ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО 1

ТЛЯ ДЕТЕЙ
СРЕТНЕГО ВОЗРАСТА
II. Ш1КАНДР0В
БЕЛЫЙ КОЛДУН
РАССКАЗ
£ *
ГРАШОЗРЬГ П. СТАРОНОСОВА
П -1 I
г* I
• S' \
X А
1 9 3 О
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
М О С К В А — Л Е П И П Г Р А I
Отпечатано в типографии Госиздата
.КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ-,
Москва, Краснопролетарская, 16,
в количестве 10 000 экз.
Главлит № А — 52625
Гиз Д 31 № 33841
Зак. № 9937
4! t п. л.
• ...й bKtJ.ISitrj
дач гл доги
ДЕ । 'ИЗД
I
•
Как черный круглый жучок на светлой пря-
мой былинке,—одиноко прилепилась к тихому пу-
стынному шляху деревня Нижняя Ждановка.
По одну сторон)^ шляха кучились избы, бедные
на вид, с потемневшими соломенными крышами,
с кое-какими жалкими надворными постройками
и с отдельно расположенными от них, далеко на за-
дах, под самой стеной леса, курными баньками,
сплошь черными от копоти, косыми, низкими, точ-
но от стыда с'овсем ушедшими в землю.
По другую сторону шляха—ни одной избы, все
огороды^ за ними речушка; потом поля и поля...
Плоская равнина. Бесконечная гладкая, унылая
русская даль, с чернеющими кое-где точечками
уцелевших рощиц.
Посреди деревни, у самого большого, един-
ственного на кирпичном фундаменте дома, позади
двора, перед ригой, вокруг работающей шер-
стобитной машины, толпились в пестрых деревен-
ских ситцах старухи, бабы, девчонки.
Одни из них уже прочесали па машине прине-
з
сенную из дома овечью шерсть и, наклонившись
к самой земле, старательно увязывали в узлы
это свое, бабье, богатство, обратив к другим,
ожидающим, гору широченных цветистых ситце-
вых юбок.
Другие, до которых еще не дошел черед, си-
дели в разных местах, группами на собственных
мешках с шерстью, и мирно разговаривали, пе-
ребирая свои и чужие деревенские бабьи дела.
— А после пасхи стригла своих?
— А как же. Всегда два раза стригу: и под
весну и под осень.
— Ну, и сколько тогда набрала?
— Три овцы, по полкило с каждой, вот и считай
сколько.
— По полкило? Это хорошо. Это много. А я
со своих и того не набираю.
Тут же раскинулись широким живосным табо-
ром и две крестьянские подводы, привезшие
шерсть из дальних мест, с выселок, хуторов. Рас-
пряженные пежно-буланая и ярко-пегая лошади
без аппетита пощипывали безвкусную осеннюю
травку, запоздало зазеленевшую на солнечных бу-
горках вокруг риги.
Шерстобитка, с виду похожая на молотилку
или, еще вернее, на просорушку, четко стучала
в чистом осеннем воздухе, выбивала свою дробь,
как сторожовская трсщетка. Она то ускоряла
темп, то замедляла, то, на короткие промежутки
времени, вовсе умолкала. Над ней крутилось в
4
воздухе тонкое облако шерстяной пыли, и бабы,
возившиеся возле, чихали, терли руками слезив-
шиеся глаза.
Приводившая в действие шерстобитку старая,
точно посыпанная белым пеплом, чалая кляча ра-
ботала бессменно, равнодушно-унылым шагом
тащилась и тащилась по своему вытоптанному
кругу. Когда на нее долго не обращали внима-
ния, она замедляла шаг, потом останавливалась
и мгновенно засыпала на месте, с беспомощно
разъехавшимися врозь передними ногами, с низ-
ко опущенной между ними длинной мордой.
Отдельно от всей бабьей сутолоки примости-
лась на низеньком пенечке, сдвинув вместе ноги,
худенькая девочка лет около десяти, Надька хМа-
ришкина. Ка < н возле всех, возле нее лежали на
земле два тугих узелка с шерстью. Надька была
закутана в большой тяжелый шерстяной платок
замужней сестры, Устиньи, которая сидела в
одной из бабьих групп и за беседой ожидала оче-
реди к машине.
Надька была сирота, росла в Нижней Жданов-
ке, в семье Устиньи, работала наравне со взрос-
лыми, а,—от природы девочка очень умненькая,—
думала и понимала больше многих из них. Была
у Надьки еще одна сестра, Груня, жившая в Мос-
кве в прислугах. Но той, конечно, Надька не нуж-
на была. Какая у нее в Москве могла быть для
Надьки работа? А хлеба там купленные, не свои...
Концы темного, грубого, домотканного платка,
2 Белый колдун
5
перекрещенные па животе Надьки, были завязаны
на спине толстым, неуклюжим торчащим узлом,
на ногах—большие, разбитые, с мужской ноги ва-
ленки.
Из-под жесткого платка, стоявшего углом над
Надькиным лбом и бросавшего тень на всю верх-
нюю половину ее лица, поблескивали живые, лю-
бопытные ко всему, детские глаза.
Сидя на своем пенечке, Надька с интересом
наблюдала за всем, что происходило перед ней:
за непоседливыми, порхающими с места на ме-
сто, шумными девчонками; за беседующими тут
и там бабами, старухами; за невпопад постукиваю-
щей, очевидно, где-то неисправной машиной; за
едва волочащейся по кругу лошадью; за доволь-
ным, сочно покрикивающим на всех хозяином...
Среди всей картины особенно резко выделялся
единственный там мужчина, хозяин шерстобитки,
крепко сколоченный, бодро настроенный мужик,
Гаврила Силантич. На нем была просторная, бу-
рая, обтрепавшаяся свитка с длинными и широ-
кими поповскими рукавами, и дырявый, слишком
маленький картузик земляного цвета, не покры-
вавший и десятой доли красных, точно накрашен-
ных, беспорядочных кудрей, жирно отсвечиваю-
щих по краям.
Надька не любила и боялась этого нижне-жда-
новского богатыря, который, казалось, если хоро-
шенько выпьет, то один может раскидать всю де-
ревню, забросить кого за лес, кого за речку.
6
2
И теперь, поглядывая со стороны на его могу-
чие короткие ноги в лаптях и упитанные румяные
щеки, осыпанные красными завитушками, Надька
вспомнила, как однажды, когда она играла с его
девчонками, он, ни за что, больно надрал ей уши.
Сами они были виноваты, первые задирали се и
затеяли ссору, а когда она начала обороняться,
они с визгом, точно их режут, побежали жало-
ваться отцу. Во второй раз, тоже из-за девчонок,
он опять было погнался за ней или сделал вид,
что гонится, но не догнал, а только попугал, по-
топал так на месте ногами и покричал своим го-
лосищем: «а-та-та-та, даржи, даржи ее !
Видя, какие хорошие деньжонки Гаврила Си-
лантич огребает с баб за ческу шерсти, Надька
стала подсчитывать в уме, сколько у нее овечьего
волоса в обоих узлах и сколько Устя должна бу-
дет ему уплатить. В одном узелке I1 /2 кило, в
другом 2. Если считать по двугривенному с кило,
то сколько же это составит всего...
— Устя, твой черед!—кликнула в это время
одна баба, выбирая из корзины под машиной гото-
вую, взбитую, пышную шерсть, легкую, как
пушок.
— Надька!—в свою очередь закричала с места
Устя сестре, голосом, привыкшим распоряжать-
ся.—Ступай, сбивай шерсть!
Надька вздрогнула, вскочила с пенька, вцепи-
лась пальцами в узлы, глянула на прощанье, не
забыта ли чего на земле, и заспешила к машине,
где уже поджидали ее.
Она развязала узлы, взяла первый ком шерсти,
растрепала в руках, бросила в машину...
Гаврила Силантич, обнажив белые зубы, весело
гикнул на чалую, махнул рукой на баб, чтобы
больше никто не совался к машине. Чалая по-
натужилась, дернулась с места, мотнула головой
и поплелась своим трудным небыстрым шагом по
выбитому канавкой кругу.
Машина заработала, застучала; где-то, в неис-
правных местах заверещала, заохала. Барабан
шерстобитки завертелся; валики с частыми метал-
лическими зубьями замелькали; натянутое полот-
но двинулось, поползло, унося в утробу машины
Надькину шерсть...
А Надька, закусив от напряжения губы, энер-
гично раздирала в руках комья свалявшегося, пло-
хо промытого овечьего волоса и все подбрасы-
вала на бегущее полотно, все подбрасывала.
Это ты какие же комы бросаешь?!—закри-
чал вдруг откуда-то на нее Гаврила Силантич.
Машину хочешь мне поломать?! Нешто машина
в силах такие огромадные комы разбить?!
У Надьки закраснелось лицо и задрожали руки.
Она выхватила обратно из машины ком, на (ко-
торый указывал хозяин, и стала быстро-быстро
растрепывать его на маленькие клочья. Ком вы-
рвался из ее рук, упал снова па движущееся по-
лотно, пополз к барабану...
g
Надька не знала, брать его или оставить.
А этот?—еще пуще заорал хозяин, не
видишь?!
Надька растерянно сунулась правой рукой к
самым валикам, утыканным стальными зубьями,
хотела поймать уплывающий ком. В этот момент
что-то крепко схватило ее за рукав кофты и по-
тащило руку под барабан...
— Рука!—не своим голосом закричала рядом
стоявшая баба, в ужасе отвернулась от машины,
схватилась за щеки, закрыла глаза, присела.—
Рука!
— Рука!-одна за другой подхватили и замета-
лись еще несколько баб. - Рука!
Надька попробовала выдернуть руку из-под
барабана, сильно рванула ее к себе, но острые
гребешки валиков уже впились во всю ее кисть,
во все пальцы, во всю ладонь, и затаскивали ру-
ку дальше. И от Надькиного рывка назад стало
еще больнее.
Все кинулись к чалой, чтобы остановить ее, но та,
словно поняв в чем дело, уже стояла, уже спала, на
рась оряченных передних ногах, со свисающей ме-
жду ними мордой, с приспущенными веками глаз.
Чтобы высвободить из машины затянутую ру-
ку, пришлось повернуть барабан в обратную
сторону.
Когда это сделали, бабы глянули, застонали и
отвернули перекошенные лица.
На стальную щетку, на острые шипы валика,
ю
была крепко пришпилена кисть руки Надьки, обо-
дранная, без кожи,—красная лепешка, вся исте-
кающая кровью.
Распятую на зубьях пятерню девочки сняли; на
валике в нескольких местах висели обрывки мя-
са; между зубьями краснела стекающая кровь...
Надька покорно давала другим держать свою
руку, делать с ней, что хотят. А сама, с круглы-
ми, вылезшими, совершенно дикими глазами стоя-
ла и молчала.
Тогда стала кричать па всю улицу ее сестра,
Устинья.
Чего ты кричишь? одеревенело прогово-
рила Надька сестре. Мне не больно.
И уже никто не заботился о своей очереди
бить шерсть. Все думали только о том, как бы
облегчить муки несчастной девчонки, спасти, если
еще возможно, ее пропавшую руку, столь важ-
ную, столь необходимую для женщины в кре-
стьянстве.
Машина стояла; чалая крепко спала; Гаврила
Силантич, размахивая руками в широких растру-
бах рукавов, мелькая лаптями, как мальчик, по-
бежал в избу за водой.
Жена Гаврила Силантича вмиг появилась с
полным ведром. Отвернув от страха лицо в сто-
рону, она поливала водой измочаленную Надь-
кину руку.
Воды!—в один голос советывали все сбе-
жавшиеся на несчастие. Воды!.. Как можно боль-
11
iiic воды!.. Первое дело воды!.. Вода, опа оттяги-
вает всякую боль, какую ни возьми!.. Лейте,—не
жалейте, этого мало, и этого мало, тащи, Силан-
тич, еще ведерко!..
Потом забегали с чистенькими лоскутьями, с
тряпками...
Замотали Надькину руку, подвязали платком
к груди..
Устя не переставала причитать на всю деревню
и тогда, когда вела ее за здоровую руку домой.
Она торопилась, по совету баб, поскорее запрячь
лошадь и свезти девчонку в сельскую больницу.
Ужасом стояло в ее мозгу: «Что скажут теперь
люди?!» Скажут: «Сама болтала с бабами о пу-
стяках, а маленькую сестренку поставила, заме-
сто себя, на опасную работу при машине»...
Когда подходили к дому, резанула мозг еще
одна жуткая мысль: «А как будет Надька теперь
работать?! >
И Устя заголосила еще убитее, еще безнадеж-
нее.
Надьке опять сделалось жаль сестру. И она
опять сказала:
— Чего ты кричишь? Мне не больно.
II
Сельский приемный покой, в отдельном дере-
вянном флигельке, в углу большого квадратного
больничного двора, с протянутыми вдоль и по-
перек веревками для сушки белья.
12
Ворота раскрыты настежь... В них в нереши-
тельности застря ю, нс зная куда нтти, туда или
сюда, большое стадо кур...
Подвода проехала сквозь стадо кур, под ве-
ревками, через весь двор, прямо к деревянному
флигельку.
Надьку ссадили и повели на крыльцо.
Когда раскрыли тугую, на блоке, дверь, в лицо
густо пахнуло теплом и запахом едких лекарств.
Это и успокаивало, говорило о том, что попали в
надежное место, туда, где спасают; это же и вол-
новало, пугало, напоминало рассказы о тяжелых
болезнях, страшных мучениях, катастрофических
смертях...
И доктор, и фельдшер были в белых халатах.
Посадили они Надьку на простую сосновую
лавку, некрашенную, но сильно блестевшую, от-
шлифованную штанами и юбками приходящих.
Устя стояла тут же. Она все не могла успо-
коиться, все горевала, все вздыхала голосом,
точно внезапно икала.
Надькину руку развязал и тряпки бросил в таз
па полу фельдшер Иван Максимыч, пожи той чело-
век весь -в морщинках, насквозь пропахший таба-
ком, в очках, с широкими, круглыми ноздрями.
Он был хороший человек, Надька его знала.
Кровь закапала с ее руки на пол, и Иван Ма-
ксимыч придвинул ногой таз, в середине которо-
го возвышалась гора Надькиных окровавленных
тряпок.
13
Надька, несмотря на весь страх, все-таки кра-
ешком глаза взглянула на свою руку. Но никакой
руки она не увидела. Вместо руки темнел кусок
кровенящегося мяса и на нем в нескольких ме-
стах белели вывороченные ногти.
Доктор сел на стул, подъехал на нем вплотную
к Надьке, взял ее раненую руку пониже локтя,
поднял кистью вверх, осторожно поворачивал пе-
ред собой, рассматривал, искал, где начала, где
концы.
— Так...—проговорил он раздумчиво и все смо-
трел на Надькину руку, все смотрел.—Так...
Появление на приеме Надьки с искромсанной
рукой нисколько не изменило настроения ни док-
тора, ни фельдшера. Оба они были так же спо-
койно-деловиты, как и до ее приезда. Словно ни-
чего плохого ни с кем не случилось, и протекала
самая обыкновенная, самая нормальная, буднич-
ная жизнь.
— Рана инфецирована1...—тихо произнес док-
тор, как бы самому себе, и потом громко, грубо-
вато:—Водой мыли?
— Мыли,—охотно и подобострастно подхва-
тила Устя, склонившись к доктору.—Очень хоро-
шо мыли, много воды вылили, цельных три ведра.
Доктор криво ухмыльнулся фельдшер}.
Ну вот,—тихо заворчал он.—Это уж все-
гда. Сколько их ни учи, сколько им ни говори.
Инфецирована—заражена.
14
«Цельных три ведрах.. Вот и проводи тут санпро-
светную работу среди этой публики, которая на
двенадцатом году революции все еще не умеет
левую руку отличить от правой.
И потом опять громко, не глядя на Устю:
— Нельзя рапу водой мыть, никогда нельзя.
В воде всякая зараза.
Фельдшер, вместе с доктором присмотрелся к
руке:
Пальцы все тут?
Все-то все... Но в каком виде? Палочку с
иодом!
Фельдшер направился к шкапчику.
Начали *,—подумала Надька и пошевелилась.
Нечего тебе смотреть, послышался голос
доктора. - Отвернись.
Надька послушно отвернулась. «Значит так на-
до, если велят>.
Когда доктор чего-то прикладывал к руке, силь-
но закололо в пятки.
Потом доктор куда-то выходил за дверь.
Иглу и шелк! сказал он па ходу, вскорости
возвращаясь.
И опять примостился па стуле возле.
.Фельдшер принес странную кривую пголк , по-
хожую не то на игрушечный серпик, не то на
разорванное колечко. И держал он ее не паль-
цами, а в тонких, очень длинных щипцах, похо-
жих на ножницы,—видно было, как остерегался
прикоснуться рукой к иголке.
15
<Не горячая ли?»
А доктор не боялся, взял кривую иглу голыми
пальцами,—длинные щипцы остались в руке
фельдшера.
«Значит, нет, не горячая, а какая-нибудь
другая».
Потом фельдшер таким же образом подал док-
тору сероватую нитку, зажатую все в тот же
длинный, хищный птичий клюв.
Доктор и нитку взял прямо рукой. Продел в
иглу...	<
Никак собирается чего-то шить? >
А ты куда глядишь? Тебе сказали не гля-
деть!	• и
Надька вспомнила, порывисто отвернулась.
Она смотрела в белую стену комнаты и слыша-
ла, как доктор больно кольнул ее-раз, потом еще
и еще, много раз.
«Так и есть, шьет. Зашивает у меня руку, как
у тряпочной куклы. Буду зашитая»...
Иван Максимыч стоял, нагнувшись, шумно ды-
шал через круглые ноздри, обдавал все лицо
Надьки застарелым табачным перегаром. И Надь-
ка опять почувствовала, что он хороший чело-
век, добрый.
Вдруг кто-то заслонил со двора свет, и в ком-
нате сразу потемнело.
Все посмотрели на единственное окошко.
Сквозь оконные стекла по-свойски, по-семей-
ному, глядела в комнату корова Ивана Максимы-
16
ча, темно-красная, с добрыми, масляными гла-
зами.
Эй, пройди-ка там, отгони от окна Любку!
крикнут кому-то за дверь фельдшер.
Любка вскоре исчезла, и в комнате опять по-
светлело, сделалось возможным продолжать пре-
рванную было работу.
Когда кончили шить, фельдшер на Надькину
руку, стянутую нитками, намостил ваты, много
хорошей, новой, чистой ваты;сверху ваты обвяза i
узкой мягкой кисеей, тоже не пожалел добра, на-
мотс л много, толсто; и после всего подвесил руку
па привязь из хорошего белого материала.
И опять ехала Надька на крестьянской телеге
полями, межами, перелесками,—маленькая, ху-
денькая девочка в большом грубом сестрином
платке, стоявшем на ее голове высоким углом,
с большой белоснежной повязкой на правой руке,
от которой всю дорогу неприятно попахивало бо-
льницей...
А когда, наконец, добрались домой, в избе у
них уже сидели—поджидали, две бабы. Потом
стали приходить еще и еще. Скрипнет и подастся
из избы в сени тугая низкая дверь, обитая рого-
жа ми и мешками, покажется смиренно наклонен-
ная голова, до бровей и подбородка замотанная
в шали и платки; появятся круглые сутулые по-
корные плечи, потом вся фигура в шубе; входит
тихой женской поступью, здоровается с хозяева-
ми слабым кивком; в знак миролюбивых целей
прихода вытирает этак ппавно ладонью рот, гу-
бы; садится с краю, не дучает раздеваться; си-
дит со скромным, спокойным, невинным лицом,
как не в частную квартиру вторглась, а па об-
щественное собрание мимоходом зашла. И при-
слушивается ко всему, о чем говорят. Потом и
сама ввязывается в разговор.
Говорили, - рассказывали и расспрашивали,
только про Надьку, только про беду с ее рукой...
Устя придвинула широкую лавку поближе к
печке, постелила на ней тупуп, стащила с полатей
свою большую красную пуховую подушку.
Ложись, Надюшка, отдыхай, грейся. Усни.
Сон успокаивает всякую боль.	,
Надька, покряхтывая, улеглась.
И только тут, у себя дома, в привычной обста-
новке, она вдруг почувствовала разбитость и та-
кую жгучую боль в руке!
Не только уснуть,—лечь как следует было не-
льзя. Все время жгла, все время мешала рука. I In-
чем не удавалось ее успокоить, никуда невоз-
можно было ее пристроить.
Девочка долго терпела, долго молчала. Потом,
когда окончательно обессилела в борьбе, решила
больше не сопротивляться и заревела, заплакала
на всю избу. Она лежала на левом боку, безоста-
новочно орала в кирпичную стену печки и быстро •
быстро так сновала на лавке ногами, точно чесала
одну об другую.
Словно в возмещение за целый день молчания
13
и безропотного страдания, она теперь давала пол-
ную волю и своим слезам и своему крику.
И Устя и посторонние бабы ничем нс могли
ей пс мочь. Только охали и причитали, только без-
толку суетились возле.
В конце концов нечеловеческая усталость взяла
свое. Надька забылась, уснула, а когда открыла
глаза и с удивлением осмотрелась вокруг, из
избы выходила последняя баба. За окнами вече-
рело, и в избе было тихо так, мирно, полутемно,—
хорошо.
Надька лежала и, уставясь на квадратик гас-
нущего неба в окне, постепенно припоминала
все, что с ней бы то в этот день, самый длинный,
самый мучительный в ее жизни...
Кто-то осторожно потянул к себе дверь из
сеней. Видимо, сперва поглядел сквозь щелочку,
из темноты в избу, послушал, кто есть, потом,
убедившись, что никого, кроме своих, нет, реши-
тельнее распахнул дверь и тяжелой развалистой
поступью .медведя перелез через порог, вошст
в избу.
Здравствуйте вам, поздоровался с Устей
вошедший.
И по голосу Надька сраз) узнала в нем Гав-
рилу Силаитича.
Она сделала между подушкой и одеялом ще-
лочку и стала глядеть.
Гаврила Силантич сел на лавку, положил ря-
дом картуз, уперся страшными руками в колени,
19
как-то подулся, попыхтел, помолчал, бросил в
сторону Надькиной постели внимательный взгляд.
— Ну, как девочка-то?—медленно и негромко
так спросил он.
Что «как»,—с мукой процедила Устя и, уро-
нив обе руки на стол и припав к ним лицом, за-
плакала.—И куда она теперь у нас, однорукая...
— Нечего реветь-то,—успокаивал ее Гаврила
Силантич и как-то неловко пожимался.—Надо ру-
ку справлять девчонке, а не реветь... Доктора это
могут...
Он полез рукой во внутренний боковой карман,
трудно достал оттуда деньги, положил между со-
бой и Устей на стол.
В крохотное оконце светила полная луна; и
пачечка бумажных денег бросала от себя па глад-
кой сверкающей поверхности стола длинную чер-
ную тень.
— Вот я денег принес... Возьми... Тут две де-
сятки... Все-таки сгодятся при таком случае..
Только не подумай, что я из какой из боязни...
Бояться мне нечего... Я-то тут причем? Я тут,
можно сказать, не причем... Я ей велел, что ли,
руку-то под барабан совать?.. А если б какая озор-
ная девчонка, да с головой, да с ногами, залезла
в машину?!. А ты, поди, трепишься между баба-
ми: «Через хозяина, через хозяина, мол...» А чего
через хозяина-то? Ежели начать по-настоящему
разбирать, кто тут виноват, кто малому дитю до-
20
верит бить на машине шерсть, так это знаешь*
что выйдет-то?..
Да к чему вы все это, Гаврила Силантич?..
А к тому, что тебе же будет хуже, вот к
чему.
А мне какая корысть говорить-то чего лю-
дям?.. Стану я! Больно надо.
Так вот ты возьми деньги-то... Спрячь...
Чего им так на столе лежать-то... И чтоб у нас,
значит, все было по-хорошему. Ну, и вот...
Благодарим, —страдающе едва произнесла
Устя и прибрала со стола комок бумажек, стара-
ясь на них не глядеть.
Картошку-то успели выкопать до моро-
зов? - другим, обычным своим голосом спросил
Гаврила Силантич.
Успели,—заговорила Устя тоже уже по-но-
вому, без прежней тяготы.
А то больно многие не выкопали.
Нет, мы свою всю выкопали. Да у нас нынче
немного и посажено-то было.
— Мороз ныне рано хватил, - покачал головой
Гаврила Силантич и, собираясь уходить, распря-
мился, вздохнул: - Да-а...
Надька, не спускавшая с него глаз, видела <как
он тяжело поднялся с лавки, сразу загородив
своей шириной целый угол избы, как взял с лавки
картуз, небрежно пришлепнул его к макушке,
тряхнул громадной копной волос, немного по-
стоял, видно хотел сказать что-то еще. Но ничего
3 Белый колдун
21
не сказал, попрощался, повернулся к выходу, по-
добрал перед низкой дверью могучую спину и
вышел. Было слышно, с какой силищей прижал
за собой дверь из сеней.
В течение ночи Надька несколько раз просы-
палась, плакала, окликала сестру. Все страшное
такое снилось...
Вот надвигается на нее гора, а пото л это уже
не гора, а шерстобитка, а потом не шерстобитка,
а волк. У барабана шерстобитки как-то постепен-
но образовались: волчья пасть, волчьи клыки, вол-
чьи глаза. Пасть разинута, глаза горят, клыки
щелкают, как тогда шерстобитка. Надька хочет
бежать, из всей силы выходит, а ноги ни с места,
как к земле приросли. Хочет закричать, а голоса
нет, язык отнялся. А машина с обличьем волка
все растет, все надвигается. Вот схватывает она
пастью Надькину правую руку, прокусывает зу-
бами кисть руки насквозь, жует, пять пальцев пре-
вращаются в месиво, в кашу. По белым зубам
зверя, по седььм колючкам на его подбородке,
течет Надькина алая кровь...
Девочка почувствовала во сне страшную боль
в руке, заплакала и проснулась от собственного
плача. Прежде всего переложила неудобно ле-
жавшую больную руку. Потом стала радоваться,
что все про волка было лишь сном.
Боль не унималась, а скорее усиливалась. Жгла
и жгла.
А в избе все спали крепким равнодушным сном.
92
С полатей, с печки, изо всех углов храпели каким-
то особенным, самодовольным, торжествующим
храпом.
И Надька стала думать про них, про всех, так
безмятежно храпевших.
Что это за люди?.. Какие они, хорошие или пло-
хие?.. Кто они ей?.. Кто она им?..
...«И у каждого из них по две руки... Только
одна она однорукая... Это даже Устя сказала се-
годня Гавриле Силантичу»...
С утра опять наведывались любопытствующие
бабы, будто мимо идучи. Войдут в избу, состроят
сочувственное выражение лица. Пошарят вокруг
навостренными глазами, послушают других, ска-
жут и от себя несколько доброжелательных слов
по поводу Надькиного несчастья и уходят.
— А вчерась, сказывают, никто больше бить-то
шерсти не мог... Как ни начнут, так Надькиного
мяса кусочки в шерсти попадаются... Так и бро-
сили, разошлись...
— Добро лошадь-то умная, даром, что ста-
рая... А кабы лошадь, видя такое дело, сама не
остановилась, по плечо Надькину руку затяну-
ло бы...
III
Когда сельский врач и Иван Максимыч разбин-
товали Надькину руку и коротким блестящим пин-
цетом кропотливо повыдергивали из затянувших-
ся швов шелковинку за шелковинкой все нитки,
23
Надька перевела дух, перестала вздрагивать от
боли, жмуриться от страху и в первый раз как
следует посмотрела на зажившую руку.
Рука была не ее, чужая. И это была даже не
рука, а что-то другое, чрезвычайно неприятное.
Однажды на сельской ярмарке Надька видела
нищего, лицо которого обезобразила какая-то бо-
лезнь, смазача в один розовый блин рот, нос,
глаза. Точно такое же гадливое чувство вызвала
в ней теперь и ее выздоровевшая рука. Пять паль-
цев, забинтованные в свое время врачом в одну
кучу, так и срослись в один общий ком, в одну
некрасивую, бесформенную, рубцеватую култыш-
ку, бледно-розовую и лоснящуюся, как лицо того
нищего. Только один большой палец, с перевер-
нутым ногтем, слегка выделялся из сплошной ле-
пешки, да и тот, казалось, прирос не на месте.
А четыре ногтя остальных пальцев длинно от-
росли и торчали по краям лепешки, как когти на
лапе зверя.
Надька сперва пошевелила кистью левой здо-
ровой руки, —быстро-быстро сжимала пальцы в
кулак л разжимала. Потом попробовала проделать
те же сжимающие и разжимающие движения
кистью правой поврежденной руки.
Но ничего не получилось.
Глянцевитая розовая лапа с пятью белыми ког-
тями оставалась неподвижной, несмотря на все
усилия Надьки.
24
«Однорукая», — опять мы-
сленно повторяла она слово,
сказанной Устей.
— Не болит?—спросил врач.
Нет, ничего не болит,—
сказала Надька.
И дело с рукой считалось
поконченным. И снова потяну-
лись для Надьки обычные де-
ревенские будни.
Необычайное в них было
только то, что Надька уже не
за всякую крестьянскую ра-
боту могла браться.
Труднее всего ей было на-
учиться доставать из колодца
воду. Она отыскала на правой
поврежденной руке, между
большим пальцем и осталь-
25
ным массивом култышки, небольшой желобок, за-
жимала им веревку, как прежде пальцами, и, ко-
гда возле колодца никого не было, с большими
трудностями вытаскивала сперва по четверти ве-
дерка воды, а спустя некоторое вермя и по поло-
винке.
Носить воду было легче, чем доставать. Левой
рукой она брала ведерко как следует, а на кул-
тышку правой, слегка подвернутую вовнутрь,
вешала дужку ведра, как. на крюк. Взяв таким
образом пару ведер с водой, она сильно наклоня-
лась вправо и очень спешила, почти бежала, по-
тому что правое ведерко каждую минуту могло
сорваться с култышки и упасть на землю. Тогда
пришлось бы снова доставать воду из колодца,
снова прятаться от людей, приспособлять к ве-
ревке поврежденную руку, возиться, мучиться.
И самым неприятным для нее было то, что по-
чти все эти фокусы и ухищрения с култышкой
ей приводилось делать на людях. Она работает,
она страдает, смущается, а люди останавливаются,
разевают рты, смотрят, удивляются, поучают. А
ребятишки,—мальчишки, девчонки,— те просто
дразнятся или, глядя на ее руку, прилепят к ней
такое прозвище, от которого потом в век не от-
делаешься.
Когда, в результате долгой работы, Надька по-
чувствовала, что ее правая рука не так уж отстает
от левой, только за отсутствием пальцев не может
ничего брать, она решилась выйти на улиц}' по-
играть с девчонками.
Устя, отпусти мне правый рукав подлинь-
ше, чтобы не так была видна култышка, прежде
чем выйти к девчонкам, попросила она сестру.
Та сделала, как она просила, распорола край
рукава, выпустила весь запас, подрубила.
Первое появление Надьки па улице в детском
сборище было встречено с громадным, захваты-
вающим любопытством. Это было целым собы-
тием в детском мирке Нижней Ждановки.
И о чем бы ребятишки с Надькой ни говорили,
чем бы с ней ни занимались, все время устрем-
ляли удивленные взгляды на ее правою руку, на
странную, с когтями, култышку. Надька повер-
нется правой рукой в ту сторону, и девчонки,
мальчишки толпой переходят туда же, чтобы
лучше было смотреть. Надька—в эту, и они гурь-
бой в эту. Просто замучили ее совсем.
Видал?-украдкой спрашивали друг друга
мальчишки, вертясь возле.
Видала? с серьезными лицами тут же пере-
шептывались нетерпеливые девчонки.
Манька Суркова дождалась подходящего мо-
мента, взяла Надьку под руку, отвела в сто-
ронку.
Знаешь, Надька, чего я тебе скажу?—бы-
стро-быстро заговорила она, вращая глазами и
захлебываясь от таинственности, Нюшка Тимо-
хина подходит это надысь к Верке Чураховой и
27
потихонечку так говорит ей, а я слушаю: «Верка,
хочешь, будем с тобой водиться, потому с Надь-
кой Маришкиной я больше не стану дружить, ну
ее, у нее косая рука, еще и меня задразнят».
У Надьки захватило дыхание. Она даже чу-
точку побледнела, когда выслушива ia от Маньки
эту новость.
— А мне-то больно надо!—с трудом прогово-
рила она и сделала попытку презрительно улыб-
нуться.—Ну, и пусть себе водится с Веркой, с
жадиной с такой! С ней ни одна хорошая девочка
не хочет водиться!
И подруги, и игры, и улица, и хорошая погода,
все вдруг померкло в изменившихся глазах Надь-
ки; все потеряю для нее привлекательность; все
показалось больше неинтересным, ненужным. И
потянуло домой.
В свою избу, к своей сестре, к своим родным!
Но для отвода глаз необходимо было еще не-
много постоять с девчонками; еще несколько
ужасных, невыносимых минут.
Потом Надька придумала предлог время поить
теленка—и, не дав никому опомниться, вдруг под-
хватилась и побежала.
Она бежала к своему дому напрямик и с такой
быстротой, как будто за ней гнались. Девчонки,
мальчишки на момент даже остолбенели, стояли
и молча глядели вслед убегающей.
Отбежав на некоторое расстояние, Надька
услыхала, как какая-то из девчонок, позади ее,
28
громко закричала другим, видно вновь появив-
шимся на улице:
Опоздали! Опоздали! Косорукая уж ушла!
Чего же ты больно скоро вернулась?—уди-
вилась ее возвращению Устя.
А чего хорошего на воле-то? отвечала
Надька.—Холодно больно.
И полезла на печку, как будто погреться.
На широкой печке было рассыпано для про-
сушки к помолу несколько мер ржи. И Надька,
забившись в самый темный уголок печки, села там
в мягкую нагретую рожь; глубоко запустила бо-
сые ноги в приятно щекочущее зерно, как в пе-
сок; сидела в полупотемках, обхватив руками ко-
лени, и думала, думала...
«Ее руку спасли, это верно... Рука у нее цела,
цела, это правда... Но у нее не такая рука, как
у всех... Она—косорукая... Это вся деревня
знает»...
На другой день Надька к девчонкам уже не
пошла.
Не пошла она к ним и на третий и на четвер-
тый день. Старалась вовсе не показываться на
улице. Ходила только туда, куда ее посылала се-
стра,—по делам. В остальное время или работала
по дому и двору или играла сама с собой.
И чего ты все в избе, да в избе возишься,
говорила ей Устя.—Оделась бы, да вышла, погу-
ляла хотя немного.
Чего-й-то не хочется гулять-то, -отговари-
29
валась тягуче Надька и делала пренебрежитель-
ное движение губами.
А под окнами их избы то и дело шныряли дев-
чонки. И Надька не раз слыхала, как какая-нибудь
из них спрашивала другую:
— Косорукая нынче опять не выходила?
Надька припоминала, что когда бы она ни про-
ходила деревней по делам, всякий раз за ее спи-
ной раздавались крики девченок, мальчишек:
— Глядите, косорукая идет!.. Вон, вон она, ко-
сорукая пошла!.. Ишь, как бежит, припускает!..
Косорукая, иди играть с нами!..
А иногда за ней целой ватагой прилепетывали
мальчишки, девчонки. Бежали сзади и по сторо-
нам и дразнили. Больше всех прыгал перед
ней, кривлялся и дразнил самьш маленький из
всей ватаги, сопатый Сенька, сынишка Гаврилы
Силантича.
Как-то, подметая в одиночестве избу и вдруг
услыхав доносившйеся издалека звонкие крики
игравших ребят, Надька остановилась среди избы,
прислушалась. Веселый визг детей на улице про-
должался. У Надьки выпал из рук веник, она
в одну секунду оделась и торопливо выбежала
из избы Но выйти за ворота иа улицу в послед-
ний момент не решилась, а, приоткрыв чуточку
калитку, просунула в щелочку кончик носа и ста-
ла внимательно смотреть.
Как раз напротив, на Парфеновском огороде,
ребята смастерили высокую ледяную горку и ка-
зо
тались с нее, кто на деревянных коньках, кто на
самодельных саночках, кто на листе кровельного
железа, а кто просто так, на собственном кожухе.
Было людно, шумно, весело. Были все,—кроме
одной Надьки. Не умолкая, звенели, скрещи-
ваясь в воздуху детские голоса. То там, то здесь
рассыпался заразительный смех. Вот один маль-
чишка, Илюшка Шитов, маленький, в отцовских
валенках до живота, в отцовской папахе до плеч,
расселся верхом на свои узкие длинные бе-
резовые саночки и, уже натянув вожжи, начат
съезжать, как вдруг другой, укутанный от голо-
вы до колен в бабью шаль, впрыгнул к нему на
ходу в саночки, навалился ему на спину, они не
удержались и, обхватив друг друга, оба вывали-
лись из саней, откатились от колеи в сторону
и сорвались в пропасть, в глубокие снежные
сугробы. Порожние саночки помчались по колее
отдельно, стремительно неслись вниз, крутясь
и опрокидываясь, точно их кто-то сильно вер-
тел. Глядя на белых, залепленных снегом*, двух
мальчишек, утопавших по уши в сугробах и по-
хожих там на маленьких беспомощных медве-
жат, все—и мальчики и девочки—хохотали. За-
смеялась у своей щелочки и Надька. Дернула
носом, утерла его кулаком, издала горлом доволь-
ный мычащий звук:
— Ггыы...
Потом под самую Надькину щелку хлопотливо
подбежали, о чем-то горячо щебеча, две дев-
31
чонки, обе в желтых длинных овчинных шубах,
осыпанных круглыми и квадратными заплатами.
Одна вытащила из глубокого кармана узелок и,
развязав его, у самого забора, так чтобы не уви-
дели катавшиеся с горы, показывала другой но-
вые недавно собранные, стеклянные и глиняные
осколочки. Осколочки были разные: от блюдец,
тарелок, чашек—маленькие и большие, цветные
и белые.
Белые не принимаются!—возбужденно го-
ворила вторая девочка.—Принимаются только с
цветочками!
— А где ты видела у меня белые?—горячилась
первая.—Белых у меня нет! У меня все с рису-
ночками! Гляди, какие! Гляди-ка-ся!
О, как Надька сама любит собирать эти скля-
ночки! У нее их так много. И они так нужны каж-
дой девочке. Ведь они заменяют им все, идут
у них за все: и за деньги, когда они играют в
«лавочку», покупают, продают и дают сдачи; и за
горшки, миски, когда играют в «мать и дочек»;
и за чашки с блюдцами, когда играют в «гостей
и угощают чаем церемонных «кумушек >, «свах>...
А ты приходи ко мне в избу-то, какие я тебе
там лоскутики покажу!—приглашала вторая де-
вочка первую.
А кольца у тебя есть? спросила та.
— Понятно есть.
Много?
Вот такая низка. A v тебя?
32
—Ay меня вот такая.
Пошушукавшись еще немного, девчонки попря-
тали по карманам игрушки и помчались обратно
ко всей компании, к ледяной горке.
А «косорукая>> все еще стояла у своей щелочки,
припав к ней лицом; все еще смотрела, что де-
лается на свете...
Дверь из избы в сени хлопнула, и Надька, что-
бы ее не застали у щелки, отскочила от калитки
и, серьезная, сосредоточенная, полная своих не-
детских дум, прошла в избу...
Надька, пойдем сегодня с нами. играть в
Парфеновскую баню!—пришла в одно из воскре-
сений за Надькой Манька Суркова, видно, по
тайному сговору с Устей.
Надька наотрез отказалась.
Почему не хочешь? Меня девчонки за то-
бой прислали!
Сказала не хочу, значит не хочу!
— Надь, сходила бы ты, право!-попробовала
уговорить ее и Устя.
Но Надька упорствовала, не шла.
Парфеновская баня, са пая новая и самая луч-
шая в деревне, топилась, как обыкновенно у кре-
стьян, только по субботам. А на другой день
после топки, по воскресеньям, в пей всегда было
тепло, сухо, уютно, как в чистой, хорошо натоп-
ленной горнице. И девчонки, пронюхав об этом,
издавна повадились собираться там каждое во-
скресенье. Соберутся и бесятся там, играют в
зз
жмурки или в какую другую игру. А то зажгут
керосиновую коптилку, нагревают на ней сталь-
ные вязальные спицы, завивают друг другу кудри,
глядятся в обломочки зеркал. Мальчишек туда
не впускали, отбивались от них всеми способами,
как от вредных хищников.
Все это было бы хорошо, и Надька сама, без
Маньки, давно отправилась бы в Парфеновскую
баню. Но только если бы у нее обе руки были
исправные, и левая, и правая, как у всех. А сей-
час?!...
IV
Думали-думали, что делать с Надькой, и реши-
ли свезти ее в уездный город, показать местной
медицинской знаменитости, хирургу, о котором
нижне-ждановские бабы прожужжали Усте уши.
И в сердце девочки зашевелилась надежда. А
вдруг, правда, в городе исправят руку!
Пездку снарядили за счет родичей,—и нижне-
ждановских и дальних. Каждый помогал чем мог:
кто деньжонками, кто продуктами, кто одежон-
кой, кто обувкой, а кто добрым словом или полез-
ным советом. Все жалели сиротку.
— В уезде не помогут, езжайте в губернию,
там ведь недалече, еще какая-нибудь сотня
верст!—горячился мужик из толпы возле скорб-
ной телеги с уезжающими.
Ты, Устька, в дороге-то того, гляди в оба,
34
как бы, неровен час, не обокрали,—учил кто-то
с другой стороны телеги.
А бабы, те, как всегда, просили о своем:
— Прихвати-ка ты там, в городу, для нас,
Устя, ситчику! Да поцветистей!
— А нам миткалю! Да поплотней! Потяжельше!
— А нам ластичку! Да поярче! Самого крас-
ну щего!
Выехали поездом поздно вечером. Ехалц ночью.
И поездку в поезде и ночь без сна Надька пере-
живала впервые. Было интересно. Все нравилось.
Все захватывало: и новые люди, и новая обста-
новка, и каждая дорожная мелочь.
Ехали; зачем-то останавливались; стояли; и
опять ехали.	t
Остановки были большие и маленькие.
На маленьких остановках, рядом с вагонами,
бегали по земле то туда, то сейчас же обратно
какие-то растерянные люди, тревожно перекли-
кались в полгной темноте, чего-то не находили,
плакали, бранили кого-то.
На больших станциях горели яркие огни, свет
от которых попадал даже в вагоны; ревели, пе-
рск ткались то тут, то там паровозы; пролета-
ли в обоих направлениях другие поезда; в ва-
гоне вдруг делалось холодно, не помогала шуба,
из двери в дверь дул неприятный ночной ветер;
из вагона выходили и в вагон входили, сталки-
ваясь в проходах и отпихиваясь, ошалелые му-
жики, очумелые бабы с мешками, с сундуками,
35
с ребятишками; какой-то человек не спал всю
ночь, на каждой большой остановке молча про-
ходил вдоль всего поезда, аккуратно подлезай
под каждый вагон с фонариком в руках и четко
так постукивал там железом об железо...
Приехали рано. Сидели на вокзале.
Теснота; грязнота; духота. Сонно, обессилен-
но полусидят, полулежат везде: на всех лавках
вдоль стен, на всей площади пола, некуда ногой
ступить. Пидждки, свитки, шубы. Платки, шапки,
картузы, кепки. Лапти, сапоги, ботинки, вален-
ки. Спят, как убитые, страшно откинув на камен-
ном полу головы, точно отрубленные... Едят, сидя
на поту вкруг, целыми семьями, словно чудом
спасшиеся от пожара... Беспрестанно плюют в
пол, без конца отхаркиваются, раздирающе каш-
ляют, стонут, простуженные в дороге... И курят,
курят... А по всем стенам громадные многокра-
сочные плакаты: «Как сохранять деньги? Дома
держать деньги опасно, а в сберегательной кассе
безопасно»... «Лучший отдых—поездка по Волге
отдельные каюты, изысканное питание, внима-
тельный уход»...
Надька и не думала о сне. Не поспевала гля-
деть на все и всех жадными дорвавшимися глаза-
ми. Забывала про Устю, не видела ее, не слышала
ее вопросов. Все глядела на других, все прислу-
шивалась к ним.
Она едет к доктору, у нее испорченная правая
рука, нет всех пяти пальцев, а то бы она разве
36
когда-нибудь сдвинулась со своей Нижней Жда-
новки! Ну, а другие-то куда едут и зачем, да еще
со скарбом, с малыми ребятишками? Им-то чего
не сидится дома? Их-то кто гонит?
В уездной амбулатории долго ожидали в длин-
ном, /карко натопленном коридоре. Слева и справа
вдоль стен были скамейки, скамейки, скамейки,
все до одной занятые больными, ожидающими
вызова к разным врачам. Между двумя рядами
этих скамеек, в узком проходе, пробегали боль-
ничные служащие, толклись родственники и со-
провождающие больных. Больные грустно при-
сматривались друг к другу, расспрашивали о бо-
лезнях, докторах, лекарствах. Записывали адре-
са. куда еще можно толкнуться, показывали, ко-
му какие дали порошки, капли, менялись рецеп-
тами...
Устю все в коридоре жалели, что она с таким
серьезным делом явилась в уезд.
Поезжайте вы лучше в губернию, к част-
ному врачу, за деньги! А здесь что! Здесь все
равно, что и в волости, в сельской больнице! Ни-
какой разницы! Здесь только знают—режут! С
чем ни придешь-сейчас же резать!
Вызвали Надьку по фамилии.
Взволнованно вскочили со скамейки; засуетились
с мученическими лицами; затискались, куда указы-
вали люди, в дверь, IB обе сразу. Кто-то что-то кри-
чал сзади из коридора, кто-то что-то говорил
впереди, из докторской,- ничего не разобрали.
37
Надька сама нипочем не волновалась бы так, но
ее сбивала Устя, на которой не было лица и у ко-
торой дрожало все.
— На что жалуетесь?
— Вот, доктор, рука. Сросшись все пять паль-
цев. Нет возможности работать по крестьянству:
ни доить, ни полоть, ни прясть, ни вязать... И зад-
разнили совсем девчонку. «Косорукая,), да «косо-
рукая». Так задразнили, доктор, что прямо не
знаю, что мне с ней делать.
Ну, что ж,—спокойно и согласно ответил
доктор, взял в руки култышку, повертел, осмот-
рел, потом глянул на Надьку, на Устю, что за
люди.—Приезжие?
Приезжие,—подхватила зябким голосом
Устя. Вот это главное, что приезжие. Замучи-
лись, ехамши.
— Ну, что ж, можно,—еще раз согласился док-
тор.—Тогда приводите девочку завтра в полпер-
вого на операцию: удалим ей всю эту штуку, вот
до сих пор. Все равно она ей теперь ни к чему,
только мешает. И так, значит, в полпервого, толь-
ко не опаздывать. Следующий!
— Пойдем, Надюшка, - едва произнесла Устя,
ошеломленная, задыхающаяся, злая. Пойдем.
«Как люди предупреждали в коридоре, так и
вышло!»
Чего же это он сказал-то? - любопытно спро-
сила Надька за дверью, приглядываясь к встре-
воженной сестре.
38
— Глупых нашел,—дрожа от возмущения бур-
кнула Устя.—А я с ним и разговаривать-то долго
не стала. Ишь ты, чего захотел!
Остаток дня промучились на прежнем вокзале,
ночью несколько раз садились не в свой поезд,
с ужасом выбрасывались обратно на платформу,
наконец угодили в тот, в который надо было, и
покатили в губернию.
Не спали и эту ночь, вторую. Боялись заехать
не в ту сторону. Все спрашивали всех, туда ли
едут.
Ехали, и казалось, что не были дома месяца
два, три...	।
В губернии позвонили по указанному адресу к
частному врачу.
Дверь открыла баба, очень толстая, недоволь-
ная, неряшливо одетая, видно кухарка. Окинула
наглым взглядом обеих и, не впуская в дверь,
сказала:
Только наш доктор меньше трех рублей не
берет.
— Ну, что ж,—грустно вздохнула Устя.
И они вошли.
— Напрасно везли, осмотрев култышку, хо-
лодно произнес доктор, пожилой, неподвижный,
упитанный, как и его кухарка, с безжизненными
студенистыми глазами, с каменным лицом, в оч-
ках, придававших ему что-то совиное, зловещее.
— Издалека?—спросил он равнодушно, видя
что обе с узелками.
39
Издалече. Вот это главное, что издалече.
Каменный доктор еще раз взял в свою безжиз-
ненную руку Надькину култышку и повертел пе-
ред собой, как никуда негодную вещь.
Ничего нельзя сделать.
— Почему? вырвался вопрос у Усти.
Сухожилия, сухожилия, сухожилия, матуш-
ка, порваны. А вы хотите, чтобы в; м разъединить
пять сросшихся пальцев и чтобы они еще дви-
гались.
— К вам везли, доктор, на вас надеялись, док-
тор...
Теперь хоть куда, хоть в Америку ее вези-
те. Нигде ничего нс сделают. Нигде, матушка,
нигде.
Доктор замолчал, уткнувшись водянистыми гла-
зами в стол.
Устя поняла, что надо уходить, развязала зу-
бами узелок на п 1атке, достала оттуда скомкан-
ный трояк и по простецки протянула его док-
тору, как на рынке.
Доктор деньги в руки не взял, слегка помор-
щился, указал выпученными глазами на свой пись-
менный стол.
Устя положила грязный трояк на чистый стол,
взяла за руку Надьку, и они вышли.
Закрывавшая за ними на три запора парадную
дверь жирная кухарка глядела на обеих молча,
чуждо, пристально, со скрытой насмешкой.
Еще одна надежда Надьки рухнула!
40
И по возвращению в деревню девочка еще
крепче замкнулась в себе, еще упорнее избегала
встречаться с подружками. Все только работала
что-нибудь по двору, по дому, да думала, ду-
мала...
В этих назойливых думах, однажды ночью,
когда она и спала и не спала, примерещился ей
колдун, к которому она по совету добрых людей
будто бы пробиралась темной ночью через глу-
хой лес...
И тихо так кругом, и темно, и страшно, а На дь-
ка все идет и идет, слышит только свои шаги...
Вот где-то волки завыли, воют и воют, наверное
от голода. Стало еще страшнее, она прибавила
шагу, идет, как летит, кончиками пог едва на
лесной мох вступает... Вот, наконец, пришла...
Колдун, оказывается, живет в непроходимой ча-
ще высокого леса, на маленькой, закрытой со всех
сторон полянке, под бугорком, в низкой-низкой
землянке... Из косой трубы дымок курится... Ис-
корки вылетают, вспыхивают... И звездочки ярко-
ярко горят в вышине, на темном небе... Вокруг—
неслыханная такая тишина, глубокий покой...
— Чего тебе, девочка?—спрашивает колдун,
большой, да согнутый, да темный весь такой,
только одни глаза двумя круглыми голубыми бу-
синами светятся.
Руку мне надо справить,—дрогнувшим дет-
ским голоском говорит маленькая Надька. Док-
тора не могут.
41

При слове «доктора» колдун вроде усмехнулся,
сидя на своем бугорке, возле влаза в землянку.
Чего же ты к ним ходила-то, к докторам-
то? Сразу ко мне и шла бы, глупая ты!
— Вот теперь и пришла, спасибо, добрые лю-
ди присоветовали.
Колдун вроде опять усмехнулся.
И помазал он Надькину култышку зеленым та-
ким; чем-то зеленым, да жирным, да пахучим...
А чего это, дедушка?—охрабрела и спраши-
вает Надька.
— Это-то?—прокряхтел колдун.—Жабье сало.
И он еще раз навел на нее свои круглые голу-
бые бусины...
И опять бежит Надька, как летит по воздуху,
глухим лесом, темной ночью, одна... Боится
вернет колдун, боится встретиться со зверем,
боится заблудиться, спешит, задевает за деревья,
спотыкается... И не успела пробежать полдороги
от колдуна, как слышит—пальцы на правой руке
шевелятся... Глянула—правда, глянула еще pa i,
а они, как будто с ними никогда ничего не слу-
чалось, совсем-совсем исправные... И захотелось
еще скорее в свою Нижнюю Ждановку... Бежит,
а в левой руке держит баночку с дурным зельем,
что дал колдун, - на девчонок, которые дразнятся.
Когда Устя поймала Надьку в сарае с топором,
которым та хотела отрубить себе култышку и уже
положила руку на пенек, она в тот же день на-
писала обо всем в Москву сестре Груне и про-
43
сила ее, хотя на короткое время, взять к себе
Надьку, - погостить, поотвлечься.
V
С той минуты как Надька в своем дешевень-
ком деревенском наряде вышла из вагона на бо-
гатый московский вокзал, - для нее началась со-
вершенно другая жизнь, новая, ничем не похо-
жая на ее прежнее деревенское житье.
Каждый день поражал ее все новыми и новы-
ми впечатлениями, которых она не в состоянии
была охватить. Увидит или услышит что-нибудь
диковинное для нее, - остановится, вытаращит
глаза и стоит, смотрит, думает, пока Груня
не возмет ее за руку и не уведет.
... В Нижней Ждановке и вокруг всегда очень
тихо, так тихо, что по субботним вечерам и по
воскресным утрам слышно, как звонят в церкви
за 10 километров. И за всю Надькину жизнь ни
разу ничем не нарушилась эта тишь. А в Москве,
наоборот, нигде, ни в каком уголочке, и никогда,
ни в какой час дня или ночи, не отыщешь такого
покоя. Вечный и непрерывный шум, гром, гул,
звон от трамваев, автобусов, ломовиков... В Ниж-
ней Ждановке от вечерней зари и до утренней
такая непроглядная тень, что страшно из избы в
собственный двор нос высунуть, а не то что
выйти на улицу. А в Москве ночь ничем не от-
личается от дня: так же светло на улицах, такое
же хождение по тротуарам, такая же езда по
44
мостовым на автомобилях, извозчиках, так же про-
дают все, что хочешь, с лотков и в палатках. Но-
чами на улицах Москвы даже живее и веселее,
чем днем, никто не служит, все гуляют, ни одни
человек не думает торопиться домой... В Нижней
Ждановке и мужики и бабы ходят походкой мед-
ленной, как в тяжеле и раздумьи или со сна. А
в Москве бегут, скачут, обгоняют друг друга,
сбивают с ног, толкаются, могут затоптать, словно
где-то только что случилось неслыханное не-
счастие или сейчас должно случиться...
А постройки в Москве какие,—дома, окна,
подъезды, палисадники! Точно этот город стоит
не на земле, а лежит па морском дне, в каком-то
подводном сказочном царстве. И жить в москов-
ских домах, конечно, нельзя, нехорошо, неудоб-
но, зато любоваться ими еще как можно!..
А как в Москве проживают деньги! Рассказы-
вают, что в Нижней Ждановке ни один мужик,
самый богатый, не проживает столько денег в
год, сколько тут иные пропускают в один вечер.
Рассказывают, что в Нижней Ждановке ни одна
баба, самая богатая, самая долголетняя, за всю
свою жизнь не износит платьев, белья и обуви
на столько рублей, на сколько в Москве на иной
напялено за один раз...
А едят в Москве как! В Нижней Ждановке ни-
кто никогда так не ел ни в будни, ни в праздни-
ни, даже во сие. В какой магазин ни посмотришь,
45
все только пирожные да пирожные, А если где
и не пирожные, так хорошая колбаса.
В той квартире, где жила Груня, лежат боль-
ной, которого навещала сестра социальной помо-
щи Мосздравотдела,—молоденькая, жизнерадост-
ная девушка, в белой вязаной шапочке. Груня уже
давно рассказывала ей -всю историю с Надьки-
ной правой рукой, еще до приезда Надьки в Мо-
скву. И теперь, осмотрев Надькину култышку,
медицинская сестра подумала и сказала, что мо-
жет направить девчонку к самому лучшему, са-
мому ученому московскому доктору. И тут же
написала на бумажке адрес, куда надо было»итти.
На другой день Надька с Груней отправились.
Сначала, недалеко от своего дома, вскочили в
один трамвай, сели, долго ехали, потом выско-
чили из него, стояли в чужом, незнакомом месте,
ждали, беспокоились, как бы не опоздать к док-
тору, потом вдруг вскочили во второй и еще
ехали, уже в другую сторону, вроде в обрат-
ную.
И первый трамвай, на котором ехали, и второй
заворачивали из улицы в улицу, пересекали из
конца в конец площади, пробегали по горбатым
мостам через реки, проносились то мимо золо-
ченых церквей, то рядом с прямыми длинными
бульварами, то вдруг, неожиданно для всех, на
полном ходу, останавливались, спокойно стояли
и давали впереди себя дорогу такому же вагону,
грузно переползавшему путь поперек. На всех
46
остановках с одного конца вагона, с переднего,
быстро так выпускали народ, почти что выталки-
вали, а с другого, с заднего, так же быстро, мень-
ше чем в минуту, напускали других и тоже под-
талкивали, подсаживали, подавали руки, помо-
гали влезать. А на иных городских площадях
трамваев толпилось столько, что никак не сосчи-
тать, и ни один не стоял на месте, все двигались,
кружились, бежали и друг за другом, и друг про-
тив друга, и туда и сюда, с разных сторон, во
все концы, ничего нельзя было разобрать, а они
понимали, что делали, весело позванивали, точно
перекликались между собой, и не было случая,
чтобы один хотя слегка задел другого.
Надька, прижавшись щекой к вагонному стек-
лу, глядела на быстро проезжаемые места и чув-
ствовала себя, так хорошо, - легко, беззаботно, —
как никогда.
Груня, это все Москва?
Москва, Надя, Москва.
— А это?
— Тож ! Москва.
— Ну, а в том боку?
— Тоже она. Все она. Везде она.
Деревенская? снисходительно кивнул на
Надьку толстый, неопрятный старик, в седых
колючках, дремавший напротив, и, получив от
Груни ответ, что деревенская, лениво улыбнулся
отвислыми губами.
По одну сторону трамвая нестись дома и дома,
47
по другую сады и сады, когда кондуктор как-то
по-особенному объявил:
Кли-ни-ки!
Вагон остановился, и пасажнры, на этот раз
все, высыпали на улицу, - ни одного человека не
осталось в вагоне. Вышли и Надька с Груней
вместе со всеми. Надька не отрывала от них глаз.
Почему-то все они хорошо знали друг друга, ве-
село болтали между собой, и мужчины и жен-
щины. Выпрыгнув из вагона, прежде всего по-
смотрели на громадные круглые часы, вывешен-
ные над тротуаром на высоком столбе, потом,
точно вперегонку, всей толпой пустились бе-
жать. Бежали с таким видом, что на некоторых
страшно было смотреть: или себя разобьют, или
другого.
— Куда это они бегут?—спросила у Груни
Надька, с удивлением глядя на уносящуюся вдаль
молодежь.
— Это студенты и студентки, на докторов учат-
ся, -объяснила Груня.—Опоздали к занятиям, вот
и бегут. Видишь: на часах уже начало десятого.
Пошли вдоль улицы, правым тротуаром. Тут
здания были однообразные, точно все одного хо-
зяина, иные громадные и красивые как дворцы
с непрерывными, во всю длину улицы, железными
палисадниками, с деревьями под всеми окнами
и вокруг.
А элю чего^—остановилась Надька и за-
48
драла вверх голову.—Что за человек сидит на
стуле и из чего он слеплен?
— Это памятник.
А зачем?
— Надо.
Чего же он держит в руке, такое круг-
лое?
Груня пощурилась на памятник.
Чего надо, то и держит. Ну, идем, идем.
А то опоздаем. На обратном пути рассмотришь.
И в Москве их много, еще увидишь.
Груня достала из кармана записку, которую
писала сестра из диспансера. Прочитала, осмот-
трела вокруг местность.
Мимо пролетал опоздавший студент, с подняв-
шимися позади него вровень с плечами полами
пальто.
Груня метнулась к нему, быстрой скороговор-
кой успела спросить, как попасть в нужную ей
клинику.
Разбежавшийся студент, при всем желании,
никак не мог остановиться. Превращавшись на
месте два раза, описав в воздухе полами пальто
вокруг себя два полных круга, он продолжал ле-
теть дальше, однако все же успев коротко выпа-
лить в Груню двумя словами:
Калитка! Направо!
Груня сперва поискала «калитку», потом пои-
скала направо».
Они вошли через калитку в палисадник, и
49
Надька вскоре увиде-
ла перед собой ста-
ринное каменное зда-
ние, построенное проч-
но, лет так на тысячу.
Впереди четыре гро-
мадные, толстые, бе-
лые, облупившиеся ко-
лонны. По бокам входа
окна, такие большие,
широкие.
— Чего же это та-
кое?
— Ну идем, идем.
Там все узнаешь.
Отворили высокую,
тяжелую дверь. Вну-
три, сразу как вой-
дешь, просторно так,
широко, торжественно,
во все стороны ходы:
и прямо, и влево, и
вправо; неизвестно,
куда итти.
— Разденьтесь, —
сейчас же приказал им
не то доктор, не то
фельдшер, бравый та-
кой, с накрученными
усами, ходивший за
50
высоким барьером, во-
зле бесчисленных на-
вешенных платьев и
наложенных шапок.
И он принял от
них за барьер верхнее
платье.
Сидела Надька, вме-
сте с Груней, на ска-
меечке, против белой
запертой двери к са-
мому ученому москов-
скому доктору.
Что он скажет?
Надька обмерла от
того, что увидела, едва
переступила порог
докторской комнаты.
Крепко вцепилась паль-
цами в платье Груни.
В большой комнате
столько дневного све-
та, что будто не в
помещении, а как на
улице. Окна невидан-
но-громадные, во всю
стену, оттого и светло
так. Перед одним та-
ким окном сидит за
маленьким столиком
51
доктор. А от него по всей комнате, до про*-
тивоположной стены, наставлены ряд за рядом
стулья, на которых сидят разные люди, муж-
чины и женщины, молодые, все в халатах, белых,
как снег. А для которых нехватило стульев, те
стоят возле стен, тоже в белом.
Надька думала, что самый главный*московский
доктор и старше и строже Ивана Максимовича. А
этот и не старый и не строгий, скорее даже
молодой, да веселый.
Надькиному приходу он и не обрадовался и не
рассердился.
Ну-с, подойдите поближе и рассказывайте,
в чем дело.
А вот, доктор, рука у девочки попала в ма-
шину, в шерстобнтку. Покажи, Надь.
Доктор взял Надькину култышку и сразу так
начал тискать ее, мять, крутить, сгибать, смот-
реть, словно прислушиваться, не трещит ли где.
— Сделай, девочка, рукой так. А теперь вот
так. Теперь делай так, как я делаю своей.
Надька исполняла все, что приказывал доктор.
— Когда было дело?
— Да уж больше года. Надь, стой смирно, не
вертись, не гляди по сторонам!
— Больше года? Та-ак...
Доктор сделал знак, и сидевшие на стульях
все потянулись головами, шеями, взглядами к
Надьке. Стулья у всех заскрипели. А иные встали
и подкрались поближе.
52
И сидели и стояли тихо. Только стулья все
еще кое-где скрипели.
Вот доктор посмотрел на них на всех сразу,
долго смотрел, потом выбрал одного, худого,
длинного, лохматого, и поманил пальцем:
— Пожалуйте сюда. Осмотрите-ка.
Тот, в коротком белом халате, в коротких шта-
нах, вышел из рядов, согнулся, подошел к Надь-
ке, взял ее рубцеватую лапу с длинными когтя-
ми и тоже начал рассматривать со всех сторон,
и с лица и с изнанки, и прощупывать, надавли-
вать. Но делал он это не как доктор, а осторожно
так, не сильно, словно неуверенный, то ли де-
лает.
— Ну, как? Суставы в порядке?
По-моему, в порядке.
Доктор ткнул пальцем издали на другого:
А ну, как вы?
Тот, похожий на деревенского пария, каких не-
мало в Нижней Ждановке, неуклюже вылез из
рядов, громко застучал высокими сапогами, схва-
тил и больно так крутнул Надькину правую руку.
Ой!-не удержалась Надька.
Ничего, ничего,—успокаивал ее доктор, а
тому:—Осторожнее. Ну, а вы что скажете? Как
суставы?
— По-моему, тоже целы
Верно, друзья, верно, суставы целы, - обра-
тился тогда доктор ко всем.—И пястные, и запяст-
ные, н фаланговые, все целы. Тогда рассмотрим,
53
в чем же тут дело? Тут, как видите, имеются кон-
трактуры раз. Нарушены связки сухожилия —
два. Рубцевые стяжения—три. Была тотчас после
ранения наложена <пер-во-быт-ная» повязка. За-
бинтовано было все в кучу. Все в кучу и срослось.
Чем мы прокладываем, если боимся ненужного
сращения?—спросил доктор и вдруг указал паль-
цем на молоденькую, рыженькую, в ярко-белом
халате:—Вы!
Та вспыхнула от неожиданности и, сидя на
месте, ответила голосом ученицы:
— Марлей с олеум-вазелини.
— Верно, друзья, верно. Марлей с олеум-ва-
зелини.
Потом всемогущий доктор свободно откинулся
па спинку стуча, оперся кистями выпрямленных
рук о стол, потянулся, в первый раз посмотрел
Надьке прямо в глаза и ласково так, совсем по-
свойски, улыбнулся ей.
А она стояла перед ним, маленькая, худенькая,
черноглазенькая, с ясным умным личиком, пря-
менькая, стройненькая в своем длинном цветис-
том платье, со сборками от высокой талии, как
носят девчонки в Нижней Ждановке. Дешовснь-
кий пестрый платочек, завязанный сзади на то-
ненькой детской шейке, скромно прятач всю ее
голову и больш то часть лица, оставляя откры-
тыми, словно в кругленькой рамочке, только глаза,
нос, губы.
54
Ну, так чего же ты хочешь? весело обра-
тился к ней доктор.—А?
Движения у него были смелые, решительные,
голос громкий, даже грубоватый, но, вот стран-
но,—вовсе не злой, а, наоборот, какой-то сердеч-
ный, проникающий.
И Надька, неизвестно отчего, вдруг поверила
ему,—всей душой! Неизвестно за что, вдруг так
полюбила его,—как отца! Подступило к горлу,
хотелось разреветься, упасть ему в ноги, и вы-
сказать про все, про все: про то, что она сирот-
ка; про то, что она совсем еще маленькая, а ра-
ботает в деревне наравне со взрослыми; про дев-
чонок, что задразнили совсем; про то, что лучше
топором отрубить всю руку, чем ходить по де-
ревне с такой култышкой...
— Ну, отвечай же доктору, чего ты хочешь,
подсказала ей Груня и подтолкнула ее.
— Руку справить,—произнесла тогда тихо
Надька, сдавленным голосом и, потупившись, за-
стыла так, как каменная.
— Как же «справить»?—продолжал спрашивать
ее доктор и терпеливо так смотрел па нее, потом
еще раз повторил этот же вопрос, потому что она
стояла перед ним в прежней потупленной позе
и молчала.—А?
Тогда Надька свела наперед плечи, соединила
руки вместе, опустила их, сколько могла, вдоль
живота, сжалась вся, потом согнулась так низко,
что ни одному человеку в зале не видно было ее
лица. И сказала себе в ноги, еще тише, чем пре-
жде, но мед пенно и очень внятно:
Чтоб пальцы были отдельные и шевелились.
В-вот! даже подскочил на стуле доктор,
словно вынудив у девочки именно то слово, ко-
торое ему было нужно, и, обращаясь к студен-
там, весело и значительно поднял руку:-Слы-
хапи? Слыхали, что она сказала, друзья? <Чтоб
пальцы были отдельные и шевелились». А можем
ли мы это сделать, можем ли мы этого добиться?
Можем. Правда, трудно это, очень трудно. Не
всегда и не полностью удается. Но пытаться, но
пробовать надо, обязательно надо. На такой опе-
рации славы себе, как говорится, не сделаешь:
всякие с учайности, всякие неприятности тут воз-
можны, То' рубец очень стянет, то не так сра-
стется, п 1астика сухожилий нс выйдет... Но про-
бовать, повторяю, надо. Что, ваша группа видела
пластику сухожилий?
Нет!—ответили с разных мест несколько
голосов.—Не видели!
— Ну, вот и прекрасно, - обрадовался такому
совпадению доктор.—Вера Осиповна, сколько у
нас на сегодня назначено операций?
Две сегодня операции,-отозвалась из смеж-
ной комнаты фельдшерица, готовившая там ин-
струменты.
Две? Что ж? Можно еще одну сделать, по-
жалуй. Можно, если хотите, сегодня,- обратился
доктор к Груне. Или, если вам удобнее будет,
56
в пятницу. Следующий операционный день у нас
пятница.
Делайте тогда лучше сегодня,- подавленно
сказала Груня и почувствовала, что ей нехоро-
шо. - А то я в пятницу буду занята, не смогу ее
привести.
— Вера Осиповна, скажите в регистратуре,
чтобы больше ко мне не записывали. А вы
пока выйдите, подождите там, мы вас тогда вы-
зовем.
Доктор, вы ее усыплять будете? спросила
Груня жалобным голосом, с глазами умирающей.
Нет, зачем же ее усыплять, весело так ска-
зал доктор, незаметным взглядом скользнув по
лицу Груни. Усыплять ее мы не будем. Замо-
розим руку, она ничего слышать не будет. Обычно
говорим «заморозить),—другим тоном обратился
доктор к студентам.—«Заморозить» это понятное
слово, понятное всем. А употреблять термины
аиестэзия>, «кокаин>—совсем другое могут по-
думать и разволнуются. Раз не больно, значит
«заморожено». Да она девочка умненькая, и по-
терпит немножко, правда ведь? - обратился он к
Надьке и опять улыбнулся ей.
Надька посмотрела ему в глаза решительно,
отважно. И утвердительно мотнула сзади-наперед
гс ловой.
Они вышли.
Надюша, ты только смотри не бойся, бо-
57
дрила сестренку Груня, когда они опять сидели
и ожидали вызова в коридоре.
А сама боялась за Надьку. А у самой болела
душа.
«Ведь ре-зать будут!.. За-мо-ра-жи-вать!.. Сам
сказал!..)
— Я и нс боюсь,—проговорила Надька и в ка-
кой-то забывчивости уставилась в одну точку,
прямо перед собой, круглыми, широко раскрыты-
ми, не своими глазами.
VI
Когда Надьку вызвали, Груню уже не пустили.
А присматривать за девчонкой?
Сами присмотрим.
Надьку отвели за ширмочку, велели раздеться
там на диванчике и, голенькую, обмотали чистой
простыней.
Доктор, зачем-то уже в белом колпаке, стоял
перед умывальником и мыл мылом руки. Мыл
странно долго, никуда не торопился. Намылит,
смоет и опять намыливает. Потом снова смывает,
снова намыливает, и так много раз, словно сам
не замечает, что делает. И все трет маленькой
твердой щеточкой, трет ладони, пальцы, ногти.
И страшно вдруг стало Надьке! Что-то слиш-
ком непонятное, слишком неизвестное творилось
вокруг. Эти люди, все в белом, и эта обстановка,
вся белая, и этот воздух, какой-то особенный,
тоже белый. Все, решительно все не такое, как
58
в этой жизни, а скорее всего как на том свете,-
воздушное такое, облачное, неуловимое.
А почему не пустили Груню?
А зачем догола раздели?
А для чего надели белый колпак на голову
доктора?
Надьку, маленькую, смугленькую, в ярко-белой
волочащейся простыне, повели в соседнюю ком-
нату, точно в купальню купаться.
Она вошла и опять увидела перед собой новое.
Тут свету так же много, как и в первой комнате,
даже еще больше, потому что окон больше. И
такое все белое-пребелое,-стены, потолки, ме-
бель, люди,—даже еще белее, чем было там, гла-
за слепит, не можешь как следует итти, идешь и
останавливаешься, идешь и останавливаешься...
В воздухе пахнет спиртом и еще чем-то, видно
каким-то летучим лекарством: его выпустили
здесь, а оно уже там и везде. Посреди комнаты
узкий, длинный, подлиннее человеческого роста,
стол, на колесиках.
Надьке велели лечь па этот разъезжающий по
комнате стол.
Люди в халатах тотчас же обступили ее толпой,
разместились вокруг стола, на котором она лежа-
ла, так, чтобы каждому хорошо было видно.
Завозились с ее правой рукой, приготавливали
к чему-то култышку, выдвинули ее, положили на
резиновую подушечку...
Наконец, со своим веселым и решительным ви-
59
дом» вошел из первой комнаты доктор. Протянул
к фельдшерице вымытые розовые руки. Она стоя-
ла и чего-то лила на них из бутылочки тоненькой
струйкой.
Потом откуда-то приехала к Надьке фельдше-
рица с другим маленьким столиком, тоже на ко-
лесиках, и бросила на доктора ожидающий взгляд.
Доктор быстрым уверенным шагом подошел к
Надьке, сделал кому-то из студентов знак, от
бель1х фигур отделилась одна, прежняя, рыжень-
кая, стриженая. Она отвернула Надькино лицо
от приготовлений к окну и положила на голову
девочки свои нежные женские руки. Надьке сра-
зу стало и приятнее и спокойнее.
Доктор, занятый возле култышки, буркнул
фельдшерице что-то нарочно неразборчивое, что-
бы Надька не поняла. И по внезапно охватившей
всю комнату тишине ясно было, что приступили
к делу.
Сначала чем-то водили и мазали по руке. Кто
водил и мазал, неизвестно,—доктор ли, фельдше-
рица ли, оба ли.
После этого доктор сильно уколол руку игол-
кой. И дернулась, побежала вверх по руке боль,
стрельнула в локте, в плече. Потом еще заколол
доктор и еще.
Надька крепко закусила губы, закрыла глаза,
приготовилась долго терпеть, много страдать...
И вдруг- перестала ощущать не только боль, но
и руку.
60
«Заморозили. Заморозили меня»...
...И показалось девочке, что лежит она где-то
совсем-совсем одна, лежит мертвая, может быть
уже на том свете.
Но вот в руку полезла опять боль, острая, тон-
кая, как жа ю осы. Надька сейчас же пришла в
себя и стала прислушиваться и к боли, и к тому,
что делалось возле.
И на всю белую просторную высокую опера-
ционную громко так спросила, не раскрывая глаз:
— Что... уже режете?
Что ты, что ты,—послышался в ответ весе-
лый голос доктора.- Какое там резанье!
Тогда Надька опять спросила, и опять с крепко
закрытыми глазами, точно говорила издалека-
издалека, с того света. И еще раз гулко так, звон-
ко прозвучал ее голос в нежилой тишине опера-
ционной:
— А чего же вы делаете-то?
Чего?—невинно удивился доктор и засме-
ялся.—Пока еще только нож точу.
И было слышно, как вздрогнули в зале иные
студенты, студентки от такой неуместной шутки
доктора. Иные поморщились от досады, поду-
мали,—совсем запугал доктор девочку.
А Надька и не думала пугаться. Поняла, что это
только шутка веселого доктора. И припомнилось
ей из сказки, что рассказывали в Нижней Жданов-
ке, из сказки про Аленушку?.
61
...«И точат на мине нож, и хотят мине резати»...
Боль менялась: то такая, то другая, то опять
новая. Вот сделалась она ноющей, потом свер-
лящей, потом вдруг дергающей такой.
А доктор заторопился, закряхтел, ухватил в
Надьке жилу какую-то и тянет к себе, тянет...
Надька не выдержала боли, и заорала громко
так, плаксиво, как самая плохая девчонка:
— Ай!.. Ааа...
И, лежа на боку, часто-часто заработана обеи-
ми ногами, как на велосипеде поехала. Поехала
и лоехапа, никак не могла остановиться.
Шприц!—четко скомандовал доктор, с на-
пряженным лицом, не обращая на крики девочки
никакого внимания и думая только о своем.—Вид-
но мы глубоко проникли...—показал он студен-
там.—Кохеры! Пианы!*—закричал он и снова
припал к руке Надьки.
Когда доктор на минутку отстранился от Надь-
ки, студенты увидели, как с ее култышки свисало
много металлических прищипок, зажимавших ей
сосуды. Эти «кохеры» и «пианы» поблескивали и
побрякивали, как безделушки...
Затем доктор опять нагнулся к больной.
— Ой!..—тотчас же дернулась она от новой
боли.
Доктор сделал знак рыженькой, стриженой.
Та покраснела, сильнее надавила на голову де-
Хирургические инструменты для остановки кровотечения.
62
вочки своими приятными материнскими успокаи-
вающими руками, склонилась к Надьке лицом и
ласково так начала ее расспрашивать:
Ты грамотная?
’ - - 11ет.
Отчего же нс учишься?
— Работать надо. Сиротка. Нет кому обхло-
потать.
— А как тебя зовут? Надей? А фамилия? Ма-
ришкина? А сестры у тебя есть, а братья? А ты
в своей деревне катаешься с гор, а лес у вас есть,
а река, а мальчишки там тебя не обижают?...
На все вопросы старательно так отвечала ей
Надька. А потом вместо ответа, как заревет:
— Не знаю я, не знаю я, не знаю... Ааа!..
Заорала, закрыла глаза, закорчилась от боли,
притянула к самой груди колени.
— Надя, погляди-ка в окно, какой снежок по-
валил,—указывала фельдшерица на окошко, за
которым иа самом деле крупными хлопьями мед-
ленно падал снег. Какой крупный, да яркий,
сверкающий! Ну, погляди-ка, погляди поскорей!
А ну его! не раскрывая глаз, мучительно
заныла девочка.
А через минуту, когда боль бросилась к самому
сердцу, она опять как взвизгнет. Даже доктор
вздрогнул и перестал работать.
Да что же ты это все кричишь, а?—загово-
рит он, все уши мне прокричала. Я не то делать
буду, что надо, если ты будешь мешать мне своим
криком. У меня ведь сегодня еще две сложных
операции, а ты не жалеешь меня.
— Ох, знаю я’.. - простонала Надька протяжно,
страдающим и извиняющимся голосом.—Знаю
ведь!.. Да от боли сердце мрёть!..
— Прекрати сейчас же кричать, а то я не ста-
ну больше ничего делать. Поезжай тогда с преж-
ней рукой в свою деревню.
— Не поеду я! - огрызнулась Надька, твердо,
мужественно, сквозь слезы.
И перестала реветь. Решила терпеть, изо всех
сил терпеть.	I
Доктор объясн; л студентам:
Ну-с, пластика закончена. Пальцы разделе-
ны. Но, как вам известно, пальцы должны быть
покрыты кожей. А кожи-то тут и нет, она оста-
лась в шерстобитке. Значит, мы должны взять
ее из другого участка, пересадить. Но отрезывать
кусок за куском и пришивать отдельно к каждому
пальцу нельзя: не прирастет. Лоскут, чтобы при-
расти, должен быть живым, должен быть пеот-
делснным от всего организма, должен жить и пи-
таться вместе с ним. Поэтому для нашей цели
нам надо лишь подрезать кончу на животе, но не
срезать совсем, а оставить ее, как говорят, на
«ножке», и прибинтовать к ней пальцы...
Потом Надька видела возле себя новые при-
готовления, слышала новые покалывания, и уже
64
пс в руку, а почему-то в живот. Но та, прежняя,
нестерпимая боль уже пс повторялась.
Когда доктор отошел от стола, добинтовывала
руку и живот фельдшерица.
Наконец Надьку сняли со стола, поставили на
ноги на пол, закутали в простыню и, вымученную,
плохо соображающую, повели обратно в первую
комнату.
По гежи тут, пока отойдешь,—сказали ей,
положив ее за ширмой, на диванчик.
Но Надьке не лежалось. Брало нетерпение.
Какое-то беспокойство толкало встать.
Она упросила няню одеть ее и, пошатываясь,
придерживаясь рукой за двери, за стены, осто-
рожненько так пошла в коридор, к Груне.
А веселый смелый доктор, когда она прохо-
дила мимо, опять стоял перед умывальником; ни-
куда не торопясь, мыл мылом руки, тер их твер-
дой щеточкой. И за ширму на ее место промельк-
нул следующий больной...
Надюшка!—бросилась к забинтованной, за-
печеканной сестренке Груня, поцеловала ее и
заплакала.—Ну, как? Очень больно было?
Она держала девочку за дрожащие обессилен-
ные плечики и засматривала ей в глаза, стараясь
в них прочесть, очень мучалась она или не очень.
Ничего, не успела произнести Надька, как
почувствовала слабость в ногах, затуманенными
невидящими глазами посмотрела на сестру и,
чтобы не упасть на пол, повали чась на скамью.
65
Прошло несколько минут. Надька опустила со
скамьи ноги, села, немного посидела, точно при-
слушиваясь к своим силам, потом встала и ска-
зала сестре:
— Пойдем.
Груня опасливо всматривалась в нее, дойдет ли.
— Ты бы отдохнула тут на лавочке еще мале-
нечко.
Но Надька повторила, странно так, совсем не-
обычно для нее, настойчиво и капризно:
— Пойдем домой. Хочу домой.
VII
Много дней, много ночей провела Надька в
шумной кипящей столице после той, помятной ей,
операции в клинике. Многое повидала она за это
время в Москве, многому изумлялась, многому
поучилась...
И вот опять стояла она в той же комнате, на-
сыщенной белым дневным светом, перед тем же
веселым и решительным доктором.
Только па этот раз доктор держал ее за руку,
уже исправленную, и показывал студентам окон-
чательные результаты своего хирургического ис-
кусства.
И не было ей больно, как когда-то. После той
первой операции она успела перенести еще две.
Одну, когда отнимали руку от живота вместе -с
приросшим к ладони одним общим лоскутом тол-
стой кожи. И вторую, когда тот лоскут на руке
66
разрезали на пять узких полосок, по числу паль-
цев.
И теперь в голосе доктора, говорившего со
студентами, звучало чувство удовлетворения, слы-
шалась гордость ученого, силон своего без-
ошибочного знания облегчающего людские стра-
дания.
...Почему же, друзья, мы сделали еще две
операции, а не одну? Почему сразу нс разрезали
лоскут, по числу пальцев, на пять полосок, когда
отнимали ладонь руки от живота? Да ясно же,
почему. Потому что кожа живота, оторванная от
родной почвы и разделенная на пять отдельных
долек, могла и не прижить к пальцам. А потом,
когда общий лоскут на ладони весь пророс со-
судами и нервами, когда в течение известного
времени пожил одной жизнью с пальцами, питал-
ся вместе с ними и рос,—тогда уже можно было
делить его на пять полосок. Вот почему, друзья,
я не начинал самой последней операции до тех
пор, пока в приращенном к руке лоскуте не по-
явилась полная чувствительность, свидетельст-
вующая о полной жизни. А теперь вы видите:
все пять пальцев шевелятся, двигают суставами,
хорошо обросли подушечками кожи. Правда, один
шов у нас легонько гноится, это как бы портит
нам картину нашего полного торжества. Но это
не опасно, вопрос только в известном времени,
заживет, так как сама долька чувствительна, жи-
ва, не мертва.
67
Й доктор демонстративно кольнул кончиком
пинцета внутреннюю поверхность Надькиного
пальца.	f
Надька почувствовала нормальную боль, от-
дернула от острия пинцета руку и улыбнулась
доктору счастливыми, восторженными, искрящи-
мися глазами.
— Смотрите сюда, друзья,—взял ее руку док-
тор, поднял, повернул к студентам внутренней
стороной пальцев, с приросшими к ним толстыми
подкладками.—Смотрите сюда, почему у нас по-
лучились тут такие толстые подушки? Да ясно
же, почему. Потому что на ладони кожа должна
быть тонкая, нежная, эластичная, а мы пересади-
ли туда клочок с живота, где она толстая и гру-
бая. Но это ничего. Постепенно кожа будет ди-
ференцироваться. Живя и питаясь не на животе,
а уже на руке, она будет принимать и вид и при-
роду руки. Закон при-спо-соб-ля-е-мос-ти. А по-
движность у нас, как вы видите, восстановлена
в достаточной степени. А ну-ка, Надя, похвались,
пошевели пальцами.
Девочка залилась радостной краской, поспешно
так подняла выше головы правую руку, зашеве-
лила, задвигала в воздухе своими новорожден-
ными пятью пальцами, и всеми вместе и каждым
в отдельности.
Скоро-, скоро увидит это и Нижняя ЖцановкаЬ
— Правда, друзья, как вы видите, подвиж-
ность у нас все-таки еще неполная, не стопро-
68
центная, и туговатая. Кисть руки нужно еще раз-
рабатывать и разрабатывать. Тогда и те подушки
будут быстрей утончаться. Надя, а дома ты ше-
велишь пальцами, как я велел?
Все время, - послышался растроганный го-
лос девочки, а сама она отвернула в сторону
худенькое личико и быстро-быстро заморгала
глазами.
Но ее шевеление все-таки еще дешево стоит,
друзья. Мы должны добиваться большего. Тут
сейчас было бы очень полезно вмешательство фи-
зиотерапии. Ведь руку хорошо разрабатывать на
станке. А у нас в клинике таких машин нет. Со-
ответствующие приспособления имеются на Пе-
тровке, в известном Институте физиотерапии. Но
попасть туда очень трудно. Я лично пытался хло-
потать за нее, но из этого ничего не вышло.
Надька стояла на месте и вертелась во все сто-
роны, сияющая, довольная. Не знала, как сдер-
жать радость.
Доктор сделал шаг к ней, встал рядом, как отец
с дочерью, и прощально так погладил ее по неж-
ной детской головке.
Пройдут два-три года, и ты не узнаешь,
какая рука у тебя болела,—произнес он тихо.
Встрепенулась вся Надька, выпрямилась и убе-
жденно повторила:
— Не узнаю!
И в самые глаза доктора посмотрела таким
взглядом, что тот, многоопытный мужественный
69
хирург, привыкший на все и всех глядеть равно-
душно, на этот раз не выдержал и как-то странно
отмяк.
— Как-кая девочка! придушенным топотом
воскликнул он и покачал головой.
VIII
Надькина жизнь в Москве навсегда отложилась
в ее душе событием огромным, ослепляющим, та-
ким, которому нет и не может быть равного.
Возвратившись в Нижнюю Ждановку, погру-
зившись опять в деревенскую тишь и медлитель-
ность, Надька не переставала чувствовать, что
она уже не та,—другая. Подобному чувству веро-
ятно, не мало помогало и то, что в Москве, с по-
мощью знакомых Груни, она быстро научилась
грамоте, читала, писала, рисовала и привезла с
собой целый узелок книжек, надаренных ей жиль-
цами квартиры.
Она и внешне изменилась, выросла; черты ее
лица покрупнели, определились резче; глаза углу-
бились, приобрели новое, какое-то внимающее и
ищущее выражение.
Дети и подростки приглядывались и прислу-
шивались к новой Надьке с удивлением; взрос-
лые-с гордостью и с многоожидающими улыб-
ками, точно все они были ее родителями.
И уже никому в голову не приходило называть
Нальку Маришкину Надькой «косорукой . Какая
70
же она теперь «косорукая», когда обе руки у нее
совершенно исправные? А работает она еще жар-
че, еще ухватистее, чем прежде.
Все только говорили, что Надьке Маришкиной,
в ее необыкновенном развитии «много косая рука
помогла», «пять неправильно сросшихся пальцев».
И вспоминали про тот несчастный случай с ее
рукой на шерстобитке Гаврилы Силантича.
И что бы Надька в деревне теперь ни работа-
ла,—пряла ли на самопряхе пряжу в избе зимой,
вела ли по двору счет цыплятам после пасхи вес-
ной, полола ли в открытом поле просо на июнь-
ском солнцепеке, собирала ли в хмуром лесу то-
пливо пасмурной осенью, всегда и всюду, иной
раз в самый разгар работы, вдруг перед ней
вставала Москва! Город бесконечная громадина;
дома многоэтажные дворцы; трамваев, автобу-
сов; автомобилей нельзя дорогу перебежать, раз-
давят; на улицах бесконечный поток непрерывно
дви/кущегося народу, суета, беготня, толкотня,
блеск, причем ночами еще торжественнее, еще
ярче, чем днем; красивые памятники во всех са-
дах особенным людям, за их необыкновенную
жизнь, за их подвиги. Трамваи; Плющиха; Де-
вичье ноле; толпа студентов, студенток; клиники,
операционный зал, невиданно белый, полный бе-
лого дневного света; веселый колдун, весь в бе-
лом, в поварском колпаке, изумительный профес-
сор...
71
Работа вывалилась у Надьки из рук... И где бы
она в тот момент ни находилась, она на некоторое
время забывалась... Стояла и думала, думала...
Что же это такое?.. И что же ей в жизни делать?..
И что ее ждет?..
И вдруг сумасшедшая радость пронизывала се.
Она чувствовала, она знала, что в жизни есть и
ее ожидает что-то совершенно необычное, хоро-
шее, яркое, большое. Такое... как та Москва!!!