызвало скандал — коммунисты нападают на несчаст¬
ных беженцев!
 3
 В конце сороковых — начале пятидесятых годов все
более бурно обсуждался вопрос о введении МТМ. В течение
нескольких лет газеты, в первую очередь журнал ’’Метал¬
лист”, выступали против этого изощренного способа выса¬
сывать из рабочего все соки. По этому американскому
методу движения рабочего измеряли до сотой доли секун¬
ды. Существовала норма времени для каждого движения
руки, ноги, глаз. Так, например, было установлено стандарт¬
148

ное время для того, чтобы переводить взгляд от предмета,
который ты измерял, на циркуль.
 Социал-демократическая пресса, и в первую очередь
профсоюзная, считала МТМ неприемлемым. Но предприни¬
матели настаивали. МТМ оказался очень выгодным в США.
И введение его у нас означало большую эксплуатацию и
изматывание людей. Работать в промышленности мог не
каждый, Рабочие и служащие изнашивались за пятнад¬
цать — двадцать лет, и в первую очередь рабочие. Буржуаз¬
ная пропаганда утверждала, что МТМ позволит получить
больший заработок за более короткое рабочее время. В это
либеральная Швеция охотно верила. Индустрия атомного
века требовала ’’современных” рабочих. ”То, что хорошо
для индустрии, хорошо и для народа”,— утверждала пропа¬
ганда. ’’Развитие промышленности —о же самое, что разви¬
тие нации”.
 Внезапно социал-демократы сделали поворот. Измерение
рабочего времени с хронометром в руках устарело. ’’Рабо¬
чие не справятся с техникой, если профсоюзы не вмешаются.
Мы должны создать свой собственный МТМ и ограничить
американский — решили они. — Рабочим нечего беспокоит¬
ся. Наша промышленность не так продвинулась вперед, как
американская. Поэтому такой потогонной системы у нас не
будет.”. Вскоре они договорились, что Швеция должна
применять ’’современные методы в современной индустрии,
чтобы устоять в конкуренции”.
 В годы ’’холодной войны” между Швецией и США
установились любовные отношения при полном отсутствии
всякой критики. Это были совершенно односторонние отно¬
шения: чем холоднее смотрела Швеция на Восток, тем теплее
относилась она к Западу. Все важные персоны отправлялись
в Соединенные Штаты поучиться, ибо Швеция считала США
передовой страной не только по своей промышленности, но
и по своей идеологии. И в этой идеологии топили шведский
народ. Это было совершенно необходимо. Иначе возникли
бы трудности для экономики.
 Американская промышленность опередила нас на пят¬
надцать лет. Надо было догонять. В чем опередила, прямо не
говорилось. Но речь шла об автоматизации, централизации и
монополизации.
 Как марксист, я был очевидцем того, как стремление
добиться еще более высокой прибавочной стоимости за¬
ставило сделать следующий шаг к усилению эксплуатации,
хотя взрыва еще и не произошло. Но мы, как известно,
по-прежнему отстаем от США. Они в течение двдцати лет
затыкали свои трещины трупами. Социал-демократы заты¬
кают их реформами, но трещины продолжают расширяться.
 149

На собрании Союза металлистов все отвергли МТМ.
Тогда на сцену вывели бонз. ”МТМ дает рабочим больше
свободного времени и большие заработки”,— заявили они. В
то время, как и теперь, немногие рабочие читали свою
профсоюзную газету. Мало кто из них ясно понимал, о чем
идет речь.
 Партия стала проводить в конце недели занятия, на
которых рабочие могли бы все узнать о МТМ, мы приглаша¬
ли товарищей из профсоюзных организаций, но приходили и
социал-демократы. Поэтому коммунисты и другие ради¬
кально настроенные рабочие были сравнительно хорошо
подготовлены для дебатов в клубах, когда профсоюзные
уполномоченные объезжали их, чтобы настрополить ра¬
бочих. В 1954 году я присутствовал на одном таком собра¬
нии, на него пришли триста рабочих.
 На повестке дня стоял только один вопрос — МТМ. В
своем выступлении уполномоченный сказал, что он понима¬
ет бесчеловечность этого метода, что это средство для
предпринимателя увеличивать прибыль за счет рабочих. ’’Это
очень неприятно,— продолжал он,— но я только выполняю
свою работу, мне поручено выступить здесь в поддержку
МТМ”.
 Уполномоченный принадлежал к левому крвылу социал-
демократии. Он рассказал, каковы будут последствия.
Контакт между заводским руководством и рабочим почти
полностью исчезнет. Время и расценки станут устанавливать¬
ся без учета мнения рабочих. Не будет прежнего хроно¬
метрирования со всеми действующими на нервы дискус¬
сиями, которые часто заканчивались тем, что рабочий вы¬
нужден был уволиться. В будущем дискуссий вообще не
будет.
 Собрание проходило бурно. Уполномоченного здорово
критиковали, хотя он и стоял на стороне рабочих.
 Я говорил о всех неправильных действиях социал-демо¬
кратов, имея в виду социал-демократический аппарат влас¬
ти. Правительство управляет риксдагом, а не наоборот.
Экономические соображения оказывают свое воздействие
почти на все решения правительства. Есть и честные социал-
демократы, поэтому трудно было не только коммунистам.
Те социал-демократы, которые не смогли приспособиться,
выступали за социализм и поддерживали программу партии,
были выброшены. Их чернили, им портили карьеру. Нужно
мужество, чтобы открыто выступать против общества, в
основе которого лежит стремление сделать карьеру. Но
таких социал-демократов много, и было бы интересно
послушать, как они оценивают то время. Говоря о социал-
демократах в Швеции, я в основном имею в виду тех, кто
150

стоит у власти. Но есть и другие социал-демократы. Много
социал-демократов в промышленности. Они, может быть,
проснутся и начнут шуметь. Тогда социал-демократия станет
опасной для верхушек.
 Многие честные социал-демократы были против
МТМ — этого крайне бесчеловечного метода. Но сегодня он
или подобные ему методы применяются почти во всех
областях основанного на эксплуатации общества.
 Социал-демократия выполняла поручение предпринима¬
телей и бросала народу реформы, чтобы держать его в узде.
Но многие социал-демократы открыто протестовали.
 Рабочие отвергли МТМ, но это не помогло. Профсоюзами
уже управляли верхи.
 МТМ был введен и с самого же начала породил неприят¬
ности и беспокойство. Каждый раз, когда рабочие хотели
вести переговоры о времени и расценках, предприниматели
наотрез отказывались это делать.
 Хронометрирование было обсуждено вдоль и поперек. В
некоторых местах от него даже отказались, как от бесчело¬
вечного метода. Вместо того чтобы положиться на рабочих и
дать им твердую заработную плату, была введена еще более
бесчеловечная, унизительная система. Мы получали самую
высокую заработную плату, это был потолок, преступить его
было нельзя. Тогда гайку завинитили еще на один виток,
снизили расценки на тот процент, на который мы превышали
потолок. Введение МТМ привело к понижению расценок для
шведских рабочих. Нас вынуждали увеличивать темпы,
чтобы зарабатывать столько, сколько мы зарабатывали.
 У рабочего оставалось меньше времени для себя. Его еще
крепче привязали к станку. На свет божий появилась
Швеция стресса. Раньше, в Швеции тридцатых годов, стресс
был уделом директора с его капиталистическим рвением,
когда директор одновременно отвечал по четырем телефо¬
нам, а жизнь рабочих и крестьян текла медленно, по-деревен¬
ски. Но с увеличением прибавочной стоимости рабочие
против своей воли стали испытывать большое нервное
напряжение. Они дали себя одурачить.
 Раньше на предприятиях было запрещено курить, а
теперь запрет был снят. Многие рабочие выражали за это
свою благодарность, некоторые были почти польщены.
Грустно, но это факт. Сократились не только перерывы на
обед. Перерывов для курения совсем не стало. Может быть,
предприниматель понял, что в уборных, служивших кури¬
тельной, происходили дискуссии, которые иногда могли
стать политически опасными. По всей стране уборные назы¬
вали риксдагом. Можно было бы написать книгу о значении
заводских сортиров в развитии шведского общества.
 151

До введения МТМ мы во время перерыва играли в
шахматы, в футбол, метали камни или диски в шест.
Кое-кто дремал на траве. Другие спорили. Рабочие жили
коллективом, делились знаниями, помогали друг другу. На
предприятиях царила совсем иная атмосфера. Они были
частью общества. Теперь же рабочих изолировали друг от
друга, у них не оставалось времени для общения друг
с другом. На нас смотрели как на роботов. Началось
великое изнурение. Швеция постепенно становилась бес¬
человечной, а правительство торжествовало, получая вы¬
году.
 Коммунисты предупреждали все время, что рабочие, те,
кто не деклассируются, заплатят за это новшество быстрым
износом. Рабочий класс расколот на две части. Одна работа¬
ет, другая безработная. Одна здорова, другая больна. Но
никто нас не слушал. Нам говорили, что мы, коммунисты,
всегда и во всем усматриваем капиталистические заговоры.
Мы — жертвы конспирации. В сущности, о болезни говорили
мы, больные.
 Некоторые врачи выступали против сокращения переры¬
вов на обед. Они считали, что несчастные случаи тесно
связаны со стрессом и гонкой. Врачи знали, почему увеличи¬
вается число больных. Но большинство молчало. А рабочие
верили, когда им говорили: ”Мы укорачиваем перерывы,
чтобы ты мог раньше придти домой с работы”. Радостное
ощущение от пребывания на работе исчезло. У рабочих стало
больше времени для того, чтобы работать вдвое больше, или
для того, чтобы давать себя убаюкивать развлечениями.
Вместе с МТМ усиливалось и аполитичность.
 Мы пытались мобилизовать рабочих через профсоюзные
организации, боролись за проведение собраний в рабочее
время. Но безрезультатно. ’’Холодная война” делала свое
дело. Никто не слушал коммунистов.
 Новая эпоха началась в промышленности во время
войны. Теперь она утверждалась так же, как и положение
рабочего в качестве объекта эксплуатации. Человек попал в
тиски, это считалось неизбежным. Такова была плата за
телевизор и машину.
 На нас смотрели как на орудие, как на часть машины. А
не как на настоящих людей, нуждающихся в осознании
смысла жизни. Темпы ускорялись, чтобы увеличить прибы¬
ли. Часть рабочих была поглощена заботой об удовлетворе¬
нии искусственно создаваемых потребностей в обстановке
беспрерывно растущих цен. Всем нужны автомобили и
телевизоры. Но никто не стал более свободным, более
гармоничным, никто не вел более достойную человека
жизнь.
 152

Нападкам на нас не было числа. Говорили, что ком¬
мунисты стремятся задержать ход развития, выступают
против интересов рабочих, делают это в интересах Кремля:
Швеция окажется в хвосте и тогда красным легче будет
взять власть. Это была сознательная реакционная пропаган¬
да. Путая коммунистами, капиталисты маскировали свои
истинные цели.
 Война в Корее и Индокитае не позволяет мне назвать ту
эпоху ’’холодной войной”. Европа в то время избежала
войны, но эсэсовские солдаты дрались в иностранных легио¬
нах против народов Индокитая, а американцы уже в Корее в
начале пятидесятых годов предвосхитили Сонгми. Мы это
прекрасно понимали. Двадцать лет коммунистическая прес¬
са писала правду о действительности, прежде чем она
получила всеобщее признание. Смешно сегодня слышать,
как социал-демократы бьют себя в грудь, утверждая, что
они первые правдиво описывали в ’’Афтонбладет” положе¬
ние во Вьетнаме. Я продавал ”Ню даг” в конце сороковых и
в начале пятидесятых годов и часто читал о событиях в
Индокитае. Я помню, что писал из Парижа Йон Такман*, а
’’Афтонбладет” осмелилась это сделать только через двад¬
цать лет, да и то с величайшей осторожностью.
 Маккартизм распространялся и в Швеции. Буржуазная
пропаганда утверждала, что Советский Союз создал свое
атомное оружие благодаря шпионажу, что русские — невеже¬
ственные крестьяне и, конечно, не могли создать его сами.
Мы собирали подписи, когда супругов Розенберг приговори¬
ли к казни на электрическом стуле. Горел костер для
сжигания ведьм. Коммунистов подвергали суду и бросали в
тюрьмы.
 Мы собирали подписи под Стокгольмским и Берлинским
воззваниями за мир, за запрещение атомного оружия. Всех,
поставивших свои подписи, объявили коммунистами. Груп¬
пами по двадцать человек мы обходили жилые районы.
Многие прежде чем подписаться, хотели побеседовать. Это
была трудная работа, даже невозможная, если помнить
какая в то время была обстановка. Но я считаю, что работа
оказалась полезной. Мы собрали больше подписей, чем
могли предположить. Но может быть, самое главное состоя¬
ло в том, что мы побывали во многих семьях. Наши звонки
 Врач, коммунист. Во время войны во Вьетнаме был одним из
руководителей Комитета помощи Вьетнаму.
 10 А. Рундберг
 153

в дверь и наша готовность беседовать с людьми свидетельст¬
вовали о том, что в разгар ’’холодной войны” существовала
и другая правда, а не только официальная.
 4
 Я проработал на заводах двадцать пять лет. У меня
начала болеть спина. Врачи сказали, что я износился и мне
нужно переквалифицироваться. Но мне было трудно ре¬
шиться сменить профессию. Телевидение, с самого начала
имевшее успех, породило новую промышленность — обслу¬
живание. Три дня меня экзаменовали на техника телевиде¬
ния, я выдержал испытание. Но эту работу стремились
получить многие, и мне сказали, что я слишком стар.
Слышать это было неприятно. Рынок труда сбросил маску.
Спрос был только на рабочих кобыл. Я вернулся к токарной
работе. Социал-демократы выдвинули лозунг о солидарной
политике заработной платы. Этот лозунг существует и
поныне, но он так и не был претворен в жизнь. Металлисты,
считают они, не должны выдвигать более высоких требова¬
ний, чтобы с ними, например, могли сравняться текстильные
рабочие. Мы были против этой политики, поэтому на
выборах в профсоюзы выступили со своими списками. К
тому же социал-демократы отказались выступать с общими
списками. Они заявили, что невозможно вести профсоюзную
политику вместе с коммунистами, ибо мы только саботи¬
руем. Когда единство было наиболее необходимо, профсою¬
зы оказались расколоты, и, как всегда, вину за это свалили
на нас.
 В 1944 году социал-демократы выдвинули свою пресло¬
вутую послевоенную программу. Кажется, она содержала 27
пунктов. Но в конце пятидесятых годов стало ясно, что эта
программа так и не будет осуществлена. Первоначальная
программа была радикальной и хорошо соответствовала
послевоенному периоду. Теперь нельзя было закрывать
глаза на то, что действительность стала совершенно иной, что
программа эта лишь приманка.
 Началась кампания травли, она состояла из процессов
над ’’шпионами”, из утверждений, что коммунисты — рас¬
кольники. И это имело успех. В период охоты на ведьм
можно было забыть о послевоенной программе рабочего
движения.
 Советы изображали пугалом. Утверждали, что они протя¬
гивают свои щупальца во все стороны. А ведь эта страна
перенесла такие страдания. Советский Союз пережил такое,
что можно сравнить только с разрушительным стихийным
154

бедствием. Он потерял свыше двадцати миллионов убиты¬
ми. И про эту страну говорили, что она готова начать
захватническую войну против ’’свободного” мира. На таких
нелепых утверждениях строилась вся пропаганда.
 В конце концов все это надоедало рабочим. Многие
понимали, что это старые россказни, что это обман. Обычно
рабочий ценил своих товарищей-коммунистов за работу,
которую они проводили в профсоюзе. Мы всегда тщательно
готовили собрания, знакомились с настоящим положением
вещей, прислушивались к требованиям рабочих, составляли
списки, где пункт за пунктом излагали вопросы и предлага¬
ли и> решения. Политически неактивные рабочие не могли
не замечать этого и знали, какая работа нами проделана.
Рабочие стали требовать, чтобы коммунисты участвовали во
всех органах профсоюзного движения.
 А какие первомайские демонстрации мы проводили в
пятидесятые годы! В нашей демонстрации участвовало так
же много людей, как и в социал-демократической. Мы
собирались в парке Ваза и шли к Йердет. Какое у нас было
настроение, какой царил дух! Однажды в нашей колонне
шли пятьдесят аккордеонистов. Вот это была музыка и
радость! Трое из нас несли двенадцатиметровое знамя,
развевавшееся на весеннем ветру. Сильный ветер вырывал
знамя из наших рук, но мы не выпустили его. С пением
’’Интернационала” мы шли по улицам Стокгольма периода
’’холодной войны”. Мы, испанские добровольцы, обычно
создавали свою группу, надевали испанские береты и на
немецком и испанском языках пели песни бригады.
 Несмотря на травлю, а может быть, благодаря именно ей
я считал тот период позитивным. История работала на нас и
в Швеции, и за границей. Буржуи в своей антикоммунистиче¬
ской кампании прибегали к грубым преувеличениям. Запре¬
щение политики в профсоюзах давало себя знать. К тому же
рабочие все больше были вынуждены расплачиваться за
автомобили и телевизоры в рассрочку. Цель кампании
заключалась, наверное, в том, чтобы оставить в покое
крупный капитал, чтобы рабочие передали бразды политиче¬
ского правления профессионалам, бонзам, ратовавшим за
классовое сотрудничество. Но в результате идеологического
разоружения не так-то легко мобилизовать людей против
коммунизма.
 После событий в Венгрии в 1956 году, когда была
проведена еще одна кампания травли против шведских
коммунистов, ’’холодная война” прекратилась. Возможно,
что это частично зависело от телевидения. Сидя дома, люди
видели, как горел Будапешт и как осуществлялась агрессия
Франции и Англии против Египта. Камеры телевидения
10* 155

регистрировали события во всех уголках мира, и, хотя
комментарии по-прежнему были враждебными, зрители вос¬
принимали эти события по-новому. Мы не должны забывать
и о роли Алжира. Это был первый Вьетнам шведского
телевидения.
 Вначале давали комментарии, которые поступали от
колониальных держав, но постепенно это изменилось. Теле¬
видение стало направлять своих людей делать репортажи о
людях, об освободительном движении. Получалась совер¬
шенно иная картина. Менялся взгляд и на ’’мировой ком¬
мунизм”. Алжир пробудил интеллигентов. А через десять
лет их вновь пробудил Вьетнам. До пробуждения же они
спали слишком крепко. Я всегда был на стороне Советского
Союза, но от этого не становился нешведом. Травля против
Советского Союза шла более пятидесяти лет. Всем, кто
читает, слушает радио и ходит в кино, промывали мозги,
пугая их коммунизмом.
 Этот страх вызывали и поддерживали расистскими мето¬
дами. Советского человека изображали отсталым, считали
его неуклюжим, противопоставляли его образованному,
’’свободному” западноевропейцу в механизированном об¬
ществе. Конечно, буржуям нужно было изображать социа¬
лизм как уступающий капиталистической системе. Раздува¬
ние предрассудков средствами массовой информации де¬
лало систему расистской. Безразлично, говорили об этом
или нет.
 В тридцатые годы расистские нотки звучали грубее. Я
был молод и бурно реагировал на поток ненависти, насме¬
шек и страха. Это сделало меня крепким, как скала,
убежденным другом Советского Союза.
 5
 Однажды утром в поезде метро я услышал следующий
разговор:
 Тридцать-сорок лет тому назад мы думали, что об¬
щество сегодня будет совершенно иным,— говорил муж¬
чина.
 — Да,— ответила женщина, с которой он явно был зна¬
ком,— не могу понять, почему не снижают пенсионный
возраст для рабочих. Я, медицинская сестра, ежедневно
встречаюсь с пенсионерами и вижу, что они изнашиваются
задолго до пенсионного возраста. Приходишь в ужас от
того, что слышишь и видишь. В Швеции сотни тысяч
больных и инвалидов, словно на нее обрушилась страшная
катастрофа.
 156

В конце пятидесятых годов моя спина опять начала ныть.
После нескольких врачебных обследований я попал в инсти¬
тут на Норрбакка, где мне сказали, что спина сильно
повреждена и оперировать нельзя. Мне посоветовали носить
корсет, и я снова стал работать токарем. Многие годы я
надеялся на операцию, не хотелось верить, что спина совсем
отказала. Но известный ортопед объяснил, что, если опера¬
ция пройдет неудачно, меня разобьет паралич или я стану
идиотом.
 Чтобы корсет приносил пользу, его нужно крепко зашну¬
ровывать ремнями и шнурками. Работать эффективно стало
невозможно. И я старался долгое время обходиться без
корсета, чтобы справляться с работой.
 Но в корсете или без него — наклоняться мне было
трудно. Каждый раз, когда требовалось закреплять ключом
деталь в патроне, спина давала о себе знать. Труднее всего
было поворачиваться.
 Наконец мне пришлось отказаться от токарной работы.
Мне было сорок пять лет, я проработал тридцать лет, из них
двадцать один год в промышленности. Теперь меня выкиды¬
вали. Я стал контролером и получал меньшую заработную
плату. Я знал, что мое материальное положение будет
постепенно ухудшаться. Уже теперь я терял две кроны в час,
а тогда зарабатывали семь-восемь крон. Я уже не мог1
работать на сдельщине: моя человеческая стоимость сразу
уменьшилась на тридцать процентов. Точная цена была
записана в договоре рабочих с предпринимателями.
 Работа контролера непосредственно отражала положение
в промышленности. В те времена существовали ежемесяч¬
ные тантьемы. Некоторая часть месячной прибыли включа¬
лась в жалованье рабочих. Больше одной кроны в час —
больше десяти процентов основной заработной платы. Это
вынуждало рабочих работать еще более напряженно, чтобы
снизить процент брака, хотя он и так был очень мал и
выражался в тысячных долях. Для рабочего же значение
этого процента увеличивалось в несколько сотен раз. То, что
заставляло владельца акций только недовольно поднимать
брови, для рабочего было постоянно хлещущим его кнутом.
 Поэтому задача контролера была трудной. В интересах
сдельщиков я должен был обладать острым глазом. Чем боль¬
ше принятой продукции после окончательного монтажа, тем
выше тантьема. Это была своего рода сдельщина в сдельщине.
 Да, так было. Я работал на ’’Атлас копко”*. Круг
замкнулся, я вернулся на прежнее место.
 * Так стала называться после второй мировой войны фирма
’’Атлас дизель”.
 157

Мне нужно было контролировать работу двадцати семи
человек. Работали мы в огромном старом цехе, с высоким,
как в соборе, потолком. Зимой там было чертовски холод¬
но. Я контролировал работу токарей, фрезеровщиков, шли¬
фовщиков, расточников. Бегал по цеху словно ошпаренный
и брал на пробу детали. Проверял только первую деталь из
серии и ставил на нее свое контролерское клеймо.
 Мы делали пускатели для реактивных самолетов и
другие компрессоры. Все — от инструментов, работающих
на сжатом воздухе, до больших цилиндров для дизельных
судов в несколько метров высотой и с внутренним диаметром
до шестисот миллиметров. Мне было трудно с моей спиной
лазить в темноте с карманным фонарем и искать дефекты в
отливках. Я отмечал их мелом. На токарном станке обраба¬
тываемая деталь вращается по направлению к режущему
инструменту, который придает ей форму. При расточке же
наоборот. Деталь закреплена, а вращается режущий инстру¬
мент. Я измерял цилиндры больших размеров после их
расточки. Это была спешная, тяжелая работа. Кроме того,
требовалось еще писать множество бумаг, например отчеты
о браке в трех экземплярах.
 Профсоюзная организация работала довольно хорошо и
была начеку. Руководство возглавляли только социал-
демократы, но с ними можно было сотрудничать. С нами
работали несколько сотен итальянских металлистов. Боль¬
шинство из них приехали из Северной Италии, все они у себя
на родине были профсоюзными активистами. Среди них
было много коммунистов. На собраниях они часто поддер¬
живали наши требования. В то время на некоторых швед¬
ских предприятиях существовали сильные антиитальянские
настроения, своего рода ненависть самого вульгарного по¬
шиба к иностранцам. Газеты и радио пытались внушить
общественности либеральные взгляды, проповедовали взаи¬
мопонимание, утверждали, что Швеция нуждается в неболь¬
шой иностранной прослойке. Многие из моих итальянских
товарищей по работе рассказывали, что к ним относились
плохо не из-за того, что они ели макароны и пили красное
вино, а потому, что они были слишком радикальны. Они это
чувствовали.
 Что касалось медицинского обслуживания, то ’’Атлас
копко” опередил время. Он имел собственную поликлинику
для рабочих и членов их семей. Но в основном все было как
и везде, только станки стояли новые.
 Происходящие изменения иногда влекут за собой пугаю¬
щие предупреждения о будущем, которое ждет рабочих.
Новые заводы — бетонные здания без окон. Казалось, они
предназначены для пустынь, где проживают враждебно на¬
158

строенные туземцы, и их проектировали люди, мрачно
смотрящие в будущее.
 Я работал в такой крепости в Веллингбю — в бункере
для станков. Эти здания сами по себе должны были бы раз
навсегда разоблачить предпринимателей. ’’Тебе не кажется,
что это дьявольская штука — строить заводы без окон?” —
говорил кто-либо. Но ему отвечали, что тут и смотреть-то не
на что...
 Я ушел с ’’Атлас копко” из-за гонки и работал в фирме
по упаковке. Но спешка бежала со мной наперегонки.
Однажды у меня началось кровохарканье. В больнице
установили, что туберкулез, которым я страдал в детстве,
шел за мной по пятам. Я чувствовал себя совершенно
разбитым. Харкал кровью и думал, что пришел конец. Но
через год меня оперировали. Хирург вынул пол-легкого, и
мне стало значительно легче.
 В 1967 году наша партия стала называться Левая пар¬
тия — коммунисты. Я был среди тех, кто возражал против
изменения названия. Теперь, с дистанции прошедших лет, я
понимаю, что отчасти это был вопрос поколений. Коммунис¬
ты старых времен были сдержанными, закаленными рабочи¬
ми с больными спинами. Новое поколение обладает более
открытым характером; многие — врачи, учителя, инженеры,
художники — пришли из университетов. В партии никогда
не было столько интеллигентов. А ведь раньше Коммунисти¬
ческая партия Швеции была более ярко выраженной проле¬
тарской партией, чем многие европейские братские партии.
 Многие товарищи по Испании и старые партийцы были
против изменения названия. Мы видели историческую цен¬
ность в названии ’’Коммунистическая партия Швеции”. Мы
многое видели и пережили много трудных поворотов. КПШ
была больше чем название. Это была история нашей жизни.
 Но поняв, что речь идет не о каких-то серьезных
изменениях, не об отходе от социализма, мы успокоились.
 Хермансон являлся представителем чего-то нового, но
не движения вправо. Я познакомился с ним еще в 1940
году, когда занимался в учебном кружке партии в Альвике.
К. X. Хермансон преподавал нам. Я изучал марксизм, поли¬
тическую экономию, профсоюзную стратегию.
 ’’Новые времена”,— говорили люди. И это правда. Имен¬
но поэтому мы и боялись идеологического разоружения.
Производство увеличилось, но распределение власти, с
точки зрения рабочего, стало хуже. Промышленность ста¬
новилась все более бесчеловечной, но общество было
построено так, чтобы обслуживать это чудовище. Стали
раздаваться протесты против миграции в города, реорганиза¬
ции школ, разрушения окружающей среды. Общество стано¬
159

вилось все более невыносимым. Но социал-демократы пыта¬
лись внушить народу, что то, что хорошо для промышлен¬
ности, хорошо и для него.
 В этот период в партию пришли образованные люди,
которые могли заставить себя слушать. Произошла смена
поколений.
 В течение всей моей жизни я ежедневно слышал, что,
если коммунисты возьмут власть, они сразу же введут такое
же положение, как в России. Поэтому я всегда оптимисти¬
чески относился к ходу развития, ибо оно демонстрирует
истинную сущность социализма,— социализма, который
бережно сохраняет и развивает культуру народа.
 Жизнь в Париже, Лондоне или Мюнхене производит одно
и то же впечатление. Коммерциализм стирает всякую инди¬
видуальность. Но каждый человек, побывавший в социалис¬
тических государствах, знает, что жизнь в Будапеште, Во¬
сточном Берлине или Ленинграде нельзя сравнить одну с
другой. Именно потому, что разные народы добились социа¬
лизма, они добились и возможности сохранять и развивать
свою индивидуальность.
 Мировой коммунизм всегда изображался как заговор,
руководимый Кремлем. Сама история пробила брешь в этой
лжи. Че Гевара или Хо Ши Мин значат необычайно много для
нового поколения западноевропейцев.
 Для меня шестидесятые годы — это Левая партия — ком¬
мунисты, дядя Хо и Че. Позитивные шестидесятые годы.
 Маоисты же — нечто отрицательное, тоже характерное
для шестидесятых годов. Я очень положительно отношусь к
Китаю, но я не могу смириться с проводимой там антисовет¬
ской политикой. Мы, находящиеся под непрестанным огнем
капитализма, не имеем права мириться с раскольниками.
 Но меня страшат не маоисты, а капиталисты. Суть дела
не меняется от того, что империализм переименовывают в
мультинациональную предприимчивость. Предприимчивость
выражается в различных формах. В Швеции наиболее важ¬
ные отрасли промышленности осторожно монополизируют¬
ся, например пищевая промышленность. Чтобы обеспечить
себе пропагандистский аппарат, предприниматели скупают
рекламные бюро. Влияние муниципальных предприятий за¬
трудняет работу профсоюзов. Но законодатели еще спят.
Правда, разница между растущей тревогой в Швеции и
двадцатилетней войной в Индокитае велика, но в том и в
другом случае речь идет об империализме.
 Говорят, что мы живем в космический век. Но в Швеции
в нем живет только маленькая кучка технократов. Мы же,
остальные, живем под постоянно растущей угрозой империа¬
лизма, который все больше принимает фашистские черты. И
 160

что изменится от того, если для торговых агентов, которые
собираются в кибернетических машинах лететь на Марс,
будут организованы прекрасные институты массажа? Ручной
труд по-прежнему господствует в производстве. Акционер¬
ное общество ’’Швеция” строится руками и потом рабочих.
Условия для широких масс все те же: все, что мы можем
продать,— это мускулы и те знания, благодаря которым мы
можем конкурировать.
 Старое либеральное представление, проповедуемое и со¬
циал-демократами, о том, что машины освободили рабочих,
цействительность разбила в пух и прах. Машины могут стать
благословением только тогда, когда они — общее досто¬
яние народа. Сегодня десять человек не копают по восемь
часов в день землю, чтобы вырыть канаву. Один человек
ковшом экскаватора выполнит эту работу за несколько
часов. Но если уменьшилось физическое изматывание, то
психическая эксплуатация возросла. Классическую ’’спину”
заменили ’’нервы”. Результат для рабочего оказывается
одним и тем же — его выбрасывают. Для владельца средств
производства развитие техники не означает ничего другого,
кроме увеличения прибыли. Он не платит за непоправимый
вред, наносимый им в погоне за прибылью. Обществу, то
есть наемным рабам, приходится платить за разрушение
среды, за разрушение человека. Меня страшит цинизм
системы и стратегия, которая пытается внушить народу,
будто вопрос стоит о реформах. А также все карьерис¬
ты, которые с открытыми глазами, не мигая и не дрожа,
поддерживают это лицемерие. В итоге против рабоче¬
го выступает профсоюз, проводятся ’’дикие” забастов¬
ки. Народ должен взять средства производства в свои
руки.
 За каждой забастовкой социал-демократы видят социа¬
лизм, революцию. Поэтому они с помощью буржуев за¬
щищаются все более диким образом.
 Существует международное революционное движение.
Оно — логическое следствие усиления гнета империализма.
Революции происходят тогда, когда большинство народа
поднимается против меньшинства эксплуататоров. Народ¬
ные массы должны прийти в движение. Ими руководят
коммунисты или социалисты, поскольку социализм — един¬
ственная возможность для народа добиться свободы. В
неразвитых странах коммунистов обычно мало. Это исполь¬
зуют для доказательства того, что идеи социализма нс
пользуются поддержкой народа. Но никто не может сделать
шага на пути к революции без поддержки народа. Револю¬
ция рождается из классовых противоречий. К ней, в конце
концов, толкают сами капиталисты.
 161

Нам, старым коммунистам, часто говорили, что мы
малюем черта на стене или что мы самодовольны и злорад¬
ствуем, когда наше малевание на стене оказывается соответ¬
ствующим действительности. Но психическая нерешитель¬
ность, гнет и неуверенность, которые испытывает все боль¬
шее число людей в нынешнем обществе конкуренции, дол¬
жны были бы стать достаточным основанием для уничто¬
жения существующего порядка. О новых народных болез¬
нях стараются говорить как можно меньше. Но это тревож¬
ный факт, что все большие группы населения выбива¬
ются из общественной колеи, их объявляют больными
и вынуждают к молчанию при помощи все больших доз
лекарств.
 Таким образом, нынешнее шведское общество является
гораздо более бесчеловечным, чем в тридцатых или сороко¬
вых годах. Люди в те годы чувствовали себя спокойнее. Но
бедность была больше, и социал-демократы начали напере¬
гонки строить. Сегодня шведы имеют телевизоры и ма¬
шины, но они стали беднее, ибо потеряли свою индивидуаль¬
ность. Гармоничность исчезла, а бедность осталась.
 Говорят о стандартах. Это аргумент для владельцев
машин. ’’Новые времена” Чаплина так же актуальны сегод¬
ня, как и в двадцатых годах, когда он создал свой фильм.
Ты, может быть, помнишь, что картина механизированного
общества заканчивалась пасторальной мечтой о природе.
Даже бегство от действительности принимает сегодня те же
формы.
 Но положение не безнадежно. Ход развития непреложен,
но это не то же самое, что безнадежность. Владельцы средств
производства неумолимо ведут общество к росту бесчело¬
вечности. Все острия направлены против народа. Враг вла¬
деет не только средствами производства, в его руках
контроль, он оказывает влияние на все планирование и
управление обществом, на науку, на средства массовой
информации. Простые граждане не имеют никаких ресур¬
сов. Ресурсами должны обладать политические партии, но
все крупные партии проводят явную, часто воинствующую
антисоциалистическую политику. Шведское общество посто¬
янно поворачивает вправо. Правдивое же описание действи¬
тельного положения вещей называют поворотом влево. Это
не что иное, как наступление реакции на небольшие отдуши¬
ны, которые мыслящий человек имеет в сегодняшней
насквозь торгашеской Швеции.
 Либералы обычно утверждают, что демократия хрупка.
Но то, что называется демократией в Швеции, совсем не
хрупко. Представители этой демократии владеют или управ¬
ляют средствами производства, то есть контролируют весь
162

общественный аппарат. Единственная угроза такой демокра¬
тии — восстание народа.
 Наша задача как коммунистов — распространять в на¬
роде знания, марксизм, социализм. Не поучать, а убеждать.
Поэтому мы сами должны учиться, анализировать, крити¬
ковать. Но мы добиваемся знаний не для себя, как это
делает кучка бонз, а требуем их от каждого рядового члена
партии. Никто не может называть себя социалистом, если он
не борется активно за социализм на предприятии или в
союзе по месту жительства. Быть социалистом — значит
ходить в свое свободное время по домам и раздавать
листовки. Об этом следовало бы подумать теоретикам,
прежде чем выходить из партии или вступать в нее в
зависимости от обстановки. Мы не собираемся спасать
народ. Мы должны научить его применять марксистский
метод для оценки своей жизни и того общества, в котором
он живет. Социализм — нечто само собой разумеющееся.
Люди должны понять это само собой разумеющееся, крити¬
чески его проверить. Отнестись к нему разумно. Слепая
вера — реакционна.
 6
 Я попытался увидеть положительное в том, что мне
пришлось расстаться со сдельщиной. Можно сказать, что я
вооружился знанием. Мое положение было логически оправ¬
данно. Когда я чувствовал себя здоровым, я нанимался на
судно, совершавшее рейс в Северную Америку. Четыре
лета я плавал монтером или механиком. Эти четыре
лета вернули мне человеческую ценность. Я никогда не
чувствовал себя так спокойно. Я был свободен в полном
смысле этого слова и работал на судне, которое жило своей
жизнью. Я вдыхал свежий воздух, видел солнце, море,
наслаждался хорошим питанием, добрым товариществом. Я
видел мир — Вест-Индию, Ближний Восток, Европу. У меня
была серьезная работа. Но без стресса. Все полагались на
мою квалификацию, как и я полагался на профессионализм
моряков. Среда по сравнению с конвейером была дружест¬
венной человеку. В первую очередь потому, что ты что-то
значил, тебе вернули твою индивидуальность.
 Зимой я работал в мастерской, жил в Сундбюберге. Со
спиной дела становились все хуже, но лето меня спасало.
 Конец шестидесятых годов. Таге Эрландер и Арне
Гейер*на службе у Линдона Джонсона. Большие группы
*Арне Гейер - в те годы председатель Центрального объединения
профсоюзов.
 163

молодежи разглядели, что представляет собой общество.
Разглядели то, что должно быть ясным для всех: истинное
лицо империализма. Вьетнам пробудил их, но вскоре они
обнаружили, что тот же империализм существует и у нас, в
Швеции. Все большие группы людей оказывались выброшен¬
ными — те, кто не выдерживал темпов, кто был не в
состоянии переквалифицироваться, кто не участвовал в
распространении официальной лжи о нашем просвещенном
обществе. Лживые утверждения становились все большему
числу людей поперек горла. Общество требовало, чтобы ты
имел или постепенно получил три-четыре специальности. Но
все большие группы работающих были вынуждены просить
общественной помощи. Я вспоминаю одну цифру: в Бол-
море 30 процентов имеющих работу вынуждены обращаться
за общественной помощью. Заработной платы не хватает,
чтобы уплатить за квартиру.
 Демонстрации, участником которых я был в конце
шестидесятых годов и до июля 1972 года, явились кульми¬
национным пунктом в моей жизни активного рабочего.
Движение в застывшем обществе, которое начала молодежь
в поддержку Национального фронта освобождения Южного
Вьетнама, благодаря своей последовательной агитации, было
немыслимо в дни гражданской войны в Испании. Несмотря
на личные недомогания, это было время радости и торжест¬
ва. Нельзя сравнить степень сознательности сегодняшней
молодежи и молодежи тридцатых годов. Молодежь теперь
политически зрелая и доказывает это активно и дисциплини¬
рованно. Социал-демократы попытались забросать ее
грязью, призывали на помощь полицию. Но власть имущие
не смогли сделать ничего другого, как в конце концов
сдаться, когда увидели, что молодежь во все большей
степени выступала в поддержку Национального фронта
освобождения Южного Вьетнама. Поступить иначе означало
для них политическое самоубийство. Если бы студенты
тридцатых годов имели такую сознательность, шведское
общество не было бы таким, каким Оно является сегодня. Я
знаю, что сторонники Национального фронта освобождения
Южного Вьетнама представляли далеко не всю молодежь. Не
думаю, что революция стала ближе на целый шаг. Но я знаю,
что большие группы молодежи, подвергаясь издевательст¬
вам, продолжали из года в год разъяснять важные полити¬
ческие события народу и в конце концов добились своего.
Печатая по вечерам восковки и распространяя листовки, они
завоевали народ на свою сторону. Это предвещает доброе
будущее, даже если полиция безопасности и вооружается,
получая денежные ассигнования в никогда не виданных
ранее масштабах.
 164

В 1968 году я прибыл в Гамбург на танкере, направляв¬
шемся из Персидского залива в Швецию. Даже летнее море
уже не могло уменьшить боли в спине. Я показался
морскому врачу в Куксгафене. И он заявил мне весьма
определенно, что спине каюк, что я совершенно неработоспо¬
собен и что мне следует увольняться по болезни. Действи¬
тельность настигла меня. Как только судно причалило к
берегу, она меня поджидала.
 И все же мне удалось поправиться еще раз. Осенью того
же года я поступил работать контролером в электронную
промышленность, принадлежащую одному из крупнейших
концернов США. Я выбрал эту работу потому, что там надо
было иметь дело с легкими деталями по сравнению с теми, с
которыми я работал на металлообрабатывающих заводах. Я
был одним из служащих, разбросанных по миру. Набрав¬
шись мужества, я в нахально приставучей анкете написал,
что состояние здоровья у меня хорошее.
 Профсоюз сталкивался на этом предприятии с большими
трудностями. Вести переговоры обычным путем было нель¬
зя, ибо владельцы-американцы имели совершенно иную
точку зрения на профсоюз, чем та, к которой мы привыкли.
’’Компания придерживается только тех правил, которые
действуют на шведском рынке труда”,— сказали нам.
 Но какое же настроение царило на этом предприятии:
постоянное недоверие, открытая враждебность. Многие ощу¬
щали угрожающий бесформенный облик такого рода пред¬
принимателей. Американцы, стригущие купоны, наживши¬
еся на нашем поту, может быть, даже и не знали о нашем
существовании. А мы, естественно, ничего не знали о них.
Работа полностью теряла свое содержание, мы знали только
станок и сами становились чем-то вроде роботов. В стериль¬
ном вакууме, где невозможна никакая попытка человечес¬
кого общения и теплоты. Малейшее движение рабочего
заносилось на карту, измерялось. Компания платит только
за те движения, которые человеческое тело производит для
работы на машине. На всех ненужных для нее движениях
рабочий теряет. Пугающие видения будущего, которые
рисует научная фантастика,— это в большинстве случаев
сегодняшняя действительность, особенно для рабочих в
современной промышленности, в закрытых крепостях.
Превращать такие описания действительности в неопасное
далекое будущее — значит замазывать положение.
 Как-то в составе народного хора я поехал в ГДР. Мы
выступали на заводах по всей стране. И мы сразу же поняли,
что там царит совершенно иная атмосфера. Большая радость
встретить откровенных, веселых рабочих. Всех их отличало
великодушие — результат обеспеченности и образования, не¬
165

посредственное дружелюбие, в основе которого — уверен¬
ность в завтрашнем дне.
 Когда на работе я рассказывал о положении в ГДР, мне
говорили: ’’Это же коммунистическая пропаганда!” Черт
возьми, конечно, коммунистическая пропаганда, но что это
меняет? Ведь дело обстоит именно так. Народный дом
’’Швеция” не выдерживает сравнения с Восточной Герма¬
нией. Ни в каком отношении. Преподавание, медицинское
обслуживание — все там гораздо лучше. Шведские специа¬
листы знают об этом, хотя и скрывают, что знают. Шведский
народ должен верить, что у нас лучшее в мире социальное
обеспечение. Эта вера делает жизнь более терпимой, особен¬
но если ты сам болен. ”А свобода слова?”— спрашивали
товарищи. В столовой можно было видеть, как они пользу¬
ются свободой слова, молча читая развлекательные журна¬
лы.
 Я работал в профсоюзе, меня клеймили как бузотера,
словно я впал в детство и вернулся учеником паяльщика на
арматурный завод на Кунгсхольмене. Что касается профсо¬
юзов, то мы по-прежнему находимся на тогдашней ступени —
не технически, но идеологически. Отступление почти повсе¬
местное.
 Три-четыре раза в год я встречаюсь с товарищами по
Испании. Мы устраиваем собрания с докладами и развлече¬
ниями. Но мы не солдатский союз. Мы не копаемся в
воспоминаниях, а обсуждаем положение в сегодняшней
Испании. Часто к нам приходят товарищи — испанцы, моло¬
дежь. Испанская коммунистическая партия уверенно насту¬
пает. У нас было свое помещение в Кларе. Нам предоставил
его город Стокгольм. Но теперь мы передали его испанским
товарищам, живущим в этом районе. Наша группа постепен¬
но уменьшается.
 Мне удалось удержаться на работе до декабря 1971 года.
Тогда предприятие рационализировали и меня выгнали. У
меня была больная спина и неподходящие взгляды.
 Мне предложили ходатайствовать о пенсии по болезни,
но вместо этого я отправился на биржу труда и в союз
моряков. Ходил туда каждую неделю до августа 1972 года и
жил на пособие по безработице. Направления на работу мне
не давали. Наконец тамошний служащий сказал: ’’Никакого
направления не будет. Эриксон должен перейти на пособие
по болезни. Нельзя быть безработным, сколько заблагорас¬
судится”.
 Теперь я внесен в списки больных и жду преждевремен¬
ной пенсии. Хочу работать, но мне не дают. О переквалифи¬
кации речи быть не может, а промышленности я со своими
болезнями не нужен. Получаю тридцать семь крон в день.
166

Их должно хватать на все, в том числе и на квартирную
плату. У меня ничего нет. Я не могу сказать, что это явилось
неожиданностью, но логика моей судьбы сбивает с толку. С
этим невозможно свыкнуться.
 Только когда заводские ворота закрываются за тобой в
последний раз, ты особенно отчетливо чувствуешь жесто¬
кость общества. Ты стоишь, смотришь вокруг и подводишь
окончательный итог. Но я еще не созрел для того, чтобы
сидеть на скамейке в парке и рассказывать небылицы. Я
хочу использовать свое положение, повернуть его против
врага. Мне всего пятьдесят девять лет. Тело изношено, но
это не так уж важно. Остаток своей жизни я посвящу
партийной работе. Я буду читать, и новые знания станут
моим новым оружием. И я попытаюсь снова найти контакт
со своими детьми. У меня есть мосты и позади и впереди.
 Вот уже несколько лет я живу в Веллингбю. Партийная
работа дает мне жизнь. Свободного времени у меня много.
Я хожу на политзанятия, работаю в старом танцевальном
клубе в южном районе города. Подумываю о том, чтобы
снова разносить партийную литературу. Станет немножко
лучше со спиной — буду снова ходить по этажам.
 Но по ночам наедине с болью и одиночеством мне снится,
будто я стою у токарного станка, а вокруг мои товарищи.

А. РУН ДБ ЕРГ
МЕМУАРЫ ШВЕДСКОГО РАБОЧЕГО
Художник П. Шевцов
Художественный редактор В. Пузанков
Технический редактор Е. Макарова
Подписано в печать 18.02.1976 г.
Формат 84x1081/32. Бум. л. 51/4
Печ. л. 8,82. Уч.-изд. л. 9,15 Заказ 292
ЦенаЗОк.Изд. № 21 082 Тираж 22 000
Издательство ’’Прогресс” Государственного
комитета Совета Министров СССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли
Москва Г-21, Зубовский бульвар, 21
Тульская типография ’’Союзполиграфпрома”
при Государственном комитете Совета Министров СССР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли
г. Тула, пр. им. В.И. Ленина, 109
<S£Djvu
Babulkin, 2025

Список опечаток
 к книге А.Рундберга ’’Мемуары шведского рабочего”
 Страница
 Строка
 Напечатано
 Следует читать
 23
 5 сверху
 Эстермалым
 Э стерма льм
 58
 10 снизу
 новой
 новой
 58
 12 снизу
 ие
 не
 62
 15 снизу
 губкой
 губной
 73
 2 сверху
 правиант
 провиант
 117
 3 сверху
 неселение
 население
 127
 14 снизу
 подобным
 с подобным
 149
 15 сверху
 о же самое
 то же самое
 149
 3 снизу
 двдцати
 двадцати
 150
 23 сверху
 к рвы л у
 крылу
 152
 19 снизу
 усиливалось
 усиливалась
 В связи с отсутствием
лакировки
Цена 29 коп.