БУЛГАКОВ М. А. СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ДЕСЯТИ ТОМАХ
БЕЛАЯ ГВАРДИЯ. Роман.
ДНИ ТУРБИНЫХ. Пьеса.
Приложение
БЕЛАЯ ГВАРДИЯ. Пьеса. Первая редакция.
БЕЛАЯ ГВАРДИЯ. Пьеса. Вторяа редакция.
Краткие комментарии
СОДЕРЖАНИЕ
Текст
                    СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ДЕСЯТИ ТОМАХ


СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ДЕСЯТИ ТОМАХ ВИКТОР ПЕТЕЛИН Составление, предисловие, подготов~еа me~ecma 1 ДЬЯВОЛИАДА 2 РОКОВЫЕ ЯЙЦА 3 СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ 4 БЕЛАЯ ГВАРДИЯ 5 БАГРОВЫЙ ОСТРОВ 6 КАБАЛА СВЯТОШ 7 ПОСЛЕДНИЕ ДНИ 8 ТЕАТРАЛЬНЫЙ РОМАН 9 МАСТЕР И МАРГАРИТА 10 ПИСЬМА
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ том ЧЕТВЕРТЫЙ БЕЛАЯ ГВАРДИЯ ~ РОМАН, ПЬЕСЫ Москва «ГОЛОС» \997
УДК882 ББК 84/2Рос-Рус/6 Б90 Редакцнонн••ll совет нздатеJ..ства: АЛЕШКИИ П. Ф. - председатеm., ГОЛУБЕВ В. С., КОДОЛОВ В. И., КОЗЛОВ В. Б., КОНОВКО А. В., КОШЕЛЬ П. А., КУЗЬМИН Г. М., МЕНЬКОВ А. Т., ПЕТЕЛИН В. В. (зам. председатеrо~), ТИМОФЕЕВ В. В., ФОМИН И. Р., ФОМИНА Л. Р., ФОМИН Р. И. Художннк РАСТОРГУЕВ Г. Д. ISBN 5-7117·0308-0 (т. 4) ISBN И117-0304·8 С Составлеюrе. Петелин В. В., 1997 С ОсЬормлеюrе. Издаrельство «lОЛОС», 1997
ДЮ1 ТУРБШIЪIХ 1 Роман «Белая rвардия», главы из которого Булгаков читал е дружеских компаниях, в литературном кружке <<Зеленая ламnа», привпек внимание московских издателей. Но самый ре­ альный издатель - это Исай Григорьевич Лежнев с его журна­ лом «Россия)). Уже был закточен договор, выплачен аванс, когда романом заинтересовались «Недра». Во всяком случае, один из издателей <<Недр» npeдлoЖitn Булгакову передать им роман для публикации. «... Он обещал поговорить об этом с Исай Григорьевичем, ибо условия на роман были кабальные, а в наших «Недрах» Булгаков мог бы получить несравненно больше, вспоминал секретарь изд.1тельства <<Недра» П. Н. Зайцев. - В Москве из редколлегии «Недр» в это время находились двое: В. В. Вересаев и я... Я быстро прочитал роман и переnравил рукопись Вересаеву в Шубинекий пере­ улок. Роман произвел на нас большое впечатление. Я не заду­ мываясь высказался за его напечатание в «Недрах», но Вересаев был onьrrнee и трезвее меня. В обоснованном письменном отзы­ ве В. В. Вересаев отметил достоинства романа, мастерство, об1.­ еК'J11Вность и честность автора в показе событий 11 действующих лиц, белых офицеров, но написал, что роман совершенно не­ приемлем для <<Недр». И Клестов-Ангарский, отдыхавший в то время в Коктебеле и познахомивwийся с обстоятельствами дела, совершенно со­ гласился с Вересаевым, но предлож1tn тут же закточить дого­ вор с Булгаковым на какую-либо другую его вещь. Через неде­ nю Булгахов принес повесть «Роковые яйца)), Повесть понрави­ пась и Зайцеву, и Вересаеву, и они срочно поспали ее в набор, даже не согласовав ее публикацию с Ангарским. Так что пришлось Булгакову на кабальных условиях печа­ тать роман в журнале <<Россия» (N2 4-5, январь-март 1925 г.). После выхода первых частей романа все ценители большой русской литературы живо откликнулись на его появление. 25 марта 1925 года М. Волошин писал Н. С. Ангарскому: «Я 5
очень пожалел, что Вы все-таки не реwил11сь наnечатать «Белую гвардиiо», особенно nосле того, как nрочел отрывок из нее в «России». В печаnt видишь вещи яснее, чем в рукоnиси... И во вторичном чтении эта вещь представилась мне очень крупной и оригинальной; как дебtот на•ttшаtощего nисателя, ее можно сравнить только с дебютами Достоевского и ТолстоГО)). Из этого письма ясно, что Ангарский во время nребывания в Коктебеле Зайцева давал читать роман 11 М. Волошину, вы­ сказавwемуся за его публикацию в «НедраХ)), nотому что уже и тогда увидел в романе впервые заnе•tатленНУJО в литературе «ДУшу русской усобицы)). Горький спрашивает С. Т. Григорьева: сеНе з11акомы лtt вы с М. Булrвковым? Что он делает? сеБелая гвардия» не вышла в продажу?)) Булrвков любил этот рома11, уж очень м11ого автобиографи­ ческого воплощено в нем, мысли, чувсrва, nереживания не только свои, но и своих близких, с кем nрошел все перемены власти в Киеве и вообще на Украине. И вместе с тем чувсrво­ вап, что над романом нужно было бы еще nоработать... По вы­ ражению самого писателя, сеБелая гвардию) - С<Зто упорное изображение русской tJнтеллиrенциtt как лучшего слоя в нашей стране... », ссизображение интеллигентеко-дворянской семьи, волею непреложноii исторической судьбы броwеttной в годы гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традащиях «Войны и мир8)). Такое изображение вnолне естественно дnя nисателя, кровно связанного с иarreлnitгeaщateй. Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР наравне со СВОИМИ герОЯМИ nолучает, несмотря на CBOit BCЛIIKJie YCIIЛIIЯ стать бесстрастно над красными и белыми, - атrестат бело­ гвардейца-врага, а получив его, как всякий понимает, может считать себя конченым человеком в СССР». Герои Булгахова очень разные, разные по своим устремле­ ниям, по своему образованию, ИНТСЛJJскту, по месту, занимае­ мому в обществе, но дnя всех его героев характерно одно, по­ жалуй, самое главное качество - они хотят чего-то своего, только им присущего, чего-то личностного, хотят быть C.1MИMJI собой. И эта черта особенно ярко воплотилась в героях «Белой гвардиИ». Эдесь повествуете• об очень сложном 11 противоречи­ вом времени, когда невозможно бьшо сразу во всем разобрать­ с•, все понять, примирить в caмttx себе противоречивые чувсnsа и мысли. Всем своим романом Булгаков хотел утвсрдttть мысль о том, что люди, хоть и по-разному воспринима1от события, по-разному к ним относятся, стремятся к nокою, к усто•вшему­ СII, привычному, сложившемуся. Хорошо это или плохо - дру­ гое дело, но это абсоЛЮ11rо так. Человек не хочет войаtы, не хочет, чтобы внеwнJtе силы вмсuиrваm1сь в привычныil ход его 6
жизненной судьбы, ему хочется верmъ во все, что совершается как высшее проявление справедливоС'ПI. Вот и Турбиным хочется, чтобы все они всей семьеА дружно жили в родительской кварmре. где с детсrва все nривычно, зна­ комо, от чуп.-чуп. nоисrершихся ковров с Людовиком до неук­ люжих, с rромким боем часов, где свои традиции, свои челове­ ческие законы, моральные, нравсrвснные, где чувство долга перед Родиной, Россией сосrавляет коренную черту ttx нравст­ венного кодекса. Друзья тоже очень близки к ним по своим стремлениям, MЫCJJJIM, чувствам. Все они останутся верными rражданскому долгу, своим прсдсrавлениям о дружбе, nорядоч­ ности, честности. У них еложились предсrавления о человеке, о государстве, о морали, о счастье. Обстоятельства жизни были таковы, что не засrавляли ЗадУМываn.ся глубже, чем это бьто принято в их кругу. Мать, умирая, напутствовала детей - 'сдружно жstвsrre». И они любят друг друга, тревожатся, мучаются, если кто-инбудь из них находится в оnасности, nереживаtот вместе эти великие и страшные собьrmя, происходящие в nрекрасном Городе - колыбели всех городов русских. Их жизнь развивалась нор­ мально, без каких-либо жизненных nотрясений и загадок, ниче­ го неожиданного, случайного не приходило в дом. Здесь все было строго организовано, упорядочено, определено на много лет вперед. И если бы не война и революция, то жизнь их про­ шла бы в спокойствии и уюте. Война 11 революция нарушили их nланы, предnоложения. И вместе с тем появилось нечто новое, что craнoвiП'CJI преобпадаtощим в нх внутреннем м11ре - острый интерес к политическим 11 социальным идеям. Уже нель­ зя было оставаться в стороне, как nрежде. Полиntl(а вхоДJ~а в повседневный быт. Жизнь требовала от каждого решения глав­ ного вопроса - с кем nойти, к кому nрибtrться, что защищать, какие идеалы отстаивать. Легче всего осrаться верным сrарому порядку, основанному на nочитании триединства- самодержа­ вия, православИJI, народноС'ПI. Мало кто в то время разб11рался в nолИ1111Се, в просраммах пapmii, в ssx спорах и разноглаацх. Белый генерал Я. А. Слащов в своей книге ''Крым в 1920 году», ссылаясь на собственный оnыт и оnыт друпtх, пиСЩI, что многие HlfгeiiJJИгeJПЬJ nрихоДJtЛи в белую гвардию, не nонимая полиntческого значения своей борьбы и своего учасmя в этом движении. Булгаков nостоянно сталк11вает людей раэличиых убежде­ ний; различных нравственных устремлений, моральных nринци­ nов. В одном доме живут Турбины 11 Василиса, в одной армии служат полковник Щеткин и nолковник Най-Турс. Одну семью сосrавляют Елена и Тальберг. Все они мало разбираются в по­ JIИ11ПСе, но одни остаются верны своим принципам, видят в слу- 7
:1еении Родине, России свой сыновний долг. Дpynre же заботят­ ся только о сnасении своей шкуры, nрисnосаблива1отся, ловчат. Для одних чесn., совесrь, верность - главнейшее в жизни, ДJJЯ друmх - это лишь обуза в борьбе за свое собствешJQе малень­ кое «Я». И вот эти nротиворечия в жюн11, ставшие явными nри обострении nолитических сдвигов, сrановятся основными в сю­ •ете романа. Не внешние события, nередающие ход революции и граждансхоll войны, не nеремена власТJI в Городе (гетмана сменяет Петлюра, а Петлюру большев11ки), а внутренние, нрав­ ственные конфJJИХ'ТЪI и nротиворечия движут сюжетом «Белой гвардии». Исторические собьrrия - это фон, на котором рас­ крываются человеческие судьбы. Булгакова интересует внутрен­ ний мир человека, попавшего в такой круговорот событий, когда трудно сохранять свое лицо, когда трудно осrаваться самим собой. Если в начале романа герои Булгакова пытаются отмахнуться от политики, то по ходу событий вовлекаются в самую гущу революционных столкновениli, участвуя на сrороне ren«aнa против Петлюры. Им кажется, что Петтора и его поJIКи, рекрутируемые из раэбушевавшеiiся вольницы, несут на родную землю беззаконие и несnравеДJJивость, nроизвол и гра­ бежи. Петлюра, как и гетман, для булгаковсюrх героев - слу­ чайные явления, наносные, нечто временное и преходящее. По­ началу они так же относятся и к большевикам. Как и мноnrе другие иэ кругов интеллигенции, они настороженно восприни­ мают приближение большевистских отрядов. Но к этому време­ ни они уже noнJIJJИ, что ни гетман, ни Петлюра не представля­ ют Poccmo, не выражают ее интересов, cтpeмneшrii. К монарх11и возврата нет. Монархия обанкротнлась. И осознание того, что все эти формы управления без поддержки народа рухнули, за­ сrавляет их всерьез задуматься о новой силе, идущей на смену сrарой. Мышлаевский с одобрением говорит о большевиках, кото­ рые ловко и смело «сплавиnю> оратора, провозглашавшего большевистские лозунги при nетлюровских сердюках. Алексей Турбин много помучился, пострадал в это время, но остался самим собой. «Мысли текли под шелковой шапочкой, суровые, ясные, безрадостные. Голова казалась легкой, опустевшей, как бы чужой на плечах коробкой, и мысли эпr приходили как будrо извне и в том порядке, каком самим было желательно. Турбин рад был одиночеству у окна и глядел)). Спокойно дума­ ет о большевиках, думает о том, что уже ночыо они воАдут в Город, начнется новая жизнь: «Тем не менее я пойду, пойду днем... И отнесу... >> Без страха встречает он новую жизнь, у него совесn. чиста, ему не в чем себя упрекнуть, он жалеет только об одном, что отдал прощальный поцелуn Тальбергу. мерэавцу 11 поДJJецу. Он предосrаточно испытал за короткое 8
время страданий. И мысль авторская - в следующих словах романа: «Все пройдет. Страдания, мухи, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды осrануrся, когда и тени наших тел и дел не осrанется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хо111м обра11m свой sэгляд на них? ПочемуЪ> И весь роман - это призыв художни­ ка к миру, справедливости, правде на земле. Не столько стра­ шен «уrрожающий острый меч)), сколько страшна человеческая подлость и nрисnособленчество, страшно, когда человек nере­ стает быть самим собой в угоду сиюминутным требованиям времени. Все герои «Белой гвардии)) выдержали испытание временем и страданиями, все, как и nрежде, остались «симnатичными)). Только Тальберг в nогоне за удачей nотерял самое ценное в жизни - друзей, любовь, Родину. Особенность романа в том, что в авторское nовествование зачастую врывается несобственно-nрямая речь, в которой слы­ шатся мысли, чувства, оценки того, от имени которого и дается эта речь. И вот эту речь nерсонажа часто выдавали за мысли и чувства самого Булгакова, происходила чудовищная ошибка, nоследствия которой траrическ1tм образом отозвал11сь на авто­ ре ~Белой гвардию>. В автобиографии сам Булгаков признавался: «Роман этот я пюбЛiо больше всех других моих вещей)). И естественно, в кри­ тике посчитали, что здесь автор выразил свою философию, свое жизненное кредо. Много было не поиято, многое было навяза­ но автору «Белой гвардиИ», признававшему общечеловеческую мораль и общенародные ценности. До «Белой гвардию> о белогвардейцах в советской литерату­ ре nисалось мало, а то, что было, давалось тенденциозно, грубо, с вульгарно nонятоli классовой «одноrлазостш>. В критике тех лет верно угадывалось намерение автора в образах своих nерсонажей раскрыть «их чисто психологические общечеловеческие Чертьl)). Оrмечено, что Алексей Турбин ·ссчес­ тен, трогателен в своих родственнь1х чувствах, режо восnрини­ мает всякое nроявление noшnorno>, что ссумна и, конечно, обая­ тельна как женщина cecrpa Елена)). Да, именно эtо и хотел nокаэать Булгаков. Что же тут та­ кого? - скажет современньrй читатель. И вот здесь начинаются nринцнпиальные разногласия между тем, как восnринимали роман в 20-е годы и ёеitчас. Прошло много временн. И мы, глубже понимая замысел Булгакова, по-иному смотрим на его nерсонажей. Критики раnnовского толка не жалели ругательных слов, чтобы очернить роман и самого автора. Они признавали толь­ ко ярко окрашенных nерсонажей - либо в красный, либо в 9
белый цвет. Им казалось, что раз Булгаков выводит своих ге­ роев такими симпатичными, то, спедовательно, он оnравдывает всю их жизнь, значит, Булгаков nротив революции, он за ста­ рое, за прежний монархический строй, а над революцией явно издевается. Мустангова, в отличне от Эльсберга, отделяет Булгакова от его героев: «Идеолоrnя или, вернее, психология автора не со­ всем совnадает с психолоrnей ero героев. Автор стоит над ге­ роями, и любование его ими - любование снисходительное. Ему как будто кажутсJ1 не~ного смешными Jf наивными JfX вол­ нение, их пафос» (Печать и революция. 1927. Н2 4), но только ДЛJ1 того, чтобы сказать, что его герои принимают революцию как неизбежное, как сменовеховцы, готовые к сотруди1tчеству с новой властью, а автор против этого. И этот вывод делается на основании лишь одной фразы романа: <<Все же, когда Турбиных и Тальберга не будет на свете, опять зазвучат клавиши и вый­ дет к рампе разноцветный Валентин, в ложах будет nах11уть ду­ хами, и дома будуr играть аккомпанемент женщины, окружен­ ные светом, потому что <<Фаусn>, как «Саардамский Плот­ ник», - совершенно бессмертен». Эту фразу, вырванную из контекста, действительно можно истолковать как выражение философии автора. На самом деле это далеко не так, все гораз· до спожнес и глубже. Эта фраза принаДIIСЖJfТ не столько самому Булгакову, сколько Тальберrу, которому по воле обстоятельств приходится покидать уютную квартиру, красавицу жену, напа)Jо.-енный 11 спокойньп1 быт. При расставании с Еленой в его двухспойных глазах на мrnовение мелькнула нежность. И вес дальнейшее да· ется как прощание Тальберга с дорогими Jf привычными веща· ми: он ВJiдНТ пианино с «уютными белыми зубами», парТИ1)'РУ «Фауста», «черные нотные закорючки», ему представляется «разноцвеmый рыжебородый Валентин». «даже Тальберrу, ко· торому не были свойственны никакие сентимеитвпьные ЧУВСТВВ, запомнились в этот миг и черные аккорды, и истрепанные стра· ницы вечного <<Фауста». Э-х, эх... Не nридется больше успы­ шать Тапьберrу каватины про Бога всесильного, не успышать, как Елена играет Шервинскому аккомпанемент!» И это сох, эх» точно передает сожаление, нежность, сентиментальность, свой· стаеиные Тальберrу в этот момент. Он сокрушается, тоскует от неиэвестиости своей собственной судьбы, что и делает его живым действующим лицом, а не карикатурой. Вместе с тем эти переживания, мыспн - не только Тальбер· га, любой человек в минуту расставания может точно так же подумать, настолько эти чувства, выраженные здесь, общечело­ вечны. А критик делает совершенно поразительный по своей алоrnчности вывод: раз Булгаков выразил эдесь свое nрекпоне- 10
ние и восхищение культурой прошлого, то все, что происходит сейчас, классовая борьба, кажется ему «временным, преходя­ щим, незначительным». Нет, классовая борьба не казалась Бул­ гакову незначительным явлением. Наоборот, он много раз rо­ воркr о масштабности и значительности происходящего. Но только и такие крутые повороты истории не истребят в челове­ ке человеческого, его надежд. его мечтаний, его любви, его стремлений. Человек всегда уповает на лучшее, надеется, что несчастья, страдания пройдуr, «начнется та жизнь, о которой п1iшется в шоколадных ~еннгах», и только подлинный художник, отказыва­ •сь от соблазна выдать желаемое за действительное, дает трез­ вые 11 объективные картины реальной жизни, если «она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее)). И ради чего все эти страхи, мучения, ради чего воюют люди... «Башни, тревоги И' оружие человек воздв11г, сам того не зная, для одной лишь цепи - охранять чеповеческиit noкoii и очаг. Из-за неrо он воюет, и в сущности говоря, ни из­ за чего другого воевать ни в коем случае не сле.п.уеn) - к таким мыслям приходкr в минуты отрезвлен11я раненый Алек­ сей Турбин. И это хорошо. Если раньше Алексей Турбин готов был выступать с оружием в руках против всех, кто заражен «московской болезнью» (т. е. большевизмом. - В. П.), то сей­ час он думает о нейтральности как выходе из создавшегося по­ ложения. И вот это-то знаменательно! В связи с этим нельзя не всnомнИ'ГЬ статью В. И. Ленина «Ценные признания Питирима Сорокина». Многое отделяет Турбиных от тех разновидностей мелкобуржуазной демократии, о которой 1щет речь в статье В. И. Ленина. Но есть и общее - «nоворот от враждебности к нейтральности)), Различны nр11чины этого поворота, но· есть и объединяющие: «патрио'Пtзм - одно 113 наиболее глубоких чувств, закреnленных веками и тысячелетиями обособлен11ых отечеств», крушение иллюзий. Вся мелкобуржуазная демократия «ШЛа против нас с озлоблением, доходящим до бешенства, по­ тому что мы должны были ломать все ее патриотическне чувст­ ва (В. И. Ленин имеет в виду закл1очешtе Брестского мира. - В. П.). А история едепала так, что патриотизм теперь повора­ чивает в нашу сторону». И этот поворот от враждебности к нейтральности, по мнению В. И. Ленина, должен измен11ть и тактику по отношению к нейтральным: «Если вы думаете, что мы умеем действовать только насилием, то вы ошибаетссь. Мы могли бы достигнуть соглашения. И те элемекrы, которые полны традиций, буржуазных предрассудков, все кооператоры, все части трудящихся, которые больше всего связаны с буржуа­ зией, могуr nойти к нам)). 11
Ленин заслуживает резкого осуждения за призывы к беспо­ щадному подавлению буржуазии и помещиков, виновен он и в том, чrо соmи тысяч представитепей литера'J}'Ры, искусства, науки, армии и флота, промыwленносm 11 сспьского хозяйства оказапись за рубежом, а кто осrался, не уехал, был раздавлен или низведен до «винmков>>, но одновременно с этим В. И. Ленин советует nривпекать к себе представитепей мелко­ буржуазной демократии, <<когда они говорят, что хотят быт~, нейтральными и быть с нами в добрососедских отношениях». Повторsпо, чrо вовсе не хочу объединять Турбиных с теми, о ком говорил в своей статье В. И. Ленин, но оntошение к ней­ трапьносnt и тех 11 других истор11чсски было одинаковое. «А этого только нам и надо. Мы никогда не о,жидали, что вы ста­ нете коммунистами» (ПСС. Т. 37. С. 290, 215-216, 218-219). Да, революционный народ боролся прот11в Турбиных, когда они с оружием в руках отстаивали <<белые» идеалы, но потом, когда они разочаровались в эmх идеалах и захотели оставаться нейтральными, новая впасть призывала 1tx к сотрудничеству, соглашению, установлению добрососедских отношений. Вот этой диалектики взаимоотношений и не поняли крнтнки 20-х годов. Наиболее сдержанный Ж. Эльсберг писал, что <<Белая гвар­ дия» - это <<попьmса представить большие трагические собы­ mя в виде фарса>>, что Булгаков - <<писатель контрреволюци­ онной обывательщины, скрывающейся в цитадели уютных кварmр 11 мягкой мебели, - в щrraдen11, которУJО эта обыва­ тельщина пьrrается и будет пьrrаться отстоять при всех и вся­ ких режимаХ», - «nробует великое представить малым и смеш­ ным». Ж. Эльсберг поставил перед собой задачу отделить авто­ ра «Белой rвард11и» и «дней Турбнttых» от постановки его пьесы во МХАТс:. Оrсюда жепан11е представить театральную постановку как нечто неэависимое от пьесы 11 автора: <<дни Турбиных» в корне отличаются от сеБепой гвардии». «Белая rварДИЯ» цельна и едина. Эrо - контрревоmоционный, обыва­ тельский смешок... «Белая гвардиЯ» глубоко аитJtсоцttальна» (На литера'I}'Рном ПОС1}'. 1927. .N! 3. С. 46). В «днях Турби­ ных», по мнению крнmка, «театр пожелал показать персональ­ но-чистых людей, чтобы тем резче подчеркнуть, что все-таки, несмотря на личные качества, белым кanyn. В «Белоii гвардиИ» автор, следуя за своими героями, как бы говорltл, «что вес должно усnокоиться»: <<дикая, сумасбродная nляска революци11 должна рано или поздно уmхнуть. А nока чrо - крttвляйся, маскируйся идеями, nлатьем, документами, срывай погоны, ра­ портуй Троцкому». По Ж. Эльсбергу получалось, что поз1щия автора ничуть не отличалась от позиции его героев. Более того, автору приnисывалась то концепция Шервинского, иэвесrного 12
враля и фаmазера, то позициJr Сергея Тальберга или Лариоси­ ка1, то упрекали за сочувственное изображение героически по­ гибшего полковника Haii-Typca. Во всем этом сказалась пред­ взятость, нежелание или неуменне воiiти в творческий замысел, понять его и уже с этоii точки зрения судить его. В основе за­ мысла романа, по уrверждению крИ'Пtка, лежит призыв автора к своим героям: «Приспосабливайтесь, вы участвуете в фарсе nоневоле, ь вы должны подчиниться его условностям». «Все трын-трава, живем- и ладно, хотя бы в качестве действующ11х лиц кровавой оперетки». КрИТИJС видит разницу в подходе к материалу со стороны МХАТа и Булгакова: «Булгаков не пытается быть объектив­ ным, он не выдает показаинос им за ж11знь как она естъ, скорее наоборот. Его основная мысль выражена ясно: «вышл.а оперет­ ка, но только не простая, а с большим кровопрол11тием)). В опереточных, в фарсовых тонах и выдержан весь роман. Но только оперетка или фарс эти особенные, с некоторым лllричес­ ким отrенком. Ceiiчac революция, т. е. фарс, оперетка, сощtаль­ ный канкан - сейчас нужно иногда даже с красными прими­ риться, а это для Булгакова и героев столь же приятно, как Елене Тальберг появtпься в одной рубашке на фарсовой сцене)) (На литературном посту. 1927. N2 3. С. 45). Напротив, МХАТ стремится к объективности, ему «наплевательски-фарсовая точка зрения Булгакова бьша в корне чужда)). «Дни Турбиных» в корне отличаrотся от сеБепой гвардии». И на этом основании автора ссБелоii гвардии)) отлучают от постаttовки сеДней Турби­ ньuо>. А между тем - по воспоминаниям Станиславского - 1 Не стонпо бы и вспоминать статыt тех лет, ммо ли вздорного писа· лось в то время, ес:ли бы некоторые из этих мыслеll.вдруг JfeoЖидnllнo в об­ новленной форме не noJIВIJJIJJИCЬ вновь. Чем, например, отличаются мысли В. Лакшина от толысо что проuитированиых" ссИ не жмь ell семейного сервиза... ничего не жаль, если жизнь noкanmacь неведомо куда, 11 все трын-трава етвпо, и зanaxno в ьоздухс неслыханными потрясениями и бедой». «И мечты Турбнных о покое. .. Это где-то почти рядом с обыва­ тельщиной». «В уетах Лариосиха... дорогие Турбиным мысли звучат уже JСак пародиИ» и т. n. В. Лакшик отделяет Булгакова от героев романа Это хорошо Но зачем же 11скажать nри этом авторскую позицию? В. Лакшин увидел идltJIIJНIO там, гцс ее. нет, - в описании дома ТурбиiiЫХ, увидел. «бе:r.шобную насмеШКУ», «смещную фразУ» там, где все очень серьезно и очень rpyCПJo. ~а Лариосиха, которая KpllnJКY похазмась смешной, церед11ет стремление бу1П'31Совс:ашх героев к .похо1о, невмешатепьству, ней­ трапизму. И это- лопщкитепьиое сrрсмле11ие представитепей тогдашней ИJtтепnигеtщии, встав1,11ей таким образом накануне перехода на сторону народной власти. В. Лакшин не понял cym образа Ларносика - в смсш· IlOM, чудаковатом «Кузене ltэ Житомира» Булгаков разгтщел глубокого, умного, серьезного человека, не noJJял, что внутреннее и внешнее не всегда совnадiUОТ. Комическое эдесь только форма траmческого. 13
самое лучшее в постановке пьесы принадлежит самому Булгако­ ву Ж. Эльсберг упрекает театр за то, что режиссер не сумел «приНlщпиально и в корне изменить установку пьесы до пос­ леднего ее винтика)). Крнтик против последней картины: с~ав последнюю картину, r..атр сделал уступку основному авторско­ му замыслу (выделено мною.- В. Л.)- сменовеховские нотки С'I)'Шевались перед радостью чистокровной обывательщины: спасены, власти дождались)), А между тем в романе нет траге­ дии героического сменовеховства, как и сменовеховства вооб­ ще, нет paдornt чистокровной обывательщины, нет попытки представить большое малым, показать великие трагические со­ бьrrия в виде фарса, нет трусливого ожидания какой-нито влас­ ти, лишь бьш бы порядок, нет и контрревошоционного смеш­ ка, - ничего этого в романе нет, все это придумано крнтика­ ми, навязано Було~"Вкову, слова его героев выданы за Jtдейно-ху­ дожественную концепцию самого автора. М. Булгаков пользуется давним способом реалистической ли­ тературы дпя передачи многокрасочности жизни: многие события дпя героев неожиданны, случайны, обременительны своим тра­ гизмом. Как раз тогда, когда все Турбины собрались вместе, когда мелькнула надежда на счастливую будущность, где светлая дружба будет скрашивать всю неустроенность и тяготы жизни, умирает мать, на которой держалась вся семья. Как раз тогда, когда Елена так тревожится за ж1uнь своего мужа Тальберга, ждет его, волнуется, радуется его благополучному возврnщению из опасной поездки, где, по его словам, он действительно подаер­ галея опасности, как pn в этот момент Сергей Тальберг сообща­ ет ей о том, что ему нужно срочно бежать из Города, что немцы предали гетмана, оставилн его без всякой поддержки. А это зна­ чит, что Петлюра, которому теперь никто не мог воспрепятство­ вать захватить Город, может отомС11fТЬ Сергею Тальберrу за ста­ тью против Петлюры. Виктор Мышлаевский ревностно стремил­ ся вьmолнить свой долг - с оружием в руках защитить Город. установившийся порядок в нем. Порядок есть порядок. Но чувст­ во долга, понятия чести, порядочности приШЛit в проnsворечис с тем, что он увидел в жизни. Оказывается, таких, как он, мало, многие предпочитают отсиживаться в штабах, заниматься разра­ боткой уже никому не нужных сводок, диспозиций. Виктор уви­ дел в людях полную незаинтересовnнность в борьбе. которой он искренне и честно отдался на первых порах. Он не ожидал, что полковник Щеткин, который, по идее, должен отдавать всего себя тому, за что ра'J)'ет, на самом деле укрывается в штабном ва­ гоне. пынствует, забыв о своем обещании дать смену через шесть часов; в это время люди мерзнут, одеть1е не по сезону. но держат фронт. А увидев, что у ответственных людей слова не совпадают с делами, люди честные приходят в ярость, теряют свои идеалы, 14
начинают задумываться над этим несоответсrвием. Нет еще здесь твердых решений, высrраданных убеждений, но есть нравствен­ ная чувсrвительность ко всему непорядочному, грязному, темно­ му в человеческих делах и посrупках, есть понятие о святосnt слова, о выполнении долга, о бескорысrном ему служении. С каким осуждающим осrервенением говорит Мышлаевскиii о под­ лости, о предательстве, о трусости, 11 осrервенение это пришло, опого что он ожидал совсем другого отношения - честиого -к своему доту. Мышлаевский ненавидит демагогическое бездумье, в результате которого такие, как он, теряют веру в дело, за кото­ рое сражались. В романе действуют много героев, но между ними проходит резкая грань - одним автор явно симпаn1311рует, другим - нет. Более того, такие, как гетман, Петлюра, Тальберг, вызывают у Булгакова открытую ненависть как люди без почвы, способные перскрашиваться в различные цвета, лишь бы удержаться на по­ верхности событий, люди ничтожные, но самодовольные и само­ надеянные, желающие руководить, сшграть)) роль, направлять со­ бытия. Временами им это удается. Но постепенно время, ход со­ бытий раскрывают всю их пустоту, их ничтожество, и они пред­ стают перед людьми в своем подлинном свете и сущносnt. Иным, как гетману, nриходится переодеваться, надевать немецкую форму, чтобы уйти от расплаты, другим, как Тапьберrу, искать знакомых в немецком лагере, чтобы пересидеть это лихолетье. Иное дело - Турбины. И в романе, и в nьесе они высказывают свои монархические взгляды, они npontв nepeycrpoйcrвa общест­ ва, они за сохранение старых nорядков, за спокоitсrвие н тишину, по которым - особенно старший - так истосковались за время войны. ссСпасти Россию может только монархия)), - кричит Алексей Турбин. Но что это за монархизм? Отчетливо ли они себе его nредставляли? Нет. Правда, Турбин в разговоре с пол­ ковником Малышевым прямо заявляет, что он монархнсr, что он против COUIIanиcroв. Но кого он имеет в виду, когда говорит об этом? Керенского! Вот уж nоистине «пробка>> в ПОЛIIТИческих во­ nросах. Алексей Турбин демонсrрирует полнейшее невежество в полиmке. Ему тоже еще предсrоит путь полiiТИЧеской борьбы, чтобы разобраться хоть чуть-чуть в развернувшихся неотврати­ мых событиях. И в конце романа он стал более внимательно слу­ шать семузыку революЦIIю>, nрнближающиеся u,~am пролетариа­ та, чем в начале событий. Это закон диалектических перемен в человеке под влиянием исrории, времени, эпохи. И Булгаков чутко улавливает это влияние времени на человека. Нельзя ска­ зать, что все его герои ссперековапись)), стали выразителями новых концепций. Они nоняли самое главное: народ, Россия идут за большевикам11, значит, произошло что-то такое, над чем нужно серьезно подумать. К старому нет возврата, новое они еще 15
не понимают и не принимают, но и не сражаются против него. Они эасrыли в нерешительносrи, в тяжком раздумье. Они хотят нейтралитета, посмотреть, куда повернут события. Как к ним от­ несется новая власrь? БудУТ ли их корить их происхождением, 1tx положением в обществе? Булгаков оставил своих героев на перепутье. Он показал, как они оторвались от белых, хотя и не пришли пока в лагерь большевиков. Глввньdi IIТОГ - Турбины раэочаровались в сrаром и поня­ ли, что нет к нему возврата. В романе часrо собьmtя оцениваются усrами героев. О гет­ мане, о Петлюре, о большевиках высказываются и Турб11ны, и Мышлаеаский, и Тальберг. Мысли 11 оценк11 IIX различны, непо­ хожи, хотя они и nрииадnежат, казалось бы, людям одного круга. Особенно существенны расхождения в оценке событий у Тальберга с Турбиными. Булгаков много внимания уделяет выяснению поэншш Тальберга. Это антиnод Турбиных. Открытые, прямодушные, чесrиые, они душой не принимают этого карьериста. Внешне все идет нормально. Раэговnривают, обедают. Но внутренне между ними огромная проnасrь. Тальберг - карьерист и при­ способленец, человек, лишенный моральных усrоев н нравствен­ ных принципов. Ему ничего не сюит поменять свои убеждения, лишь бы это было выгодно для его карьеры. С на•1алом Фев­ ральской революции он первым нацеnил красный бант, прltнll­ мал учасrие в аресте генерала Петрова. События быстро эв­ мелькали, в Городе часrо меняпись власrи. И Тальберг не успе­ вал разобраться в мепькавw11Х событиях. То одно, то противо­ положное он принимал эа исrинное, подnииное, а время вноси­ ло свои коррективы. Уж на что казалось ему прочным положе­ ние гетмана, подцержанного немецкими шть1ками, но 11 это, вчера такое незыблемое, сегодня распалось, как прах. И воr Тальбергу надо бежать, спасаться. Петлюра, которого он назы­ вал в газете «Весm» «авантюристом, грозящим своею оперет­ кой гибелЬю краю>), уж, конечно, его не пощадит. Любимое слово Тальберга - оперетка. Этим словцом он nользовался всегда, когда нужно определить свое отиошеrше к техущнм собЫТИJIМ. Так, когда в ходе революционных событий 1917 года к впасrи·пришли буржуазные нацноналисrы, поддер­ жанные «ЛЮдьми, не имеющими саnог, но нмеrощим11 широкие шаровары», «Тальберг едепалея раздражительным и сухо за­ явил, что это не то, что нужно, nошлая оперетка... А вслед за этими словами Тальберга берет слово и сам автор: -<<И он ока­ зался до 113весrиоn степен11 прав: вышла действиТельно оперет­ ка, но не npocraя, а с большим кровопрола1111ем. Людей в ша­ роварах в два счета выгнали нз Города серые разрозненные 16
полки, которые приuши оnсуда-то из-за лесов, с равнины, веду­ щей к Москве. Тальберг сказал, что те в шароварах - nван110· ристы, а корни в Москве, хоть эm корни и большевистскJtе)). Тальбергу хотелрсь служить только тем, у кого есть корни. Он уже готов был служить людям, пришедuшм «откуда-то Jtэ-эа лесов, с равнины, ведущей к Москве)). И дальнейшие события даются с точки зрения Тальберга. Отсюда его уважение к не­ мцам, потому что «nри взгляде на них Тальберг сразу понял, где корни)): «После нескольких тяжелых ударов германских nушек nод Городом московские смьшись куда-то за сизые леса есть дохляmну>>. Во всем этом слышатся и презрительная ус­ мешка, и сюtсхожденпе до разду~ий по этому поводу, и терпе­ ливое выжидание, и стремление улов11ть время, когда можно будет предnожить свои услуги тем, у кого есть корни. И опять ожидал его «большой сюрприз>>. Те, кого он называл авакnористами, «nритащнлись обратно, вслед за немцами>>. Правда, они никоrо не трогали, вели себя т11хо. Но все это nopo· дило растерянность в душе Тальберга. Правда, он по-прежнему говорил, «что у ннх нет корней>>, lt нигде не служил, но одновре­ менно с этим начал юучать «украинскую rраммаmку>> с целью приспоеобиться к ним, сжиться с ними, иэвле'lь выгоду. И свое("() часа, как ему казалось, дождался. Начал служить гетману. О мос­ ковских корнях уже не вспоминал, радовался тому, что ссотrоро· жены от кровавой московской оперетки>>, сердился; когда ему на­ nоминали о бьшых симпатиях к «широченной красной повязке на рукаве)). А сейчас, убегаs из Города, он бросает сво1о службу в гетманском министерстве, он снова ошибсs, он, оказываете&, принимал участие в «глупой н пошлой)) оnеретке. Прием, которым nользуется М. Булгаков длs передачи ду· шевного состояния Тальберга, сложен: эдесь и авторские ком­ ментарии, не лишенные язвительной усмешки, эдесь и несобст­ венно-прАМая.. речь Тальберrа, эдесь и оuенка его деiiствиЯ, мыслей, мнений со стороны окружающJtХ лащ. Особенно важ11ы мысли Елены.. Словечко <<оnеретка» - лейтмотив не только его отношения к происходящему, но это слово стало оценкой и cro собствен· ной сути. Так, Елена размышляет о нet.t: <~а. оп~... Еле11а внала, что значит это cnoJIO- на npatnyxщиx nр11балтийских устах. Но теперь оперсmса грозила плохим, lt уже не шарова­ рам, не московским, не Ивану Ива11ов.ичу какому-нибудь, а гро­ зила она самому Сергею Ивановичу Тальберrу. У каждого че­ ловека есть своя эвездs, и недаром в средние века прицорные астрологи составляли гороскопы, предсказывали будущее. О, хах мудры были они! Так вот, у Тальберrа, Серrея Ивановича, была неnодходящая, неудачливая звезда. Тальбергу бьшо бы хорошо, ecm1 бы все шло прямо, по одной определенной линии, 17
но собьrmя в это время в Городе не шли по nрямой, они проде­ лывали причуД1Пfвые зигзаги, 11 тщетно Сергей Иванович сrа­ рался угадать, что будет». Беда Тальберга не в том, что он не угадывал, а в том, что он «собирался угадать», nриспособиться, словчить на смене собьrmй, в том, что в нем не оказалось нравственного стержня, вокруг которого <<ВращаетсЯ» вся ду­ ховная жи1нь человека. Он начисто л1rщен понятнй чести, поря­ дочности, моральных устоев. Булгакову этот образ нужен для выявления принципиальной разницы между Тальбергом и Тур­ биным. Они различны по своей человеческой сути. Вспомним один эпизод. Нет Тальберга. Елена волнуется, пла­ чет, предсrавпяет его уб1пым, на каждый звонок откликается ее сердце. Вместе с ней переживают и ее братья, сrараются ее успо­ коить, ввести в заблуждение относительно истинного положешт в Городе, но когда появляется Тальберг, «Николка со старшим угасли очень быстро после первого взрыва радостш). И депо не в том, что Тальберг служил гетману, которого ненавидели в этом доме, а в том, что «чуть ли не с самого дня свадьбы Елены обра­ зовалась какая-то трещина в вазе турбинекой жизни, 11 добрая вода уходила через нее незаметно. Сух сосуд. Пожалуй, главная причина этому в двухслоitных глазах капитана». И Булгаков вовсе не собирается представпять Тальберга этакнм чудовищем, лишенным человеческих чувств. Напротив, он испытывает неж­ ные чувства к Елене, «nростую человеческую радость от тепла, света и безопасности», проявляет находчивость и мужество при столкновении с «разложившнмнся сердюкамю), умение владеть своими чувствами и замыслами. Не все человеческие качества вы­ текли из души Тальберга. Объясняться с Еленой Тальбергу было трудно. «И даже свою вечную патентованную улыбК'J он убрал с лица. Оно пocrapeno, и в каждой точке была совершенно решен­ ная дума)), Тальберг убегал от опасност11 в неизвестность. Он не знал, что ждет его впереди. Он надеялся пробраться через Румы­ нию в Крым, на Дон. Немешсая оккупация превратилась в опе­ ретку. У немцев свои неприятности. Петn1ора скоро рухнет. На­ стоящую силу он увидел на Дону, там начала формltроваться «армия права 11 порядка)), Не быть там - «значнт погубить ка­ рьеру)), Ни о каких идеалах, ни о вере во что-то высокое н свя­ щенное здесь и речи нет, разговор идет только о карьере, о лич· ной выгоде. Это черта, которая движет его поступками. Он бро· сает Елену, к которой питает нежность, бросает службу и гетма­ на, которому недавно поклялся. Бросает дом, семью, очаг и в страхе перед опасностью бежит в нсизвестность. Это понимают братья. Тальберг все им рассказал, но они вежливо промолчали: «Младш11й из гордости, старший потому, что был человек-тряп­ ка)), И доJП'О потом они не могуr себе простнть, что так вежпиво прощались с трусом и подлецом. 18
В умной 11 чесmоА KHJtre Ю. Трифонова «Оrбпеск костра)) есrь такие слова: сеНа каждом человеке лежит отблеск истории Одних он опаляет жарким н грозным светом, на других едва за­ метен, чуrь теппнтся, но он существует на всех. История полы­ хает, как громадный костер, и каждыА из 11ас бросает в него свой хворосr». Булrаковские герои - не истораtческие деятели, а простые, рядовые участники собьrrий, вовпеченные в ход истории вопре­ ки их желанию. Но и на них сспежит отблеск Jtсторнн)). И на столкновении Турбиных с Тальбергом - столкновении внут­ реннем, внешне все происходtп очень вежпиво н сдержанно, - тоже суровые краски истории. Булгакову нечего скрывать. Он пытается рассказать правду о своих героях, и только правду. Алексей Турбин - против гетмана. Но только потому, что он не дал формироваться русской бenoii гвардии. Разрешение на это было попучено накануне краха, когда Петтору уже ничем нельзя бьшо остановить. Алексей Турбин, как и его дру­ зья, за монархию, он глубоко н страстно переживает крушение старых устоев, на которых держалась Poccttя. Все новое, что ре­ шительно входит в их жизнь, 11есет, ему кажется, только дур­ ное, навязанное темным11 и мрачными с1шам1t регресса. Совер­ шенно полlfТИчески ttеразвнть1й, незнакомыii с партиями 11 их программами, он, как большинство вернувшихся с войны, хотел только одного - покоя, возможности спокойно 11 радостно по­ жить около матери, любимых брата и сестры. Но воiiна, смерть матери, ваtуrренние распри, социальные потрясения вывели его ю того душевного равновесия, к которому 011 стремился. Он вернулся в <Оiасиженное ntездо)) с единственной мыспью - «от­ Дidхать и отдыхать и устраивать заново не военную, а обыкно­ венную человеческую жизнь)). А 1yr снова война, еще более чуждая и непонятная. Ему все еще снится та война, снится Най-Турс, снится Жилин, умерший на его руках. Его мучает этот сон. Он не может найти отаета на вопросы, которые ему подсовывает жизнь. Он политически совершенно безграмотен. Но в нем живы понятия чести1 , долга 1 Эдесь хочетсJJ обраnпь внимание на нскоторые довольно странные МЫС/IИ В. Лахwина. В уже ynoмltнaвwdica статье говорится о том, что в этом высоко развитом 'I)'IIC11IO чести 11е тоnько морапьнu снnа Турбнных. но их оrраниченность: ссВсе они думают тах же, ках мnадWнй брат Ншсол­ ка, который верит, что ссчестного слова не должен нарушить н11 oдatll чело­ вех, потому что иначе непьэк бумr жить на свете». И это 11емноrо с:таро­ модllое рыцарство .IВIIIIeтcJJ ccnocлeдJteli подnоркоli их веры». Дум1110, что в этом споре критика с rqюкмн «Белой гвард1111» с:овремениыli ЧIIТ&тепь все­ цело на стороне Никотси, nотому что еС/1И не верить в чест11ое слово окру­ ЖIIЮЩНХ mодей, то дсйствитет.но на свете непьэк бумr жить. И это не ста- 19
перед Россией, порядочносrь. Нравственная чистота - самая характерная черта Алексея Турбина. Он проклинает себя за ду­ шевную слабосrь, называет себя «тряпкоЙ)) только из-за того, что в лицо, прямо не сказал Тальберrу, что тот мерзавец, ((Чер­ това кукла)•, лишенная малейшего пош1тия о честю). Алексеii Турбин презирает Тальберга за то, что он вертится, юлит, за двоедушие, за то, что «Все, что ни говорит, говорит, как бес­ струнная балалайка)). Нет корня в человеке, нет чести. Что это главное в Турбине, Булгаков дает понять 11 всем последующим ходом событий. Нигде об этом не говорится прямо. Булгаков тонко и с большим художественным тактом развертывает характер Алексея Турбина. Подобно тому, как но­ заметно авторское повествование переходит в несобственно-пря­ мую речь персонажей, так и явь незаметно переходит в сон. Булгаков часто nользуется этим nриемом. Вот и Алексей муча­ ется у себя в комнате над труднеnшими воnросами бытия, долго и бессмысленно перечитывая одну и ту же фразу в слу­ чайно попавшейся книге: «Русскому чеnовеку честь - одно только лишнее бремю). В пьяном состоянюf он не выраз1ш свое­ го отношения к этой фразе. А вот когда он засыпает и к нему является «маленького роста кошмар в брюках в крупную клет­ ку н глумливо повторяет эту фразу, Алексей в ярости полез за браунингом, со11ный, достал, хотел выстрелить в кошмар, по­ гнался за ним, н кошмар npoпam). С большой художественной с1шой воссоздает Булгаков образ Алексея Турбина, показывает в будничной, домашней об­ становке, сталкивает его с ~ми, кто противоположе11 ему по своим жизненным и nолJtтическим принципам. Особенно вни­ мателен к внутреннему миру своего героя Булгаков становится тогда, когда намеоrается противоречие между внешним 11 внут­ ренним, когда герой внешне вынужден соблюдать благопри­ стойность, а внутренне он протестует, 110 не может по сообра­ жениям разного толка высказать свой гнев, свое раздражение, а ромодное рыцарство, а мораль русского народа, всегда с прсэрснием О'Пiо­ сившегоса к своекорыстиiо, ко лжи, к приспособленцам. И высокие чело­ вечесхне качесrва Турбиных, в том чис:пе н «старомодttое рыцарство», дей· ствитсльно с:пужат «Моральными скрепамИ» с теми идеапамк, в которых выразилось все лучшее в России - высокий naтpиont'JM, nоНJПИе чести че­ ловеческоli, дonra nepQ РодtiИоА, мужество, бескорыспiе, благородство, доброта, самоотверженность. Эrими «DеЧIIЫМИ» чертами, IЩ)'ЩIIMII от по­ коленИJI к поколснию русСJСих mодеА, н дьроm нам Сейчас бупnuсовские rерои. Давно уже СJСазаио: руссtше, совсрш11в Октябрьскую революцию, не перествли быть русСJСими. И мораль совремсн11ого pyCCJCoro человека ухо­ днт в глуби11ную историю Росс1ш. Мноrо 113 ссрыцарскttх» черт Турбиных блюко нам. Потому мы м чувствуем к ним симnатию. В :troм смыс:пе мы можем кое-чему у них и поучиn.ся. 20
потом, осrавшись наедине с самим собоn, жесrоко осуждает себя за мягкотелость, .цурную «ИнтелmtгеН11fОСТЬ)). ВнешнЯя сдержанность, холодная благопристоnность, продиктованные положением и воспитанием, чаще всего ссприкрываюu. внуrрен­ нюю неуверенность, сумбурносrь, .цушевное раздорожье... Сло­ вами можно лгать, в молчании можно скрыть свое исrинное от· ношение к тому или иному явлению жизшt, к тому или иному человеческому поступку. Но сны, непроизвольные движения, не­ собственно-прямая речь, портретные изменения - все эти изо­ бразительные средства, которым&& щщо пользуется художник, раскрывают перед нами характер Алексея Турбина, который сrанов1пся нам близким и дорогим спутником жизни. Вымыш­ ленный образ благодаря художественному дару писателя ожива­ ет, приобретает индивидуальные черты и живет собственноn жизнью. эасrавляSI нас, читателеn, соглашаться с ним, когда чувствуем, что он прав, спорить, возмущаться, сокрушаться ... Редко кому удается создать живые человеческие характеры. Михаилу Булгакову удалось. ссЭтот роман я печатала не менее четь1рех раз - с начала до конца, - вспоминала много лет спусrя первая машttнисrка М. А. Булгакова И. Раабен. - Многие сrраницы помню псре­ черкнутьtми красным карандашом крест-накрест - при перепе­ чатке из 20 осrавалось иногда 3-4. Работа была очень боль­ шая... В первой редакции Алексей погибал в гимназии. Поги­ бал и Николка - не помню, в первой или во второй редакцttи. Алексей бьm военным, а не врачом, а потом это исчезло. Булга­ ков не бьm удовлетворен романом. Помимо сокращений, кото­ рые предлагал ему редактор, он сам хотел персрабатывать роман... Он ходИЛ по комнате, иногда переставал диктова1ъ, умолкал, обдумывал.. Роман назывался «БелыП Kpect')), это я nомню хорошо. Я помню, как ему предлоЖJUJН изменить заго­ ловок, но названия «Белая гвардиЯ» nри мне не было, я вnе­ рвые увидела его, когда роман бьm уже наnечатан. Я уехала с этоn кваvmры веспоn 1924 г. - в апреле или мае. У меня осrа­ валось впечатление, чrо мы ffe кончитt романа - он кончил его позднее. Когда я уехала на другую кварntру, знакомство наше, собственно, прервалось, но через несколько лет я через знакомых получила от него билетьt на премьеру «днеii Турбн· ных)). Спектакль бьm потрясающий, nотому что все было живо в памяти у людей. Были истерики, обмороки, семь человек увезла скорая помощь, потому что среди зрителей был11 люди, пережившие и Петлюру, н киевские эти ужасы, и вообще труд­ носrи гражданской войны ... )) (Воспоминания о Михаиле Булга· кове. СП, 1988. C.l 30). Ценное свидетельство... В Отделе рукопttсей, Российской Го­ сударственной библиотеки хранится корректура шестого номера 21
журнала «Россию>, в котором должны были опубликовать пос­ леднюю часть романа. Сравнивая ее с опубликованной в Пари­ же, приходишь к выводу, что Булгаков в 1925 rоду все еще предполагал роман продолжить и только в 1929 году расстался с этой мыслью: эта мысль оказалась неосуществимоli в связи с трагическими обстоятельствами года <<Великого перелома)). S октября 1926 года состоялась премьера драмы <сДни Тур­ биныХ)) М. Булгакова. А до этого он принес мхатовцам первый вариант пьесы «Белая гварДИЯ>>. И началась работа театра с драма'JУРГОМ, который предста­ вил «пухлый том)), отдавая себе отчет в том, что все это сыг­ рать пока еще невозможно, но нужно было nоказать театру свои серьезные намерения. В первом варианте пьесы Булгаков попытался сохранить всех героев и все сюжетные тшшr. Среди действующих mщ есть и полковник Малышев, 11 Най-Турс, и военный врач Алексей Турбин. Булгаков стремился в своей ра­ боте над nьесой разработать все «гаоздевые)) эпизоды романа, даже сны и кошмары Алексея Турбина, его болезнь тифом. Вскоре, без помощи прочитавших его рукопись, он nонял, что пятиактную пьесу невозможно сыграть за один вечер, нужно было что-то убирать. (Вспомним, чуть-чуть забегая вперед, творческие мучения Максудова, rероя «Театрального романа)), все ему казалось важным в nьесе, ничего не хотелось выбрасы­ вать, а стоило ему что-то выбросить, хак все здание, с таким трудом построенное, рассыпалось, «И мне снилось, что nадают харнизы и обваливаются балконы...>>.) Но в январе 1926 года Булгахов закончил сокращенИJI; в сущности, это бьш второй ва­ риант пьесы «Белая гварДИII», в которой уже нет военного врача Алексея Турбина, а есть полковник Алексей Турбин, стr­ тый в одно лицо из трех, ранее действовавших: полковника Малышева, полковника Най-Турса и военного врача Алексея Турбина. В конце января 1926 года переделанную пьесу СТ8ЛИ репети­ ровать. Потеряв Малышева и Най-Турса, Булгаков сохра11ил все эпюодь1 с домовладельцем Лисовичем и его женой Вандой; не мог отказаться Булгаков от колоритных фигур их грабителей: Урагана, Кирпатоrо, Бандита в дворянской фуражке. Ввел Ла­ риосиха в первое действие, усилив тем самым комический коло­ рит пьесы. В крещенский сочельник 1919 года Лисович и Вандв вместе с Турбиными и их друзьями отмечают этот праздник. Да вернувшийся Тальберг заявляет, что он «прекрасно в курсе дела. Гетманщина оказалась глуnой опереткой. Я решил вер­ нуrься 11 работать в коитакте с Советсхой властью. Нам нужно 22
переменmъ вехи... ». «Вы знаете, этот вечер - великий пролог к новой исторической пьесе». На что Мышлоевский столь же фи· лософски спокойно отвечает: «Но нет, дпя кого пролог, а дпя меня - эпилог. Товарищи зрrпел11, белой гвардии - конец. Беспартийный штабс-капитан Мышлаевский сход1п со сцены». Николка продолжает петь свою песенку: «Бескозырки тонные, сапоги фасонные... » В первой половине 1926 года шли успешные реnетиЦJtи спектакля, в которых М. Булгахов принимал участие и как актер, и как режиссер. 24 июня на генеральной репетiiЦJtИ «Белой гвардии» присутствовал11 ответственные рабоnrики Главреперткома, которые на слсщующий день заявили мхатов­ цам, что в «Белой гвардии» покаэана сплошная аnолоmя бело­ гвардейцев, а посему постановку ее в театре не разрешают. Мхатовцы согласились переделать пьесу 11 в начале сезона вновь покаэать ее на генеральной peneтиЦJtll. Началась работа над третьей редакцией пьесы, которая перед самой генеральной репетицией получипа название «Дни Турбиных». Но и этот просмотр пьесы, состоявшийся 17 сен­ тября, ничего положительного не дал: Главреnертком принял решение, что в таком виде спектакль выпускать нельзя. Вновь начались переделки... Булгаков убрал все упоминания Троцко­ го, сцену, в которой гайдамаки юдеваются над евреем-порт­ ным, переделал Jt конец пьесы, кончается nьеса тем, что усили­ вается ~<Интернационал>> на улице. Ушли из nьесы Василиса 11 Ванда, а вместе с ними и колоритные фигуры грабителей, тем самым значительно обеднив комические, фарсовые стороны nо­ каэанной в пьесе действительности. Главрепертком после генеральной репетиЦJtи 24 июня на­ стойчиво требовал снять показ белогвардейской героики. При­ шлось Булгакову две сцены в Александровской ntмнаэии слить в одну, вложить в уста Алексея Турб11на слова осуждения тех генералов, которые возглавили белую гвардию на Дону, слова о конце белой гвардии вообще. <<Народ не с наt.ш. Он против нас. Значrп, кончено! Гроб! Крышка!» - эти слова в устах АлексеJI Турбина возникли как стремление Булгакова cnacnt пьесу, как желание увидеть ее на сцене. Да, в сущности, эти слова н не противоречили HJI лоmке развития событий, ни ло­ гике развития характера полковниха Турбина. Пришлось Бул­ rакову четче обозначить в пьесе nоворот некоторых его героев к большевизму, к сотрудничеству с Советской властью. Не ТОЛЬКО Николка, НО Н умудреННЫЙ ЖИЗНЬЮ, СИМПаТitЧНЫЙ Мышлаевский выражает надежду прнмиритьс11 с новой влас­ тью, пусть она мобилизует его. И лишь С'J)'.Финский и Таль­ берг решаJОТ связать свои судьбы с белым движением. В песню о «Вещем Олеге» пришлось автору ввесnt новый рефрен: «Так 23
за Совет Народных Комиссаров мы rрянем rромкое «Ура! Ура! Ура!» Нахонец Глаарепертхом разрешил покаэать спектакль зрите­ лям. Спиwхом много было потрачено усилий дпя того, ,чтобы его запретить, но театр 11 автор едепали многое, чтобы удовле­ творить строгих цензоров ради спасения пьесы. К тому же по­ трачены оrромные средства для ее постановки. Да и заnреще­ ние постановки пьесы в театре, который давно завоевал миро­ вое приэнание, могло проиэвесш невыгодное впечатление не только внутри страны, но и за рубежом. А с этим приходилось все еще считаться молодому обществу. Так что а последней ре· дахции пьеса по своему художественному замыслу существенно отличалась от романа и поэтому получипа самостоятельное на· звание, а котором не было слова - белая... Чнстоспецифичес· кие и художественные соображения заставили Булгакова многое устранить и изменить в сравнении с тем, что было в романе. Сравнивая вторую редакцию пьесы «Белая гвардия» (см. Приложение) с «днями Турбиных», которые были разрешены Главрспертхомом. приходишь сейчас к выводу, что вторая ре­ дакцня пЬесы гораздо богаче и глубже не только в идейном, но и а театральном отношении, оставляя в ней такие неповтори· мые характеры, как Ванда и Василиса, да и многие реплиКII действующих лиц, которые точнее передают их чувства, мысли, настроения... Творческая история создания драмы <~нн Турбиных» и ее постановки во МХАТе широко известна по исследованиям те­ атральных и литературных критиков. Оrметим эдесь лишь не­ которые факты. Спектакль не был еще готов, а вокруг поетаиовю1 пьесы уже развернулась битаа: многие власть имущие деятелн культу· ры требовали ее изъятия из репертуара театра, находя в содер• жании пьесы и спектакля апологию белогвардейщины. Работая над инсценировкоЯ, Булгакову приходилось многое 11э того, что было в романе, «выбрасываты). В пьесе можно передать только основное содержанаtе романа, основные харак­ теры. А уnрекал11 Булгакова nрежде всего за то, что 11э пьесы он якобы удалип тот «большевистский фон, ту сипу, которая надвигалась на Киев 11 вышибла оттуда скоропадчину». На самом деле в пьесе этот большевистский фон существует, Булга· ков передал его через беспокойство своих героев, в размышле­ ниях Алексея Турбина, Мышлаевского, Студэашского, Лариоси· ка. Его герои готовятся к новой жизни. И в этом тот «больше-­ вистский» фон, за отсутствие которого крИ11tковапи Булгакова. Турбины хотели остаться за своими кремовым11 шторами тогда~ когда они не знали, что происходит, хотели быть ней· тральными. Они не хотели изменений, этот мир их устраивал. 24
Лариосик, нелепый, смешной, но и одновременно такой чуnсиR, глубокий человек, выражает одну из главных мыслеn драмы... Но tcyDC гражданской войны» уже вошел в быт человечес· кого существованИJI. Кремовые шторы не защищают героев от надвигающиха~ событий. Во всем чувста)'СТСJI напряженttс - и когда говорИТСJI о бегстае гетмана, и когда мирно украша10'1' елку. Посто1нно Булгаков вводит детали, которые переда10'1' драмаmчес:кую напраенность..• Алексею Турбину не дает покоя «одна 11еотвяэная мысль», Ему кажется, что ПетJПС'ра - ссэто миф, это черный туман». OtJ старается убедить в этом и себя, и друзей своих, что «его вовсе нет»... сеВы гляньте в окно, посмотрите, что там. Там меrевь, какие-то тени... ». В России, «господа, две сJtлЫ - бопьшев1tки И МЫ)), Как хорошо бы отгородиться от мира кремовыми шторами; представить себе реальную дейстаитепьиость мифом, чем-то ВЪJ· дУМанным, нереальным... Это одна иэ характерных черт интел­ лигенции того времени. «Какие-то тени... » Это стремпение уго­ ворить самих себя. Наilти компромисс со своей совестью, кото· рая не JUteт покоя. Но от себя не уйдешь. У10111ая кварmрка ссэолотой» Епены кажется незыблемым, надежным пристанищем для всех потерпевших крушение. Приходит МыwпаевскJtП, при· езжают Лариоснх, Wервинский... Все они отдыхают эдесь .цушой. Но все это временно. Неуверенность входит и в этот мир, такой спокойный и paдocmыit. Герои привыJСJJи к проч­ ности, незыблемосm прежнего мира. Поэтому Алексей Турбин заявляет, что он «не социапист, а монархиСТ», что он не вьшо­ сит даже самого слова «социаmtет», 110 ВJСJJадывает он в это слово совсем другой смысл: он ненавидит Керенского. В ПЬесе Алексей - КадроВЫЙ ВОСIIНЫЙ. Он ПОЛКОВIIИК. Участ· ник первой мировой войны. Армия должна защищать порядок. Он принимал присяrу. И, верный своему доту, окаэапся в белой rвардии, как только свершипись революЦJtонные события. OtJ не выбирает, как Тальберг, к кому примк11уrь. Не мысли о карьере двигают его посrупками, а долг, порядочность, нравственная о6Я3811НОСТЬ Перед теми СВЯТЫНЯМИ, КОТОрЫМ ОН ПOJCJJOHRЛC.A, - Родина, честь, бескорысmое служение народу. В одном иэ своих публичных выступпениn М. Булгаков еде· лал важное эамечан1tе: «Тот, кто изображен в моеЯ пьесе под именем полковника Алекс:ея Турбина, есть не кто иной, как изображенный в романе полковник Haii-Typc, ничего общего с врачом в романе не имеющий». Чнсто театральные 11 глубоко драмаmческис соображения заставили Булгакова даа-три лица соединить в одно. В драме «нспьэя все JUIТЬ полностью». И фраза, с которой умирает Алексей Турб1tн, в романе принадле­ жит полковнику Най-Турсу. 2S
Об Алексее Турбине в исполнени11 Хмелева, точно передав­ шего авторский замысел, П. Марков писал: «Алексея Турбина... Хмелев сыграл в 1926 году. Его интере­ совало тогда внуrреннее крушение той части русской интелли­ rеJЩИи, котораа быпа свазана с белым движением, но в nервые же годы ревоmоции разуверилась в нем и в недавно еще так го­ ряо защищаемой ltдee. Ero Алексей Турбин убедилСJI в несо­ СТОJIТСЛЬНОСТИ контрреволюции. Хмелев рисовал сильного враrа, закованного в мундир офицера; Алексей Турбин пр11нм р11Д твердых дrur оеба норм, внушенных с детстаа; когда он уви­ дит их ложность, он от них откажетса. У хмелевекого АлекССJI Турбина nривычка носить форму, он дcpЖIIТCJI nрамо, немного щеr6льски, он убежден в своих взгЛJiдаХ, человек без nротиво­ речий, его жизнь идет npaмoit линией. Если б он не погиб, он, верно, не только окончательно разорвал бы с разложившейся белоrвардейщиtrой, но пошел бы работать с советской властью; врiiД ли бы он очутился в эмиграции и согласился на какие­ либо компромиссы. Через судьбу Турбина Хмелев хотел дока­ зать социальную 11 моральную правоту пролетарекой револю­ ции и nравомерность rнбели кпассово враждебной офицерщ1rны с ее внешним лоском, блеском парадов и опустошенной дисцип­ линой)) (Марков П. Правда театра. М., 1965. С. 144). Потом этот общий поток разделилса: часть офицерства про­ должала двигатьса в том же наnраалении, пытаясь самостоятель­ но осмыслить происходящее, как Студзtrнский, часть nыталась разобратьса, понять свое место и значение всего происходящего именно с тех же самых позиций, с поз1щий своей Родины, чести 11 долrа перед ней. Одни остались винтиками в организме белой гвардии, катившейе~~ против истории, против России; дpynte осознали себя частицей нации, осознали соnричастность со своим народом. Они сознательно оторвались от своего класса. Так на­ чалась гражданская война, котораа длится до сих пор. Шумный успех соnровождал постановку этой nьесы. Много возникло разговоров, споров, различных мнений. Немало стра­ ниц посвятил «дням Турбиных)) А. Луначарский. Отметив свое­ образное «скопление немалых достоинств)), очевидных 11 круnных недостатков, вытекающи:t из самого замысла автора, А. Луна­ чарский в статье «Первые новинки сеэоиа11 довольно метко выяв­ лает основную политическую тенденцию nьесы Булгакова. По его словам, Булгаков правщtво, конкреn1о-исторически nоказы­ вает гетманщину позорnоП и жалкой комедией, устами своих ге­ роев дает понять, что петлюровское движение вырощ1лось в nро­ стой беспринципный бандиntзм, а представители белогвардей­ ского дв11ження показаны эгоистами, n то и подлецами. Верно Луначарский определяет и отношение М. Булгакова к своим ге­ роям, которым автор симпаntЗирует, сочувствует, сострадает. И 26
движущийся конфлmсr определяется столкновением честного бе­ лого офицера с бесчестной, продажной, беспринципной верхуш­ кой белогвардейского движения. М. Булгаков показал т у п и к русской интеллигенции, из которой состояло низовое 11 среднее белое офицерство. Эти люди увидели, с одной стороны, ложность своих прежних идеалов, за которые сражались, подлость и про­ дажность своих духовных вождей, готовых на все низостаt, лаtшь бы удержаться у власти, а с другой - сложные чувства к больше­ викам и ко всему новому, что бурно стало входапь в жизнь род­ ной и страстно любимой России. Их неприязнь к разрушrпелям привычного мира осложнялась осознанием того, что большевики стремились возродить былую славу России как великого мирово­ го государства, звали к себе иtrrеллигенцию, звал11 к сотруднltче­ ству все нейтральные силы. М. Булrаков, рассказывая об отношении к своим rероям, по словам А. Луначарского, мог бы сказать следующее: «... я ут­ верждаю, что все эти юнкера, студентьr, массовое кадровое офицерство, которые uши против нас в гражданской войне, были жертвами, а не скопищем преступников, что среди них преобладали люди, верующие в Россию, искренне полагавшие, что они ее спасут, и желавшие положить за нее живот свой. Да, ты победил, коммунистический rалилеянаrн, но ты не имеешь права преэирать побежденных. Вместе с тобой я буду преэнрать гетманщину, петлюровщину, генеральщину. Но помиримся на том, что примкнувшая к белогвардейскому движению русская интеллигенция, что все эти бесчисленные турбины были хоро­ шими людьмю• (Собр. соч.: В 8 Т. М., 1961. Т. 3. С. 326). Луначарск11й согласен, что в пьесе и в спектакле есть ((Очень яркое изображение всей контрреволюционной mаши••· а ((Сцена во дворце гетмана... доставляет весьма яркое удовольствие не только с чисто художественной, но 11 с политической точки зре­ НИЯ)), И в то же время он винит М. Булгакова за то, что в пьесе дана ((полуаполоmя белогвардейщины)). И далее, в других выступлениях Луначарский не раз обвинит Булгакова во всех грехах, свойственных человеку, вражде б н о настроенному к революции, к существующему строю, мечтающему о возрожде­ нии капитализма в России. Здесь столкнулись два различных взгляда на театральное ис­ кусство. Кого бы НИ ltrpaл актер, ПОЛОЖitтелЬНОГО ИЛИ отрица­ ТСJIЬНОГО человека, ((нужна только иmуиция и искренность - тогда сам собою получится и общественный эффект», - гово­ рил Станиславский. Луначарский другого мнения: можно иг· рать на искренности только в том случае, если персонаж симпа­ тичен актеру. Легко иrрать и тогда, когда отвратительное в пьесе отрицается и актером. «Труднейшая, почти невозможная задача», по мнению Луначарского, возникает тогда, когда актер 27
изображает героя, насыщенного идеям11, которых тот не разде:­ ляет. «Отсюда я делаю вывод.- nисал А. Луначарский,- что точка зрения Стан11славскоrо далеко не вnолне верна. Пр11 ltзо­ бражении общественных nьес сnектакль заж11rает и восnпамеllя· ет сердца зритепсА только тогда, когда оnредепеt1ные nоложе­ ния, nровозглашаемые на сцене, дороrи и близки и драматурrу 11 исnолнителю» (Г. 3. С. 337). Эта неверная мысль Луначарско· ro np11вena ero к отождестаJiению мыслеii драматурга и ero ге­ роев. На этом теоретическом основании он nриходил к выводу, что идеалы Турбиных - это идеалы самого автора. И глав­ ное - здесь отрицается сnособность актера к nеревоnлощению. Сейчас об этом и rоворить не nриходится. Сколько мы знаем актеров, душевно чистых, идейно выдержанных, блестяще сыг­ равших nоnити•1ески чуждых им nерсонажсй. Mнororo не nонял А.-Луначарскllll. И не nонял не nотому, что ему изменил вкус, ЭСТС'Пtчсское чутье. Депо в том, чтq А. ЛуначарекиЯ в cвoell критической деятепьносn1 все чаще становился руnором идей сснаnостовцев)), вещавших от имен11 nартии, особенно тогда, когда нужно было учинить «paзlloc» неnокорному nисателю, старающемуся оставаться самим coбoll, не nодчиняющемуся в о л е времени. ОсновноЯ недостаток nьесы М. Булгакова А. Луна•1арскиА увидел в том, что здесь не была раскрыта классовая природа дейС'Вующих лиц. То, что там есть разговоры о монархии, о Випьrепьме, о «народе-богоносце», - Луначарский называет это злобой nротив народа. А в сущности, здесь nрозвучали тоска и боль, страдание и сочувС'Вие к неразвитосnt народ~~, темнота и бесnравие народа ТО11Катl его всегда к посnешным nостуnкам. ВозмущаJОТ Луначарскоrо «россказни о России»: «Это есть национализм, nрикрытый; как всегда это бывает, де­ корациям•• nатр11отическоrо воодушеапения». Эдесь деiiС'Вительно нет политических рассуждениii, хотя каждая строка nропитана nолитикой, nотому что nередает ат­ мосферу своеrо времени. Но есть чесmость, порядочность, доброта порывов, стремпение наiiти наиболее справедлнвыЦ пуrь в жестокоii схватке nротивоборствующих сип. Чистая nолитика дейС'Витепьно мало и•пересовапа худож­ НIIка. 011 ее не разрабатывал. "Это не вход11ло в ero замысел. Как и у Чехова, и у Гоrоля, здесь не наRдешь np,.мыJtt nолити­ ческих выводов, рекомендаций. Герои ищут, ищут самих себя. Ищут ответы на мноrие nоставленные временем воnросы. Во­ nросы сложные. И не скоро отыщешь эти ответы. Отсюда смя­ ТСННОСТJ> души, разбросанность мыслей. Но эта чисто челове­ ческая nодоnлека пьесы не nонята крип1коn того времен11. В искажен11ом зеркале критики терялась сущность бупrако&­ ской nьесы, Ход рассуждеqий был Чре311Ычаiiно nрост: раз Тур- 28
бины принадлежат к белой гвардии, то и судить их надо, atcxo- ДR 113 их классовой принадлежности. Автор же, по мнению таких толкователей, не показал классовую подоплеку, а показал индивидуальную порядочность отдельных представитепей бело­ го офицерства, и в этом его ошибка, в этом неправдивость пьесы. В сущности, «днями Турбиныю) сам М. Булгаков вклю­ чился в спор о смысле литературы, ее оmошении к действи­ тельности, ее назначении в жизни. Бьrrь ли литературе и искус­ ству всего лишь ИЛЛЮС1]>ациеii к газетным откликам на темы дня или литература и искусство предназначены открывать новое; неведомое современнJtКам? Критики увмели художественные промахи Булгакова как раз в том, в чем проявилась авторская смелость, гражданское мужество художнJtКа, противостоящего шаблону и трафарету в изображении лtoдeii, по стечению неумолимых обстоятельств оказавшихся в бе)хогвардейском лагере. Что ж туr плохого, если Булгаков увидел в Алексее Турби­ JJе вместе с «профессиональноii храбростью» и «известной чест­ ной последовательностью» и «еще многое другое»», что делает его «симпатичнеiiшим»? И это, и многое другое - изображение своих героев в быту, в семейной обстановке, в кругу друзей и близких. Но многих критиков того времени Булгаков возмущал как раз тем, что вместо идеологически выдержанных разгово­ ров о выяснении сущности классовых столкновений он дал «сцены у домашнего очага». Булгаков, однако, не смаковал эти сцены, он просто дал жизнь такой, какая она была, жизнь без nрикрае и ХОдУльности, когда люди остаются людЬми, что бы ни происходило вокруг. В то время, когда красные бойцы в не­ которых романах ЗадЬtхались от наnыщенных слов, которые они nроизносили в самые трагические мгновения своей жизни, в «сценах у домашнего очага» происходило все очень nросто, nравдиво, без малейшей фальши и искусственности. Простота и естественность человеческих душ - вот что было так необыч­ но, а следовательно, и 1:1еприемлемо для литераторов оnределен­ ноГо толка в пьесе Булгакова, Луначарский тах и не понял социального смысла в изобра­ JСеfiии личной скорби в доме Турбиных. В nьесе критик увидел nолитические ошибки, «глубокое мещанство»; автора называет mолнтическим недотеnой», «Главным комическим nерсонажем», сменовеховцем-обывателем: т пьеса рассчитана на мещанина, «родного брата самого Булгакова». Почему Луначарсkий все­ таки приветстаовал nостановку этой nьесы? ссЯд чужих мне· ний - оqень мало действительный яд» - так оnределил свою nозицию Луначарский. И nозиция эта довольно С1]>анная и· противоречивая: с одной стороны, Луначарский увидел, что Булгаков признает политич~кие ошибки, nолитические неудачи 29
своих rероев, вовсе не пьmется проповедовать их идеологию, а с другой - обвиняет Булгакова в сменовеховской обыватель­ щине, в полиmческом мещанстве. Это были серьезные обвинения, которые не могли не отра­ зиться и на судьбе самого Михаила Афанасьевича, и на судьбе его произведений. Но если, в сущносm, Луначарский спасал театр от огоЛ'J'С­ лых и беспардонных нападок криmков, называвших себя марк­ сисrами, то Маяковский возглавил атаку с так называемого ле­ вого фронта, атаку, как всегда, прямую, не особенно стесняя себя выбором средств. Еще 14 декабря 1925 года в выступлении на диспуrе «Больные вопросы советской печаnt» Маяковскиn пренебрежительно упомянул о «Роковых яйцах•• Булгакова: «А ценишь весь икrерес нашей nрессы только по возвращении йз­ за границы, после того как начнтаешься в Америке про змеи­ ные яйца в Москве... •• А 2 о~m~бря 1926 года, за несколько дней до nремьеры <<Дней Турбиных••. сразу после генеральной репе­ тиции спектакля, Маяковский выступил на диспуrе в Комму­ нистической академии по докладу Луначарского <<Театральная полиntка советской власти.•. Не случай11о Маяковский упоми­ нал первоначальное название пьесы - сеБелая гвардИЯ)): уже в этом сказалось его отрицательное отношение к этому собьпию в Художественном театре. <<Тов. Луначарский с ужасом приво­ дит такой факт, что были 45 человек из районов и сказали, что пьеса не годится. Бьшо бы ужасно, если бы два района сказали, что она хороша, - это было бы ужасно. А если 95 районов скажут, что дрянь, так это же то, что нужно в этом 0111ошении. В чем не nрав совершенно, на 100% бьш бы Анатолий Василье­ вич? Если бы думал, что эта самая <<Белая гвардиЯ» является случайностью в репер'I)'Зре Художественного театра. Я думаю, что это nравильное логическое завершение: начали с тетеli Маней и дsдей Ваней и закончили «Белой гвардией••. (Смех.) Для меня во сто раз приятнее, что это нарвало 11 прорвалось, чем если бы это затушевывалось под флагом аполитичного ис­ кусства. Возьмите nресловутую книгу Станиславского ссМоя жизнь, в искусстве», эту знаменитую гурманскую книгу, - это та же самая <<Белая гвардия» - и там вы увидите такие песно­ пения по адресу купечества в самом предисловии: сеК сожале­ нию, стесненный рамками, я не могу отблагодарить всех, кто помоrвл строить наш Художественный театр•). Это он по адре­ су разных Морозовых и Рябушинских пишет. И в этом отноше­ нии сеБелая гвар~• подпись на карточке внесла, явилась толь­ ко завершающей на nynt развития Художественного театра от аполитичносm к «Белой гвардию•. Но вот что, Анатолий Васи­ льевич, в этом отношении неnравильно. Анатолий Васильевич nриводил чеховекий афоризм о том, что если зайца бить, то 30
заяц может выучiП'Ься эажиrап. спички. Анатолий Васильевич думает, что если с ласковым словоt.t подойти, то что-нибудь выйдет. А я думаю, что 11и пр11 тех, ни nри дpyrnx условиях спички эажнrап. не выучится и останется тем же зайцем, каким бьш и есть». Нет, Маяковский против полипtки запрещения, такая полн­ тика вредна. Маяковский и nротив того, чтобы на спектакле nротестовап., пусп. эта пьеса «концентрирует и выводит на све­ жую водицу определенные насrроения»: «А есл11 там вывели двух комсомольцев, то давайте я вам поставлю срыв этой пьесы, - меня не выведут. Двести человек будуr свистет1., а со­ рвем, и скандала, и милиции, и протоколов не побоимся. (Ап­ лодисменты.) Товарищ, которыR говорил эдесь: «Коммунисrов вывоДJП. Что это такое?!>> Это nравильно, что нас вывоДJП. Мы случайно дали воэможносп. под руку буржуазии Булгакову пискнуrь - и пискнул. А дальше мы не дадим. (Голос с шспю: «Запретuть?») Нет, не заnретить. Чеrо вы добьетесь заnреще­ нием? Что эта литература будет раэносип.ся по углам и чttтап.­ ся с таким удовольсrвием, как я двести раз читал в nepenllcaн­ нoм виде стихотворенИJI Есенина... » (ПСС. М,, 1959. Т. 12. С. 292, 30~304). «Комсомольская nравда», «Новый эрителы>, «Известия>>, «Жизнь искусства>>, - словом, чуп. ли не все круnные и мелкие иэдаНИJI того времени отрицательно отоэвались о «Днях Турби­ ных» М. А. Булгакова. И nотому на совещании по вопросам театра nри Arнmpone ЦК ВКП(б) в мае 1927 года од11н 10 ос­ новных докладчиков, В. Г. Кнорин, прямо сказал, nодводя нтоrи театрального сезона: «Поскольку говорят о «Днях Турби­ ных», я должен эаявiП'Ь, что я не являлся сторонником поста­ новки <~ней Турбиных», но воэьмите вы <~ни Турбиных» в моекости МХАТ 1, н вы увидите, что это есть разрыв со мно­ гими тр8ДНЦИЯМИ старого театра. Конечно, мы nротив «днеА Турбнных». Мы даже в открьrrоА критике здорово высекли МХАТ 1 за «дни Турбиных», но туr, на нашем совещании, не учiП'ЬIDап. этого нельзя». Тов. Маиде11ьштам, выступая на том же совещани11 «Не как театральный специалист», «а как nолитик-орrаниэатор>>, в част­ ности, сказал: «У нас есть два разряда вещей, которые госnод­ ствуют на нашей сцене. Одни разряд - <~ни Турбиных», ко­ торые nривпекают буржуазию, которая ходит во МХАТ, чтобы помакап.ся в жилетку Станиславского Jt омак1tвап. себя. И есть другой тип вещей, вроде «Зойкиноli квартиры», куда ходит буржуаэИJI поиэдевап.ся над всеми нашими недо­ статхами». С. И. Гусев в докладе «Состояние театральной критики и ее задаЧИ» тоже коснулся «дней Турбааиых» и споров вокруг этого 31
спектахля: «Вы знаете, что эта пьеса ВС1рСТИЛа единодушное осуждение со сrороны марксистских крИ11ПСов, но все крИ111ки­ марксисrы просмотрели 1}'Т одну самую важную особенность этой пьесы. Все они указывали, что эта пьеса идеолоntческн чужда нам, что в ней есть сменовеховскиА душок, в особеннос­ ти - в конце. Все это правильно. На моЯ взгляд, они не замс­ nmи одной вещи. Есть в этой пьесе такой элемент, от которо­ го, можно сказать, не душок идет, а настоящая вонь: воняет там великорусским шовинизмом ... ~ В заключительном слове А. В. Луначарский, возражая тем, кто нападал на него и на рукаводимый им Наркомпрос за ли­ берализм, допусmвwий «дни Турбииых» и «Зоftкину кварm­ ру» до сцены, говорил, что Репсртхом в лице Блюма и Орлин­ ского допусmл ошибку, доведя «дни Турбиных» до генераль­ ной репеmции, были затрачены оrромные средства, и в этой ситуации Наркомпрос не мог запретить посrановку во всемир­ но извесmом театре. Спектакль бьш разрешен, но дано было указание <<Встретить пьесу определенной крИПIКОЙ». «Теперь о «Зойкиной квартире», - продолжал А. В. Луначарский. - Я прошу зафиксировать, что я четыре раза (притом один раз на расширенном заседании Коллегии) говорил о том, чтобы не пропускать «Зойкину квартиру». А 1Yf тов. Мандельшrам за­ являет, что «Зойкина кварmра» смошное издевательство, и вину за нее валит на Наркомпрос в целом. Между тем разре­ шили ее те же Блюм и Маркарьян, а тов. Орлинекий написал ствтью, в которой замеnш, что все благополучно, хвалил театр им. Вахтанrова за то, что он так хорошо сумел эту пьесу пере­ делать. Я подчеркиваю еще раз, что я четыре раза предостере­ гал, говоря, не сядьте в лужу, как сели с «днямаt Турбиных~. И действительно, сели в лужу. А здесь сейчас проmв нас, якобы «правых», сам Маидельшrам высrупает, обвиняя нас чуrь ли 11е в контрреволюции. Как вы не краснели при этом, товарищи! А о «Днях Турбиных» я написал п11сьмо Художест­ венному театру, где сказал, что считаю пьесу пошлой, и совс­ товал ее не сrавить. Именно товарищи из левого фронта про­ пускали сами ЭТ1t единсrвенно скандальные пьесы, которыми Мандельштам козыряет. Это вы никакими ремиками не по­ IСJЮСТС...» (См.: Пуm развИ111я театра. М.; Л., 1927. С. 59, 77, 365, 231-233.) Приведу еще несколько лlобопытиых фактов о критикс «дней ТурбиныХ», о ее организованносm и целенаправлен­ носm. В мае 1927 года сосrоялось совещание в Аmтпропс ЦК ВКП (б), о котором уже говорилось здесь. На этом совещании не раз уrвсрждалось, что кампания, подиятая в прсссе в связи с «Днями Турбиных», <<Всколыхнула советскую общественнОСТЬ». 32
И стоило одному nровинциальноиу критику напнсаТJ>, что по· сrановка пьесы «ЦемеНТ» по одноименному роману ф, Гладко· ва «стоит наравне с «днями Турбиных», как туr же было сказа­ но, чrо «:raJ(ИX крИТИJСов надо пrать, оглоблей пrать нужно». Литовскиit говорил об успехах критики, которая «подняла на щит «Любовь Яровую» и решительно ocyJIНJia <<дни Турби- .:мьvо•. Большинство выстуnавших на совещании привеt'С'I»уют -'lioXoд nротив «дней, Турбиныu, ОрJJИНский. в чаС111ости, за· 8НЛ, что П.- Маркову нельзя заказывать сrатью о «Любо~tи Яровоit», nотому что «Марков - вдохновИ'ТС1Цt «дней Турби­ ных». (См.: Пу:rн развития театра. С. 383, 391, 395, 406.) К IО.летню Великого Ок:тябрi"Подводнли итоm революци­ онных рреобразованнй в9 всех сферах жизни страны. Подводи­ mr итопr н rеатральные nоЛJJТНJ(И nартии. В чаС111ости, :~~еурнал «Жизнь искусства» на своих страницах много внимания YдeJIJIJI театральной жизни. страны. В одной из tтатеА - «Начало конца МХАТа» - некиЯ Садко (под этим псевдонимом скры· вался известный деятель Главреnерnсома Блюм) nисал: «МХАТ 1-й, после почти двухмесячного· nерерыва, возобновил спехтак· ли· «дней Турбиных», nьесы, nолитическая несостоsrтельность которой блесцще вс:крьrrа была еще в 1tрошлом году А. В. Лу· начарским.,. Все мещаце и nошляки по-прежнеtоtу лавой nотекуr в зрительнJ,IЙ зал МХАТа... Три раза в неделю craвsm:s «дни TypбtufЫX» - разве это не значит, что бывший театр Чехова ... стал театром Булгакова - nророка н апостола российской обывательщины?» КрИ1'НХИ того времени и не предсrавляли, как много инте· pecнort) сообщали они из фактов, сrавших значительными се­ годиsr, сnустя много десятилетий nосле nубликации их сrатей. Вот и в этом рассуждении Блюма о «rеатре Булгакова» видитса замеоtательное nрозрение, xcmr критик здесь явно насмехалея над Булгаковым, Btwl. в этом неnомерное честолюбие «нику­ дышного» автора разгроJt~Ленной nьесы. ~и вот еше один заме­ чательный фiЦ(Т... КрИТИJС признает, что «дни ТурбиныХ» - это финансовая база теа1ра, а без них - «аремя полной хозяй· ственноА разрухи», «,nело дoUJJJo до того, что началась, говорят, задержка зарnлаты работнНJСов театра». Три раза в недеmо. - и театр всегда nолон на mектакле. А ведь крИ1'НХИ «nророчнnн», ч:rо вскоре нИJСТО не будет ходить на «дни Турбиныю•, nророчнли, что интерес к nьесе иссцнет, а цолучалось наоборот. Успех «дней ТурбинЫХ» не мог не волновать, а nосему кр11· ТИJСИ, называвшие себя марксисrами, всеми средствами стреми­ лнсь скомпрометировать пь.есу и ее автора. Вот и автор сrатьи dlачало коюа МХАТа» использовал недопустимые средства в JJJrrepaтypнoA борь6с, ааяанл, что «дни ТурбиныХ», конечно, ll М. БyJII'8JCDa, т. 4 33
«подцержат» МХАТ 1, как ... веревка поддерживает повесивше­ rося. Ибо таков «закон судеб и - безжалостной диалектики». (См.: Жизнь искусства. 1927. N! 43. С. 7-8.) В это время некоторые деятели посчитали, что к концу ре­ воmоционного десsrrилетия стало обнаруживаться наступление со стороны необуржуазни, которая якобы почувствовала в ус­ ловиях нэпа благоприятную атмосферу для завоевания идеоло­ гического верховенства. В отает на эту «опасносты>, явно наду­ манную, Агитпроп и созвал упоминавшееся уже совещание и утвердил теа-rральную политику, которая ничего хорошего Бул­ гакову не предвещала. Да н не только Булгакову. Критической -rравле подвергалея Михаил Чехов и руководи­ мый им МХАТ JI. Его критиковали за мистицизм, за типичную апологию Победоносцева, которая якобы возникает в постанов­ хе «Петербурга» Андрея Белого, создавшего ос-rросатирический персонаж - сенатора Аблеухова, за штейнерианство, пропаган­ ду нездоровых философских взглядов, за постановку упадочных спектаклей. «Передо мной обзор за полтора года критической литературы, где имеется целый вопль по поводу мистики в МХАТ JI, -говорил все тот же А. Орлинекий на упомннав­ шемся совещании в Агнmропе ЦК ВКП (б) в мае 1927 года.­ Достаточное колнчесmо резких замечаний бьшо в прессе со стороны и т. Луначарского, который пишет, что это больной теа-rр. Разрешите же Чехова оставить актером в МХАТ, но не настаивать 11а том, чтобы делать его директором или художест­ венным руководителем... Здесь omop критики, omop цензуры полезен. Эrих контролеров не следует пугать, а подцержать. Omop дает результаты. «Петербург» почnt не идет последний год под ударами критики и Реперткома. <<Гамлет» фактически снят со сцены. Идет «Блоха» Дикого, воюющего с Чеховым... Следовательно, была права т. н. оппозиция во главе с Диким во МХАТе Il». (См.: Пути развНТНJI теа-rра. С. 136-137.) На совещании, как и в npecce того времени, много говорнлн о том, что «во всех областях культуры происходит глухая и скрытая, но глубокая и упорная классовая борьба, а теа-rр явля­ ется самым могущественным н самым действительным оружием и средством идеологической, классовой борьбы». Говорили н о том, что существует снетема покровительства, меценатства, частных безответственных влияний, бытового разврата. Поэто­ му возникали безответственные решения в одних инстанциях, хоторые опровергались в других. Возникала многомесячная таба между ответственными инстанциями, а драма1)'рг, режис­ сер, актер исnытьшалн на себе всю тяжесть этой бюрократиза· ции теа-rрапьного и питера1)'рного дела. Михаил Чехов давно мечтал о своем теа-rре, «О каком-то особом, ПО'П11 религиозном направлении театра, и начал увле- 34
кать на это свою студию <<Довериться ему вполне>>. Немирович­ Данченко, которому принадлежат закавыченные слова, поддер­ жал Чехова. И в 1924 го.цу возинк МХАТ 11, в небывало корот­ киit срок посrавивший спектакли, обратившие внимание не только критиков, но главным образом зрителей, валом валив­ ших на эти спектакли. «Гамлет», «Петербург», в которых глав­ ные роли играл Михаил Чехов, потрясали зрителей необыкно­ венноii глубиной исполнения ролей Гамлета и Аблеухова. М. Чехов высоко оценил поствковку «Ревизора» Мейер­ хольдом как раз в то время, когда него.цующий хор критиков, отрицающих эту посrановку, все увеличивалея и усиливался. И чаще всего обвинения критиков по адресу режиссера сводились опять-таки к тому, что некоторые сцены «Ревизора» пронизаны «мистикой». Упрек в мистике совсем недавно дtйствовал безот­ казно, сразу ставил под подозрение жизнь художника, искрен­ ность его намерений и честь гражданина. «И мы не замедлили сделать это с Мейерхольдом, но, к счастью, яд этот уже разло­ жился и действие его ослабло. Еще не так давно досrаточно бьто произнести слово «мистика», и все кругом умолкало, за­ тихало и... переставало быть. Силой этого слова пользовался тот, кто желал умертвить, за.цушить, уничтожить все, что каза­ лось ему неприемлемым, вредным, ненужным по его разуме­ нию, по личному вкусу. И то, что не было мистикой, гибло от произвола того, кто присвоил себе право расклеивать этикетки с магическим словом <<Мистика». Гибли фантастика, романntка; гибло народное творчество: сказки, легенды, бьUIИны: гибли приемы театральных эффектов, искания новых форм, режиссер­ ские замысльr, стиль - многое гибло отrого, что клеймили именем «мистики» не мистику вовсе, но то, что просто не нра­ вилось той или другой личности. Но теперь обман вскрылся, и поиятие «мистика», захватившее бьmо и область искусства и де­ тали и технику сценической жизни, снова сужается до первона­ чального и истинного своего содержания: религиозного экста­ за - и снова возвращает художнику все те элемеитьr творчест­ ва, без которых он не мог и не может творить», - писал М. Чехов в сrатье «Посrановка «Ревизора» в Театре имени В. Э. Мейерхольда», опубликованной в сборнике «Гоголь и Мейерхольд» (М., 1927). Но критические стрелы пока не очень беспокоили Булгако­ вых. Определился феноменальныit успех спектакля «дни Турбй­ ныхж в октябре «Дни Турбиных» показывали 13 раз, в ноябре и декабре - 14 раз в месяц. Булгаков мог праздновать победу. Изменилось и его мате­ риальное положение. «Появились деньги - он сам говорил 35
что иногда даже не знает, что депать с ними, - вспоминает ~- МиRдJJИИ. - Хотелось бы, например, купить дn• кабинета ковер... Но, помипуАте, купишr. ковер, постепешr., а тут, иэво­ JJИТС JIИ видеть, придет вдруг инспектор, увидит ковер н решит, что недостаточно облоЖИJI теб•,- не иначе как писатепr. скры­ вает свои доходы... » (Воспоминани• о Михаиле Бупrакове. С. 152-153). Не знВJО, купил mt ковер Булгаков, но о баНJСете, который был дан в честь премъеры «дней ТурбинЫХ», расскаэr.JВает сама Любовr. Евгеньевна Бепозерскu: «Самую трудну10 рот. - не тот.ко всех разместить, сервировать и приготовить стоп на сорок персон; но и красиво оформить угощение, а потом все приВСС'ПI в порцок - вэма на с:еб• жена Впадимира Августо­ вича (Степуна, актера МХАТа, участнНJСа cпeК'J"8JCJJJI. - В. П.), IOJDIJI Лr.вовна, дочr. профессора Тарасевича. Во дворе дома 41, в боm.ших комнатах нижнего этажа были накрыты дn11ннейшие стопr.1. На мою дoJJJO пришпасr. забота о пище и вине. В по­ мощнИJСИ ко мне nocrynил ПCТJIIUI Василr.ев. К счастью, в цент­ ре МОСJСВы еще существовап Охотный рц - дивное npeдnpи­ msel Мы ВЭJIJIII иэвозЧИJСа и обыхВJJи сразу все магазины nод­ рц самu разиообразнu икра, бВJJЫIС, белорыбица, осетрина, семга, севрюга - в одНом месте, бочки разnичиых маринадов, rрибов и сопений - в другом, дичr. и копбасы - в третьем. Вина - в четвертом. Пироrи и торты заказВJJи в Стопеwнико­ вом переуJПСе у расторопноrо частнНJСа. Потом все завеэпи к милым Стеnунам. Участников баНJСета ДВJО по собС'Пiенной заnиске М. А., ко­ торую обнаружипа у ero сестры Надежды Aфaнacr.eв1tr.t Зем­ ской: Маполетков ВербиЦJСИй ИзрамевСJРtй Ершов Фапеев Станицын Новиков Прудкии Кудроцев Андере ШИJШИнr Титушин БупоПIИ БJiиНIDIICOB ~в Гуэеев Батапов В. Герасимов Ливанов Аксенов Доброиравов Сокопова Вера Сергеевна (nepвu испоJ~НИТСJD.ннца poJIИ Елеиы) Хмелев Капужекий МитроПОJDоСIСИЙ .Яншин Михаm.с:кий Истрин 36
Мордвинов Степунов - двое Нас, Булгаховых, - двое Ляминых - двое Три сестры Понсовых: Евгения, ЛИДИJI и Елена. Федорова Вандв Мариановна. Привлекательная женщина. Служила во МХАТе. Муж ее, Владимир Петрович, приезжал к ьаи «nовиlfППЬ». Нередко М. А. ездил в это госrеприимное се­ мейство, иногда к нему присоединялась и я. В списке М. А. я не нашла П. А. Маркова и И. Я. Судако­ ва, режиссера atCICТaJCJUI. Всю-то ночку мы всселипись, пели и танцевали. В этот вечер Лена Поисова и Виктор Станицын особенно прнгrumулись друг другу (они вскоре и nожен11лись). Вспоминаю, JCaJC уже YJPOM во дворе Лидун «доплясывала» русскую 8 паре с Малолеnсовым. Мы с М. А. были, конечно, очень благодарны семейству Степунов за то, что они так лю­ безно ВЗJIJDI на себя столь суетливые хлопоты». (См.: Воспоми­ нания. М., 1990. С. 131-132.) И это только начало восхождения М.Булгакова на театраль­ ный Олимп... Театр Вахтангова готовил постановку «Зойкиной квартиры», 8 работе была пьеса «Баrровый остров», задумана драма «БеГ»... Это был, несомненно, счастливый nериод ero семеliной и творческой жизни. Вот почему не могу согласиться с Виктором Лосевым, обратившим наше внимание на «одну немаловажную деrаль»: «Бесчисленное множестао современных литераторов и крИ1111Сов увидело в образе Шарика-Шарикова весь русский народ, но остввило незамеченным то, что и сам писатель жил собачьей шариковекой жизньЮ)). (См.: Михаил Булгаков. Из лучших проиэведений. М.: Изофахс, 1993. С. 604.) Ничего подобного мне не приходилось читать у <<бесчислен­ ного множестаа современных литераторов и критиков», даже у тех, кто совершенно несправедливо увидел в жизни М. А. Бул­ гакова толысо черные дни, представляя его жизнь как сплош­ ную цепь мук и страданий, вызванных борьбой с цензурой, без­ дарным правитепьством, непонимающими редакторами. Нет! Булгахов жил полной жизнью твлантливого человека и Худож­ кнка, познавшего и счастье любви, полноценной жизни, и тра­ mческое непонимание его художнических прозрений, познавше­ го и цену истинной дружбы, и цену предательства, доносов, по­ влекших за собой и страх за собственную жизнь и жизнь близ­ ких. Ничто человеческое не было чуждо М. А. Булгакову, он жил многоrраиной человеческой жнзнью, а если чаще всего его не понимали, то что ж... Таков удел Гения 8 любое время и 8 тобой стране. 37
В этом томе представлены все известные nроизведения М. А. Булгакова о белой гвардии, прежде всего роман «Белая гвардиR>> и драма ((Дни Турбиных»... В Приложеиии любозна­ тельные читатели мoryr познакомиться с первоit и второй ре­ дакцией пьесы «Белая гвардиR>>, с теми сценами, с которыми в ходе работы над пьесой автору пришлось по тем или иным со­ ображениям расстаться. В Приложении можно прочитать и две главы романа «Белая гвардия» в ранней их редакции, nосмот­ реть, как первоначально автор предполагал развитие собьrrий и человеческих судеб, отображенных в романе. Возможно, в этом томе не учтены еще какие-то <<Мелочи», но ведь предnолагаемое издание вовсе не академическое, хотя эдесь впервые публикуются три редакции nьесы о белой гвар· дни, со сценами, искточенными из основного текста: каждую редакцию автор приносил в театр дru1 постановки на сцене, а не дп.11 того, чтобы «выбрасывать», переделывать, приспосабnи· вая к сиюминутным настроениям власть имущих. Это издание стало возможным благодаря Светлане Викто­ ровне КУЗЬМИНОЙ и Вадиму Павлиновичу НИЗОВУ, моло· дым и талаtпJmВЫМ руководителям АКБ «ОБЩИЙ», благодаря директору производстаенно-коммер.ческоrо предприятия «РЕ· ГИТОН» Вячеславу ЕвграфовичУ. ГРУЗИНОВУ, благодаря председатепю Совета ПЮМСТРОИБАНКА, преэиденту корпо­ рации «РАДИОКОМПЛЕКС» ВладимирУ. Ивановичу ШИМКО и председатепю ПравлениR ПРОМСТЮИБАНКА Якову Нико· лаевичу ДУБЕНЕЦКОМУ, оказавшим материальную помощь иэдательстау «ГОЛОС», отважно вэявwемуся за это уникальное издание. Виктор ПЕТЕЛИН
Посвящается Люб08U Евгеньевне Белозерской БFЛАЯ ГВАРДИЯ POAIDII Пошел MCIJКHII сиеr и вдруг повалил хпопыrми. Ветер завыл; едепалась метель. В одно мгновение темнос небо смешалось с: снежным морем. Вс:с исчезло. - Ну, барин, - закричал ямщих, - беда. буран' «Катшлшиская дочки И судимы бЬUUI мертвые по напи­ с:анному в книгах, сообразно с делами C:BOHMII. ЧАСI'Ь ПЕРВАЯ 1 Велик был год и страшен год по Рождестве Христо­ вом 1918, от начала же революции второй. Бьш он оби­ лен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе етояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс. Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стре­ ла, и молодые Турбины не заметили, как в крепком моро­ зе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая коро­ лева, где же ты? Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неде­ mо, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украи­ ну в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевекому спуску на Подол, в ма­ ленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе. Когда отпевали мать, был май, вишенные деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Алек- 39
Сандр, от печали и смущенu споть•кающийс11, блесrел и искрилс.11 у золотеньких огней, и дь11кон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощанИJI маме, покидающей своих детей. Алексей, Елена, Тальберг, и Анюта, выросшаи в доме Турбиной, и Николка, оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, СТО.IIЛИ у ног старого корич­ невого св.11тител.11 Николы. Николкипы голубые глаза, по­ саженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растер.11нно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтар11, где возносился пе­ чальный и загадочный старик Бог, моргал. За что такu обида? Несправедливость? Зачем попадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение? Улетающий в черное, потрескавшеес.11 небо Бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни про­ исходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему. Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх... эх ... Много лет до смерти, в доме .N!l 13 по Алексеевекому спуску, иэразцовu печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечно­ го Николку. Как часто читалея у пышущей жаром иэраэ­ цnвой площади «Саардамский Плотник)), часы играли гавот, и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцвет­ ный парафин горел на зеленых ветв11х. В ответ бронзо­ вым, с гавотом, что сто.11т в спальне матери, а ныне Елен­ ки, били в столовой черные стенные башенным боем. По­ купал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем. К ним асе так привыкли, что, если бы они пропали как-ни­ будь чудом со стены, грустно было бы, словно умер род­ ной голос и ничем· пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью, совершенно бессмертны, бессмертен и с<Саар- 40
дамский Плоmию>, и rоллаидскиii изразец, как мудрu скала, в самое ТIЖКое время живительный и жаркий. Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блесТ~щими шишечками, потертые ковры, пе­ стрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайло­ вича, с Людовиком XVI, нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными зави­ тушками на восточном поле, что мерещнлись маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзова11 лампа под аба­ журом, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими та­ инственным старинным шоколадом, с Наташеii Ростовой, «Капитанскоii дочкоii», золоченые чашки, серебро, по­ ртреты. портьеры.- все семь пьшьных и полных комнат. вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила деnм и. уже задыхuсь и спабе11, цепп11ясь за руку Елены nnaчyщeii, молвила: -Дружно... живите. Но как жить? Как же жить? Алексею Васильевичу Турбину, старшему- молодому врачу - двадцать восемь лет. Елене - двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу - тридцать один, а Никол­ ке - семнадцать с половиной. Жизнь-то им как раз пере­ било на самом рассвете. Давно уже начало мести с севе­ ра, и метет, и метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже. Вернулся старшиii Турбин в родноii город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, дума­ ете•, вот перестанет, начнете• та ЖИЗJ!Ь, о которой пи­ шете• в шоколадных JСнигах, но она не только не начина­ ете•. а кругом становится все страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга. а здесь под ногами глухо поrро­ мыхивает, ворчит встревоженна1 утроба земли. Восемнад­ цатый год летит к концу и день ото дня глядит все q)оз­ нее и щетинистей. Упадут стены, улетит встревоженный сокол с белоii рукавицы, потухнет оrонь в бронзовоii лампе, а «Капи­ танскую дочку» coжryr в печи,. Мать сказала депм: -Живите. 41
А им придется мучиться и умирать. Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал: -Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму за­ бывать, а тут еще такое тяжелое время. Главное, ведь ::-олько что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот... Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и по­ смотрел вдаль. Ветви в церковном дворе закрыли и до­ мишко священника. Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книrами, начинается весен­ ний, таинственный, спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью. -Что сделаешь, что сделаешь, - конфузливо забор­ мотал священник. (Он всегда конфузился, если приходи­ лось беседовать с людьми.)- Воля Божья. -Может, кончится все это когда-нибудь? Дальше-то лучше будет? - неизвестно у кого спросил Турбин. Священник шевельнулся в кресле. -Тяжкое, тяжкое время, что говорить, - пробормо­ тал он, - но унывать-то не следует... Потом вдруr наложил белую руку, выпростав ее из тем­ ного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она бьша заложена вышитой цветной закладкой. -Уныния допускать нельзя, - конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он. - Большой rpex - уныние... Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания, - он говорил все увереннее. - Я последнее время все, знаете ли, за кни­ жечками сижу, по специальности, конечно, больше все богословские... Он приподнял книrу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал: «... Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь... » 2 Итак, был белый, мохнатый декабрь. Он стремительно подходил к половине. Уже отсвет Рождества чувствовался на снежных улицах. Восемнадцатому году скоро конец. Над двухэтажным домом N1 13, постройки изумитель­ ной (на улицу квартира Турбиных была во втором этаже, 42
а в маленький, покатый, уютный дворик - в первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на де­ ревьях стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпало сарайчики во дворе - и стала гигантская сахарная голо­ ва. Дом накрыло шапкой белого генерала, и в нижнем этаже (на улицу - первый, во двор под верандой Турби­ tiЫХ - подвальный) засветился слабеньким11 желтенькими огнями инженер и трус, буржуй и несимпатичный, Васи­ лий Иванович Лисович, а в верхнем - сильно и весело заrорелись турбинекие окна. В сумерки Алексей и Николка пошли за дровами в сарай. - Эх, эх, а дров до черта мало. Опять сегодня выта­ щили, смотри. Из Николкииого электрического фонарика ударил го­ лубой конус, а в нем видно, что обшивка со стены явно содрана и снаружи наскоро прибита. -Вот бы подетрелить чертей! Ей-богу. Знаешь ч.то: сядем на эту ночь в караул? Я знаю - это сапожники из одиннадцатого номера. И ведь какие негодяи! Дров у них больше, чем у нас. -А ну их... Идем. Бери. Ржавый замок запел, осыпалея на братьев пласт, пово­ локли дрова. К девяти часам вечера к изразцам Саардама нельзя было притронуться. Замечательная печь на своей ослепительной поверх­ ности несла следующие исторические записи и рисунки, сделанные в разное время восемнадцатого года рукою Николки тушью и полные самого глубокого смысла и значения: Если тебе скажут. что COIOЗIIШ'U cneuшm к lllLII 1ш tlыручиу, - 11е нерь. Сою3ники - Сt/ОЛО'Ш. •• 0t1 COЧ)It/Cmtl)lem болЬШt!tiUКОАI. Рисунок: рожа Момуса. Подпись: •Улшt Леоиид Юрьеtlич». Слухи гро311ЬU!, yжactiЪU!, Ниступшот бандw кpat:tiWI 43
Рисунок красками: rсшова с отвисшими усами. в nапа­ хе с синим хвостом. Подnись: «&il Лmwopyl• Руками Епены и нежных и старинных турбинских дру­ зей детства - Мышлаевского. Карас•. Шервинскоrо - красками. тушью, чернилами. вишневым соком записано: Eдt!Нi.J Вacwn.t:/Uia .llltJ6Itm 11111: СШW/0, Ко;иу - 111.1, а «tWY - не. Ле~IОЧIЩ 11 •su бшта 1111 Аиду. &AЬ»Jt~JЖ Nt В, np118i1R сторона. 1918 Юf)а, AltiR 12 дюr 11 tU1106шal. Вы mo.tmrЬiil" ·~ (Нарисован весьма похожий браунинг.) Да •IICmll)ltml POCCUR! Да ж}рактt~ует ctlМIIOep:11CtМ16! ИIOIIIJ. litqншptшtl. Heiltzpoм lflJAUIUIII 8CII PO«<III Лро tМнь Бopot}uнtl. Печатными буквами. рукою НикОJIКи: Jl ТАКИ· ПРИКАЗЫВАЮ ПОСТОРОННИХ ВЕЩЕЙ НА ПЕЧКЕ НЕ ПИСАТЬ ПОД ~А РАССТРЕЛА ВСЯКОI'О ТОВАРИЩА С ЛИШЕНИЕМ ПРАВ. К~ МИССАР ПОДОЛЬСКОI'О РАЙОНА. ДАМСkИА, МУЖСКОЙ И ЖЕНСКИЙ ПОР'ПfОЙ А&РАМ ПРУЖИ· НЕР. 19/lt IOdrr, 3/ko lllltltiJIII Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходп, как тридцать лет назад: тонк-танк. Старший Тур­ бин. бритый, светловолосый. постаревший и мрачный с 25 ОКТiбр• 1917 rода. во френче с громадными кармана­ ми, в синих рейтузах и м1rких ночных туфл•х. в любимой позе - в кресле с ногами. У ног ero на скамеечке Никол­ ка с вихром. ВЫТiнув ноrи ПО'П'И до буфета, - сrоловu 44
маленьки. Ноги в сапогах с пр.IЖКами. Никопкина по­ друга, гитара, нежно и глухо: трень... Неопределенно трень... потому что пока что, видите ли, ничего еще тол­ ком не известно. Тревожно в Городе, туманно, плохо... На плечах у Николки унтер-офицерские погоны с бе­ лыми нашивками, а на левом рукаве остроуглыl:t трех­ цветный шеврон. (Дружина первu, пехотная, третий ее отдел. Формируете• четвертыii день, ввиду начинающихс.11 событнl:t.) Но, несмотрsr на все эти событиsr, в столовой, в сущ­ ности говорsr, прекрасно. Жарко, уютно, кремовые шторы задернуты. И жар согревает братьев, рождает истому. Старший бросает книгу, пнетеsr. -А ну-ка, сыграl:t «Съемки)).. . Трень-та-там.. Трень-та-там .. . Cano111 фасонные, Беасоэырхи rонные, То юнхера·ИЮIСеttерЫ и,цуr! Старший начинает подпевать. Глаза мрачны, но в нил зажигаете• огонек, в жилах - жар. Но тихонько, госпо­ да, тихонько, тихонечко. Эдравс:nsуАrе, /J11ЧННХИ, ЭJJP811C'111Y1h:, /J11ЧНИЦЫ... Гитара идет маршем, со струн сыплет рота, инженеры идут - ать, ать! Никопкнны глаза вспоминают: Училище. Облупленные александровекие колонны, пушки. Ползут юнкера на животиках от окна к окну, от­ стреливаютсsr. Пулеметы в окнах. Туча солдат осадила училище, ну, форменная туча. Что поделаешь. Испугалсsr генерап Богородицкий и сдал­ сl, cдancsr с юнкерами. Па-а-зор... ЭдрцствуЯтс, дачницы, 3JJР811СТВуЯтс, дачнихи, С1.емки у нас уж давно начались. Туманtтсl Ннколкины глаза. Столбы зноя над червонными. украинскими полями. В пыли идут пылью пудреиные юнкерские роты. Было, было все это н вот не стало. Позор. Чепуха. 45
Елена раздвинула портьеры, и в черном просвеrе по­ казалась ее рыжеватая голова. Братьям послала взгляд мягкий, а на часы очень и очень тревожный. Оно и по­ нятно. Где же, в самом деле, Тальберг? Волнуется сестра. Хотела, чтобы это скрыть, подпеть братьям, но вдруг остановилась и подняла палец. - Погодите. Слышите? Оборвала рота шаг на всех семи струнах: ~;ro-oйl Все трое прислушались и убедились- пушки. Тяжело, дале­ ко и глухо. Вот еще раз: бу-у... Николка положил гитару и быстро встал, за ним, кряхтя, поднялся Алексей. В гоС11fной - приемной совершенно темно. Николка наткнулся на стул. В окнах настоящая опера. <<Ночь под Рождество» - снег и огонечки. Дрожат и мерцают. Ни­ колка прильнул к окошку. Из глаз исчез зной и училище, в глазах - напряженнейший слух. Где? Пожал унтер­ офицерскими плечами. -Черт его знает. Впечатление такое, что будто под Святошиным стреляют. Странно, не может быть так близко. Алексей во тьме, а Елена ближе к окошку, и видно, что глаза ее черно-испуганны. Что же значит, что Таль­ берга до сих пор нет? Старший чувствует ее волнение и поэтому не говорит ни слова, хоть сказать ему и очень хочется. В Святошине. Сомнений в этом никаких быть не может. СтрелJПОт, двенадцать верст от города, не дальше. Что за штука? Николка взялся за шпингалет, другой рукой прижал стекло, будто хочет выдавить его и вылезть, и нос рас­ плющил. -Хочется мне туда поехать. Узнать, в чем дело... - Ну да, тебя там не хватало... - Елена говорит в тревоге. - Вот несчастье. Муж должен был вернуться самое позднее, слышите ли, - самое позднее, сегодня в три часа дня, а сейчас уже десять. В молчании вернулись в столовую. Гитара мрачно молчит. Николка из кухни тащит самовар, и тот поет зловеще и плюется. На столе чашки с нежными цветами снаружи и золотые внутри, особенные, в виде фигурных колонок. При матери, Анне Владимировне, это был праздничный сервиз в семействе, а теперь у детей пошел 46
на каждый день. Скатерть, несмотря на пушки н на все это томление, тревогу н чепуху, бела н крахмальна. Это от Елены, которая не может иначе, это от Анюты, вырос­ шей в доме Турбиных. Полы лоснятся, н в декабре, те­ перь, на столе, в матовой, колонной, ~е голубые гортен­ зии н две мрачных и знойных розы, утверждающие красо­ ту н орочиость жизни, несмотря на то, что на подступах к Городу - коварный враг, который, пожалуй, может разбить снежный, прекрасный Город и осколки покоя растоптать каблуками. Цветы. Цветы - приношение вер­ ного Елениного поклонника, гвардии поручика Леонида Юрьевича Шервинского, друга продавщицы в конфетной знаменитой <<Маркизе», друга продавщицы в уютном цве­ точном магазине <<Ниццкая флора>>. Под тенью гортензий тарелочка с синими узорами, несколько ломтиков колба­ сы, масло в прозрачной масленке, в сухарнице пила­ фраже и белый продолговатый хлеб. Прекрасно можно бьшо бы закусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства... Эх ... эх ... На чайнике верхом едет гарусный пестрый петух, и в блестящем боку самовара отражаются три изуродованных турбинских лица, и щеки Николкины в нем, как у Мо­ муса. В глазах Елены тоска, и пряди, подернутые рыжева­ тым огнем, уныло обвисли. Застрял где-то Тальберг со своим денежным гетман­ ским поездом и погубил вечер. Черт его знает, уж не слу­ чилось ли, чего доброго, что-нибудь с ним?.. Браты вяло жуют бутерброды. Перед Еленою остывающая чашка и «Господин из Сан-Франциска». Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова: ... мрах, океан, вьюrу. Не читает Елена. НикоJIКа наконец не выдерживает: - Желал бы .11 знать, почему так близко стреляют? Ведь не может же быть... Сам себя прервал и исказился при движении в самова­ ре. Пауза. Стрелка перепоJDает десятую минуту и - тонк-танк - идет к четверти одиннадцатого. 47
-Потому стреп1ют, что немцы - мерзавцы, - не­ ожиданно бурчит старший. Елена nодинмает голову на часы и спрашивает: -Неужели, неужели они остават нас на nроизвол судьбы? - Голос ее ТОСJСЛИВ. Брать•, словно по команде, nоворачивают 'I'OJIOBЫ и начинают пrать. - Ничего не известно, -- говорит Николка и обкусы­ вает ломтик. -Это 1 так сказал, гм ... nредnоложительно. Слухи. - Нет, не слухи, - уnр1мо отвечает Елена, - это не слух, а верно; ceroДIUI видела Щеглову, и она сказала, что из-nод БороДIIНКИ вернули два немецких nолка. -Чеnуха. - ПодумаЯ сама, - начинает старший, - мыспимое ли депо, чтобы немцьr nодпустнпи этого прохвоста близ­ ко к городу? Подумай, а? Я nично решительно не пред· ставп~ю, как они с ним уживутс1 xon бы одну минуту. ПолнеАшиА абсурд. Немцы и Петлюра. Сами же они его называют не иначе, как бандит. Смешно. -Ах, что ты говоришь. Знаю 1 теперь немцев. Сама уже видела нескольких с красными бантами. И унтер­ офицер пыныА с бабой какоА-то. И баба пына1. - Ну мапо nи что? Отдельные спучаи разложения могут быть даже и в германекоЯ армии, -Так, nо-вашему, Петлюра не войдет? -Гм... По-моему, этого не может быть. - Апсольман. Haneii мне, пожалуйста, еще одну ча- шечку чаю. Ты не вопнуйс1. Соблюдай, как ['()Воритсl, спокойствие. - Но Боже, где же Сергей? Я уверена, что на их поезд напапи и... -И что? Ну, что выдумываешь зр1? Ведь :rra лнни1 совершенно свободна. -Почему же его нет? -Господи Боже мой! Знаешь же сама, какu езда. На каждоА станции стоuи, наверное, по четыре часа. - Ревоmоцноннu езда. Час едешь - два стоишь. Елена, nжeno вздохнув, nоглцепа на часы, ll'lомолча­ ла, noтo~r заrоворма оn1ть: 48
- Господи, Господи! Если бы немцы не. едепали этой подлости, все бьшо бы отлично. Двух их потсов доста­ точно, чтобы раэдави:rь этого вашего Петлюру, как муху. Нет, .11 вижу, немцы играют какую-то подлую двойную игру. И почему же нет хваленых союзников? У-у, негоДJiи. Обещали, обещали... Самовар, молчавший до сих пор, неожиданно запец, и угольки, подернутые седым пеплом, вывалились на под­ нос. Брать.11 иевольио посмотрели на печку. Ответ- вот он. Пожалуйста: Соютики - С1М0Ч11. Стрелка остановилась на четверти, часы солидно хрипнули и пробили - раз, и тотчас же часам ответил заливистый, тонкий звон под потолком в передней. - Слава Боrу, вот и Сергей, - радостно сказал стар­ ший. -Это Тальберг, - подтвердил Николка и побежал ОТВОр.IIТЬ. Елена порозовела, встала. Но это оказалс.11 вовсе не Тальберг. Три двери проrре­ мели, и глухо на лестнице прозвучал Николкии удивлен­ ный голос. Голос в ответ. За голосами по лестнице стали переваливатьс.11 кованые tапоtи и прнкпад. Дверь в перед­ нюю впустила холод, и перед Алексеем и Еленой очути­ лась высокu, широкоплеча• фигура в шинели до пп и в защитных погонах с трем11 поручичьими З'Вездами хими­ ческим карандашом. Башлык заиндевел, а nжелu вин­ товка с коричневым штыком занJIЛа всю переднюю. - Здрuствуliте, - пропела фигура хриплым тенором и закочене,шими пальцами ухватилась за башJIЫХ. -Вит.11f Николк;а помог фигуре распугать концы, капюшон слез, за капюшоном блин офицерскоii фуражки с потем­ иевшеii кокардой, и оказапась над rромадными плечами голова поручика Виктора Викторовмча Мыwлаевского.. Голова это была очень красива, crpaииoii и печальной и привлекательноli tсрасотоЯ давиеli, иасто11щеli породы и вырождеиИ.II. Красота в разных по цвеrу, смелых глазах. в 49
ДJJинных ресницах. Нос с горбинкой. губы гордые. лоб бел и чист. без особых примет. Но вот один уголок рта приспущен печально. и подбородок косовато срезан так, словно у скульптора, лепившего двор1нское лицо, роди· лась дикаJI фантаэИJI откусить пласт глины и оставить му­ жественному лицу маленький и неправильный женский подбородок. -Оnсудаты? -Оnсуда? -Осторожнее, - слабо ответил Мышлаевский. - не разбей. Там бутылка водки. Николка бережно повесил т1желую шинель, из карма­ на которой выгJIJIДЬiвало горлышко в обрывке газеты. Затем повесил тажелый маузер в дерев1нной кобуре, по­ качнув стойку с оленьими рогами. Тогда лишь Мышлаев­ ский повернулс1 к Елене, руку поцеловал и сказал: - Из-под Красного Трактира. Позволь, Лена, ноче· вать. Не доЯду домой. -Ах, Боже мой, конечно. Мыwлаевский вдруг застонал, пыталс1 подуть на пальцы, но губы его не сnушались. Белые брови и посе· девшu инеем бархатка подсrриженных усов начали тuть, лицо намокло. Турбин-старший расстегнул френч, DpOШeлCJI ПО ШВу, BЬITJIГИBaJI I'pJIЗHyiO рубашку. -Ну, конечно... Полно. Кишат. - Вот что, - испуrаинu Елена засуетилась, забыла Тальберга на минуrу, - Николка, там в кухне дрова. Беги зажиrаii колонку. Эх, rоре-то, что Анюту 1 оmусти­ ла. Алексей, снимай с него френч, живо. В столовой у изразцов Мыwлаевский, дав волю сто­ нам, повалилСJI на стул. Елена забегала и загремела клю­ чами. Турбин и Николка, став на колени, стпивали с Мышлаевского узкие щегольские сапоги с пряжками на икрах. -Легче... Ох, леrче... Размотались мерзкие п•тнистые портянки. Под ними JIИЛовые шелковые носки. Френч Николка тотчас отпра· вил на холодкую веранду - пусть дохнут вши. Мыwла­ евский, в rрDнейшей батистовой сорочке, перекрещенной черными подтJIЖIСа.Ми, в синих бриджах со штрипками, so
стал тонкий и черный, больной и жалкий. Посиневшие ладони зашлепали, зашарили по изразцам. Ory.\:. .. 2po31L •• Наст. .. банд... Влюбwlся... AIQJI... -Что же это за подлецы! - закричал Турбин. - Не­ ужели же они не могли дать вам валенки и полушубки? - Ва... аленки, - плача, передразнил Мыwлаев­ ский, - вален ... Руки и ноги в тепле взрезала нестерпимая боль. Услы­ хав, что Еленины шаги стихли в кухне, Мышлаевскиil яростно и слезливо крикнул: -Кабак! Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцем в носки, простонал: - Снимите, снимите, снимите... Пахло противным денатуратом, в тазу таяла снежная гора, от винного стаканчика водки поручик Мыwлаев­ ский опынел мгновенно до мути в глазах. - Неужели же отрезать придется? Господи... - Он горько закачался в кресле. - Ну, что ты, погоди. Ничего... Так. Приморозил большоil. Так... отойдет. И этот отойдет. Николка присел на корточки и стал натягивать чис­ тые черные носки, а деревянные, негнущиеся руки Мыш­ лаевского полезли в рукава купального мохнатого халата. На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись, в чистом белье, в халате, смягчился и ожил помороженный пору­ чик Мышлаевский. Грозные матерные слова запрыгали в комнате, как град по подоконнику. Скосив глаза к носу, ругал похабными словами штаб в вагонах первого клас­ са, какого-то полковника Щеткина, мороз, Петлюру, и немцев, и метель и кончил тем, что самого гетмана все• Украины обложил гнуснейшими площадными словами. Алексей и Николка смотрели, как лязгал зубами со­ rревающийся поручик, и время от времени вскрикивали: <<Ну-ну». -Гетман, а? Твою мать! - рычал Мышлаевск11й. - Кавалергард? Во дворце? А? А нас погнали, в чем были. А? Сутки на морозе в снегу... Господи! Ведь думал - 51
nропадеN все... К матери! На 'СТО саженей офицер от офи­ цера - это цепь называется? Как кур чуть не зарезали! - Постой, - ошалевая от брани, спрашивал Тур­ бин, - ты скажи, кто там под Трактиром? -Ат! - Мышлаевский махнул рукой. - Ничего не поймешь! Ты знаешь, сколько нас бьшо под Трактиром? Со-рок человек. Приезжает эта лахудра - попковнащ Щеткин и говорит (тут Мышлаевский перекосил лиц_о;;. стараясь изобразить ненавистного ему полковника Щет­ кина, и заговорил противным, тонким и сюсюкающим го· лосом): «Господа офицеры, вся надежда Города на вас. Оправдайте доверие гибнущей матери городов русских, в случае появления неприятеля - переходите в наступле­ ние, с нами Бог! Через шесть часов дам смену. Но патро· ны прошу беречь... » (Мышлаевский заговорил своим обыкновенным голосом) - и смылся на машине со своим адъютантом. И темно, как в ж.. .! Мороз. Иголками берет. -Да кто же там, Господи! Ведь не может же Петлю­ ра под Трактиром быть? - А черт их знает! Веришь ли, к утру чуть с ума не сошли. Стали это мы в полночь, ждем смены... Ни рук. ни ног. Нету смены. Костров, понятиое депо, разжечь не можем, деревня в двух верстах, Трактир ...... верста. Ночью чудится: поле шевелится. Кажется- ползут... Ну, думаю, что будем делать?.. Что? Вскинешь винтовку, думаешь­ стрелять или не стрелять? Искушение. Стояли, как волки выли. Крикнешь- в цепи где-то отзовется. Наконец за­ рылсJI а снег. нарыл себе прикладом гроб. сел и стараюсь не заснуть: заснешь - каюк. И под утро не вытерпел; чувС'Пiую- начинаю дремать. Знаешь, что.спаспо? Пуле­ меты. На рассвете, слышу, верстах в тре~ по-ехало! И ведь, представь. вставать не хочетсs. Ну. а тут пушка за­ бухала. Подиялсs; сповно на ноrах по пуду,. и думаю; «<lоздравляю. Петлюра пожаловал». Стsнули маленько цепь, перекликаемся. Решили так: в случае чего, coбьett~CJI в кучу, отстреливаться будем и отходить на Город. Пере· бьют - перебьют. Хоть вместе, по крайней мере. и. во­ образи; - стихло. Утром, начали по три человека в Трак­ тир бегать греться. Знаешь, -хогда смена пришла? Сего.цня в два часа дк.. и~ первой дружины человек двести юнке· ров. И, можешь себе nредставить, прекрасно одеты- а 5-2
папахах, в валенках и с пупеметной командоil. Привеп их ПОJП(ОВНИК Най-Турс. - Al Наш, наш! - вскричал Николка. - Погоди-ка, он не бепrрадский rycap? - спросил Турбин. -да. да, гусар... Понимаешь, ГJIJiнули они на нас и ужаснупись: «Мы думали, что вас тут, говорит, роты две с пулеметами, ках же вы стоили?» Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась баада, чеповек в тысячу, и повепа наступление. Счастье, что они не знали, что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся эта орава в Город могла сдепать визит. Счастье, что у тех была связишка с Постом-Волынским, - дали знать, и от­ туда их кахаи-то батареи обкатила шрапнепью, ну, пьш у них и yrac, понимаешь, не довепи наступпение до конца и расточились куда-то к чертим. -Но кто тахне? Неужепи же Петлюра? Не может этого быть. - А, черт их душу знает. Я думаю, что это местные мужички-богоносцы достоевскиеl.. у-у...вашу мать! -Господи Боже мой! -Да-с, - хрипеп Мыwпаевский, посасывая папиро- су, - сменились мы, слава те, Господи. Считаем: трид­ цать восемь чеповек. Поздравьте: двое замерзли. К сви­ ньям. А двух подобрали, ноги будут резать... - Кахl Насмерть? -А что ж ты думал? Один юнкер да один офицер. А в Попелюхе, это под Трахтиром, еще красивее вышло. По­ перли мы туда с подпоручиком Краеиным сани вз11ть. везти помороженных. Деревушка словно вымерла - ни одной души. Смотрим, нахонец попзет какой-то_дед в. ту­ пупе, с клюкой. Вообрази - ГJIJiнyл на нас и обрадовался. Я уж тут сразу почувствовал недоброе. Что такое, дуиаю'l Чего этот боrоносный хрен возликовал: «Хлопчики... хnопчики...)) Говорю ему тахим сдобным голоском: «Здо­ рово, днд. Давай скорее сани)). А он отвечает: «Нема. Офи­ L(ерни уси сани угнала на Поет». Я тут мигнул Краеину и спрашиваю: «Офицерни? Тэк..с. А дэ ж вен ваши хпопци?» А дед и JIJIПHИ': «Уси побиглы до Петлюры)). А?· Как тебе нравится? Он-то ах:пепу не разглJIДе.Jt, что у нас погоны 53
под башлыками, и за петлюровцев нас принял. Ну, тут, по­ нимаешь, я не вытерпел... Мороз... Остервенился... Взял деда этого за манишку, так что из него чуть душа не вы­ скочила, и кричу: «Побиглы до Петлюры? А вот я тебя сейчас пристрелю, так ты узнаешь, как до Петлюры бега­ ют! Ты у меня сбегаешь в царство небесное, стерва!» Ну, тут, понятное дело, святой землепашец, сеятель и храни-, тель (Мышлаевский, словно обвал камней, спустил страш­ ное ругательство) прозрел в два счета. Конечно, в ноги и орет: «Ой, ваше высокоблагородие, извините меня, стари­ ка, це я сдуру, сослепу, дам коней, зараз дам, тильки не вбивайте!» И лошади нашлись н розвальни. Нуте-с, в сумерки пришли на Пост. Что там делает­ ся - уму непостижимо. На путях четыре батареи насчи­ тал, стоят неразвернутые, снарядов, оказывается, нет. Штабов нет числа. Никто ни черта, понятное дело, не знает. И главное - мертвых некуда деть! Нашли наконец перевязочную летучку, веришь ли, силой свалили мерт­ вых, не хотели брать: <<Вы их в Город везите». Тут уж мы озверели. Красив хотел пристрелить какого-то штабного. Тот сказал: <Это, говорит, петлюровские приемы». Смыл­ ся. К вечеру только нашел наконец вагон Щеткина. Пер­ вого класса, электричество... И что ж ты думаешь? Стоит какой-то холуй денщицкого типа и не пускает. А? «Они, говорит, спять. Никого не велено принимать». Ну, как я двину прикладом в стену, а за мной все наши подняли грохот. Из всех купе горошком выскочили. Вылез Щет­ кин и заегозил: «Ах, Боже мой. Ну, конечно же. Сейчас. Эй, вестовые, щей, коньяку. Сейчас мы вас разместим. П­ полный отдых. Это геройство. Ах, какаr потерr, но что делать - жертвы. Я так измучился ... » И коныком от него на версту. А-а-а! Мышлаевский внезапно зевнул и клюнул носом. За­ бормотал, как во сне: -Дали отряду темушку и печку... 0-ol А мне свезло. Очевидно, решил отделаться от меня после этого грохота. «Командирую вас, поручик, в Город. В штаб генерала Картузова. Доложите там». Э-э-эl Я на паровоз... окоче­ нел... замок Тамары ... водка ... Мышлаевский выронил папиросу изо рта, ОТIСинулсr и захрапел сразу. 54
-Вот так здорово, - сказал растерянный Николка. -Где Елена? - озабоченно спросил старший. - Нужно будет ему простыню дать, ты веди его мыться. Елена же в это время плакала в комнате за кухней, где за ситцевой занавеской, в колонке, у цинковой ванны, ме­ талось пламя сухой наколотой березы. Хриплые кухон­ ные часишки настучали одиннадцать. И представился убитый Тальберг. Конечно, на поезд с деньгами напали, конвой перебили, и на снегу кровь и мозг. Елена сидела в полумгле, смятый венец волос пронизало пламя, по щекам текли слезы. Убит. Убит... И вот тоненький звоночек затрепетал, наполнил всю квартиру. Елена бурей через кухню, через темную книж­ ную, в столовую. Огни ярче. Черные часы забили, затика­ ли, пошли ходуном. Но Николка со старшим угасли очень быстро после первого взрыва радости. Да и радость-то была больше за Елену. Скверно действовали на братьев клиновидные, гетманского военного министерства погоны на плечах Тальберга. Впрочем, и до погон еще, чуть ли не с самого дня свадьбы Елены, образовалась какая-то трещина в вазе турбинекой жизни, и добрая вода уходила через нее незаметно. Сух сосуд. Пожалуй, главная причина этому в двухслойных глазах капитана генерального штаба Таль­ берга, Сергея Ивановича... Эх-эх... Как бы там ни было, сейчас первый слой можно было читать ясно. В верхнем слое простая челове­ ческая радость от тепла, света и безопасности. А вот по­ глубже - ясная тревога, и привез ее Тальберг с собою только что. Самое же глубокое бьшо, конечно, скрыто, как всегда. Во всяком случае, на фигуре Сергея Иванови­ ча ничего не отразилось. Пояс широк и тверд. Оба знач­ ка - академии и университета - белыми головками сияют ровно. Поджарая фигура поворачивается под чер­ ными часами, как автомат. Тальберг очень озяб, но улы­ бается всем благосклонно. И в благосклонности тоже ска­ залась тревога. Николка, шмыгнув длинным носом, пер­ вый заметил это. Тальберг, вытягивая слова, медленно и весело рассказал, как на поезд, который вез деньги в про­ винцию и который он конвоировал, у Бородянки, в соро­ ка верстах от Города, напали - неизвестно кто! Елена в 55
ужасе жмурилась, жалась к значкам, братья опять вскри• кивали «Ну-ну», а Мышлаевский мертво храпел, показы· вu три золотых коронки. -Кто ж такие? Петmора? -Ну, если бы Петmора, - снисходительно н в то же врем• тревожно улыбнувшись, молвил Тальберr, - вряд ли Jl бы здесь беседовал... э... с вами. Не знаю кто. ВQЗ·, можно, разложнвшиеся сердюки. Ворвались в вагоны~ винтовками взмахивают, кричат: «Чей конвоЯ?» Я отве­ тил: <<Сердюка>>. Они потоптапись, потоптапись, потом слышу команду: «Слазь, хлопцы!» И все исчезли. Я пола­ гаю, что они искали офицеров, вероятно, они думали, что конвой не украинскиii, а офицерский. - Тальберг выра­ зительно покосилсJI на Николкии шеврон, глянул на часы и неожиданно добавил: - Елена, пойдем-ка на пару слов... Елена торопливо ушла вслед за ним на половину Тальбергов в спальню, где на стене над кроватью сидел сокол на белой рукавице, где мягко горела зеленая лампа на письменном столе Елены и стояли на тумбе красного дерева бронзовые пастушки на фронтоне часов, иrраю­ щих каждые три часа гавот. Неимоверных усилий стоило Николке разбудить Мышлаевского. Тот по дороге шатался, два раза с rpoxo· том зацепилс.1 за .nвери н в ванне заснул. Николка дежу­ рил возле него, чтобы он не утонул. Турбин же старший, сам не зная зачем, прошел в темную гостиную, прижалс.t к окну и слушал: опять далеко, rлухо, как в вату, и без· обидно бухали пушки, редко и далеко. Елена рыжеватu сразу постарела и .подурнела. Глаза красные. Свесив руки, печально она слушала Тальберrа1 А он сухой штабной колонной возвышался. над ней и го­ ворил неумолимо: - Елена, никак иначе поступить нельзя. Тогда EлeJta, помирившись с- неизбежным, сказала так: -Что ж, .1 понимаю. Ты, конечно, прав. Через дн~й пять-шесть, а? Может, положение еще измениТС(JI к. луч­ шему? Тут Тальберrу пришлось трудно. И даже свою вечную патентованкую улыбку он убрал. с mща. Оно постарело, и в хаждой точке бьша совершенно. решсннu дума. Едена... 56
Елена. Ах, неверная, зыбкая надежда... Дней п1ть... шесть ... И Тальберг сказал: -Нужно ехать сию минуту. Поезд идет в час ночи... ... Через похчаса все в комнате с соколом было разоре- но. Чемодан на полу и внутрення• матросская крышка его дыбом. Елена, похудевшая и строгая, со складками у губ, молча вкладывала в чемодан сорочки, кальсоны, простыни. Тальберг, на коленях у нижнего 1щика шкафа, ковырял в нем ключом. А потом ... потом в комнате про­ тивно, как во всякой комнате, где хаос укладки, и еще хуже, когда абажур сдернуr с лампы. Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур св1щенен. Ни­ когда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте - пусть воет вьюга, - ждите, пока к вам придуr. Тальберг же бежал. Он возвьtшалс1, попирая обрывки бумаги, у застегнуrого тяжелого чемодана в своей длин­ ной шинели, в аккуратных черных наушниках, с гетман­ ской серо-голубой кокардой и опоясан шашкой. На дальнем пути Города 1 Пассажирского, уже стоит поезд - еще без паровоза, как гусеница без головы. В со­ ставе девJIТЬ вагонов с ослепительно белым электричес­ ким светом. В составе в час ночи уходит в Германию штаб генерала фон Буссова. Тальберга беруr: у Тальберга наwлись св1зи... Гетманское министерство - это глупая и пошлая оперетка (Гальберг любил выражаться триви­ ально, но сильно), как, впрочем, и сам гетман. Тем более пошлая, что... - Пойми (шепот), немцы оставлают гетмана на про· извол судьбы, и очень, очень может быть, что Петлюра воitдет. В сущности, у Петлюры· есть здоровые корни. В этом движении на стороне Петлюры мужицкаа масса, а это, знаешь ли... О, Елена знала! Елена отлично знала. В марте 1917 года Тальберг был первыif, - поймите, первый, - кто пришел в военное училище с широченной красной повяз· кой на рукаве. Это было в самых первых числах, когда все еще офицеры в Городе при известиях из Петербурга стано­ вились кирпичными и уходили куда-то. в темные коридо­ ры, чтобы ничего не слышать. Тальберг как член ревоmо.. 57
ционного военного комитета, а не кто иной, арестовал зна­ менитого генерала Петрова. Когда же к концу знаменито­ го года в Городе произошло уже много чудесных и сrран­ ных событий и роднлись в нем какне-то люди, не имеющие сапог, но имеющие широкие шаровары, выгJIЯДывающие из-под солдатских серых шинелей, и люди эти заявили, что они не пойдут ни в коем случае из Города на фронт, пото­ му что на фронте им делать нечего, что они останутся здесь, в Городе, ибо это их Город, украинский город, а вовсе не русский, Тальберг сделался раздражительным и сухо заявил, что это не то, что нужно, пошлая оперетка. И он оказался до известной степени прав: вышла действи­ тельно оперетка, но не простая, а с большим кровопроли­ тием. Людей в шароварах в два счета выгнали из Города серые разрозненные полки, которые пришли откуда-то из­ за лесов, с равнины, ведущей к Москве. Тальберг сказал, что те в шароварах авантюристы, а корни в Москве, хоть эти корни и большевистские. Но однажды, в марте, пришли в Город серыми шерен­ гами немцы, и на головах у них были рыжие металличес­ кие тазы, предохранявшие их от шрапнельных пуль, а гу­ сары ехали в таких мохнатых шапках и на таких лоша­ дях, что при взгляде на них Тальберг сразу понял, где корни. После нескольких тяжелых ударов германских пушек под Городом московские смьшись куда-то за сизые леса есть дохлятину, а щоди в шароварах притащились обратно, вслед за немцами. Это был большой сюрприз. Тальберг растерянно улыбался, но ничего не боялся, по­ тому что «шаровары» при немцах были очень тихие, ни­ кого убивать не смели и даже сами ходили по улицам как бы с искоторой опаской, и вид у них бьш такой, словно у неуверенных гостей. Тальберг сказал, что у них нет кор­ ней, и месяца два нигде не служил. Николка Турбин од­ нажды улыбнулся, войдя в комнату Тальберга. Тот сидел и писал на большом листе бумаги какие-то грамматичес­ кие упражнения, а перед ним лежала тоненькая, отпеча­ танная на дешевой серой бумаге книжонка: <<Игнатий Перпилло. Украинская грамматика>>. В апреле восемнадцатого, на Пасхе, в цирке весело гу­ дели матовые электрические шары и было черно до купо­ ла народом. Тальберг стоил на арене веселой, боевой ко- 58
лонной и вел счет рук - «шароварам» крышка, будет Украина, но Украина <<rетьманская», - выбирали <<rеть­ мана всея Украины». «Мы О1Торожены от кровавой московской оперет­ ки», - говорил Тальберг и блестел в странной гетманской форме дома, на фоне милых, старых обоев. Давились пре­ зрительно часы: тонк-танк, и вылилась вода из сосуда. Ни­ колке и Алексею не о чем бьmо говорить с Тальбергом. Да и говорить было бы очень трудно, потому что Тальберг очень сердился при каждом разговоре о политике и, в осо­ бенности, в тех случаях, когда Николка совершенно бес­ тактно начинал: «А как же ты, Сережа, говорил в марте... » У Тальберга тотчас показывались верхние, редко расстав­ ленные, но крупные и белые зубы, в глазах появлялись желтенькие искорки, и Тальберг начинал волноваться. Таким образом, разговоры вышли из моды сами собой. Да, «оперетка»... Елена знала, что значит это слово на припухших прибалтийских устах. Но теперь оперетка гро­ зила плохим, и уже не «шароварам», не московским, не Ивану Ивановичу какому-нибудь, а грозила она самому Сергею Ивановичу Тальбергу. У каждого человека есть своя звезда, и недаром в средние века придворные астро­ логи составляли гороскопы, предсказывали будущее. О, как мудры были они! Так вот, у Тальберга, Сергея Ива­ новича, бьmа неподходящая, неудачливая звезда. Таль­ бергу было бы хорошо, если бы все шло прямо, по одной определенной линии, но события в это время в Городе не шли по прямой, они проделывали причудливые зигзаги, и тщетно Сергей Иванович старался угадать, что будет. Он не угадал. Далеко еще, верст сто пятьдесят, а может быть, и двести, от Города, на путях, освещенных белым све­ том, - салон-вагон. В вагоне, как зерно в стручке, бол­ талея бритый человек, диктуя своим писарям и адъютан­ там на странном языке, в котором с большим трудом раз­ бирался даже сам Перпилло. Горе Тальбергу, если этот человек придет в Город, а он может прийти! Горе. Номер rазетьr «Вести» всем известен, имя капитана Тальберга, выбиравшего гетмана, также. В газете статья, принадле­ жащая перу Сергея Ивановича, а в статье слова: Петтора - авантюрист, rpoзiiЩidl своею onepe11toЯ rибе­ пыо ICpaJO••• 59
- Теб•, Елена, ты сама понимаешь, Jl вэJIТЬ не моrу на СJСИтанЬJI и неиэвестность. Не правда ли? Ни звука не отвепша Елена, потому что бьша горда. -Я .цумаю, что мне беспреп•тственно удастс• про­ братьс• через Румынию в Крым и на Дон. Фон Буссов обещал мне содействие. Мен1 цен1т. He•teцкall оккупаци~ превратилась в оперетку. Немцы уже уходп. (Шепот.) Петлюра, по моим расчетам, тоже скоро рухнет. Насто•~ щu сипа идет с Дона. И ты знаешь, мне ведь даже непьзJI не быть там, когда формируете• арми1 права и порiiДКа, Не быть- значит поrубить карьеру, ведь ты знаешь, что Деникин был начальником моей дивизии. Я уверен, что не проliдет и трех мес1цев, ну самое позднее - в мае, мы придем в Город. Ты ничего не бойс1. Теб1 ни в коем слу­ чае-не тронут, ну а в крайности у теб1 же есть паспорт на девичью фамнпию. Я попрошу Алексе11, чтобы теб1 не дали в обиду. Елена очнулась. -Постой, - сказала она, - ведь нужно братьев сей· час пре.цупредить о том, что немцы нас предают'l Тальберг rусто покраснел. -Конечно, конечно, 1 об1затепьно... Впрочем, ты им сама скажи. Хот.11 ведь это депо мало меняет. Странное чувство мелькнуло у Елены, но предавать· с.11 размышлению было некогда: Тальберг уже цело· вал жену, и было мгновение, когда его двухэтажные глаза пронизало только одно - нежность. Елена не вы­ держала и всплакнула, но тихо, тихо, - женщина она была сильная, недаром дочь Анны Владимировны. По­ том произошло прощание с брать•ми в госrиной. В бронзовой лампе вспыхнул розовый свет и запил весь уrол. Пианино показало уюmые белые зубы и пар1'И1')'1)у «Фауста» там, rде черные нотные закорючки идут ryc• тым черным строем и разноцветн-.•й рыжебородый Ва­ лентин поет: Я за c:ecrpy тс:б11 мото, CжaJIЬCII, о, сжаJПоСiты Над неЯ! Ты охрани се. Даже Тальберrу, JСОТОрому не были своiiственны щt· какие сентиментальные чувства, заnомннлись J этQт миr 60
и черные аккорды, и ИСiрСnанные страницы вечного «Фауста». Эх, эх... Не придется больше услышать Таль­ берrу каватины про Боrа вс:сс:нльноrо, не услышать, как Елена нrрает Шервинс:кому аккомпанемент! Все же, когда Турбиных и Тальберrа не будет на свете, опять за­ звучат клавиши, н выliдет к рампе разноцветный Вален­ tнн, в ложах будет пахнуть духами, и дома будут иrрать аккомпанемент женщины, окрашенные светом, потому что «Фауст», как «Саардамс:кий Плотиию>, - совершен­ но бсс:с:мертен. Тальберг все рас:с:каза.Jf тут же у пианино. Братья веж· nиво промолчали, стараясь не поднимать бровей. Млад­ ший из гордости, старший потому, что был человек-тряп­ ка. Голос: Тальберга дроrнул. - Вы -же Елену берегите. - Глаза Тальберга в первом слое посмотрели прос:ительно и тревожно. Он помялс:1, растерянно гuнул на карманные часы н беспокойно ска­ зал:- Пора. Елена притянула к себе за шею мужа, перекрестила его торомиво и криво и поцеловала. Тальберг уколол обоих братьев щетками черных подстриженных усов. Тальберr, заrл1нув в бумажник, беспокойно проверил пачку документов, пересчитал в тощем отделении украин­ ские бумажки и немецкие марки и, улыбаясь, напряженно улыбаясь и оборачиваясь, пошел. Дзинь... дзинь... в пе­ редней свет сверху, потом на лестнице rромыханье чемо­ дана. Елена с:всс:нлас:ь с: перил и в последний раз увидела острый хохол башлыка. В час ночи с ппого пути из тьмы, забитой кладбища· ми порожних товарных ваrонов, с места взяв большую грохочущую скорость, пыша красным жаром поддувала, ушел серый, как жаба, бронепоезд и дико завыл. Он про­ бежал восемь верст в семь минут, попал на Пост..Волын­ скнй, в гвалт, стук, rрохот и фонари, не задерживаясь, по прыгающим стрелкам свернул с главной линии- вбок и, возбуждая в душах обмерзших юнкеров и офицеров, екорчившихс:я в ~nnywкax и в цепях у самого Поста, смутную надежду и гордость, смело, никого решительно не боясь, ушел к германской rранице. Следом за ним через дес1ть минут nрошел через Пост сияющиП дсс:•тка­ мн окон пассажирский, с громадным паровозом. Тумбо- 61
видные, массивные, запакованные до глаз часовые-немцы мелькнули на площадках, мелькнули их широкие черные штыки. Стрелочники, давясь морозом, видели, как мота­ ло на стыках длинные пульманы, окна бросали в стрелоч­ ников снопы. Затем все исчезло, и души юнкеров напол­ иились завистью, злобой и тревогой. -У... с-с-волочь! .. - проныло где-то у стрелки, и на теплушки налетела жгучая вьюга. Заносило в эту ночь Пост. А в третьем от паровоза вагоне, в купе, крытом поло­ сатыми чехлами, вежливо и заискивающе улыбаясь, сидел Тальберг против германского лейтенанта и говорил по­ немецки. -О, ja, - тянул время от времени толстый лейтенант и пожевывал сигару. Когда лейтенант заснул, двери во всех купе закры­ лись и в теплом и ослепительном вагоне настало моно­ тонное дорожное бормотание, Тальберг вышел в кори­ дор, откинул бледную штору ·с прозрачными буквами <<10.-З. ж. д.» и долго глядел в мрак. Там беспорядочно прыгали искры, прыгал снег, а впереди паровоз нес и за­ вывал так грозно, так неприятно, что даже Тальберг рас­ строился. 3 В этот ночной час в нижней квартире домохозяина, инженера Василия Ивановича Лисовича, была полная ти­ шина, и только мышь в маленькой столовой нарушала ее по временам. Мышь грызла и грызла, назойливо и дело­ вито, в буфете старую корку сыра, проклиная скупость супруги инженера, Ванды Михайловны. Проклинаемая костлявая и ревнивая Ванда глубоко спала во тьме спа­ ленки прохладной и сырой квартиры. Сам же инженер бодрствовал и находился в своем тесно заставленном, за­ навешенном, набитом книгами и, вследствие этого, чрез­ вычайно уютном кабинетике. Стоячая лампа, изображаю­ щая египетскую царевну, прикрытую зеленым зонтиком с цветами, красила всю комнату нежно и 1аинственно, и сам инженер был таинственен в глубоком кожаном крес­ ле. Тайна и двойственность зыбкого времени выражалась 62
прежде всего в том, что бьш человек в кресле вовсе не Василий Иванович Лисович, а Василиса... То есть сам-то он называл себя - Лисович, многие люди, с которыми он сталкивался, звали его Василием Ивановичем, но ис­ КJПОчнтельно в упор. За глаза ж, в третьем лице, никто не называл инженера иначе, как Василиса. Случилось это потому, что домовладелец с января 1918 года, когда в го­ роде начались уже совершенно явственно чудеса, сменил свой четкий почерк и вместо определенного «В. Лисо­ вич», из страха перед какой-то будущей ответственнос­ тью, начал в анкетах, справках, удостоверениях, ордерах и карточках писать «Вас. Лис.». Николка, получив из рук Васипия Ивановича сахар­ ную карточку восемнадцатого января восемнадцатого года, вместо сахара получил страшный удар камнем в спину на Крещатике и два дня плевал кровью. (Снаряд лопнул как раз над сахарной очередью, состоящей из бес­ страшных людей.) Придя домой, держась за стенки и зе­ ленея, Николка все-таки улыбнулся, чтобы не испугать Елену, наплевал полный таз кровяных пятен и на вопль Елены: -Господи! Что же это такое?! Ответил: - Это Василисин сахар, черт бы его взял! - и после этого стал белым и рухнул на бок. Николка встал через два дия, а Василия Ивановича Лисовмча больше не бьшо. Вначале двор номера тринадцатого, а за двором весь город начал называть инженера Василисой, и лишь вла­ делец женского имени рекомендовался: председатель до­ мового комитета Лисович. Убедившись, что улица окончательно затихла, не слышалось уже редкого скрипа полозьев, прислушавшись внимательно к свисту из спальни жены, Василиса оmра­ випся в переднюю, внимательно потрогал запоры, болт, цепочку и крюк и вернулся в кабинетик. Из ящика свое­ го массивного стола он выложил четьrре блестящих анг­ лийских булавки. Затем на цыпочках сходил куда-то во тьму и вернулся с простьrней и пледом. Еще раз прислу­ шался и даже припожил палец к губам. Снял пиджак, за­ сучил рукава, достал с полки клей в банке, аккуратно скатанный в трубку кусок обоев и ножницы. Потом при- 63
льнул.к окну н под щиткои ладони всиотреnс:• в улицу. Левое окно завесил простынеП до половины, а nравое пледом при помощи анrлнitских булавок. Заботливо оп­ равил, чтобы- не бьшо щелеЯ. Взил стул, влез на liero н руками нашарил что-то над верхними рtДаИи книг на полке, провел ножичком вертикально вниз по обоим, а затеи под примыи уrлои вбок, подсунул ножичек под р~ез и вскрьш аккураmыЯ, иаленькиЯ, в два кирnича, тайничок, самим же им изrотовленныЯ в течение предыдущеЯ ночи. Дверцу - тонкую цинковую пластин­ ку - отвел в сторону, слез, пуrлнво погJIIдед на окна, потроrал простыню. Из глубины нижнего 1щика, сmсры­ того двоitным звен.11щим поворотом ключа, выrл1нул на свет Божий аккураmо nерев1занныЯ крестом и запеча­ танный пакет в raзemoit бумаrе. Ero Василис& noxopo- ИИJI в тайнике и закрьш дверцу. Долrо на красном сукне стола кроил и вырезал полоски, пока не подобрал их как нужно. Смазанные клейстером, они легли на разрез так аккураmо, что прелесть: полбукеmк к nолбукетику.. квадратик к квадратику. Когда инженер слез со стула, он убедилси, что на стене нет никаких nризнаков тайни­ ка. Василиса вдохновенно потер ладони, ТУТ же скомкал­ и сжег в nечурке остатки обоев, пепел размешал и спр•­ тал клей. На черноЯ безлюдной улице волчыr оборванна• cepu фиrура беззвучно слезла с ветви акации, на котороit пол­ часа,сидела, страдая на морозе, но жадно наблюдu через предательскую щель над верхним краем простыни рабQТ)' инженера, навлекшего беду именно простынеit на зелено окрашенном окне. Пружинно nрыгнув в суrроб, фигура ушла вверх по улице, а далее провалилась волqьей поход­ коЯ в переулках, и метель, темнота, сугробы сьеnи ее и заиели все ее следы. Ночь. Вас"лиса в kресле. В зеленоЯ тени он чистыit Тарас Бульба. Усы вниз, пушистые- кака•~ к черту, Ва­ силиса! - это мужчина. В ищиках прозвучало нежно, и перед Василисой на красном сукне пачки продолrоватых бумажек - зеленый игральныЯ кр;цt: Знак дq»UJU~ol ~арбницl 5О карбованцiв ходkть нарiвнi 3 ~и бiпстами. 6i$
На крапе - селянин с обвисшими усами, вооружен­ ный лопатою, и селянка с серпом. На обороте, в оваль­ ной рамке, увеличенные, красноватые лица этого же селя­ нина и селянки. И тут усы вниз, по-украински. И надо всем предостерегающая надпись: 3а ~wyвaJIJIЯ xapa:m.cA тюрмою, уверенная подпись: Дирехтор державно! асарбницi Лсбiдь-Юрчих. Конно-медный Александр 11 в трепаном чугунном мыле бакенбард, в конном строю, раздраженно косился на художественное произведение Лебiдя-Юрчика и ласко­ во - на лампу-царевну. Со стены на бумажки глядел в ужасе чиновник со «Станиславом» на шее - предок Ва­ силисы, писанный маслом. В зеленом свете мягко блесте­ ли корешки Гончарова и Достоевского и мощным строем стоял золото-черный конногвардеец Брокгауз-Ефрон. Уют. Пятипроцентный прочно спрятан в тайнике под обоя­ ми. Там же пятнадцать <<Катериною>, девять «Петров», де­ СJIТЬ «Николаев первых», три бриллиантовых кольца, брошь, <<Анна» и два «Станислава». В тайtiНке 1'i 2 - двадцать <<Катеринок», дес1ть «Пет­ ров», двадцать пять серебряных ложек, золотые часы с цепью, три портсигара (<<дорогому сослуживцу», хоть Ва­ силиса и не курил), пятьдесят золотых десяток, солонки, футляр с серебром на шесть персон и серебряное ситечко (большой тайник в дровяном сарае, два шага от двери прямо, шаг влево, шаг от меловой· метки на бревне стены. Все в ящиках эйнемовского печены, в клеенке, просмо­ ленные швы, два аршина глубины). Третий тайник - чердак: две четверти от трубы на се­ веро-восток под балкой в глине: щипцы сахарные, сто во­ семьдесят три золотых десятки, на двадцать пять тыс1ч процентных бумаг. Лебiдь-Юрчик - на текущие расходы. Василиса оrлянулсJJ; как всегда делал, когда считал деньги, и стал стонить краn. Лицо его стало боговдохно­ венным. Потом он неожиданно побледнеп. 3 М. БyJП'IIJtOa, т. 4 6S
- Фальшуванюr, фальшуванюr, - злобно заворчал он, качая головой, - вот горе-то. А? Голубые глаза Василисы убойно опечалнлись. В тре­ тьем десJJТКе - раз. В четвертом десJJТКе - две, в шес­ том - две, в девпом - подряд три бумажки несомненно таких, за которые Лебiдь-Юрчик угрожает тюрьмой. Всего сто тринадцать бумажек, и, извольте видеть, на восьми явные признаки фальшування. И селянин какой­ то мрачный, а должен быть веселый, и нет у снопа таин­ ственных, верных - перевернутой запятой и двух точек, и бумага лучше, чем Лебiдевская. Василиса глядел на свет, и Лебiдь явно фальшиво просвечивал с обратной стороны. -Извозчику завтра вечером одну, - разговаривал сам с собой Василиса, - все равно ехать, и, конечно, на базар. Он бережно отложил в сторону фальшивые, предна­ значенные извозчику и на базар, а пачку спрятал за зве­ нящий замок. Вздрогнул. Над головой пробежали шаm по потолку, и мертвую тишину вскрыли смех и смутные голоса. Василиса сказал Александру 11: - Извольте видеть: никогда покою нет... Вверху стихло. Василиса зевнул, погладил мочальные усы, снял с окон плед и простыню, зажег в гостиной, где тускло блестел rраммофонныЯ рупор, маленькую лампу. Через десять минут полная тьма была в квартире. Васи­ лиса спал рядом с женой в сырой спальне. Пахло мыша­ ми, плесенью, ворчливоА сонноА скукоЯ. И вот, во сне, приехал Лебiдь-Юрчик верхом на коне и какие-то Тушин­ скис Воры с отмычками вскрыли таЯник. Червонный валет влез на стул, плюнул Василисе в усы и выстрелил в упор. В холодном поту, с воплем вскочил Василиса и пер­ вое, что услыхал - мышь с семеАством, трудящуюся в столовой над кульком с сухарями, а затем уже необычай­ ной не>~~.ности гитарный звон через потолок и ковры, смех... За потолком пропел необыкновенноА мощности и страсти голос, и mтара пошла маршем. -Единственное средство - отказать от квартиры, - забарахтался в простыних Василиса, - это же немысли­ мо. Ни днем, ни ночью нет покоя. 66
И.цуr и поют юихера ГвардсйсхоА школы! - Хот1, впрочем, на случай чего... Оно верно, время­ то теперь ужасное. Кого еще пустишь, неизвесmо. а тут офицеры, в случае чего - защита-то и есть... Брысь! - крикнул Василиса на .яросmую мышь. Гитара... гитара ... гитара... Четыре огн.я в столовой люстре. Знамена синего дыма. Кремовые шторы наглухо закрыли застекленную веранду. Часов не слышно. На белизне скатерти свежие букеты тепличных роз. три бутылки водки и германские узкие бутылки белых вин. Лафитные стаканы, яблоки в сверка­ ющих изломах ваз, ломтики лимона, крошки. крошки, чай... На кресле скомканный лист юморисmческой газеты «Чертова кукла>>. Качается туман в головах. то в сторону несет на золотой остров беспричинной радосm. то броса­ ет в муmый вал тревоги. Глядят в тумане развязные слова: Голым профилем на еа не с:ядсшьl - Вот веселая сволочь... А пушки-то стихли. А-стра­ умие, черт меня возьми! Водка, водка и туман. Ар-ра-та· там! Гитара. Арбуэ не сrоит печь на мыnс, Амсрихаицы победили. Мышлаевский, где-то за завесой дыма, рассмеялся. Он пын. Иrривы БрсАтмаиа осrроты, И rде ж сснсrапьцев роты? - Где же? В самом деле? Где же? - добивалея мут­ ный Мышлаевский. Рожают овцы nод брсэснтом, Род;JRихо будет прсзндснrом. - Но талантливы. мерзавцы, ничего не поделаешь! 67
Елена, которой не дали опомниться после отъезда Тальберrа... от белого вина не проnадает боль совсем, а только тупеет, Елена на nредседательском месте, на узком конце стола, в кресле. На nротивоnоложном - Мышла­ евский, мохнат, бел, в халате, и лицо в nятнах от водки и бешеной усталости. Глаза ero в красных кольцах - стужа, nерсжитый страх, водка, злоба. По длинным гра­ ням стола с одной стороны Алексей и Николка, а с дру­ гоll - Леонид Юрьевич Шервинский, бывшего лейб­ гвардии уланского nолка nоручик, а ныне адъютант в штабе князя Белорукова, и рядом с ним nодnоручик Сте­ nанов, Федор Николаевич, артиллерист, он же по алек­ сандровекой гимназической кличке - Карась. Маленький, укладистый и действительно чрезвычайно nохожий на карася, Карась столкнулся с Шервинским у самого nоnезда Турбиных, минут через двадцать nосле отъезда Тальберrа. Оба оказались с бутылками. У Шер­ винского сверток - четьrре бутылки белого вина, у Кара­ ся - две бутьrлки водки. Шервинский, кроме того, был нагружен громаднейшим букетом, наглухо заnакованным в три слоя бумаги, - само собой понятно, розы Елене Васильевне. Карась тут же у подъезда сообщил новость: на nогонах у него золотые пушки, - терnенья больше нет, всем нужно идти драться, nотому что из занятий в университете все равно ни пса не выходит, а если Петлю­ ра приползет в rород - тем более не выйдет. Всем нужно идти, а артиллеристам непременно в мортирный дивизи­ он. Командир - полковник Малышев, дивизион - заме­ чательный, так и называется - студенческиll. Карась в отчаянии, что Мышлаевский ушел в эту дурацкую дружи­ ну. Глупо. Сrеройствовал, посnешил. И rде он теперь, черт ero знает. Может быть, даже и убили под Городом ... Ан, Мышлаевский оказался эдесь, наверху! Золотая Елена в nолумраке сnальни, перед овальной рамой в се­ ребряных листьях, наскоро приnудрила лицо и вышла принимать розы. Yp-pal Все здесь. Карасевы золотые пушки на смятых поrонах были форменным ничтожест­ вом рядом с бледными кавалерийскими поrонами и сини­ ми выутюженными бриджами Шервинского. В наглых глазах маленького Шервинскоrо мячиками заnрыгала ра­ дость при известии об исчезновении Тальбсрrа. Малень- 68
кий улан сразу почувствовал, что он, как никогда, в голо­ се, и розоватая гостиная наполнилась действительно чу­ довищным ураганом звуков, пел Шервинский эпиталаму богу Гименею, и как пел! Да, пожалуй, все вздор на свете, кроме такого голоса, как у Шервинского. Конечно, сей­ час штабы, эта дурацкая война, большевики, и Петлюра, и долг, но потом, когда все придет в норму, он бросает военную службу, несмотря на свои петербургские связи, вы знаете, какие у него связи - о-го-го ... и на сцену. Петь он будет в La Scala и в Большом театре в Москве, когда большевиков повесят в Москве на фонарях на Те­ атральной площадИ. В него влюбилась в Жмеринке гра­ финя Леидрикова, потому что когда он пел эпиталаму, то вместо fa взял la и держал его пять тактов. Сказав - пять, Шервинский сам повесил немного голову и посмот­ рел кругом растерянно, как будто кто-то другой сообщил ему это, а не он сам. - Тэк-с, пять. Ну ладно, идемте ужинать. И вот знамена, дым... - И где же сенегальцев роты? Отвечай, штабной, от­ вечай. Леночка, пей вино, золотая, пей. Все будет благо­ получнt>. Он даже лучше сделал, что уехал. Проберется на Дон и приедет сюда с деникинекой армией. -Будут! - звякнул Шервинский. - Будут. Позволь­ те сообщить важную новость: сегодня я сам видел на Крещатике сербских квартирьеров, и послезавтра, самое позднее, через два дня, в Город придуТ два сербских полка. -Слушай, это верно? Шервинский стал бурым. - Гм, даже странно. Раз я говорю, что сам видел, во­ прос этот мне кажется неуместным. - Два полка-а... что два полка ... - Хорошо-с, тогда не угодно ли выслушать. Сам Кtfязь мне говорил сегодня, что в одесском порту уже раз­ гружаются транспорты: пришли греки и две дивизии сене­ галов. Стоит нам продержаться неделю - и нам на не­ мцев наплевать. -Предатели! - Ну, если это верно, вот Петлюру тогда поliмать да повесить! Вот nовесить! 69
-Своими руками застрелю. -Еще по глоткУ. Ваше здоровье, господа офицеры! Раз - и окончательный туман! Туман, господа. Ни­ колrса, выпивший три бокала, бегал к себе за платком и в передней (когда никто не видит, можно быть самим собой) припал к вешалке. Кривая шашка ШервинСJСого со сверкающей золотом рукоятью. Подарил персидекий принц. Клинок дамасский. И принц не дарил, и клинок не дамасский, но верно - красивая и дорогая. Мрачный маузер на ремнях в кобуре, Карасев «стейер» - вороне­ ное ~ло. Николка припал к холодному дереву кобуры, трогал пальцами хищный маузеров нос и чуть не запла­ кал от волнения. Захотелось драться сейчас же, сию ми­ нуту, там за Постом, на снежных полях. Ведь стыдно! Не­ ловко... Здесь водка и тепло, а там мрак, буран, вьюга, замерзают юнкера. Что же они думают там в u1табах? Э, дружина еще не готова, студенты не обучены, а сингале­ зов все нет и нет, вероятно, они, как сапоги, черные... Но ведь они же здесь померзнут, к свиным? Они ведь привы­ кли к жаркому климату? -Я б вашего гетмана, - кричал старший Турбин, - за устройство этой миленькой Украины повесил бы пер­ вым! Хай живе вильна Украина вид Киева до Берлина! Полгода он издевался над русскими офицерами, издевал­ ся над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существуеТl Гетман. Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах? Гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, так начали формировать русскую армию? В двух шагах враг, а они дружины, штабы? Смотрите, ой, смотрите! - Панику сеешь, - сказал хладнокровно Карась. Турбин обозлился. - Я? Панику? Вы меня просто понять не хотите. Вовсе не панику, а 1 хочу вылить все, что у меня накипе­ ло на душе. Панику? Не беспокойся. Завтра, 1 уже решил, я иду в этот самый дивизион, и если ваш Малышев не возьмет меня врачом, я пойду простьrм рядовым. Мне это осточертело! Не панику,- кусок огурца застрял у него в горле, он бурно закашлялся и задохся, и Николка стал колотить его по спине. 70
- Правильно! скрепил Карась, стукнув по столу.- К черту рядовым- устроим врачом. - Завтра полезем все вместе, - бормотал пышый Мышлаевский, - все вместе. Вся Александровская импе­ раторская гимназия. Ура! -Сволочь он, - с ненавистью продолжал Турбин, - ведь он же сам не говорит на этом проклятом языке! А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицько­ го, он, изволите ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький... Так вот спрашиваю: как по-украински <<КОТ>>? Он отвечает: «КИТ>>. Спрашиваю: «А как китЪ> А он остановился, выта­ ращил глаза и молчит. И теперь не кланяется. Николка с треском захохотал и сказал: - Слова <<КИТ>> у JIИX не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть... -Мобилизация, - ядовито продолжал Турбин, - жалко, что вы не видели, что делалось вчера в участках. Все валютчики знали о мобилизации за три дня до прика­ за. Здорово? И у каждого грыжа, у всех верхушка право­ го легкого, а у кого нет верхушки - просто пропал, словно сквозь землю провалился. Ну, а это, братцы, при­ знак грозный. Если уж в кофейнях шепчутся перед моби­ лизацией и ни один не идет- дело швах! О, каналья, ка­ налы! Да ведь если бы с апреля месяца он начал форми­ рование офицерских корпусов, мы бы взяли теnерь Мос­ кву. Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы питиде­ спитысячную армию, и какую армию! Отборную, луч­ шую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогой душою. Не только Петлюры бы духу не было в Малорос­ сии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху. Самый момент: ведь там, говорят, кошек жрут. Он бы, сукин сын, Россию спас. Турбин покрылся пятнами, и слова у него вылетали изо рта с тонкими брызгами слюны. Глаза горели. -Ты... ты ... тебе бы, знаешь, не врачом, а министром быть обороны, право, - заговорил Карась. Он ироничес­ ки улыбался, но речь Турбина ему иравилась и зажигала его. 71
-Алексей на митинге незаменимый человек, ора­ тор, - сказал Николка. - Николка, я тебе два раза уже говорил, что ты ника­ кой остряк, - ответил ему Турбин, - пей-ка лучше вино. -Ты пойми, - заговорил Карась, - что немцы не позволили бы формировать армию, они боятся ее. -Неправда! - тоненько выкликнул Турбин. - Нужно только иметь голову на плечах, и всегда можно было бы столковаться с гетманом. Нужно было бы не­ мцам объяснить, что мы им не опасны. Кончено. Война нами проиrрана! У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас - Троц­ кий. Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб? Берите, лопайте, кормите солдат. Подави­ тесь, но только помогите. Дайте формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержать порядок на Ук­ раине, чтобы наши богоносцы не заболели московской болезнью. И будь сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стеной были отгорожены от Москвы. А Петлю­ ру... к-х ... - Турбин яростно закашлялс1. -Стой! - Шервинский встал. - Погоди. Я должен сказать в защиту гетмана. Правда, ошибки бьши допуще­ ны, но план у гетмана бьш правильный. О, он дипломат. Край украинский, здесь есть элементы, которые хот1т ба­ лакать на этой мове своей, - пусть! -Пять процентов, а девяносто пять - русских! .. - Верно. Но они сыграли б роль э... э ... вечного бро- дила, как говорит князь. Вот и нужно было их утихоми­ рить. Впоследствии же гетман сделал бы именно так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей. Не угод­ но ли. - Шервинский торжественно указал куда-то рукой. - На Владимирской улице уже развеваются трех­ цветные флаги. -Опоздали с флагами! - · Гм, да. Это верноL Несколько опоздали, но князь уверен, что ошибка поправима. -Дай Бог, искренне желаю, - и Турбин перекрес­ тилсl на икону Божией Матери в углу. -План же был таков, - звучно и торжественно вы­ говорил Шервииский, - когда война кончилась бы, 72
немцы оправилась бы и оказали бы помощь в борьбе с большевиками. Когда же Москва была бы занsrта, гетман торжественно положил бы Украину к стопам Его Импе­ раторского Величества Государя Императора Николая Александровича. После этого сообщения в столовой наступило гробо­ вое молчание. Николка горестно побелел. - Император убит, - прошептал он. -Какого Николая Александровича? - спросил оше- ломленный Турбин, а Мышлаевский, качнувшись, искоса глsrнул в стакан к соседу. Ясно: крепилсsr, крепился и вот напилсsr, как зонтик. Елена, положившая голову на ладони, в ужасе посмот­ рела на улана. Но Шервинский не был особенно пьsrн, он поднял руку и сказал мощно: -Не спешите, а слушайте. Н-но, прошу господ офи­ церов ~иколка покраснел и побледнел) молчать пока о том, что я сообщу. Ну-с, вам известно, что произошло во дворце императора Вильгельма, когда ему представлялась свита гетмана? -Никакого понятия не имеем, - с интересом сооб­ щил Карась. - Ну-с, а мне известно. -Тю! Ему все известно, - удивился Мышлаев- ский.- Тыжнеезди... -Господа! Дайте же ему сказать. - После того как император Вильгельм милостиво поговорил со свитой, он сказал: «Теперь sr с вами проща­ юсь, господа, а о дальнейшем с вами будет говорить... » Портьера раздвинулась, и в зал вошел наш государь. Он сказал: «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и фор­ мируйте ваши части. Когда же настанет момент, sr лично стану во главе армии и поведу ее в сердце России - в Москву», - и прослеэился. Шервинский светло обвел глазами все общество, зал­ пом глотнул стакан вина и зажмурился. Десять глаз уста­ вились на него, и молчание царствовало до тех пор, пока он не сел и не закусил ветчиной. -Слушай... это легенда, - болезненно сморщившись, сказал Турбин. - Я уже слышал эту ис'I'Орию. 73
-Убиты все, - сказал Мышлаевский, - государь, и государыня, и наследник. Шервинский покосился на печку, глубоко набрал воз­ духу и молвил: - Напрасно вы не верите. Известие о смерти его им­ ператорского величества... - Несколько преувеличено, - спьяна сострил Мыш- лаевский. Елена возмущенно дрогнула и показалась из тумана. - Витя, тебе стыдно. Ты офицер. Мышлаевский нырнул в туман. - ... вымышлено самими же большевиками. Государю удалось спастись при помощи его верного гувернера... то есть, виноват, гувернера наследника, мосье Жильяра и не­ скольких офицеров, которые вывезли его... э... в Азию. Оттуда они проехали в Сингапур и морем в Европу. И вот государь ныне находится в гостях у императора Виль­ гельма. -Да ведь Вильгельма же тоже выкинули? - начал Карась. - Они оба в гостях в Дании, с ними же и августейшая мать государя, Мария Федоровна. Если ж вы мне не ве­ рите, то вот-с: сообщил мне это лично сам князь. Николкипа душа стонала, полная смятений. Ему хоте­ лось верить. - Если это так, - вдруг восторженно заговорил он и вскочил, вытирая пот со лба, - я преДJJагаю тост: здоро­ вье его императорского величества! - Он блеснул стака­ ном, и золотые граненые стрелы пронзили германское белое вино. Шпоры загремели о стулья. Мышлаевский поднялся, качаясь и держась за стол. Елена встала. Золо­ той серп ее развился, и пряди обвисли на висках. -Пусть! Пусть! Пусть даже убит, - надломленно и хрипло крикнула она. - Все равно. Я пью. Я пью. - Ему никогда, никогда не простится его отречение на станции Дно. Никогда. Но все равно, мы теперь на­ уч~ны горьким опытом и знаем, что спасти Россию может только монархия. Поэтому, если император мертв, да здравствует император! - Турбин крикнул н поднял ста­ кан. 74
- Yp-paf Ур-ра! Yp-pa-a!f - трижды в грохоте проне­ сnось по столовой. Василиса вскочил внизу в холодном поту. Со сна он завопил истошным голосом и разбудил Ванду Михай­ ловну. - Боже мой... бо ... бо ... - бормотала Ванда. цепляясь за ero сорочку. - Что же это такое? Три часа ночи! - завопил, плача, Василиса, адресуясь к черному потолку. -Я жа­ ловаться, наконец, буду! Ванда захныкала. И вдруг оба окаменели. Сверху яв­ ственно, просачиваясь сквозь потолок, выплывала rустая масляная волна, и над ней главенствовал мощный, как колокол, звенящий баритон: ..си-льиыА, де-ержавныii царрр-ствуА на славу_, Сердце у Василисы остановилось, и вспотели цыган­ ским потом даже ноги. Суконно шевеля языком, он за­ бормотал: - Нет... они, того, душевнобольные... Ведь они нас под такую беду могут подвести, что не расхлебаешь. Ведь гимн же запрещен! Боже ты мой, что же они делают? На улице-то, на улице слышно!! Но Ванда уже свалилась как камень и опять заснула. Василиса же лег лишь тогда, когда последний аккорд рас­ пльJЛся наверху в смутном грохоте и вскрикнваньях. - На Руси возможно только одно: вера православная, власть самодержавная! - покачиваясь, кричал Мышлаев­ ский. -Верно! -Я... был на «Павле Первом))... неделю тому назад... - заплетаясь, бормотал Мышлаевский, - и когда артист произнес эти слова, я не выдержал и крик­ нул: «Верр-но!)) - и что ж вы думаете, кругом зааплоди­ ровали. И только какая-то сволочь в ярусе крикнула: «Идиот/)) - Жи-ды, - мрачно крикнул опьяневший Карась. Туман. Туман. Туман. Тонк-танк... тонк-танк... Уже водку пить немыслимо, уже вино пить немыслимо, идет в душу и обратно возвращается. В узком ущелье маленькой 75
уборной, где ламnа npыrana и nrurcaлa на noтomce, как заколдованная, все мутилось и ходнпо ходуном. Бледно­ го, замученного Мышлаевского ТIЖКО рвало. Турбин, сам nьяный, страшный, с дерrающейся щекой, со слиnшимися на лбу волосами, nодцерживал Мышлаевскоrо. -А-а... Тот наконец со стоном откинулся от раковины, мучи­ тельно завел угасающие глаза и обвис на руках у Турби­ на, как вытряхнутый мешок. -Ни-колка, - nрозвучал в дыму и черных nолосах чей-то голос, и только через несколько секунд Турбин noнu, что это голос ero собственный. - Ни-колка! - nовторил он. Белая стенка уборной качнулась и nревра­ тилась в зеленую. <<Боже-е, Боже-е, как тошно и nротив­ но. Не буду, клянусь, никогда мешать водку с вином».­ Никол... -А-а, - хриnел Мыwпаевский, оседая к nопу. Черная щель расширилась, и в ней nоивилась Никол­ хина голова и шеврон. -Никол... помоги, бери ero. Бери так, nод руку. - Ц... ц... ц... Эх, эх, - жалостливо качаа головой, бормотал Николка и наnряrапся. Полумертвое тело мота­ лось, иоrи, шаркая, раз'Ьеэжались в разные стороны, как на нитхе, висела убитаа голова. Тонк-танк. Часы nолзли со с:tены и оnять на нее садились. Букетами маеали цве­ тики на чашках. Лицо Елены горело nатнами, и nрадь волос танцевала над nравой бровью. -Так. Клади ero. -Хоть халат-то заnахни ему. Ведь неудобно, а тут. Проклатые черти. Пить не умеете. Витька! Витька! Что с тобой? Вить... -Брось. Не nоможет. Николушка, слушай. В кабине­ те у меня... на поnке скланка, наnисано Liquor ammonii, а угол оборван к чертам, видишь ли... нашатырным спир­ том nахнет. - Сейчас... сейчас ... Эх-эх. -И ты, доктор, хорош... -Ну, ладно, ладно. - Что? Пульса нету? -Нет, вздор, отойдет. -Таз! Таз! 76
-Таз извольте. -А-а-а... -Эх, вы! Резко бьет нашатырный отчаsнный спирт. Карась и Елена раскрывали рот Мышлаевскому. Николка поддер­ живал его, и два раза Турбин лил ему в рот помутившую­ ся белую воду. -А... хрр ... у-ух ... Тьф ... фэ ... - Снегу, снегу... -Господи Боже мой. Ведь это нужно ж так... Мокраs тряпка лежала на лбу, с нее стекали на про­ сты ни капли, под тряпкой виднелись эакатившиеся под набрякшие веки воспаленные белки глаз, и синеватые тени лежали у обострившегося носа. С четверть часа, тол­ каs друг друга ло~m~ми, суетясь, воэились с побежденным офицером, пока он не открьш глаза и не прохрипел: -Ах... пусти ... - Тэк-с, ну ладно, пусть здесь и спит. Во всех комнатах заrорелись огни, ходили, приготов- ляя постели. - Леонид Юрьевич, вы тут ляжете, у Николки. -Слушаюсь. Шервинский, медио-красный, но бодрящийся, щелк­ нул шпорами и, поклонившись, показал пробор. Белые руки Елены замелькали над подушками на диване. - Не затрудияйтесь... я сам. - Отойдите вы. Чего подушку за ухо тянете? Ваша помощь не нужна. - Позвольте ручку поцеловать... -По какому поводу? -В благодарность за хлопоты. - Обойдется пока... Николка, ты у себя на кровати. Ну, как он? -Ничего, отошел, проспится. Белым застелили два ложа и в комнате, предшествую­ щей Николкиной. За двумя тесно сдвинуть1ми шкафами, полными книг. Так и называлась комната в семье профес­ сора - книжная. И погасли огни, погасли в книжной, в Николкиной, в столовой. Сквозь узенькую щель между полотнищами портьеры в столовую вылезла темно-краснаs полоска из 77
спальни Елены. Свет ее томил, поэтому на лампочку, сто­ ящую на тумбе у кровати, надела она темно-красный те­ атральный капор. Когда-то в этом капоре Елена ездила в театр вечером, когда от рук и меха и губ пахло духами, а лицо было тонко и нежно напудрено и из коробки капора глядела Елена, как Лиза глядит из <<Пиковой дамы». Но капор обветшал, быстро и странно в один последний год, и сборки ссеклись и потускнели, и потерлись ленты. Как Лиза <<Пиковой дамы», рыжеватая Елена, свесив руки на колени, сидела на приготовленной кровати в капоте. Ноги ее бьши босы, погружены в старенькую, вытертую медвежью шкуру. Недолговечный хмель ушел совсем, и черная громадная печаль одевала Еленину голову, как капор. Из соседней комнаты, глухо, сквозь дверь, задви­ нутую шкафом, доносился тонкий свист Николки и жиз­ ненный, бодрый храп Шервинского. Из книжной молча­ ние мертвенного Мышлаевского и Карася. Елена бьша одна и поэтому не сдерживала себя и беседовала то впол­ голоса, то молча, едва шевеля губами, с капором, нали­ тым светом, и с черными двумя пятнами окон. -Уехал... Она пробормотала, сощурила сухие глаза и задума­ лась. Мысли ее были непонятны ей самой. Уехал, и в такую минуту. Но позвольте, он очень резонный человек и очень хорошо сделал, что уехал... Ведь это же к луч­ шему... -Но в такую минуту... - бормотала Елена и глубо­ ко вздохнула. -Что за такой человек? - Как будто бы она его по­ mобила и даже привязалась к нему. И вот сейчас чрезвы­ чайная тоска в одиночестве комнаты, у этих окон, кото­ рые сегодня кажутся гробовыми. Но ни сейчас, ни все время- полтора года,- что прожила с этим человеком, и не было в душе самого главного, без чего не может су­ ществовать ии в коем случае даже такой блестящий брак между красивой, рыжей, золотой Еленой и генерального штаба карьеристом, брак с капорами, с духами, со шпо­ рами и облегченный, без детей. Брак с rенерально-штаб­ ным, осторожным прибалтийским человеком. И что это за человек? Чего же это такого нет главного, без чего пуста моя душа? 78
-Знаю 11, знаю, - сама сказала себе Елена, - уваже­ нии нет. Знаешь, Сережа, нет у мени к тебе уважения, - значительно сказала она красному капору н подняла палец. И, сама ужаснувшись тому, что сказала, ужасну­ лась своему одиночеству и захотела, чтобы он тут был сию минуту. Без уважени11, без этого главного, но чтобы был в эту трудную минуту здесь. Уехал. И братья поцело­ вались. Неужели же так нужно? Хотя позволь-ка, что ж я говорю? А что бы они сделали? Удерживать его? Да ни за что. Да пусть лучше в такую трудную минуту его и нет, и не надо, но только не удерживать. Да ни за что. Пусть едет. Поцеловаться-то они поцеловались, но ведь в глуби­ не души они его ненавидят. Ей-богу. Так вот все лжешь себе, лжешь, а как задумаешься, - все ясно - ненавидят. Николка, тот еще добрее, а вот старший... Хотя нет. Алеша тоже добрый, но как-то он больше ненавидит. Господи, что же это я думаю? Сережа, что это я о тебе думаю? А вдруг отрежут... Он там останется, 1 здесь... - Мой муж, - сказала она, вздохнувши, и начала расстегивать капотик. - Мой муж ... Капор с интересом слушал, и щеки его светипись жир­ ным красным светом. Спрашивал: -А что за человек твой муж? - Мерзавец он. Больше ничего! - сам себе сказал Турбин, в одиночестве через комнату и переднюю от Елены. Мысли Елены передались ему и жгли его уже много минут. - Мерзавец, а 11 действительно тряпка. Если уж не выгнал его, то, по крайней мере, нужно было молча уйти. Поезжай к чертим. Не потому даже мерзавец, что бросил Елену в такую минуту, это, в конце концов, мелочь, вздор, а совсем по-другому. Но вот почему? А черт, да понятен он мне совершенно. О, чертова кукла, лишенная малейшего пон11тия о чести! Все, что ни гово­ рит, говорит, как бесструнная балалайка, н это офицер русской военной академии. Это лучшее, что должно было быть в России... Квартира молчала. Полоска, выпадавшая из спальни Елены, потухла. Она заснула, и мысли ее потухли, но Турбин еще долго мучился у себя в маленькой комнате, у 79
маленького письменного стола. Водка и германское вино удружили ему плохо. Он сидел и воспаленными глазами глядел в страницу первой попавшейся ему книги и вычи­ тывал, бессмысленно возвращаясь к одному и тому же: Русскому человеку чесrь - OJUIO TOJJЬKO mtwнee бремR••• Только под утро он разделе• и уснул, и вот во сне •вился к нему маленького роста кошмар в брюках в крупную клетку и глумливо сказал: -Голым профилем на ежа не сядешь!.. Свята~ Русь - страна деревянная, нища1 и ... опасная, а русско­ му человеку честь - только лишнее бремя. - ~ ты! - вскричал во сне Турбин. - Г-гадина, да 1 тебя. - Турбин во сне полез в ящик стола доставать браунинг, сонный, достал, хотел выстрелить в кошмар, погнался за ним, и кошмар пропал. Часа два тек мутный, черный, без сновидений сон, а когда уже начало светать бледно и нежно за окнами ком­ наты, выходящей на застекленную веранду, Турбину стал сниться Город. 4 Как многоярусные соты, дымился, и шумел, и жил Город. Прекрасный в морозе и тумане на горах, над Дне­ пром. Целыми днями винтами шел из бесчисленных труб дым к небу. Улицы курились дымкой, и скрипел сбитый гигантский снег. И в пять, и в шесть, и в семь этажей rромозднлись дома. Днем их окна были черны, а ночью горели рядами в темно-синей выси. Цепочками, сколько хватало глаз, как драгоценные камни, сияли электричес­ кие шары, высоко подвешенные на закорючках серых длинных столбов. Днем с при1тным ровным гудением бе• rали трамваи с желтыми соломенными пухлыми сиденья.. ми, по образцу заграничных. Со ската на скат, покрики· вая, ехали извозчики, и темные воротники -мех сереб­ ристый и черный - делали женские лица загадочными н красивыми. Сады стояли безмолвные и спокойные, О'l'яrченные белым, нетронутым снегом. И было садов в Городе так 80
много, как ни в 'одном городе мира. Они раскинулись по­ всюду огромными пятнами, с аппеями, каштанами, овра­ гами, кленами и липами. Сады красавались на прекрасных ropax, нависших над Днепром, и, уступами поднимаясь, расшир.tясь, порою пе­ стря миппионами солнечных пятен, порою в нежных су­ мерках, царствовал вечный Царский сад. Старые сгнив­ шие черные балки парапета не преrраждап11 пуrи прямо к обрывам на страшноЯ высоте. Оrвесные стены, заметен­ ные вьюгою, падали на нижние далекие террасы, а те рас­ ходились все дальше и шире, переходили в береговые рощи над шоссе, вьющимс.1 по береrу великоЯ реки, и темная скованная лента уходила туда, в дымку, куда даже с городских высот не хватает человеческих глаз, где седые пороги, Запорожскаи Сечь, и Херсонес, и дальнее море. Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покоЯ на улицах и переулках и верхнего Города, на горах, и Горо­ да нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Дне­ пра, и весь машинныЯ гул уходил внутрь каменных зда­ ний, СМIГЧалСI И ворчал ДОВОЛЬНО глухо. Вс.1 ЭНерГИ.I Го­ рода, накоппенна.1 за солнечное и грозовое лето, вылива­ лась в свете. Свет с четырех часов дни начинал загорать· си в окнах домов, в круглых электрических шарах, в газо­ вых фонар1х, в фонар1х домовых, с огненными номера· ми, и в стеКJIJнных сплошных. окнах электрических стан­ ций, наводящих на мысль о страшном и суетном электри· ческом будущем человечества, в их сплошных окнах, где были видны неустанно мотающие свои отча1нные колеса машины, до корн.1 расшатывающие самое основание земли. Иrрал светом и перепнвалс.1, светился и танцевал и мерцал Город по ночам до самого утра, а утром угасал, одевалея дымом и туманом. Но лучше всего сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и часто летом, в черной мгле, в путаных заводях и изrнбах старика-реки, из ивн.tка, лодки видели ero и находили по его свету водяной путь на Город, к его пристаням. Зимой крест сиял в черной rуще небес и холодно и спокойно царил над темными по· лоrнми дап.1ми московского береrа, от которого были 81
перекинуты два rромадных моста. Один цenнoil, тяжкиil, Николаевский, ведущий в слободку на том берегу, дру­ гой - высоченный, стреловидный, по которому прибеrа­ ли поезда опуда, где очень, очень далеко сидела, раски­ нув свою пеструю шапку, таинственная Москва. И вот, в зиму 1918 года, Город жил странною, неесте­ ственной жизнью, которая, очень возможно, уже не по­ вторится в двадцатом столетии. За каменными стенами все квартиры бьши переполнены. Свои давнишние искон­ ные жители жались и продолжали сжиматься дальше, волею-неволею впуская новых пришельцев, устремляв­ шихся на Город. И те как раз и приезжали по этому стре­ ловидному мосту опуда, где заrадочные сизые дымки. Бежали седоватые банкиры со своими женами, бежали талантливые дельцы, оставившие доверенных помощни­ ков в Москве, которым бьшо поручено не терять связи с тем новым миром, который нарождался в Московском царстве, домовладельцы, покинувшие дома верным тай­ ным nриказчикам, nромышленннки, купцы, адвокаты, об­ щественные деятели. Бежали журналисть1, московские и петербургские, продажные, алчные, трусливые. Кокотки. Честные дамы из аристократических фамилий. Их неж­ ные дочери, петербургские бледные развратницы с накра­ шенными карминовыми губами. Бежали секретари дирек­ торов департаментов, юные пассивные педерасты. Бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики, жандармы и актрисы императорских театров. Вся эта масса, просачи­ ваясь в щель, держала свой путь на Город. Всю весну, начиная с избрания rетмана, он наполнялся и наполнялся пришельцами. В квартирах спали на диванах и стульях. Обедали оrромными обществами за столами в богатых квартирах. Открьшись бесчисленные съестные лавки-паштетные, торговавшие до глубокой ночи, кафе, где подавали кофе и где можно бьшо купить женщину, новые театры миниатюр, на подмостках которых кривля­ лись и смешили народ все наиболее известные актеры, сле­ тевшиеся из двух столиц, открылся знаменитый театр «Ли­ ловый неrр» и величественный, до белого утра rремящий тарелками, клуб <<Прах>> (nоэты - режиссеры - артис- 82
ты - художники) на Никопаевско&i улице. Тотчас же выwпи новые rазеты, и лучшие перья в России начали пи­ сать в них фельетоны и в этих фельетонах nоносить боль­ шевиков. Извозчики целыми днями таскали седоков из ресторана в ресторан, и по ночам в кабаре играла струн­ ная музыка, и в табачном дыму светипись неэемной красо­ той лица белых, истощенных, закокаиненных проституток. Город разбухал, ширился, пез, как опара из горшка. До самого рассвета шелестели игорные клубы, и в них иг­ рали личности петербургские и личности городские, игра­ ли важные и гордые немецкие лейтенанты и майоры, ко­ торых русские боялись и уважали. Играли арапы из клу­ бов Москвы и украинско-русские, уже висящие на волос­ ке помещики. В кафе «Максим>> соловьем свистап на скрипке обаятельный сдобный румын, и глаза у него быпн чудесные, печальные, томные, с синеватым белком, а волосы - бархатные. Лампы, увитые цыганскими ша­ т~ми, бросали два света - вниз белый электрический, а вбок и вверх оранжевый. Звездою голубого пыльного шелку разпивалея потолок, в rопубых ложах сверкали крупные бриплианты и поснипись рыжеватые сибирские меха. И пахло жженым кофе, потом, спиртом и француз­ скими духами. Все пето восемнадцатого года по Никола­ евской шаркали дутые лихачи, в наваченных кафтанах, и в ряд до света конусами горели машины. В окнах магази­ нов мохнатипись цветочные леса, бревнами золотистого жиру висели балыки, орлами и печаnми томно сверкали бутылки прекрасного шампанского вина <<Абрау>>. И все пето, и все пето напирали и напирали новые. Поивились хрящевато-белые с серенькой бритоii щетин­ кой на лицах, с сияющими лаком штиблетами и наrпыми глазами тенора-солисты, члены Государственной думы в пенсне, б... со звонкими фамипиими, биппиардные игро­ ки... воднпи девок в магазины покупать краску дпи губ и дамские штаны из батиста с чудовищным разрезом. По­ купали девкам лак. Гнали письма в единственную отдушину, через смут­ ную Польшу (ни один черт не знал, кстати говори, что в ней творится и что это за такая новая страна - Польша), в Германию, великую страну честных тевтонов, запраши­ вая визы, переводя деньги, чуя, что, может быть, придет- 83
ся ехать дальше и дальше, туда, куда ни в коем случае не достигнет страшный бой и грохот большевистских бое· вых полков. Мечтали о Франции, о Париже, тосковали при мысли, что попасть туда-очень трудно, почти невоз· можно. Еще больше тосковали во время тех страшных и не совсем ясных мыслей, что вдруг приходили в бессон· ные ночи на чужих диванах. - А вдруг? а вдруг? а вдруг? лопнет этот железный кордон... И хлынут серые. Ох, страшно ... Приходили такие мысли в тех случаях, когда далеко, далеко слышались мягкие удары пушек - под Городом стреляли почему-то все лето, блистательное и жаркое, когда всюду и везде охраняли покой металлические немцы, а в самом Городе постоянно слышались глухонь­ кие выстрелы на окраинах: па-па-пах. Кто в кого стрелял - никому не известно. Это по ночам. А днем успокаивались, видели, как временами по Крещатику, главной улице, или по Владимирской прохо­ дил полк германских гусар. Ах, и полк же был! Мохнатые шапки сидели над гордыми лицами, и чешуйчатые ремни сковывали каменные подбородки, рыжие усы торчали стрелами вверх. Лошади в эскадронах шли одна к одной, рослые, рыжие четырехвершковые лошади, и серо-голу­ бые френчи сидели на шестистах всадниках, как чугунные мундиры их грузных германских вождей на памятниках городка Берлина. Увидав их, радовались и успокаивались и говорили далеким большевикам, злорадно скаля зубы из-за колю­ чей пограничной проволоки: - А ну, суньтесь! Большевиков ненавидели.· Но не ненавистью в упор, когда ненавидящий хочет идти драться и убивать, а нена­ вистью трусливой, шипящей, из-за угла, из темноты. Не­ навидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, днем .в ресторанах, читая газеты, в которых описывалось, как большевики стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам и как в Москве торгуют лавочники .лQшадиным мясом; зараженным сапом. Ненавидели все - купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актеры, домовла· дельцы, кокотки, члены государственного совета, инжене· ры, врачи и писа'l'елН... 84
Бьши офицеры. И они бежали и с севера, и с запа­ да - бывшего фронта - и все направл1лись в Город, их было очень много и становилось все больше. Риску• жиз­ нью, потому что им, большею частью безденежным и но­ сившим на себе неизгладимую печать своей профессии, бьшо труднее всего получить фальшивые документы и пробратьс• через границу. Они все-таки сумели пробрать­ С.II и nо•витьс.11 в Городе с травлеными взорами, вшивые и небритые, беспогонные, и начинали в нем приспосабли­ ватьс•, чтобы есть и жить. Были среди них исконные ста­ рые жители этого Города, вернувшиес.11 с войны в наси­ женные гнезда с той мыслью, как и Алексей Турбин, - отдыхать и отдыхать и устраивать заново не военную, а обыкновенную человеческую жиэнь, и были сотни и сотни чужих, которым нельз• бьшо уже оставатьс• ни в Петербурге, ни в Москве. Одни из них - кирасиры, кава­ лергарды, конногвардейцы и гвардейские гусары, выплы­ вали легко в мутной пене потревоженного Города. Гет­ манский конвой ходил в фантастических погонах, и за гетманскими столами усаживалось до двухсот масленых проборов mодей, сверкающих гнилыми желтыми ]fбами с золотыми пломбами. Кого не вместил конвой, вместили дорогие шубы с бобровыми воротниками и полутемные, резного дуба квартиры в· лучшей части Города -Лип­ ках, рестораны и номера отелей... Другие, армейские штабс-капитаны конченых и разва­ лившихся полков, боевые армейские гусары, как полков­ ник Пай-Туре, сотни прапорщиков и подпоручиков, быв­ ших студентов, как Степанов - Карась, сбитых с винтов жизни войной и революцией, и поручики, тоже бывшие студенты, но конченные для университета навсегда, как Виктор Викторович Мышлаевский. Они, в серых потер­ тых шинелях, с еще не зажившими ранами, с ободранны­ ·ми тенями погон на плечах, приезжали в Город и в своих ;семьях или в семьях чужих спали на стульях, укрывались ·шинелями, пили водку, бегали, хлопотали и злобно кипе­ ли. Вот эти JJОСЛедние ненавидели большевиков ненавис­ тью горячей и прямой, той, которая может двинуть в драку. Были юнкера. В Городе к началу революции остава­ лось четыре юнкерских училища - инженерное, артнлле- 85
риilское и два пехо111ых. Они кончились и развалились в грохоте солдатскоil стрельбы и выбросили на улицы ис­ калеченных, только что кончивших гимназистов, только что начавших студентов, не детеil и не взрослых, не воен­ ных и не штатских, а таких, как семнадцатилетний Ни­ колка Турбин... - Все это, конечно, очень мило, и над всем царствует гетман. Но, ей-боrу, я до сих пор не знаю, да и знать не буду, по всей вероятности, до конца жизни, что собой представл.1ет этот невиданный властитель с наименовани­ ем, свойственным более веку семнадцатому, нежели двад· цатому. -Да кто он такой, Алексей Васильевич? - Кавалергард, генерал, самый крупный богатый по- мещик, и зовут ero Павлом Петровичем... По какой-то странной насмешке судьбы и истории из­ брание его, состоJIВшееся в апреле знаменитого года, про­ изошло в цирке. Будущим историкам это, вероятно, даст обильный материал для юмора. Гражданам же, в особен­ ности оседлым в Городе и уже испытавшим первые взры­ вы междоусобноil брани, было не только не до юмора, но и вообще не до каких-либо размышлений. Избрание со­ стоялось с ошеломляющей быстротой - и слава Боrу. Гетман воцарился - и прекрасно. Лишь бы только на рынках было м.1со и хлеб, а на улицах не было стрельбы, и чтобы, ради самого Господа, не было большевиков, и чтобы простой народ не грабил. Ну что ж, все это более или менее осуществилось при гетмане, пожалуil, даже в значительной степени. По крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцы и большинство горожан, хоть и смеялись над странной гетманской страной, которую они, подобно капитану Тальбергу, называли опереткой, не­ всамделишным царством, гетмана славословили искрен­ не... и ... «дай Бог, чтобы это продолжалось вечно». Но вот могло ли это продолжаться вечно, никто бы не мог сказать, и даже сам гетман. Да-с. Дело в том, что Город - Городом, в нем и поли­ ция - варта, н министерство, и даже воilско, и rаэеть1 различных наименований, а вот что делаете• кругом, в 86
той настоящей Украине, которая по величине больше Франции, в которой десятки миллионов людей, - этого не знал никто. Не знали, ничего не знали, не только о местах отдаленных, но даже - смешно сказать - о де­ ревнях, расположенных в пятидесяти верстах от самого Города. Не знали, но ненавидели всею душой. И когда доходили смутные вести из таинственных областей, кото­ рые носят название - деревни, о том, что немцы грабят мужиков и безжалостно карают их, расстреливая из пуле­ метов, не только ни одного голоса возмущении не разда­ лось в защиту украинских мужиков, но не раз, под шел­ ковыми абажурами в гостиных, скалились по-волчьи зубы и слышно бьшо бормотание: -Так им и надо! Так и надо; мало еще! Я бы их еще не так. Вот будут они помнить революцию. Выучат их немцы - своих не хотели, попробуют чужих! -Ох, как неразумны ваши речи, ох, как неразумны. -Да что вы, Алексей Васильевич!.. Ведь это такие мерзавцы. Это же совершенно дикие звери. Ладно. Немцы им покажут. Немцы!! Немцы!! и повсюду: Немцы!! Немцы!!! Ладно: тут немцы, а там, за далеким кордоном, где сизые леса, большевики. Только две силы. s Так вот-с, нежданно-негаданно появилась третья ,еила на громадной шахматноii доске. Так плохой и неумный игрок, отгородившись пешечным строем от страшного партнера (к слову говорs, пешки очень похожи на немцев в тазах), группирует своих офицеров около игрушечного короля. Но коварная ферзь противника внезапно находит путь откуда-то сбоку, проходит в тьш и начинает бить по тылам пешки и конеii и объявляет страшные шахи, а за ферзем приходит стремитепьный пеrкий спон - офицер, подлетают коварными зигзагами кони, и вот-с. поrнбает 87
слабый и скверный игрок - получает его деревJанный ко­ роль мат. Пришло все зто быстро, но не внезапно, и предшест­ вовали тому, что пришло, некие знамениJI. Однажды, в мае месJiце, когда Город проснулсJI CИJI· ющий, как жемчужина в бирюзе, и солнце выкатилось освещать царство гетмана, когда граждане уже двину­ лись, как муравьи, по своим делишкам и заспанные при­ kазчики начали в магазинах открывать рокочущие што­ ры, прокатилсJI по Городу страшный и зловещий звук. Он был неслыханного тембра - и не пушка н не гром, - но настолько силен, что многие форточки от­ крылись сами собой и все стекла дрогнули. Затем звук повторился, прошел вновь по всему верхнему Городу, скатился волнами в Город нижний - Подол и через го· лубой красивый Днепр ушел в московские дали. Горожа­ не проснулись, и на улицах началось смятение. Разрос­ лось оно мгновенно, ибо побежали с верхнего Города - Печерска растерзанные, окровавленные люди с воем 11 визгом... А звук прошел н в третий раз и так, что нача­ ли с громом обваливаться в печерских домах стекла и почва шатнулась под ногами. Многие видели тут женщин, бегущих в одних сороч­ ках и кричащих страшными голосами. Вскоре узнали, от­ куда пришел звук. Он явился с Лысой Горы за Городом, над самым Днепром, где помещались гигантские склады снарядов и пороху. На Лысой Горе произошел взрыв. Пять дней жил после этого Город, в ужасе ожидая, что потекут с Лысой Горы ядовитые газы. Но удары пре­ кратились, газы не потекли, окровавленные исчезли, и Город приобрел мирный вид во всех своих частях, за ис­ ключением небольшого угла Печерска, где рухнуло не­ сколько домов. Нечего и говорить, что германское ко­ мандование нарядило строгое следствие, и нечего н гово­ рить, что Город ничего не узнал относительно причин взрыва. Говорили разное. -Взрыв произвели французские шпионы. - Нет, взрыв произвели большевистские шпионы. Кончилось все зто тем, что о взрыве просто забыли. Второе знамение пришло летом, когда Город бьш полон мощной пыльной зеленью, rремел и грохотал и 88
германские леiiтенанты выпивали море содовоii воды. Второе знамение было поистине чудовищно! Среди бела дня, на Николаевскоii улице, как раз там, rде стояли лихачи, убили не кого иного, как главноко­ мандующего rерманскоii армией на Украине, фельдмар­ шала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого импе­ ратора Вильгельма! Убил его, само собой разумеется, ра­ бочий и, само собой разумеется, социалист. Немцы пове­ сили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого убийцу, но даже извозчика, который подвез его к месту происшествия. Правда, это не воскре­ сило нисколько знаменитого генерала, но зато породило у умных людей замечательные мысли по поводу происхо­ дящеrо. Так, вечером, задыхаясь у открытого окна, расстеги­ вая пуговицы чесучовой рубашки, Василиса сидел за ста­ каном чая с лимоном и говорил Алексею Васильевичу Турбину таинственным шепотом: - Сопоставляя все эти события, я не могу не прийти к заключению, что живем мы весьма непрочно. Мне ка­ жется, что под немцами что-то такое (Василиса пошеве­ лил короткими пальцами в воздухе) шатаете•. Подумайте сами... Эiiхгорна ... и где? А? (Василиса сделал испуrаню~1е глаза.) Турбин выслушал мрачно, мрачно дернул щекой и ушел. Еще предзнаменование явилось на следующее же утро и обрушилось непосредственно на того же Василису. Ра­ ненько, раненько, когда солнышко заслало веселый луч в мрачное nодземелье, ведущее с дворика в квартиру Васи­ лисы, тот, выглянув, увидал в луче знамение. Оно было бесподобно в сиянии своих тридцати лет, в блеске монист на царственной екатерининской шее, в босых стройных ногах, в колышущейся упругой груди. Зубы видения свер­ кали, а от ресниц пожилась на щеки лиловая тень. - Пьядэсят сегодня, - сказало знамение голосом си­ рены, указывая на бидон с молоком. -Что ты, Явдоха? - воскликнул жалобно Васили­ са. -Побойся Бога. Позавчера сорок, вчера сорок ПIIТЬ, сегодня n•тьдесят. Ведь этак невозможно. 89
- Що ж я зроблю? Усэ дорого. - ответила сирена. - кажуr на базаре. будэ и сто. Ее зубы вновь сверкнули. На мгновение Василиса забьш и про пятьдесят. и про сто, про все забьш. и слад­ кий и дерзкий холод прошел у него в животе. Сладкий холод, который проходил каждый раз по животу Васили­ сы. как только поuл11лось перед ним прекрасное видение в солнечном луче. (Василиса вставал раньше своей супру­ ги.) Про все забыл, почему-то представил себе поляну в лесу, хвойный дух. Эх. эх... -Смотри, Явдоха. - сказал Василиса. облизывая rубы и кося глазами (не вышла бы жена). - уж очень вы распустились с этой революцией. Смотри, выучат вас немцы. «Хлопнуть или не хлопнуть ее по плечуЪ> - подумал мучительно Василиса и не решился. Широкая лента алебастрового молока упала и запени­ лась в кувшине. - Чи воны нас выучуть. чи мы их разучимо. - вдруг ответило знамение. сверкнуло. сверкнуло, прогремело би­ доном, качнуло коромыслом и, как луч в луче, стало под­ ниматься из подземелья в солнечный дворик. «Н-ноги­ то - а-ах!!» - застонало в голове у Василисы. В это мгновение донесся голос супруги, и, повернув­ шись, Василиса столкнулся с ней. -С кем это ты? - быстро шнырнув глазом вверх, спросила супруга. -С Явдохой, - равнодушно ответил Василиса, - представь себе, молоко сеrодня пятьдесят. -К-как? - воскликнула Ванда Михайловна. - Это безобразие! Какая наглость! Мужики совершенно взбеси­ пись... Явдоха! Явдоха! - закричала она, высовываясь в окошко. - Явдоха! Но видение исчезло и не возвращалась. Василиса всмотрелся в кривой стан жены, в желтые волосы, костп~вые локти и сухие ноги, и ему до того вдруг сделалось тошно жить на свете, что он чуть-чуть не птонул Ванде на подол. Удержавшись и вздохнув, он ушел в прохладную полутьму комнат, сам не понимая, что именно гнетет его. Не то Ванда - ему вдруг предста­ вилась она, и желтые кmочицы вылезли вперед, как свя- 90
занные оглобли, - не то какая-то неловкость в словах сладостного видения. - Разучимо? А? Как вам это нравится? - сам себе бормотал Василиса. - Ох, уж эти мне базары! Нет, что вы на это скажете? Уж если они немцев перестанут боять­ ся... последнее дело. Раэучимо. А? А зубы-то у нее - рос­ кошь... Явдоха вдруг во тьме почему-то представилась ему голой, как ведьма на горе. - Какая дерзость... Раэучимо? А грудь ... И это бьшо так умопомрачительно, что Василисе сде­ лалось нехорошо, и он отправился умьmаться холодной водой. Так-то вот, незаметно, как всегда, подкралась осень. За наливным золотистым августом пришел светлый и пыльный сентябрь, и в сентябре произошло уже не знаме­ ние, а само событие, и было оно на первый взгляд совер­ шенно неэначительно. Именно, в городскую -порьму однажды светлым сен­ тябрьским вечером пришла подписанная соответствующи­ ми гетманскими властями бумага, коей предписывалось выпустить из камеры 1'#2 666 содержащегося в означенной камере преступника. Вот и все. Вот и все! И из-за этой бумажки - несомненно из-за нее!- произошли такие беды и несчастья, такие походы, кровопролития, пожары и поrромы, отчаяние и ужас... Ай, ай, ай! Узник, выпущенный на волю, носил самое простое и неэначительное наименование - Семен Васильевич Пет­ тора. Сам он себя, а также и городские газеты периода декабря 1918 - февраля 1919 годов называли на фран­ цузский несколько манер «Снм6н». Прошлое Симона бьшо поrружено в глубочайший мрак. Говорили, что он будто бы бухгалтер. -Нет, счетовод. - Нет, студент. Был на углу Крещатика и Николаевской улицы боль­ шой и изящный магазин табачных изделий. На продолго­ ватой вьmеске был очень хорошо изображен кофейный турок в феске, курящий калын. Ноги у турка были в мяг­ ких желть1х туфлях с задранными носами. 91
Так вот нашлись и такие, что клятвенно уверяли, будто видели совсем недавно, как Симон продавал в этом самом магазине, изящно стоя за прилавком, табачные из­ делия фабрики Соломона Когена. Но тут же находились и такие, которые говорили: - Ничего подобного. Он был уполномоченным союза городов. - Не союза городов, а земского союза, - отвечали третьи, - типичный земrусар. Четвертые (приезжие), закрывая глаза, чтобы лучше припомнить, бормотали: - Позвольте... позвольте-ка ... И рассказывали, что будто бы десять лет назад... ви­ новат... одиннадцать, они видели, как вечером он шел по Малой Бронной улице в Москве, причем под мышкой у него была гитара, завернутая в черный коленкор. И даже добавляли, что шел он на вечеринку к землякам, вот поэ­ тому и гитара в коленкоре. Что будто бы шел он на хо­ рошую, интересную вечеринку с веселыми румяными зем­ лячками-курсистками, со сливянкой, привезенной прямо с благодатной Украины, с песнями, с чудным Грицем... ... on, не хо-д-н... Потом начинали путаться в описании наружности, пу- тать даты, указания места... -Вы говорите, бритый? -Нет, кажется... позвольте ... с бородкой. - Позвольте... разве он московский? -Да нет, студентом._ он был... -Ничего подобного. Иван Иванович его знает. Он был в Тараще народным учителем ... Фу ты, черт... А может, и не шел по Бронной. Москва город большой, на Бронной туманы, изморозь, тени... Какая-то гитара... турок под солнцем... кальян... гита­ ра - дзинь-трень... неясно, туманно... ах, как туманно и страшно кругом. ...И.цуr н nоrо-ют... Идут, идут мимо щсровавленные тени, бегут виденюr, растрепанные девичьи косы, тюрьмы, стрельбы, и мороз, и полночный крест Владимира. 92
Идут и поют Юихера rвapдeAcxoll wxonы... Трубы, mпавры, Тареmси rрсмп. Гремят торбаны, свищет соловей стальным винтом, засекают шомполами насмерть людей, едет, едет чернош­ лычная конница на горячих лошадЯх. Вещий сон rремит, катится к постели Алексея Турби­ на. Спит Турбин, бледный, с намокшей в тепле прядью волос, и розовая лампа горит. Спит весь дом. Из книж­ ной храп Карася, из Николкиной свист Шервинского... Муть... ночь... Валяется на полу у постели Алексея недо­ читанный Достоевский, и глумятся «Бесы» отчаяннJ>JМИ словами... Тихо спит Елена. -Ну, так вот что я вам скажу: не было. Не было! Не бьто этого Симона вовсе на свете. Ни турка, ни гитары под кованым фонарем на Бронной, ни земского союза... ни черта. Просто миф, порожденный на Украине в тума­ не страшного восемнадцатого года. ... И было другое - лютая ненависть. Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четырежды сорок раз четы­ реста тысяч мужиков с сердцами, горящими неутоленной злобой. О, много, много скопилось в этих сердцах. И удары лейтенантских стеков по лицам, и шрапнельный беглый огонь по непокорным деревням, спины, исполосо­ ванные шомполами гетманских сердюков, и расписки на клочках бумаги почерком майоров и лейтенантов герман­ ской армии: «Вы0ить pyccкoil CaDIЬe 3ll KytllleiU/yкJ у 11« CIUIIЬIO 25 АID[КЖ». Добродушный, преэрнтельный хохоток над теми, кто приезжал с такой распискою в штаб германцев в Город. И реквизированные лошади, и отобранный хлеб, и по­ мещики с толстыми лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане, - дрожь ненависти при слове «офицерня». Вот что бьmо-с. Да еще слухи о земельной реформе, которую намере­ вался произвести паи гетман, -Увы, увы! Только в ноябре восемнадцатого года, когда под Городом заrудели пушки, догада­ лись умные люди, а в том числе и Василиса, что 93
ненавидели мужики этого самого пана гетмана, как бешеную собаку,- и мужицкие мыслишки о том, что никакой этой панской сволочной реформы не нужно, а нужна та вечная, чаемая мужицкая реформа: -Вся земля мужикам. - Каждому по сто десятин. -Чтобы никаких помещиков и духу не было. - И чтобы на каждые эти сто десятин верная гербовая бумага с печатью - во владение вечное, наследственное, от деда к отцу, от отца к сыну, к внуку и так далее. -Чтобы никакая шпана из Города не приез­ жала требовать хлеб. Хлеб мужицкий, никому его не дадим, что сами не съедим, закопаем в землю. -Чтобы из Города привозили керосин. - Ну-с, такой реформы обожаемый гетман произвес- ти не мог. Да и никакой черт ее не произведет. Были тоскливые слухи, что справиться с гетманской и немецкой напастью могут только большевики, но у боль­ шевиков своя напасть: -Жиды и комиссары! - Вот головушка горькая у украинских мужиков! Ни- откуда не'r спасения!! Были десятки тысяч людей, Вернувшихея с войны и умеющих стрелять... -А выучили сами же офицеры по приказамню на­ чальства! Сотни тысяч винтовок, закопанных в землю, упрятан­ ных в клунях и коморах и не сданных, несмотря на ско­ рые на руку военно-полевые немецкие суды, порки шом­ полами и стрельбу шрапнелями, миллионы патронов в той же земле, и трехдюймовые орудия в каждой пятой де­ ревне, и пулеметь1 в каждой второй, во всяком городишке склады снарядов, цейхrаузы с шинелями и папахами. И в этих же городишках народные учителя, фельдше­ ра, однодворцы, украинские семинаристь1, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны пчеловодов, штабс-капитаны с украинскими фамилиями... все говорят на украинском языке, все любят Украину волшебную, во­ ображаемую, без паиов, без офицеров-москалей, - и ты- 94
с.1чи бывших пленных украинцев, вернувшихс• из Гали­ ции. Это в довесочек к десяткам тысяч мужичков?.• 0-ro-гol Вот это было. А узник... гитара ... Спухи rроэные, ужасные.•• НaCТ)'IUIJOТ на нас... Дзинь... трень ... эх, эх, Николка. Турок, земгусар, Симон. Да не было его. Не было. Так, чепуха, легенда, мираж. Просто слово, в котором слились и неутоленная 1рость, и жажда мужицкой мести, и чаяни• тех верных сынов своей подсолнечной, жаркой Украины... ненавидящих Москву, какая бы она ни была - большевистска• ли, царская или еще какая. И напрасно, напрасно мудрый Василиса, хватаясь за голову, восклицал в знаменитом ноябре: «Quos vult per- dere, dementatl»l - и проклинал гетмана за то, что тот выпустил Петлюру из загаженной городской тюрьмы. -Вздор-с все это. Не он - другой. Не другой - тре­ тий. Итак, кончились вс•кие знамени• и наступили собы­ тии... Второе было не пустяшное, как какой-то выпуск мифического человека из тюрьмы, - о нет! - оно было так величественно, что о нем человечество, наверное, будет говорить еще сто лет... Галльские петухи в красных штанах, на далеком европейском Западе, заклевали толс­ тых кованых немцев до полусмерти. Это было ужасное зрелище: петухи во фригийских колпаках с картавым кле­ котом налетели на бронированных тевтонов и рвали из них клочь• MJica вместе с броней. Немцы дрались отча•н­ но, вгон•ли широкие штыки в оперенные груди, грызли зубами, но не выдержали, - и немцы! немцы! попросили nощады. Следующее событие бьшо тесно связано с этим и вы­ текло из него, как следствие из причины. Весь мир, оше­ ломленный и nоrр•сенный, узнал, что тот человек, им.1 которого и штоnорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и которыii был-то уж наверня- • Коrо (Боr) захочет nоl)бить, тоrо он пиwает разума (lrШIL). 9S
ка сплошь металлический, без малейших признаков дере­ ва, он был повержен. Повержен в прах - он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как лннJШИ немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мунди­ ров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в те­ чение немногих часов линsrли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклsrниых дисков начинала гмдеть дырявая реденькаJI нищета. Вот тогда ток пронизал мозги наиболее умных из тех, что с желтыми твердыt,tи чемоданами и с сдобными жен­ щинами проскочилн через колючий большевистский ла­ герь в Город. Они поНJiлн, что судьба их связала с побеж­ денными, и сердца их исполнились ужасом. -Немцы побеждены, - сказали rады. - Мы побеждены, - сказали умные гады. То же самое поняли и горожане. О, только тот, кто сам был побежден, знает, как вы­ глядит это слово! Оно похоже на вечер в доме, в котором испортилось электрическое освещение. Оно похоже на комнату, в которой по обоям ползет зелена• плесень, полная болезненной жизни. Оно похоже на рахитиков де­ монов ребят, на протухшее постное масло, на матерную ругань женскими голосами в темноте. Словом, оно похо­ же на смерть. Кончено. Немцы оставляют Украину. Значит, зна­ чит - одним бежать, а другим встречать новых, удИви• тельных, незваных гостей в Городе. И, стало быть, кому­ то придется умирать. Те, кто бегут, те умирать не будуТ, кто же будет умирать? - Умиrать - не в помиrушки иг'ать, - вдруг, картавя, сказал неизвестно откуда-то по­ явившийся перед спящим Алексеем Турбиным полковник Най-Турс. Он был в странной форме: на голове светозар­ ный шлем, а тело в кольчуге, и опирался он на меч, длинный, каких уж нет ни в одной армии со времен крестовых походов. Райское сияние ходи­ ло за Наем облаком. 96
- Вы в раю, полковник? - спросил Турбин, чувствуя сладостный трепет, которого никогда не испытывает человек наяву. -В гаю, - ответил Най-Турс голосом чис­ тым и совершенно прозрачным, как ручей в го­ родских лесах. - Как странно, как странно, - заговорил Турбин, - я думал, что рай - это так... мечта­ ние человеческое. И какая странная форма. Вы, позвольте узнать, полковник, остаетесь и в раю офицером? - Они в бригаде крестоносцев теперича, гос­ подин доктор, - ответил вахмистр Жилин, заве­ домо срезанный огнем вместе с эскадроном бел­ градских гусар в 1916 году на Виленеком направ­ лении. Как огромный витязь возвышался вахмистр, и кольчуга его распространяла свет. Грубые его черты, прекрасно памятные доктору Турбину, собственноручно перевязавшему смертельную рану Жилина, ныне были неузнаваемы, а глаза вахмистра совершенно сходны с глазами Най­ Турса - чисты, бездонны, освещены изнутри. Больше всего на свете любил сумрачной душой Алексей Турбин женские глаза. Ах, слепил Господь Бог игрушку - женские глаза! .. Но куда ж им до глаз вахмистра! - Как же вы? - спрашивал с любопытством и безотчетной радостью доктор Турбин. - Как же это так, в рай с сапогами, со шпорами? Ведь у вас лошади, в конце концов, обоз, пики? -Верите слову, господин доктор, - загудел виолонttельным басом Жилин-вахмистр, глядя прямо в глаза взором голубым, от которого теп­ лело в сердце, - прямо-таки всем эскадроном, в конном строю и подошли. Гармоника опять же. OJJo верно, неудобно... Там, сами изволите знать, чистота, полы церковные. - Ну? - поражался Турбин. -Тут, стало быть, апостол Петр. Штатский старичок, а важный, обходительный. Я, конечно, 97 4 м. Бy.JII'IIJCDB, т. 4
докладаю: так и так, второй эскадрон белград­ ских гусар в рай подошел благополучно, где при­ кажете стать? Докладывать-то докладываю, а сам, - вахмистр скромно кашлянул в кулак, - думаю, а ну, думаю, как скажут-то они, апостол Петр, а подите вы к чертовой матери... Потому, сами изволите знать, ведь это куда ж, с конями, и... (вахмистр смущенно почесал затылок) бабы, говоря по секрету, кой-какие пристали по дороге. Говорю это я апостолу, а сам мигаю взводу - мол, баб-то турните временно, а там видно будет. Пущай пока, до выяснения обстоятельства, за об­ лаками посидят. А апостол Петр, хоть человек вольный, но, знаете ли, положительный. Глаза­ ми - зырк, и вижу я, что баб-то он и увидал на повозках. Известно, платки на них ясные, за верс­ ту видно. Клюква, думаю. Полная засыпь всему эскадрону... «Эге, говорит, вы что ж, с бабами?>>- и голо­ вой покачал. «Так точно, говорю, но, говорю, не извольте беспокоиться, мы их сейчас по шеям попросим, господин апостол>>. «Ну нет, говорит, вы уж тут это ваше руко­ прикладство оставьте!» А? Что прикажете делать? Добродушный ста­ рикан. Да ведь сами понимаете, господин доктор, эскадрону в походе без баб невозможно. И вахмистр хитро подмигнул. - Это верно, - вынужден был согласиться Алексей Васильевич, потупляя глаза. Чьи-то глаза, черные, черные, и родинки на правой щеке, матовой, смутно сверкнули в сонной тьме. Он смущенно крякнул, а вахмистр продолжал: - Ну те-с, сейчас это он и говорит, - доло­ жим. Отправился, вернулся и сообщает: ладно, устроим. И такая у нас радость сделалась, невоз­ можно выразить. Только вышла тут маленькая за­ миночка. Обождать, говорит апостол Петр, по­ требуется. Одначе ждали мы не более минуты. Гляжу, под'Ьеэжает,- вахмистр указал на молча- 98
щего и горделивого Най-Турса, уходящего бес­ следно из сна в неиэвестную тьму,- господин эс­ кадронный командир рысью на Тушинеком Воре. А за ним немного погодя неиэвестный юнкерок в пешем строю, - тут вахмистр nокосился на Тур­ бина и nотуnился на мгновение, как будто хотел что-то скрыть от доктора, но не печальное, а, на­ оборот, радостный, славный секрет, nотом· оnра­ вился и nродолжал: - Поглядел Петр на них из­ nод ручки и говорит: «Ну, теперича, rрит, все!» - и сейчас дверь настежь, и nожалте, гово­ рит, справа no три. . . . Дунька, Дунька, Дунька н! Дуня, ЯГО.IЩ МОЯ, - зашумел вдруг, как во сне, хор железных голосов и заиг­ рала итальянская гармоника. - Под ноги! - закричали на разные голоса взводные. й-эх, Дуня, Дуня, Дунн, Дунн! Полюби, Дуня, меня,- и замер хор вдали. -С бабами? Так и вперлись? - ахнул Тур­ бин. Вахмистр рассмеялся возбужденно и радостно взмахнул руками. - Господи Боже мой, господин доктор. Места-то, места-то там ведь видимо-невндимо. Чистота... По первому обозрению говоря, пять корпусов еще можно поставить, и с запасными эс­ кадронами, да что nять - десять! Рядом с нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и гово­ рю: «А разрешите, говорю, спросить, это для кого же такое?>) Потому оригинально: звезды красные, облака красные, в цвет наших чакчир отливают... <<А это, - говорит апостол Петр, - для больше­ виков, с Перекопу которые». - Какого Перекопу? - тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин. 99
- А это, ваше высокоблагородие, у них-то ведь заранее все известно. В двадцатом году боль­ шевиков-то, когда брали Перекоп, видимо-неви­ димо положили. Так, стало быть, помещение к приему им приготовили. - Большевиков? - смутилась душа Турби­ на. - Путаете вы что-то, Жилин, не может этого быть. Не пустят их туда. -Господин доктор, сам так думал. Сам. Сму­ тился и спрашиваю Господа Боrа... - Боrа? Ой, Жилин! - Не сомневайтесь, господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам разговаривал не­ однократно. -Какой же он такой? Глаза Жилина испустили лучи, и гордо утон­ чились черты лица. -Убейте - объяснить не моrу. Лик осиян­ ный, а какой - не поймешь... Бывает, взгля­ нешь- и похолодеешь. Чудится, что он на тебя самого похож. Страх такоА проймет, думаешь, что же это такое? А потом ничего, отойдешь. Раз­ нообразное лицо. Ну, уж а как говорит, такая ра­ дость, такая радость... И сейчас проАдет, пройдет свет голубой... Гм ... да нет, не голубоА (вахмистр подумал), не моrу знать. Верст на тысячу и скрозь тебя. Ну вот-с я и докладываю, как же так, гово­ рю, Господи, попы-то твои говорят, что больше­ вики в ад попадут? Ведь это, говорю, что ж такое? Они в тебя не верят, а ты им вишь какие казармы взбодрил. «Ну, не верят?)) - спрашивает. «Истинный Бог»,- говорю, а сам, знаете ли, боюсь, помилуйте, Боrу этакие слова! Только гляжу, а он улыбается. Чеrо ж это я, думаю, дурак, ему докладываю, когда он лучше меня знает. Однако любопытно, что он такое скажет. А он и говорит: «Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне-то от этого ни жарко, ни холод­ но. Да и тебе, говорит, тоже. Да и им, говорит, то 100
же самое. Потому мне от вашей веры ни прибы­ ли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а по­ ступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друrа за глотку, а что касается к~арм, Жилин, то тут так надо понимать, все вы у меня, Жилин, одина­ ковые - в поле брани убиенные. Это, Жилин, по­ нимать надо, и не всякий это поймет. Да ты, в общем, Жилин, говорит, этими вопросами себя не расстраивай. Живи себе, гуляй». Кругло объяснил, господин доктор? а? «Попы­ то», - я говорю ... Тут он и рукой махнул: «Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше и не напо­ минай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То есть таких дураков, как ваши попы, нету дру­ гих на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не ПОПЫ». «Да, говорю, уволь ты их, Госnоди, вчистую! Чем дармоедов-то тебе кормить?» «Жалко, Жилин, вот в чем штука-то», - гово­ рит. Сияние вокруг Жилина стало голубым, и не­ объяснимая радость наnолнила сердце спящего. Протягивая руки к сверкающему вахмистру, он застонал во сне: -Жилин, Жилин, нельзя ли мне как-нибудь устроиться врачом у вас в бригаде вашей? Жилин nриветливо махнул рукой и ласково и утвердительно закачал головой. Потом стал ото­ двигаться и покинул Алексея Васильевича. Тот проснулся, и nеред ним, вместо Жилина, был уже понемногу бледнеющий квадрат рассветного окна. Доктор отер рукой лицо и почувствовал, что оно в слезах. Он долго вздыхал в утренних сумерках, но вскоре оnять заснул, и сон nотек те­ перь ровный, без сновидений... Да-с, смерть не замедлила. Она nошла по осенним, а nотом зимним украинским дорогам вместе с сухим вею­ щим снегом. Стала nостукивать в nерелесках пулеметами. Самое ее не было видно, но явственно видный предшест­ вовал ей некий корявый мужичонков гнев. Он бежал по метели и холоду, в дырявых лаптишках, с сеном в непо- 101
крытой свалявшейся голове, и выл. В руках он нес вели­ кую дубину, без котороi\ :-1е обходится никакое начинание на Руси. Запорхали легонькие красные петушки. Затем показался в багровом заходящем солнце повешенный за половые органы шинкарь-еврей. И в польской красивой столице Варшаве было видно видение: Генрик Сенкевич стал в облаке и ядовито ухмыльнулся. Затем началась просто форменная чертовщина, вспучилась и запрыгала пузырями. Попы звонили в колокола под зелеными купо­ лами потревоженных церквушек, а рядом, в помещении школ, с выбитыми ружейными пулями стеклами, пели ре­ волюционные песни. По дорогам пошло привидение - некий старец Дегrяренко, полный душистым самогоном и словами страшными, каркающими, но Складывающимнея в его темных устах во что-то до чрезвычайности напоми­ нающее декларацию прав человека и гражданина. Затем этот же Дегтяренко-пророк лежал и выл, и пороли его шомполами люди с красными бантами на груди. И самый хитрый мозг сошел бы с ума над этой закавыкой: ежели красные банты, то ни в коем случае не допустимы шом­ пола, а ежели шомпола - то невозможны красные банты ... Нет, задохнешься в такой стране и в такое время. Ну ее к дьяволу! Миф. Миф Петлюра. Его не было вовсе. Это миф, столь же замечательный, как миф о никогда не существовавшем Наполеоне, но гораздо менее красивый. Случилось другое. Нужно было вот этот самый мужиц­ кий гнев подиимать по одной какой-нибудь дороге, ибо так уж колдовски устроено на белом свете, что, сколько бы он ни бежал, он всегда фатально оказывается на одном и том же перекрестке. Это очень просто. Была бы кутерьма, а люди най­ дутся. И вот появился откуда-то полковник Торопец. Оказа­ лось, что он ни более ни менее, как из австрийской армии... -Да что вы? -Уверяю вас. Затем появился писатель Винниченко, прославивший себя двумя вещами - своими романами и тем, что лишь только колдовская волна еще в начале восемнадцатого 102
года выдернула его на поверхность отчаянного украин­ ского моря, его в сатирических журналах города Санкт­ Петербурга, не медля ни секунды, назвали изменником. -И поделом ... -Ну, уж это я не знаю. А затем-с и этот самый таин- ственный узник из городской тюрьмы. Еще в сентябре никто в Городе не представлял себе, что могут соорудить три человека, обладающие талантом появиться вовремя, даже и в таком ничтожном месте, как Белая Церковь. В октябре об этом уже сильно догадыва­ лись, и начали уходить, освещенные сотнями огней, поез­ да с Города 1, Пассажирского, в новый, пока еще широ­ кий лаз через новоявленную Польшу и в Германию. По­ летели телеграммы. Уехали бриллианты, бегающие глаза, проборы и деньги. Рвались на юг, на юг, в приморский город Одессу. В ноябре месяце, увы!- все уже знали до­ вольно определенно. Слово -Петлюра! -Петлюра!! -Петлюра!- запрыгало со стен, с серых телеграфных сводок. Утром с газетных листков оно капало в кофе, и божественный тропический напиток немедленно превращался во рту в неприятнейшие помои. Оно загуляло по языкам и засту­ чало в аппаратах Морзе у телеграфистов под пальцами. В Городе начались чудеса в связи с этим же загадочным словом, которое немцы произносили по-своему: -Пэтурра. Отдельные немецкие солдаты, приобретшие скверную привычку шататься по окраинам, начали по ночам исче­ зать. Ночью они исчезали, а днем выяснялось, что их убивали. Поэтому заходили по ночам немецкие патрули в цирюльных тазах. Они ходили, и фонарики сияли - не безобразничать! Но никакие фонарики не могли рассеять той мутной каши, которая заварилась в головах. Вильгельм. Вильгельм. Вчера убили трех немцев. Боже, немцы уходят, вы знаете?! Троцкого арестовали ра­ бочие в Москвеl!! Сукины сыны какие-то остановили поезд под Бородянкой и начисто его ограбили. Петлюра послал посольство в Париж. Опять Вильгельм. Черные сингалезы в Одессе. Неизвестное, таинственное имя - i03
консул Энно. Одесса. Одесса. Генерал Деникин. Опять Вильгельм. Немцы уйдут, французы придут. - Большевики придут, батенька! - Типун вам на язык, батюшка! У немцев есть такой аппарат со стрелкой - поставят его на землю, и стрелка показывает, где оружие зарыто. Это штука. Петлюра послал посольство к большевикам. Это еще лучше штука. Петлюра. Петлюра. Петлюра. Пет­ люра. Пэтурра. Никто, ни один человек не знал, что, собственно, хочет устроить этот Пэтурра на Украине, но решительно все уже знали, что он, таинственный и безликий (хотя, впрочем, rазеты время от времени помеща­ ли на своих страницах первый попавшийся в ре­ дакции снимок католического прелата, каждый раз разного, с подписью - Симон Петлюра), желает ее, Украину, завоевать, а для того, чтобы ее за­ воевать, он идет брать Город. 6 Магазин «Парижский шик» мадам Анжу помещался в самом центре Города, на Театральной улице, проходящей позади оперного театра, в огромном многоэтажном доме, и именно в первом этаже. Три ступеньки вели с улицы через стеклянную дверь в магазин, а по бокам стеклянной двери были два окна, завешенные тюлевыми пыльными занавесками. Никому не известно, куда делась сама мадам Анжу и почему помещение ее магазина было ис­ пользовано для целей вовсе не торговых. На левом окне была нарисована цветная дамская шляпа, с золотыми словами «Шик паризьен», а за стеклом правого окна большущий плакат желтого картона с нарисованными двумя скрещенными севастопольскими пушками, как на погонах у артиллеристов, и надписью сверху: <<Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан». Под пушками слова: 104
«Запись добровольцев в Мортирный Дивнзнон, имени командующего, принимается». У подъезда маrаэина стояла закопченная и развинчен­ ная мотоциклетка с лодочкой, и дверь на пружине поми­ нутно хлопала, и каждый раз, как она открывалась, над ней звенел великолепный звоночек - бррынь-брррынь, напоминающий счастливые и недавние времена мадам Анжу. Турбин, Мышлаевский и Карась встали почти одно­ временно после пыной ночи и, к своему удивлению, с со­ вершенно ясными головами, но довольно поздно, около полудня. Выяснипось, что Николки и Шервинского уже нет. Николка спозаранку свернул какой-то таинственный красненький узелок, покряхтел - эх, эх ... и отправился к себе в дружину, а Шервинский недавно уехал на службу в штаб командующего. Мышлаевский, оголив себя до пояса в заветной ком­ нате Анюты за кухней, где за занавеской стояла колонка и ванна, выпустил себе на шею и спину и голову струю ледяной воды и, с воплем ужаса и восторга вскрикивая: -Эх! Так его! Здорово! - запил все круrом на два аршина. Затем растерся мохнатой простыней, оделся, го­ лову смазал бриолином, причесался и сказал Турбину: - AJteшa, эгм... будь другом, дай свои шпоры надеть. Домой уж я не заеду, а не хочется являться беэ шпор. - В кабинете возьми, в правом .ящике стола. Мышлаевский ушел в кабинетик, повозился там, по­ звякал и вышел. Черноглазая Анюта, утром вернувшаяся из оmуска от тетки, шаркапа петушиной метепочкой по креслам. Мышлаевский откашлялся, искоса глянул на дверь, изменил прямой путь на извилистый, дал крюку и тихо сказал: - Здравствуйте, Анюточка... -Елене ВасАльевне скажу, - тотчас механически и беэ раздумы шепнула Анюта и закрыла глаза, как обре­ ченный, над которым палач уже занес нож. -Глупень... Турбин неожиданно заrл.янул в Дверь. Лицо его стало ядовитым. -Метелочку, Витя, рассматриваешь? Так. Красивая. А ты бы лучше шел своей дорогой, а? А ты, Анюта, имей 105
в виду, в случае, ежели он будет говорить, что женится, так не верь, не женится. -Ну что, ей-богу, поздороваться нельзя с человеком. Мышлаевскнй побурел от незаслуженной обиды, вы­ пятил грудь н зашлепал шпорами нз гостиной. В столо­ вой он подошел к важной рыжеватой Елене, н при этом глаза его беспокойно бегали. - Здравствуй, Лена, ясная, с добрым утром тебя. Эгм... (Из горла Мышлаевского выходил вместо металли­ ческого тенора хриплый низкий баритон.) Лена, ясная,­ воскликнул он прочувственно, - не сердись. Люблю тебя, и ты меня люби. А что я нахамил вчера, не обра­ щай внимания. Лена, неужели ты думаешь, что я какой­ нибудь негодяй? С этими словами он заключил Елену в объятия н рас­ целовал ее в обе щеки. В гостиной с мягким стуком упала петушья корона. С Анютой всегда происходили странные вещи, лишь только поручик Мышлаевский nоявлялся в турбинекой квартире. Хозяйственные предметы начинали сыпаться из рук Анюты: каскадом падали ножи, если это было в кухне, сыпалнсь блюдца с буфетной стойки; Ан­ нушка становилась рассеянной, бегала без нужды в перед­ нюю н там возилась с калошами, вытирая их тряпкой до тех пор, пока не чвакали короткие, спущенные до каблу­ ков шпоры н не появлялся скошенный подбородок, квад­ ратные плечи н синие бриджи. Тогда Аннушка закрывала глаза н боком выбиралась из тесного, коварного ущелья. И сейчас в гостиной, уронив метелку, она стояла в задум­ чивости н смотрела куда-то вдаль, через узорные занаве­ си, в серое, облачное небо. -Витька, Витька, - говорила Елена, качая головой, похожей на вычищенную театральную корону, - посмот­ реть на тебя, здоровый ты парень, с чего ж ты так осла­ бел вчера? Садись, пей чаек, может, тебе полегчает. - А ты, Леночка, ей-богу, замечательно выглядишь сегодня. И капот тебе идет, клянусь честью, - заиски­ вающе говорил Мышлаевский, бросая легкие, быстрые взоры в зеркальные недра буфета, - Карась, глянь, какой капот. Совершенно зеленый. Нет, до чего хороша. - Очень красива Елена Васильевна, - серьезно н ис­ кренне ответил Карась. 106
- Это электрик, - пояснила Елена, - да ты, Витень­ ка, говори сразу - в чем дело? -Видишь ли, Лена, ясная, после вчерашней истории мигрень у меня может сделаться, а с мигренью воевать невозможно... -Ладно, в буфете. -Вот, вот... Одну рюмку ... лучше всяких пирамидо- нов. Страдальчески сморщившись, Мышлаевский один за другим проглотил два стаканчика водки и закусил их об­ мякшим вчерашним огурцом. После этого он объявил, что будто бы только что родился, и изъявил желание пить чай с лимоном. -Ты, Леночка, - хрипловато говорил Турбин, - не волнуйся и поджидай меня, я съезжу, запишусь и вернусь домой. Касательно военных действий не беспокойся, будем мы сидеть в Городе и отражать этого миленького украинского президента - сволочь такую. -Не послали бы вас куда-нибудь? Карась успокоительно махнул рукой. - Не беспокойтесь, Елена Васильевна. Во-первых, должен вам сказать, что раньше двух недель дивизион ни в коем случае и готов не будет, лошадей еще нет и снаря­ дов. А когда и будет готов, то, без всяких сомнений, ос­ танемся мы в Городе. Вся армия, которая сейчас форми­ руется, несомненно, будет гарнизоном Города. Разве в дальнейшем, в случае похода на Москву... - Ну, это когда еще там... Эrм ... -Это с Деникиным нужно будет соединиться рань- ше... -Да вы напрасно, господа, меня утешаете, я ничего ровно не боюсь, напротив, одобряю. Елена говорила действительно бодро, и в глазах ее уже была деловая будничная забота. <<довлеет дневи злоба его». -Анюта, - кричала она, - миленькая, там на ве­ ранде белье Виктора Викторовича. Возьми ero, детка, щеткой хорошенько, а потом сейчас же стирай. Успокоительнее всего на Елену действовал укладистый маленький голубоглазый Карась. Уверенный Карась в ры­ женьком френче бьш хладнокровен, курил и щурился. 107
В передней прощались. -Ну, да хранит вас Господь,- сказала Елена строго и перекрестила Турбина. Так же перекрестила она и Ка­ рася и Мышлаевского. Мышлаевский обнял ее, а Карась, туrо перепоясанный по широкой талии шинели, покрас­ нев, нежно поцеловал ее обе руки. -Господин полковник, - мягко щелкнув шпорами и приложив руку к козырьку, сказал Карась, - разрешите доложить? Господин полковник сидел в низеньком зеленоватом будуарном креслице на возвышении вроде эстрады в пра­ вой части магазина за маленьким письменным столиком. Груды голубоватых картонок с надписью «Мадам Анжу. Дамские IШDIПЫ» возвышались за его спиной, несколько темня свет из пыльного окна, завешенного узористым тюлем. Господин полковник держал в руке перо и был на самом деле не полковником, а подполковником в широ­ ких золотых погонах, с двумя просветами и тремя звезда­ ми и со скрещенными золотыми пушечками. Господин полковник был немногим старше самого Турбина - было ему лет тридцать, самое большое тридцать два. Его лицо, выкормленное и гладко выбритое, украшалось чер­ ными, подстриженными по-американски усиками. В выс­ шей степени живые и смышленые глаза смотрели явно ус­ тало, но внимательно. Вокруг полковника царил хаос мироздания. В двух шагах от него в маленькой черной печечке трещал огонь, с узловатых черных труб, тянущихся за перегородку и про­ падавших там в глубине магазина, изредка капала черная жижа. Пол, как на эстраде, так и в остальной части мага­ зина переходивший в какие-то углубления, бьm усеян об­ рывками бумаги и красными и зелеными лоскутками мате­ рии. На высоте, над самой головой полковника трещала, как беспокойная птица, пишущая машинка, и когда Тур­ бин поднял голову, увидал, что пела она за перилами, ви­ сящими под самым потолком магазина. За этими перила­ ми торчали чьи-то ноги и зад в синих рейтузах, а головы не было, потому что ее срезал потолок. Вторая машинка стрекотала в левой части магазина, в неизвестной име, из 108
которой виднелись .яркие погоны вольноопределяющеrося и белая голова, но не было ни рук, ни ног. Много лиц мелькало вокруг полковника, мелькали зо­ лотые пушечные погоны, громоздился желтый ящик с те­ лефонными трубками и проволоками, а рядом с картон­ ками грудами лежали, похожие на банки с консервами, ручные бомбы с деревянными рукоятками и несколько кругов пулеметных лент. Ножная швейная машина стояла под левым локтем г-на полковника, а у правой ноги вы­ совывал свое рыльце пулемет. В глубине и полутьме, за занавесом на блестящем пруте, чей-то голос надрывался, очевидно, в телефон: «Да... да ... говорю. Говорю: да, да. Да, .я говорю». Бррынь-ынь... - проделал звоночек... Пи­ у,- спела мягкая птичка где-то в яме, и отrуда молодой басок забормотал: -Дивизион... слушаю ... да ... да. -Я слушаю вас, - сказал полковник Карасю. -Разрешите представить вам, господин полковник, поручика Виктора Мышлаевского и доктора Турбина. По­ ручик Мышлаевский находится сейчас во второй пехотной дружине, в качестве рядового, и желал бы перевестись во вверенный вам дивизион по специальности. Доктор Тур­ бин просит о назначении его в качестве врача дивизиона. Проговорив все это, Карась отнял руку от козырька, а Мышлаевский козырнул. «Черт... надо будет форму ско­ рее одеть», - досадливо подумал Турбин, чувствуя себя неприятно без шапки, в качестве какого-то оболтуса в черном пальто с барашковым воротником. Глаза полков­ ника бегло скользнули по доктору и переехали на шинель и лицо Мышлаевского. - Так, - сказал он, - это даж~ хорошо. Вы где, по­ ручик, служили? - В тяжелом N дивизионе, господин полковник, - ответил Мышлаевский, указывая таким образом свое по­ ложение во время германской войны. - В тяжелом? Это совсем хорошо. Черт их знает: ар­ тиллерийских офицеров запихнули чего-то в пехоту. Пу­ таница. -Никак нет, господин полковник, - ответил Мыш­ лаевский, прочища.я легоньким кашлем непокорный голос, - это .я сам добровольно попросился ввиду того, 109
что спешно требовалось выступить под Пост-Волынский. Но теперь, когда дружина укомплектована в достаточной мере... - В высшей степени одобряю... хорошо, - сказал пол­ ковник и действительно в высшей степени одобрительно посмотрел в глаза Мышлаевскому.- Рад познакомиться... Итак... ах, да, доктор? И вы желаете к нам? Гм ... Турбин молча склонил голову, чтобы не отвечать <<так точно» в своем барашковом воротнике. - Гм... - полковник глянул в окно, - знаете, это мысль, конечно, хорошая. Тем более что на днях возмож­ но... Тэк-с ... - Он вдруг приостановился, чуть прищурил глазки и заговорил, понизив голос: - Только ... как бы это выразиться... Тут, видите ли, доктор, один вопрос ... Социальные теории и... гм ... вы социалист? Не правда ли? Как все интеллигентные люди? - Глазки полковника скользнули в сторону, а вся его фигура, губы и сладкий голос выразили живейшее желание, чтобы доктор Турбин оказался именно социалистом, а не кем-нибудь иным. - Дивизион у нас так 1f называется - студенческий, - пол­ ковник задушевно улыбнулся, не показывая глаз. - Ко­ нечно, несколько сентиментально, но я сам, знаете ли, университетский. Турбин крайне разочаровался и удивился. «Черт... Как же Карась говорил?.. » Карася он почувствовал в этот мо­ мент где-то у правого своего плеча и, не глядя, понял, что тот напряженно желает что-то дать ему понять, но что именно - узнать нельзя. -Я, - вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, - к со­ жалению, не социалист, а... монархист. И даже, должен сказать, не могу выносить самого слова «социалист». А из всех социалистов больше всех ненавижу Александра Федоровича Керенского. Какой-то звук вылетел изо рта у Карася сзади, за пра­ вым плечом Турбина. «Обидно расставаться с Карасем и Витей, - подумал Турбин, - но шут его возьми, этот социальный дивизион». Глазки полковника мгновенно вынырнули на лице, и в них мелькнула какая-то искра и блеск. Рукой он взмах­ нул, как будто желая вежливенько закрыть рот Турбину, и заговорил: 110
-Это печально. Гм... очень печально ... Завоевания ре­ волюции и прочее... У меня приказ сверху: избегать уком­ плектования монархическими элементами, ввиду того что население... необходима, видите ли, сдержанность. Кроме того, гетман, с которым мы в непосредственной и тесней­ шей связи, как вам известно ... печально ... печально ... Голос полковника при этом не только не выражал ни­ какой печали, но, наоборот, звучал очень радостно, и глазки находились в совершеннейшем противоречии с тем, что он говорил. <<Ага-а? - многозначительно подумал Турбин. - Дурак я.•• а полковник этот не глуп. Вероятно, карьерист, суд11 по физиономии, но это ничего». -Не знаю уж, как и быть... ведь в настоящий мо­ мент, - полковник жирно подчеркнул слово «настоя­ щий», - так в настоящий момент, я говорю, непосредст­ венной нашей задачей является защита Города и гетмана от банд Петлюры и, возможно, большевиков. А там, там видно будет... Позвольте узнать, где вы служили, доктор, до сего времени? -В тысяча девятьсот пятнадцатом году, по оконча­ нии университета экстерном, в венерологической клинике, затем младшим врачом в Белградском гусарском полку, а затем ординатором тяжелого трехсводного госпиталя. В настоящее время демобилизован и занимаюсь частной практикой. - Юнкер! - воскликнул полковник. - Попросите ко мне старшего офицера. Чы-то голова провалилась в яме, а затем перед пол­ ковником оказался молодой офицер, черный, живой и на­ стойчивый. Он был в круглой барашковой шапке, с мали­ новым верхом, перекрещенным галуном, в серой, длин­ ной а la Мышлаевский шинели, с туго перетянуть1м по­ ясом, с револьвером. Его помятые золотые погоны пока­ зывали, что он штабе-капитан. - Капитан Студзинский, - обратился к нему пол­ ковник, - будьте добры отправить в штаб командующе­ го отношение о срочном переводе ко мне поручика... э ... - Мышлаевский, - сказал, козырнув, Мышлаевский. - ... Мышлаевского, по специальности, из второй дру- жины. И туда же отношение, что лекарь... э? 111
-Турбин... -Турбин мне крайне необходим в качестве врача ди- визиона. Просим о срочном его назначении. - Слушаю, господин полковник, - с неправильными ударениями ответил офицер и козырнул. «Поляю>, - по­ думал Турбин. - Вы, поручик, можете не возвращаться в дружину (это Мышлаевскому). Поручик примет четвертый взвод (офицеру). -Слушаю, господин полковник. -Слушаю, господин полковник. - А вы, доктор, с этого момента на службе. ПреДIIа- гаю вам явиться сегодня через час на плац Александров­ ской гимназии. -Слушаю, господин полковник. -Доктору немеД/Iенно выдать обмундирование. -Слушаю. -Слушаю, слушаю! - кричал басок в яме. -Слушаете? Нет. Говорю: нет... Нет, говорю, - кри- чало за перегородкой. - Брры-ынь... Пи ... Пи-у,- пела птичка в яме. -Слушаете?.. - «Свободные вести»! «Свободные вести»! Ежеднев­ ная новая газета «Свободные вести»! - кричал газетчик­ мальчишка, повязанный сверх шапки бабьим платком. - Разложение Петлюры. Прибытие черных войск 'В Одессу. «Свободные вести»! Турбин успел за час побывать дома. Серебряные пого­ ны вышли из тьмы ящика в письменном сто.ле, помещав­ шемся в маленьком кабинете Турбина, примыкавшем к гостиной. Там белые занавеси на окне застекленной двери, выходящей на балкон, письменный стол с книгами: и чернильным прибором, полки с пузырьками лекарств и приборами, кушетка, застланная чистоii простьшеii. Бедно и тесновато, но уютно. - Леночка, если сегодня я почему-либо запоздаю и если кто-нибудь придет, скажи - приема нет. Постоян­ ных больных нет... Поскорее, детка. 112
Елена торопливо, оттянув ворот гимнастерки, приши­ вала погоны ..• Вторую пару, защитных зеленых с черным просветом, она пришила на шинель. Через несколько минут Турбин выбежал через парад­ ный ход, глянул на белую дощечку: Доктор А. В. Турбин. Венерические болезни и сифилис. 606-914. Прием с 4-х до 6-ти. Приклеил поправку «С 5-ти до 7-ми» и побежал вверх, по Алексеевекому спуску. - «Свободные вести»! Турбин задержался, купил у газетчика и на ходу раз­ вернул газету: Беспартийнаи демокрапrческая rазета. Выходит ежедневно. 13 декабри 1918 года. Вопросы внешней торговли и, в частности, торговли с Гер­ маниеА заставляют нас... - Позвольте, а где же?.. Руки зябнут. По сообщенюо нашего корреспондента, в Одессе ве.цуn:и персговоры о высадке двух дJПIИэиЯ черных колониальных войск Консул Энно не допускает MЫCJDI, чтобы Петлюра.. - Ах, сукин сын, мальчишка! Перебежчики, явившисси вчера в штаб нашего командова­ ННII на Поету-Волынском, сообщили о все растущем. разложе­ нии в pllдaX банд Петторы. Третьего дни конный полк в райо­ не Коростени открыл огонь по псхотному полку сечевых стрельЦОВ В бандах Петторы набmодастСII СIIЛЬИОе ТIIГОТеННС к миру. Видимо, авампора Петторы идет к краху. По сообще­ нию того же перебежчика, попковник Бопботун, вэбунтовав­ шиЯси проmв Петторы, ушел в неизвестном направлении со СВОИМ попком И ЧС'IЪiрЬМИ орудiiИМИ. Болботун СКЛОНIIетСII К гетманекоЯ ориентации. Крестьяне ненавидiiТ Петтору за реквизиции Мобилиэа­ ЦНII, объiiВЛеиная им в деревНIIХ, не имеет никакого успеха. Крестьяне массами yxnoНIIIOТCII от нее, прячась в лесах. -Предположим ... ах, мороз проклятый ... Извините. - Батюшка, что ж вы людей давите? Газетки дома надо читать... 113
-Извините... Мы всегда утверждали, что aВIUI110pa Петторы... - Вот мерзавец! Ах ты ж, мерзавцы... Кто честен и не вопк, идет в добровольчесхиll nOJJX... - Иван Иванович, что это вы сегодня не в духе? -Да жена напетлюрила. С самого утра сегодня бол- ботунит... Турбин даже в лице изменился от этой остроты, злоб­ но скомкал газету и швырнул ее на тротуар. Прислу­ шался. Бу-у, - пели пушки. У-уух, - откуда-то, из утробы земли, эвучало за городом. -Что за черт? Турбин круто повернулся, поднял газетный ком, рас­ правил его и прочитал еще раз на первой странице вни­ мательно: В районе Ирnеня стоJDСновення наших разведчиков с отдеnь· ными группами бандитов Пстторы. На Серебряиском направлении спохоliно. В Красном Трактирс без персмен В наnравлении Боярки noJDC гетманских сердюков лихой aтaxoii рассеяп банду в попторы Nсячи человек. В плен взято д11а человека. Гу... ry... ry... Бу ... бу ... бу ... - ворчала серенькая зим­ няя даль где-то на юго-западе. Турбин вдруг открыл рот и побледнел. Машинально запихнул газету в карман. От бульвара, по Владимирской улице, чернела и ползла толпа... Прямо по мостовой шло много людей в черных пальто... Замелькали бабы на тротуарах. Конный, из Дер- жавной варты, ехал, словно предводитель. Рослая лошадь прядала ушами, косилась, шла боком. Рожа у всадника была растерянная. Он изредка что-то выкрикивал, пома­ хивая нагайкой для порядка, и выкриков его никто не слушал. В толпе, в передних рядах, мелькнули золотые ризы и бороды священников, колыхнулась хоругвь. Мальчишки сбегались со всех сторон. - «Вести»! - крикнул газетчик и устремился к толпе. 114
Поварята в белых колпаках с плоскими донышками выскочили из преисподней ресторана «Метрополь». Толпа расплывалась по снегу, как чернила по бумаге. Желтые длинные ящики колыхались над толпой. Когда первый поравнился с Турбиным, тот разглидел угольную коривую надпись на его боку: <<Прапорщик Юцевич». На следующем: <<Прапорщик Иванов». На третьем: «Прапорщик Орлов». В толпе вдруг возник визг. Седаи женщина, в сбив­ шейси на затылок шляпе, спотыкаись и ронии какие-то свертки на землю, врезалась с тротуара в толпу. - Что это такое? Вани?! - залилси ее голос. Кто-то, бледнеи, побежал в сторону. Взвыла одна баба, за нею другая. - Господи Исусе Христе! - забормотали сзади Тур­ бина. Кто-то давил его в спину и дышал в шею. -Господи... последние времена. Что ж это, режут людей?.. Да что ж это ... - Лучше и уж не знаю что, чем такое видеть. -Что? Что? Что? Что? Что такое случилось? Кого это хоронит? - Вани! - завывало в толпе. - Офицеров, что порезалп в Попелюхе, - торопли- во, задыхаись от желании первым рассказать, бубнил голос, - выступили в Попелюху, заночевали всем отри­ дом, а ночью их окружили мужики с петлюровцами и начисто всех порезали. Ну, начисто... Глаза повыкалыва­ ли, на плечах погоны повырезали. Форменно изуродо­ вали. - Вот оно что? Ах, ах, ах.. . - Вот оно что? Ах, ах, ах.. . «Прапорщик Коровин», <<Прапорщик Гердт»,- проплывали желтые гробы. -До чего дожили... Подумайте. 115
-Междоусобные брани. -Да как же?.. - Заснули, говорят.. . -Так им и треба... - вдруг свистнул в толпе за спи- ной Турбина черный голосок, и перед глазами у него по­ зеленело. В мгновение мелькнули лица, шапки. Словно клещами, ухватил Турбин, просунув руку между двумя шеями, голос за рукав черного пальто. Тот обернулся и впал в состояние ужаса. -Что вы сказали? - шипящим голосом спросил Тур­ бин и сразу обмяк. - Помилуйте, господин офицер, - трясясь в ужасе, ответил голос, - я ничего не говорю. Я молчу. Что вы­ с? - голос прыгал. Утиный нос побледнел, и Турбин сразу понял, что он ошибся, схватил не того, кого нужно. Под утиным ба­ рашковым носом торчала исключительной благонамерен­ ности физиономия. Ничего ровно она не могла говорить, и круглые глазки ее закатывались от страха. Турбин выпустил рукав и в холодном бешенстве начал рыскать глазами по шапкам, затылкам и воротникам, ки­ певшим вокруг него. Левой рукой он rотовилс11 что-то ух­ ватить, а правой придерживал в кармане ручку браунин­ га. Печальное пение св1щенников проплывало мимо, и рядом, надрывuсь, голосила баба в платке. Хватать было решительно некого, голос словно сквозь землю про­ валился. Проплыл последний гроб. «Прапорщик Морской>>, - пролетели какие-то сани. - «Вести»! - вдруг под самым ухом Турбина резнул сиплый альт. Турбин вытащил из кармана скомканный лист и, не помня себя, два раза ткнул им мальчишке в физиономию, приrоваривu со скрипом зубовным: - Вот тебе вести. Вот тебе. Вот тебе вести. Сволочь! На этом припадок его бешенства и прошел. Мальчиш­ ка разронял rазеть1, поскользнулс1 и сел в сугроб. Лицо его мгновенно перекосилось фальшивым плачем, а гла­ за наполнились отнюдь не фальшивой, лютейшей не­ навистью. 116
- Ште это... что вы... за что мине? - загнусавил он, стараясь зареветь и шаря по снегу. Чье-то лицо в удивле­ нии выпятилось на Турбина, но боялось что-нибудь ска­ зать. Чувствуя стыд и нелепую чепуху, Турбин вобрал го­ лову в плечи и, круто свернув, мимо газового фонаря, мимо белого бока круглого гигантского здания музея, мимо каких-то развороченных ям с занесенными пленкой снега кирпичами, выбежал на знакомый громадный плац - сад Александровской гимназии. - «Вести»! Ежедневная демократическая газета! - до­ неслось с улицы. Стовосьмидесятиоконным, четырехэтажным громад­ ным покоем окаймляла плац родная Турбину гимназия. Восемь лет провел Турбин в ней, в течение восьми лет в весенние перемены он бегал по этому плацу, а зимами, когда классы были полны душной пыли и лежал на плацу холодный важный снег зимнего учебного года, видел плац из окна. Восемь лет растил и учил кирпичный покой Турбина и младших - Карася и Мышлаевского. И ровно восемь лет назад в последний раз видел Тур­ бин сад гимназии. Его сердце защемило почему-то от страха. Ему показалось вдруг, что черная туча заслонила небо, что налетел какой-то вихрь и смыл всю жизнь, как страшный вал смывает пристань. О, восемь лет учения! Сколько в них бьшо нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного. Серый день, серый день, серый день, ут консекутивум, Кай Юлий Цезарь, кол по космографии и вечная нена­ висть к астрономии со дня этого кола. Но зато и весна, весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых передни­ ках на бульваре, каштаны и май, и, главное, вечный маяк впереди - университет, значит, жизнь свободная, - по­ нимаете ли вы, что значит университет? Закаты на Дне­ пре, воля, деньги, сила, слава. И вот он все это прошел. Вечно загадочные глаза учи­ телей, и страшные, до сих пор еще снящиеся, бассейны, из которых вечно выливается и никак не может вылиться вода, и сложные рассуждения о том, чем Ленский отлича­ ется от Онегина, и как безобразен Сократ, и когда осно- 117
ван орден иезуитов, и высадился Помпей, и еще кто-то высадился, и высадИЛся и высаживапся в течение двух тысяч лет... Мало этого. За восемью годами гимназии, уже вне вся­ ких бассейнов, трупы анатомического театра, белые папа­ ты, стеклянное молчание операционных, а затем три года метания в седле, чужие раны, унижения и страдания, - о, орокпятый бассейн войны... И вот высадился все там же, на этом плацу, в том же саду. И бежал по плацу достаточно больной и издерганный, сжимал браунинг в кармане, бежал черт знает ,куда и зачем. Вероятно, защищать ту самую жизнь - будущее, из-за которого мучился над бассейнами и теми орокпятыми пешеходами, из которых один идет со станции «А», а другой навстречу ему со станции «Б». Черные окна являли полнейший и уrрюмейший покой. С первого взгляда становилось понятно, что это покой мертвый. Странно, в центре города, среди развала, кипе­ ния и суеты, остался мертвый четырехъярусный корабль, некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жиз­ ней. Похоже было, что никто уже его теперь не охранял, ни звука, ни движения не было в окнах и под стенами, крытыми желтой николаевской краской. Снег девствен­ ным nластом лежал на крышах, шапкой сидел на кронах каштанов, снег устилап плац ровно, и только несколько разбегающихся дорожек следов показывали, что истоnта­ ли его только что. И главное: не только никто не знал, но и никто не ин­ тересовался - куда же все делось? Кто теперь учится в этом корабле? А если не учится, то почему? Где сторожа? Почему страшные, туnорылые мортиры торчат под ше­ ренгою каштанов у решетки, отделяющей внутренний па­ лисадник у внутреннего парадного хода? Почему в гимна­ зии цейхrауэ? Чей? Кто? Зачем? Никто этого не знал, как никто не знал, куда девалась мадам Анжу и почему бомбы в ее магазине легли рядом с пустьrми картонками?.. -Накати-и! - прокричал голос. Мортиры шевели­ лись и ползали. Человек двести людей шевепипись, пере­ бегали, приседали и вскакивали около громадных кова- 118
ных колес. Смутно мелькали желтые полушубки, серые шинели и папахи, фуражки военные и защитные, и синие, студенческие. Когда Турбин пересек грандиозный плац, четыре мор­ тиры стали в шеренгу, глядя на него пастью. Спешное учение возле мортир закончилось, и в две шеренги стал пестрый новобранный строй дивизиона. - Господин кап-пи-тан, - пропел голос Мышлаев­ ского, - взвод готов. Студзинский появился перед шеренгами, попятился и крикнул: - Левое плечо вперед, шагом марш! Строй хрустнул, колыхнулся и, нестройно топча снег. поплыл. Замелькали мимо Турбина многие знакомые и типич­ ные студенческие лица. В голове третьего взвода мельк­ нул Карась. Не зная еще, куда и зачем, Турбин захрустел рядом со взводом ... Карась вывернулся из строя и, озабоченный. идя задом. начал считать: -Левой. Левой. Ать. Ать. В черную пасть подвального хода гимназии змеей втя­ нулся строй. и пасть начала заглатывать ряд за рядом. Внутри гимназии бьшо еще мертвеннее и мрачнее. чем снаружи. Каменную тишину и зыбкий сумрак бро­ шеннрго здания быстро разбудило эхо военного шага. Под сводами стали летать какие-то звуки, точно просну­ лись демоны. Шорох и писк слышался в тяжком шаге - это потревоженные крысы разбегзлись по темным зако­ улкам. Строй прошел по бесконечным и черным под­ вальным коридорам. вымощенным кирпичными плитами, и пришел в громадный зал, где в узкие прорези решетча­ тых окошек, сквозь мертвую паутину, скуповато прите­ кал свет. Адовый грохот молотков взломал молчание. Вскрыва­ ли деревянные окованные ящики с патронами, вынимали бесконечные ленты и похожие на торты круги для льюи­ совских пулеметов. Вылезли черные и серые, похожие на злых комаров. пулеметьr. Стучали гайки. рвали клещи. в углу со свистом что-то резала пила. Юнкера вынимали 119
кипы спежавшихси холодных папах, шинели в железных складках, негнущиеси ремни, подсумки и фляги в сукне. - Па-а-живей, - послышался голос Студзинского. Человек шесть офицеров, в тусклых золотых погонах, завертепись, как плауны на воде. Что-то выпевал выздо- ровевший тенор Мышлаевского. - Господин доктор! - прокричал Студзинский из тьмы. - Будьте любезны принять команду фельдшеров и дать ей инструкции. Перед Турбиным тотчас оказапись двое студентов. Один из них, низенький и взволнованный, был с красным крестом на рукаве студенческой шинели. Другой - в сером, и папаха налезла ему на глаза, так что он все время поправлял ее пальцами. -Там ящики с медикаментами, - проговорил Тур­ бин, - выньте из них сумки, которые через плечо, и мне докторскую с набором. Потрудитесь выдать каждому из артипперистов по два индивидуальных пакета, бегло объ­ яснив, как их вскрыть в случае надобности. Голова Мышлаевского выросла над серым копоша­ щимся вечем. Он влез на ящик, взмахнул винтовкой, лязг­ нул затвором, с треском вложил обойму и затем, целясь в окно и nизnur, nизnur и целясь, забросал юнкеров выбро­ шенными патронами. После этого как фабрика застучала в подвале. Перекатывu стук и лязг, юнкера зарядили винтовки. - Кто не умеет, осто-рожнее, юнкера-а, - пел Мыш­ лаевский,- объисните студентам. Через головы полезли ремни с подсумками и фляги. Произошло чудо. Разношерстные пестрые люди пре­ вращапись в однородный, компактный спой, над кото­ рым колючей щеткой, нестройно взмахивая и шевелясь, поднялась щетина штыков. - Господ офицеров попрошу ко мне, - где-то про­ звучал Студзинский. В темноте коридора, под малиновый тихонький звук шпор, Студзинский заговорил негромко: - Впечатлении? Шпоры потоптапись. Мышлаевский, небрежно и ловко ткнув концами пальцев в околыш, пододвинулся к штабс-капитану и сказал: 120
- У меня во взводе пятнадцать человек не имеют по­ нятия о винтовке. Трудновато. Студзннский, вдохновенно глядя куда-то вверх, где скромно и серенько сквозь стекло лился последний жи­ денький светик, молвил: -Настроение? Опять заговорил Мышлаевский: - Кхм... кхм ... Гробы напортили. Студентики смути- лись. На них дурно влияет. Через решетку видели. Студзинский метнул на него черные упорные глаза. - Потруднтесь поднять настроение. И шпоры зазвякали, расходясь. -Юнкер Павловский! - загремел в цейхгаузе Мыш­ лаевский, как Радамес в «Аиде». - Павловского... го! .. го! .. го!! - ответил цейхгауз ка- менным эхом и ревом юнкерских голосов. -и· я! - Алексеевекого училища? - Точно так, господни поручик. -А ну-ка, двиньте нам песню поэнергичнее. Так, чтобы Петлюра умер, мать его душу... Один голос, высокий и чистый, завел под каменными сводами: Артиллеристом • рожден... Тенора откуда-то ответили в гуще штыков: В семье бригадноil • учипса Вся студенческая гуща как-то дрогнула, быстро со слуха поймала мотив, н вдруг, стихийным басовым хора­ лом, стреляя пушечным эхом, взорвало весь цейхrауз: Оr-неем-ем картечи • крещен И буЯным бархатом об-ви-и-и-ипса. Оrне-е-е-е-е-е-ем... Зазвенело в ушах, в патронных ящиках, в мрачных стеКJiах, в головах, и какие-то забытые пыльные стаканы на покатых подоконниках тряслись и звякали ... И за канаты тормозные Мена качали номера. 121
Студзинский, выхватив из толпы шинелей, штыков и пулеметов двух розовых прапорщиков, торопливым ше­ потом отдавал им приказание: - Вестибюль ... сорвать J<исею ... поживее ... И прапорщики унеслись куда-то. И.цуr и поют Юнкера гвардеliсхоА WJCoлыl Трубы, питавры, TapCJJJ(И звеНJIТ!I Пустая каменная коробка гимназии теперь ревела и вьша в страшном марше, и крысы сидели в глубоких норах, ошалев от ужаса. - Ать... ать!.. - резал произительным голосом рев Карася. -Веселей!.. - прочищенным голосом кричал Мыш­ лаевский. - Алексеевцы, кого хороните? .. Не серая, разрозненная гусеница, а Модисnсиl кухарки! горничные! прачкиl! Вслед юнкерам уходRщим rnя.wrrlll - одетая колючими штыками валила по коридору шеренга, и пол прогибалея и гнулся под хрустом ног. По беско­ нечному коридору и во второй э~ в упор на гигант­ ский, залитый светом через стеклянный купол вестибюль шла гусеница, и передние ряды вдруг начали ошалевать. На кровном аргамаке, крытом царским вальтрапом с вензелями, поднимая аргамака на дыбы, сияя улыбкой, в треуголке, заломленной с поля, с белым султаном, лысова­ тый и сверJ<ающий Александр вылетал перед артиллерис­ тами. Посьшая им улыбку за улыбкой, исполненные ковар­ ного шарма, Александр взмахивал палашом и острием его указывал юнкерам на Бородинекие полки. Клубочками ядер одевались Бородинекие поля, и черной тучей штыков покрывалась даль на двухсаженном полотне. .. ведь были ж .. схватки боевые?! -Да, говорят... - звенел Павловский. Да, говорят, еще какие:!! - гремели басы. 122
Не-да-а-а-а-ром помmп вся Россия Про день Боротtна" Ослепительный Александр несся на небо, и оборван­ ная кисея, скрывавшая его целый год, лежала валом у копыт его коня. - Императора Александра Благословенного не виде­ ли, что ли? Ровней, ровней! Ать. Ать. Леу. Леу! - выл Мышлаевский, и гусеница поднималась, осаживая лестни­ цу грузным шагом александровекой пехоты. Мимо побе­ дителя Наполеона левым плечом прошел дивизион в не­ объятный двусветный актовый зал и, оборвав песню, стал густыми шеренгами, колыхнув штыками. Сумрачный бе­ лесый свет царил в зале, и мертвенными, бледными пят­ нами глядели в простенках громадные, наглухо завешен­ ные портреты последних царей. Студзинский попятился и глянул на браслет-часы. В это мгновение вбежал юнкер и что-то шепнул ему. - Командир дивизиона, - расслышали ближайшие. Студзинский махнул рукой офицерам. Те побежали между шеренгами и выровняли их. Студзинский вышел в коридор навстречу командиру. Звеня шпорами, полковник Малышев по лестнице, оборачиваясь и косясь на Александра, поднимался ко входу в зал. Кривая кавказская шашка с вишневым тем­ ляком болталась у него на левом бедре. Он был в фу­ ражке черного буйного бархата и длинной шинели с ог­ ромным разрезом назади. Лицо его было озабочено. Студзинский торопливо подошел к нему и остановился, откозыряв. Малышев спросил его: -Одеты? -Так точно. Все приказания исполнены. -Ну как? -Драться будут. Но полная неопытность. На сто двадцать юнкеров восемьдесят студентов, не умеющих держать в руках .винтовку. Тень легла на лицо Малышева. Он помолчал. - Великое счастье, что хорошие офицеры попа­ лись, - продолжал Студзинский, - в особенности этот новый, Мышлаевский. Как-нибудь справимся. 123
-Так-с. Ну-с, вот что: потрудитесь, после моего смотра, дивизион, за искточением офицеров и караула в шестьдесят человек из лучших и опытнейших юнкеров, которых вы оставите у орудий, в цейхгаузе и на охране здания, распустить по домам с тем, чтобы завтра в семь часов утра весь дивизион был в сборе здесь. Дикое изумление разбило Студзинского, глаза его не­ приличнейшим образом выкатились на господина пол­ ковника. Рот раскрылся. - Господин полковник... - все ударения у Студзин­ ского от волнения полезли на предпоследний слог,- раз­ решите доложить. Это невозможно. Единственный способ сохранить сколько-нибудь боеспособным дивизион - это задержать его на ночь здесь. Господин полковник тут же, и очень быстро, обнару­ жил новое свойство - великолепнейшим образом сер­ диться. Шея его и щеки побурели, и глаза загорелись. -Капитан, - заговорил он неприятным голосом, - 1 вам в ведомости прикажу выписать жалованье не как старшему офицеру, а как лектору, читающему команди­ рам дивизионов, и это мне будет неприятно, потому что я полагал, что в вашем лице я буду иметь именно опытного старшего офицера, а не штатского профессора. Ну-с, так вот: лекции мне не нужны. Па-а-прошу вас советов мне не давать! Слушать, запоминать. А запомнив - испол­ нять! И тут оба выпятились друг на друга. Самоварная краска полезла по шее и щекам Студзин­ ского, и губы его дрогнули. Как-то скрипнув горлом, он произнес: -Слушаю, господин полковник. -Да-с, слушать. Распустить по домам. Приказать вы- спаться, и распустить без оружия, а завтра чтобы явились в семь часов. Распустить, и мало этого: мелкими партия­ ми, а не взводными ящиками, и без погон, чтобы не при­ впекать внимания зевак своим великолепием. Луч понимания мелькнул в глазах Студзинского, а обида в них погасла. -Слушаю, господин полковник. Господин полковник тут резко изменился. 124
- Александр Бронисnавович, я вас знаю не первый день как опытного и боевого офицера. Но ведь и вы меня знаете? Стало быть, обиды нет? Обиды в такой час не­ уместны. Я неприятно сказал - забудьте, ведь вы тоже ... Студзинский залился густейшей краской. -Точно так, господин полковник, я виноват. - Ну-с, и отлично. Не будем же терять времени, чтобы их не расхолаживать. Словом, все на завтра. За­ втра яснее будет видно. Во всяком сnучае, скажу заранее: на орудия - внимания ноль, имейте в виду - лошадей не будет и снарядов тоже. Стало быть, завтра с утра стрельба из винтовок, стрельба и стрельба. Сделайте мне так, чтобы дивизион завтра к полудню стрелял, как при­ зовой полк. И всем опытным юнкерам - rранаты. По­ нятно? Мрачнейшие тени легли на Студзинского. Он напря­ женно сnушал. - Господин полковник, разрешите спросить? - Знаю-с, что вы хотите спросить. Можете не спра- шивать. Я сам вам отвечу - погано-с. Бывает хуже, но редко. Теперь понятно? -Точно так! - Ну, так вот-с, - Малышев очень понизил голос, - понятно, что мне не хочется остаться в этом каменном мешке на подозрительную ночь и, чего доброго, уrробить двести ребят, из которых сто двадцать даже не умеют стрелять! Студзинский молчал. -Ну так вот-с. А об остальном вечером. Все успеем. Валите к дивизиону. И они вошли в зал. - Смир-р-р-р-но. Га-сааа офицеры! - прокричал Студзинский. - Здравствуйте, артиллеристы! Студзинский из-за спины Малышева, как беспокой­ ный режиссер, взмахнул рукой, и серая колючая стена рявкнула так, что дрогнули стекла: - Здра...рра ...жла ...гсин ... полковник ... Малышев весело оглядел ряды, отнял руку от козырь­ ка и заговорил: 125
- Бесподобно... Артиллеристы! Слов тратить не буду, говорить не умею, потому что на митингах не выступал, и потому скажу коротко. Будем мы бить Петлюру, сукина сына, и, будьте покойны, побьем. Среди вас владимиров­ цы, константиновцы, алексеевцы, орлы их ни разу еще не видали от них сраму. А многие из вас воспитанники этой знаменитой гимназии. Старые ее стены смотрят на вас. И я надеюсь, что вы не заставите краснеть за вас. Артилле­ ристы мортирногЬ дивизиона! Отстоим Город великий в часы осады бандитом. Если мы обкатим этого милого президента шестью дюймами, небо ему покажется не более, чем его собственные подштанники, мать его душу через семь гробов!!! - Га... а-а... Га-а... - ответила колючая гуща, подав­ ленная бойкостью выражений господина полковника. - Постарайтесь, артиллеристы! Студзинский опять, как режиссер из-за кулис, испуган­ но взмахнул рукой, и опять громада обрушила пласты пыли своим воплем, повторенным громовым эхо: Ррр... Ррррр ... Стра ... Pppppp!!l Через десять минут в актовом зале, как на Бородин­ ском поле, стали сотни ружей в козлах. Двое часовых за­ чернели на концах поросшей штыками паркетной пыль­ ной равнины. Где-то в отдалении, внизу, стучали и пере­ катывались шаги торопливо расходившихся, согласно приказу, новоявленных артиллеристов. В коридорах что­ то ковано гремело и стучало, и слышались офицерские выкрики - Студзинский сам разводил караулы. Затем неожиданно в коридорах запела труба. В ее рваных, за­ стоявшихся звуках, летящих по всей гимназии, гроз­ ность была надломлена, а слышна явственная тревога и фальшь. В коридоре над пропетом, окаймленным двумя рамками лестницы в вестибюль, стоял юнкер и раз­ дувал щеки. Георгиевские потертые ленты свешивались с тусклой медной трубы. Мышлаевский, растопырив ноги циркулем, стоял перед трубачом и учил, и пробовал его. - Не дон6сите... Теперь так, так. Раздуйте ее, раздуit­ те. Залежалась, матушка. А ну-ка, тревогу. 126
«Та-та-там-та-там», - пел трубач, наводи ужас и тоску на крыс. Сумерки резко попзли в двусветныii зал. Перед поле~• в козлах остались Малышев и Турбин. Малышев как-то хмуро глинул на врача, но ceiiчac же устроил на лице приветлнвую улыбку. - Ну-с, доктор, у вас как? Санитарная часть в по­ рядке? - Точно так, господин полковник. - Вы, доктор, можете оmравляться домоii. И фельд- шеров отпустите. И таким образом: фельдшера пусть явятся завтра в семь часов утра, вместе с остальными... А вы... (Малышев подумал, прищурилси.) Вас попрошу при­ быть сюда завтра в два часа дни. До тех пор вы свобод­ ны. (Малышев опять подумал.) И вот что-с: погоны мо­ жете пока не надевать. (Малышев помялся.) В наши планы не входит особенно привnекать к себе внимание. Одним словом, завтра прошу в два часа сюда. - Слушаю-с, господин полковник. Турбин потоптался на месте. Малышев вынул портси­ гар и предложил ему папиросу. Турбин в ответ зажег спичку. Загорелнсь две красные звездочки, и тут же сразу стало ясно, что значительно потемнело. Малышев беспо­ коiiно глинул вверх, где смутно белели дуговые шары, потом вышел в коридор. - Поручик Мышлаевскиii. Пожалуiiте сюда. Вот что-с: поручаю вам электрическое освещение здании полностью. Потрудитесь в кратчайший срок осветить. Будьте любезны овладеть им настолько, чтобы в любое мгновение вы могли его всюду не только зажечь, но и потушить. И от­ ветственность за освещение цепиком ваша. Мыwлаевскиii козырнул, круто повернулся. Трубач пискнул и прекратил. Мышлаевский, бренча шпорами­ топы-топы-топы, - покатилси по парадной лестнице с такоli быстротой, словно поехал на коньках. Через мину­ ту откуда-то снизу раздались его громовые удары кулака­ ми куда-то и командные вопли. И в ответ им в парадном подъезде, куда вел широченныii двускатныii вестибюль, дав слабый отблеск на портрет Александра, вспыхнул свет. Малышев от удовольствия даже приоткрыл рот и обратился к Турбину: 127
-Нет, черт возьми... Это действительно офицер. Ви­ дали? А снизу на лестнице показалась фигурка и медленно полезла по ступеням вверх. Когда она повернула на пер­ вой площадке, и Малышев и Турбин, свесившись с перил, разглядели ее. Фигурка шла на разъезжающихся больных ногах и трясла белой головой. На фигурке была широкая двубортная куртка с серебряными пуговицами и цветны­ ми зелеными петлицами. В прыгающих руках у фигурки торчал огромный ключ. Мышлаевский поднимался сзади и изредка покрикивал: ..:_Живее, живее, старикан! Что ползешь, как вошь по струне? -Ваше... ваше ... - шамкал и шаркал тихонько ста­ рик. Из мглы на площадке вынырнули Карась, за ним другой, высокий офицер, потом два юнкера и, наконец, вострорылый пулемет. Фигурка метнулась в ужасе, согну­ лась, согнулась и в пояс поклонилась пулемету. -Ваше высокоблагородие, - бормотала она. Наверху фигурка трясущимися руками, тычась в полу­ тьме, открыла продолговатЬiй ящик на стене, и белое пятно глянуло из него. Старик сунул руку куда-то, щелк­ нул, и мгновенно залило верхнюю площадь вестибюля, вход в актовый зал и коридор. Тьма свернулась и убежала в его концы. Мышлаев­ ский овладел ключом моментально и, просунув руку в ящик, начал играть, щелкая черными ручками. Свет, ос­ лепительный до того, что даже отливал в розовое, то за­ горался, то исчезал. Вспыхнули шары в зале и погасли. Неожиданно заrорелись два шара по концам коридора, и тьма, кувыркнувшись, улизнула совсем. - Как? Эй! - кричал Мышлаевский. - Погасло, - отвечали голоса снизу из провала вес- тибюля. - Есть! Горит! - кричали снизу. Вдоволь наигравшись, Мышлаевский окончательно зажег зал, коридор и рефлектор над Александром, запер ящик на ключ и опустил его в карман. - Катись, старикан, спать, - молвил он успокоитель­ но, - все в полном порядке. Старик виновато заморгал подслеповатыми глазами: 128
- А кmочик·Т{)? Ключик... ваше высокоблагородие... Как же? У вас, что ли, будет? - Кточик у меня будет. Вот именно. Старик потрясся еще немножко и медленно стал ухо­ дить. -Юнкер! Румяный толстый юнкер грохнул ложем у ящика и стал неподвижно. - К ящику пропускать беспрепятственно командира дивизиона, старшего офицера и меня. Но никого более. В случае надобности, по приказанию одного иэ трех, ящик взломаете, но осторожно, чтобы ни в коем случае не по­ вредить щита. -Слушаю, господин поручик. Мышлаевский поравнялся с Турбиным и шепнул: -Максим-то... видал? -Господи... видал, видал, - шепнул Турбин. Командир дивизиона стал у входа в актовый эал, и тысяча огней играла на серебряной резьбе его шашки. Он поманил Мышлаевского и сказал: -Ну, вот-с, поручик, я доволен, что вы попали к нам в дивизион. Молодцом. - Рад стараться, господин полковник. - Вы еще наладите нам отопление эдесь в зале, чтобы отогревать смены юнкеров, а уж об остальном я позабо­ чусь сам. Накормлю вас и водки достану, в количестве небольшом, но достаточном, чтобы отогреться. Мышлаевский приятнейшим образом улыбнулся гос­ подину полковнику и внушительно откашлялся: -Эк... км ... Турбин более не слушал. Наклонившись над балю­ страдой, он не отрывал глаз от белоголовой фигурки, пока она не исчезла внизу. Пустая тоска овладела Турби­ н~м. Тут же, у холодной батострады, с исключительной ясностью перед ним прошло воспоминание. ... Толпа гимназистов всех возрастов в полном восхищении валила по этому самому коридору. Коренастый Максим, старший педель, стремll· тельно увлекал две черные фигурки, открывая чудное шествие. 129 S М. Бy.lll'Uoв, т. 4
-Пущай, nущай, nущай, nущай, - бормотал он, - nущай, по случаю радостного nриезда гос­ подина попечителя, господин инспектор полюбу­ ется на господина Турбина с господином Мыwла­ евским. Это им будет удовольствие. Прямо-таки замечательное удовольствие! Надо думать, что последние слова Максима заключали в себе злейшую иронию. Лишь челове­ ку с извращенным вкусом созерцание господ Тур­ бина и Мыwлаевского могло доставить удоволь­ ствие, да еще в радостный час приезда попечи­ теля. У господина Мышлаевского, ущемленного в левой руке Максима, была наискось рассече­ на верхняя rуба и левый рукав висел на нитке. На господине Турбине, увлекаемом правою, не было пояса и все пуговицы отлетели не только на блузе, но даже на разрезе брюк спереди, так что собственное тело и белье господина Турбина безобразнейшим образом было открыто для взо­ ров. -Пустите нас, миленький Максим, доро­ гой, - молили Турбин и Мышлаевский, обращая по очереди к Максиму угасающие взоры на окро­ вавленных лицах. -Ура! Волоки его, Макс Преподобный! - кричали сзади взволнованные гимназисты. - Нет такого закону, чтобы второклассников безнака­ занно уродовать! Ах, Боже мой, Боже мой! Тогда было солнце, шум и грохот. И Максим тогда был не такой, как теперь, - белый, скорбный и голодный. У Максима на голове была черная сапожная щетка, лишь кое-где тронутая нитями проседи, у Максима железные клещи вместо рук и на шее медаль величиною с колесо на экипаже... Ах, колесо, ко­ лесо. Все-то ты ехало из деревни «Б», делая N оборотов, н вот приехало в каменную пустоту. Боже, какой холод. Нужно защищать теперь... Но что? Пустоту? Гул шагов? Разве ты, ты, Александр, спасешь Бородинскимн полками гибнущий дом? Оживи, сведи их с nолотна! Они побили бы Петлюру. 130
Ноги Турбина понесли его вниз сами собой. «Мак­ сим!» - хотелось ему крикнуть, потом он стал останав­ ливатьСJI и совсем остановился. Представил себе Максима внизу, в подвальной квартирке, где жили сторожа. Навер­ ное, трясется у печки, все забьш и еще будет плакать. А тут и так тоски по самое горло. Плюнуть надо на все зто. Довольно сентиментальничать. Просентиментальничал свою жизнь. Довольно. И все-таки, когда Турбин отпустил фельдшеров, он оказался в пустом сумеречном классе. Угольными пятиа­ ми глядели со стен доски. И парты стояли рядами. Он не удержался, поднял крышку и присел. Трудно, тяжело, не­ удобно. Как близка черная доска. Да, клянусь, кпянусь, тот самый класс или соседний, потому что вон из окна тот самый вид на Город. Вон черная умершая громада университета. Стрела бульвара в белых огнях, коробки домов, провалы тьмы, стены, высь небес... А в окнах настоящая опера «Ночь под Рождество», снег и огонечки, дрожат и мерцают... «Желал бы 11 знать, почему стреляют в Святошине?» И безобидно, и далеко, пушки, как в вату, бу-у, бу-у... -Довольно. Турбин опустил крышку парты, вышел в коридор и мимо караулов ушел через вестибюль на улицу. В парад­ ном подъезде стоял пулемет. Прохожих на улице бьшо мало, и шел крупный снег. Господин полковник провел хлопотливую ночь. Много рейсов совершил он между гимназией и находя­ щейся в двух шагах от нее мадам Анжу. К полуночи ма­ шина хорошо работала и полным ходом. В гимназии, ти­ хонько шипя, изливали розовый свет капильные фонари в шарах. Зал значительно потеплел, потому что весь вечер и всю ночь бушевало пламя в старинных печах в библио­ течных приделах зала. Юнкера, под командою Мышлаевского, «Отечествен­ ными записками» и «Библиотекой для чтения» за 1863 год разожгли белые печи и потом всю ночь непрерывно, 131
гремя топорами, старыми партами топили их. Студэин­ ский и Мышлаевский, приняв по два стакана спирта (гос­ подин полков'Ник сдержал свое обещание и доставил его в количестве достаточном, чтобы согреться, именно - полведра), сменяясь, спали по два часа вповалку с юнке­ рами, на шинелях у печек, и багровые огни и тени играли на их лицах. Потом вставали, всю l:fочь ходили от карау­ ла к караулу, проверяя посты. И Карась с юнкерами-nу­ леметчиками дежурил у выходов в сад. И в· бараньllх ту­ лупах, сменяясь каждый час, стояли четверо юнкеров у толстомордых мортир. _ У мадам Анжу печка раскалилась, как черт, в трубах звенело и несло, один из юнкеров стоял на часах у двери, не спуская глаз с мотоциклетки у подъезда, и пять юнке· ров мертво спали в магазине, расстелив шинели. К часу ночи господин полковник окончательно обосновался у мадам Анжу, зевал, но еще не ложился, все время беседуя с кем-то по телефону. А в два часа ночи, свист.11, подъеха­ ла мотоциклетка, и из нее вылез военный человек в серой шинели. - Пропустить. Это ко мне. Человек доставил полковнику объемистый узел в про­ стыне, перевязанный крест-накрест веревкою. Господин полковник собственноручно запрятал его в маленькую ка­ морочку, находищуюся в приделе магазина, и запер ее на висячий замок. Серый человек покатип на мотоциклетке обратно, а господин полковник перешел на галерею и там, разложив шинель и положив под голову груду лос­ кутов, лег и, приказав дежурному юнкеру разбудить себя ровно в шесть с половиной, заснул. 7 Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире - Владимирской горки. Кирпич­ ные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемым пухлым пластом нетромутого снега. Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила зимою многоэтажного массива. Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Да страшно там просто! И храбрый человек не пойдет. Да и делать там нечего. Одно 132
всего освещенное место: стоит на страшном тяжелом по­ стаменте уже сто лет чугунный черный Владимир и дер­ жит в руке, стоймя, трехсаженный крест. Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы, скаты и террасы, зажига­ ется крест и горит всю ночь. И далеко виден, верст за сорок виден в черных далях, ведущих к Москве. Но тут освещает немного, nадает, задев зелено-черный бок по­ стамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмы балюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю тер­ расу. Больше ничего. А уж дальше, дальше!.. Полная тьма. Деревья во тьме, странные, как люстры в кисее, стоят в шапках снега, и сугробы кругом по самое горло. Жуть. Но, понятное дело, ни один человек и не потащится сюда. Даже самый отважный. Незачем, самое главное. Совсем другое дело в Городе. Ночь тревожная, важная, военная ночь. Фонари горят бусинами. Немцы спят, но вполглаза спят. В самом темном переулке вдруг рождает­ СI голубой конус. -Halt! Хруст... Хруст... посредине улицы ползут пешки в тазах. Черные наушники... Хруст... Винтовочки не за пле­ чами, а на руку. С немцами шутки шутить нельзя, пока что... Что бы там ни было, а немцы - штука серьезная. Похожи на навозных жуков. - Докумиэнт! -Haltl Конус из фонарика. Эгей! .. И вот тяжелая черная лакированная машина, впереди четьrре огня. Не nростая машина, потому что вслед за зеркальной кареткой скачет облегченной рысью кон­ вой - восемь конных. Но немцам это все равно. И ма­ шине кричат: -Haltl -Куда? Кто? Зачем? - Командующий, генерал от кавалерии Белоруков. Ну, это, конечно, другое дело. Это, пожалуйста. В стеклах кареты, в глубине, бледное усатое лицо. Неясный блеск на плечах генеральской шинели. И тазы немецкие козырнули. Правда, в глубине души им все равно, что ко­ мандующий Белоруков, что Петлюра, что предводитель 133
зулусов в этой паршивой стране. Но тем не менее. У зу­ лусов жить - по-зулусьи выть. Козырнули тазы. Между­ народная вежливость, как говорится. Ночь важная, военная. Из окон мадам Анжу падают лучи света. В лучах дамские шляпы, и корсетьr, и панта­ лоны, и севастопольские пушки. ~ ходит, ходит маятник­ юнкер, зябнет, штыком чертJtт императорский вензель. И там, в Александровской гимназии, льют шары, как на балу. Мышлаевский, подкрепившись водкой в количестве достаточном, ходит, ходит, на Александра Благословен­ ного поглядывает, на ящик с выключателями посматрива­ ет. В гимназии довольно весело и важно. В караулах как­ никак восемь пулеметов и юнкера - это вам не студен­ ты!.. Они, знаете ли, драться будут. Глаза у Мышлаевско­ го, как у кролика, - красные. Которая уж ночь и сна мало, а водки много и тревоги порядочно. Ну, в Городе с тревогою пока что легко справиться. Ежели ты человек чистьrй, пожалуйста, гуляй. Правда, раз пять остановят. Но если документы налицо, иди себе, пожалуйста. Удиви­ тельно, что ночью шляешься, но иди... А на Горку кто полезет? Абсолютная глупость. Да еще и ветер там на высотах... пройдет по суrробным ал­ леям, так тебе чертовы голоса померещатся. Если бы кто и полез на Горку, то уж разве какой-нибудь совсем отвер­ женный человек, который при всех властях мира чувству­ ет себя среди людей, как волк в собачьей стае. Полный мизерабль, как у Гюго. Такой, которому в Город и пока­ зываться-то не следует, а уж если и показываться, то на свой риск и страх. Проскочишь между патрулями - твоя удача, не проскочишь - не прогневайся. Ежели бы такой человек на Горку и попал, пожалеть его искренне следо­ вало бы по человечеству. Ведь это и собаке не пожелаешь. Ветер-то ледяной. Пять минут на нем не побудешь и домой запросишь­ ся, а... -Як часов с пыrть? Эх...Эх ... померзнем! .. Главное, ходу нет в верхний Город мимо панорамы и водонапорной башни, там, изволите ли видеть, в Михай­ ловском переулке, в монастырском доме, штаб князя Бе- 134
лорукова. И поминутно- то машины с конвоем, то ма­ шины с пулеметами, то... -Офицерня, ах твою душу, щоб вам повылазилоl Патрули, патрули, патрули. А по террасам вниз в нижний Город - Подол - и думать нечего, потому что на Александровской улице, что вьется у подножия Горки, во-первых, фонари цепью, а во-вторых, немцы, хай им бис! патруль за патрулем! Разве уж под утро? Да ведь замерзнем до утра. Ледяной ветер - гу-у ... - пройдет по аллеям, и мерещится, что бормочут в сугробах у решетки человеческие голоса. -Замерзнем, Кирпатый! -Терпи, Немоляка, терпи. Походят патрули до утра, заснут. Проскочим на Взвоз, отогреемся у Сычихи. Пошевелится тьма вдоль решетки, и кажется, что три чернейших тени жмутся к парапету, тянутся, глядят вниз, где как на ладони Александровская улица. Вот она мол­ чит, вот пуста, но вдруг побегут два голубоватых кону­ са - пролетят немецкие машины, или же покажутся чер­ ные лепешечки тазов и от них короткие острые тени... И как на ладони видно... Отделяется одна тень на Горке, и сипит ее волчий ост­ рый голос: - Э... Немоляка... Рискуем! Ходим. Может, проско­ чим ... Нехорошо на Горке. И во дворце, представьте себе, тоже нехорошо. Какая­ то странная, неприличная ночью во дворце суета. Через зал, где стоят аляповатые золоченые стулья, по лосняще­ муся паркету мышиной побежкой пробежал старый лакей с бакенбардами. Где-то в отдалении прозвучал дробный электрический звоночек, прозвякали чьи-то шпоры. В спальне зеркала в тусклых рамах с коронами отразили странную несетественную картину. Худой, седоватый, с подстриженными усиками на лисьем бритом перrамент­ ном лице человек, в богатой черкеске с серебряными га­ зырями, заметалея у зеркал. Возле него шевелилнсь три немецких офицера н двое русских. Один в черкеске, как н сам центральный человек, другой во френче н рейтузах, 135
обличавших их кавалергардское происхождение, но в клиновидных гетманских погонах. Они помогли лисьему человеку переодеться. Была совлечена черкеска, широкие шаровары, лакированные сапоги. Человека облекли в форму германского майора, и он стал не хуже и не лучше сотен других майоров. Затем дверь отворилась, раздвину­ лись пыльные дворцовые портьеры и пропустили еще одного человека в форме военного врача германской армии. Он принес с собой целую груду пакетов, вскрыл их и наглухо умелыми руками забинтовал голову ново­ рожденного германского майора так, что остался видным лишь правый лисий глаз да тонкий рот, чуть приоткры­ вавший золотые и платиновые коронки. Неприличная ночная суета во дворце продолжалась еще некоторое время. Каким-то офицерам, слоняющимся в зале с аляповатыми стульями и в зале соседнем, вышед­ ший германец рассказал по-немецки, что майор фон Шратт, разряжая револьвер, нечаянно ранил себя в шею и что его сейчас срочно нужно отправить в германский госпиталь. Где-то звенел телефон, еще где-то пела птич­ ка - пиуl Затем к боковому подъезду дворца, пройдя через стрельчатые резные ворота, подошла германская бесшумная машина с красным крестом, и закутанного в марлю, наглухо запакованного в шинель таинственного майора фон Шратта вынесли на носилках и, откинув стенку специальной машины, заложили в нее. Ушла ма­ шина, раз глухо рявкнув на повороте при выезде из ворот. Во дворце же продолжалась до самого утра суетня и тревога, горели огни в залах портретных и в залах золо­ ченых, часто звенел телефон, и лица у лакеев стали как будто наглыми, и в глазах заиграли веселые огни... В маленькой узкой комнатке, в первом этаже дворца, у телефонного аппарата оказался человек в форме артил­ лерийского полковника. Он осторожно прикрыл дверь в маленькую обеленную, совсем не похожую на дворцовую, аппаратную комнату и лишь тогда взялся за трубку. Он nопросил бессонную барышню на станции дать ему номер 212. И, получив его, сказал «мерси», строго и тре­ вожно сдвинув брови, и спросил интимно и глуховато: -Это штаб мортирного дивизиона? 136
Увы, увы! Полковнmсу Малышеву не пришлось спать до половины седьмого, как он рассчитывал. В четь1ре часа ночи птичка в магазине мадам Анжу запела чрезвы­ чайно настойчиво, и дежурный юнкер вынужден был гос­ подина полковника разбудить. Господин полковник про­ снулся с замечательной быстротой и сразу и остро стал соображать, словно вовсе никогда и не спал. И в претен­ зии на юнкера за прерванный сон господин полковник не был. Мотоциклетка увлекла его в начале пятого утра куда-то, а когда к пяти полковник вернулся к мадам Ан­ жу, он так же тревожно и строго в боевой нахмуренной думе сдвинул свои брови, как и тот полковник во дворце, который из аппаратной вызывал мортирный дивизион. В семь часов на Бородинеком поле, освещенном розо­ ватыми шарами, стояла, пожимаясь от предрассветного холода, гудя и ворча говором, та же растянутая гусеница, что подиималась по лестнице к портрету Александра. Штабс-капитан Студзинский стоял поодаль ее в rруппе офицеров и молчал. Странное дело, в глазах его был тот же косоватый отблеск тревоги, как и у полковника Ма­ лышева начиная с четырех часов утра. Но всякий, кто увидал бы и полковника и штабс-капитана в эту знамени­ тую ночь, мог бы сразу и уверенно сказать, в чем разни­ ца: у Студзинского в глазах тревога предчувствия, а у Малышева в глазах тревога определенна1, когда все уже совершенно ясно, понятно и погано. У Студзинского из­ за обшлага его шинели торчал длинный список артилле­ ристов дивизиона. Студзинский только что произвел перекличку и убедился, что двадцати человек не хватает. Поэтому список носил на себе след резкого движения штабс-капитанских пальцев: он был скомкан. В похолодевшем зале вились дымки - в офицерской rруппе курили. Минута в минуту, в семь часов перед строем появился полковник Малышев, и, как предыдущим днем, его встре­ тил приветственный rрохот в зале. Господин полковник, как и в предыдущий день, был опо1сан серебряной шаш­ кой, но в силу каких-то причин тыс1ча огней уже не иг­ рала на серебряной резьбе. На правом бедре у полковни- 137
ка покоился револьвер в кобуре, и означенная кобура, ве­ роятно, вследствие несвойственной полковнику Малыше­ ву рассеянности, была расстегнута. Полковник выступил перед дивизионом, левую руку в перчатке положил на эфес шашки, а правую без перчатки нежно наложил на кобуру и произнес следующие слова: -Приказываю господам офицерам и артиллеристам мортирного дивизиона слушать внимательно то, что я им скажу! За ночь в нашем положении, в положении армии, и, я бы сказал, в государственном положении на Украине произошли резкие и внезапные изменения. Поэтому я объ­ являю вам, что дивизион распущен! Предлагаю каждому из вас, сняв с себя всякие знаки отличия и захватив здесь в цейхгаузе все, что каждый из вас пожелает и что он может унести на себе, разойтись по домам, скрыться в них, ничем себя не проявлять и ожидать нового вызова от меня! Он помолчал и этим как будто бы еще больше под­ черкнул ту абсолютно полную тишину, что была в зале. Даже фонари перестали шипеть. Все взоры артиллеристов и офицерской группы сосредоточились на одной точке в зале, именно на подстриженных усах господина полков­ ника. Он заговорил вновь: -Этот вызов последует с моей стороны немедленно, лишь произойдет какое-либо изменение в положении. Но должен вам сказать, что надежд на него мало... Сейчас мне самому еще неизвестно, как сложится обстановка, но я думаю, что лучшее, на что может рассчитывать каж­ дый... э ... (полковник вдруг выкрикнул следующее слово) лучший! из вас - это быть отправленным на Дон. Итак: приказываю всему дивизиону, за исключением господ офицеров и тех юнкеров, которые сегодня ночью несли караулы, немедленно разойтись по домам! - A?l A?l- Га, га, га! - прошелестело по всей громаде, и штыки в ней как-то осели. Замелькали растерянные лица, и как будто где-то в шеренгах мелькнуло несколько обрадованных глаз... Из офицерской группы выделился штабс-капитан Студзинский, как-то иссиня-бледиоватый, косящий глаза­ ми, сделал несколько шагов по направлению к полковни­ ку Малышеву, затем оглянулся на офицеров. Мышлаев- 138
ский смотрел не на него, а все туда же, на усы nолковни­ ка Малышева, nричем вид у него бьш такой, словно он хочет, по своему обыкновению, выругаться скверными матерными словами. Карась нелеnо nодбоченился и за­ моргал глазами. А в отдельной груnпочке молодых пра­ порщиков вдруг прошелестело неуместное разрушитель­ ное слово «apern>l .. - Что такое? Как? - где-то баском послышалось в шеренге среди юнкеров. -Арест!.. -Измена!! Студзинский неожиданно и вдохновенно глянул на светящийся шар над головой, вдруг скосил глаза на ручку кобуры и крикнул: - Эй, первый взвод! Передняя шеренга с краю сломалась, серые фигуры выделились из нее, и nроизошла странная суета. - Господин полковник! - совершенно сиnлым голо­ сом сказал Студзинский. - Вы арестованы. -Арестовать его!! - вдруг истерически звонко вы­ крикнул один из праnорщиков и двинулся к полковнику. - Постойте, господа! - крикнул медленно, но проч­ но соображающий Карась. Мышлаевский nроворно выскочил из группы, ухватил эксnансивного nрапорщика за рукав шинели и отдернул его назад. - Пустите меня, господин поручик! - злобно дернув ртом, выкрикнул прапорщик. -Тише! - nрокричал чрезвычайно уверенный голос господина полковника. Правда, и ртом он дергал не хуже самого nраnорщика, правда, и лицо его nошло красными пятнами, но в глазах у него было уверенности больше, чем у всей офицерской группы. И все остановились. -Тише! - повторил полковник. - Приказываю вам стать на места и слушать! Воцарилось молчание, и у Мышлаевского резко насто­ рожился взор. Было nохоже, что какая-то мысль уже nро­ скочила в его голове, и он ждал уже от господина пол­ ковника вещей важных и еще более интересных, чем те, которые тот уже сообщил. 139
-Да, да, - заговорил полковник, дергая щекой, - да... да ... Хорош бы я бьш, если бы пошел в бой с таким составом, который мне послал Господь Бог. Очень был бы хорош! Но то, что простительно добровольцу-студенту, юноше-юнкеру, в крайнем случае, прапорщику, ни в коем случае не простнтельно вам, господин штабе-капитан! При этом полковник вонзил в Студзинского исключи­ тельной резкости взор. В глазах у господина полковника по адресу Студзинского прыгали искры настоящего раз­ дражения. Опять стала тишина. - Ну, так вот-с, - продолжал полковник. - В жизнь свою не митинговал, а, видно, сейчас придется. Что ж, помитингуем! Ну, так вот-с: правда, ваша попытка арес­ товать своего командира обличает в вас хороших патрио­ тов, но она же показывает, что вы э... офицеры, как бы выразиться? - неопытные! Коротко: времени у меня нет, и, уверяю вас, - зловеще и значительно подчеркнул пол­ ковник,- и у вас тоже. Вопрос: кого желаете защищать? Молчание. -Кого желаете защищать, я спрашиваю? - грозно повторил полковник. Мышлаевский с искрами огромного и теплого интере- са выдвинулся из толпы, козырнул и молвил: - Гетмана обязаны защищать, господин полковник. Глаза его светло и смело глядели на полковника. - Гетмана? - переспросил полковник. - Отлично-с. Дивизион, смирно! - вдруг рявкнул он так, что дивизион инстинктивно дрогнул. - Слушать!! Гетман сегодня около четь1рех часов утра, позорно бросив нас всех на произвол судьбы, бежал! Бежал, как последняя каналья и трус! Се­ годня же, через час после гетмана, бежал туда же, куда и гетман, то есть в германский поезд, командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков. Не позже чем через несколько часов мы будем свидетелями катастрофы, когда обмануть1е и втянутые в авантюру люди вроде вас будут перебиты, как собаки. Слушайте: у Петлюры на под­ ступах к городу свыше чем стотысячная армия, и завтраш­ ний день... да что я говорю, не завтрашний, а сегодняш­ ний, - полковник указал рукой на окно, где уже начинал синеть покров над Городом, - разрозненные, разбитые части несчастных офицеров и юнкеров, брошенные штаб- 140
ными мерзавцами и этими двумя прохвостами, которых следовало бы повесить, встретятся с прекрасно вооружен­ ными и превышающими их в двадцать раз численностью во~сками Петлюры... Слушайте, дети мои! - вдруг со­ рвавшимся голосом крикнул полковник Малышев, по воз­ расту годившийся никак не в отцы, а лишь в старшие бра­ тья всем стоящим под штыками. - Слушайте! Я, кадро­ вый офицер, вынесший войну с германцами, чему свиде­ 'tель штабс-капитан Студзинский, на свою совесть беру и ответственность, все! .. все! Вас предупреждаю! Вас посы­ лаю домой!! Понятно? - прокричал он. -Да... а ... га, - ответила масса, и штыки ее закача­ лись. И затем громко и судорожно заплакал во второй шеренге какой-то юнкер. Штабс-капитан Студ3инский совершенно неожиданно для всего дивизиона, а вероятно, и для самого себя, странным, не офицерским, жестом ткнул руками в пер­ чатках в глаза, причем дивизионный список упал на пол, и заплакал. Тогда, заразившись от него, зарыдали еще многие юн­ кера, шеренги сразу развалились, и голос Радамеса-Мыш­ лаевского, покрывая местройный гвалт, р11вкнул трубачу: - Юнкер Павловский! Бейте отбой!! -Господин полковник, разрешите поджечь здание гимназии? - светло глядя на полковника, сказал Мышла­ евский. -Не разрешаю, - вежливо и спокойно ответил ему Малышев. -Господин полковник, - задушевно сказал Мышла­ евский, - Петлюре достанется цейхrауз, оруди11 и глав­ ное, - Мышлаевский указал рукою в дверь, где в вести­ бюле над пролетом видмелась голова Александра. -Достанется, - вежливо подтвердил полковник. -Но как же, господин полковник?.. Малышев повернулся к Мышлаевскому, глядя на него внимательно, сказал следующее: -Господин поручик, Петлюре через три часа доста­ нутся сотни живых жизней, и единственно, о чем 11 жалею, что я ценой своей жизни и даже вашей, еще более 141
дорогой, конечно, их гибели приостановить не могу. О портретах, пушках н винтовках попрошу вас более со мною не говорить. -Господин полковник, - сказал Студзннскнй, оста­ новившись перед Малышевым, - от моего лица и от лица офицеров, которых я толкнул на безобразную вы­ ходку, прошу вас принять наши извинения. -Принимаю, - вежливо ответил полковник. Когда над Городом начал расходиться утренний туман, тупорылые мортиры стояли у Александровского плаца без замков, винтовки и пулеметы, развинченные и разломанные, были разбросаны в тайниках чердака. В снегу, в ямах и в тайниках подвалов были разбросаны груды патронов, и шары больше не источали света в зале и коридорах. Белый щит с выключателями разломали штыками юнкера под командой Мышлаевского. В окнах было совершенно сине. И в синеве на пло­ щадке оставались двое, уходящие последними, - Мыш­ лаевский и Карась. - Предупредил ли Алексея командир? - озабоченно спросил Мышлаевский Карася. - Конечно, командир предупредил, ты ж видишь, что он не явился? - ответил Карась. - К Турбиным не попадем сегодня днем? - Jieт уж, днем нельзя, придется закапывать... то да се. Едем к себе на квартиру. В окнах бьшо сине, а на дворе уже беловато, и вста­ вал и расходился туман. ЧАСfЬ ВТОРАЯ 8 Да, был виден туман. Игольчатый мороз, косматые лапы, безлунный, темный, а потом предрассветный снег, за Городом в далях маковки синих, усеянных сусальными звездами церквей и не потухающий до рассвета, приходя­ щего с московского берега Днепра, в бездонной высоте над городом Владимирский крест. 142
К утру он потух. И потухли огни над землей. Но день особенно не разгорался, обещал быть серым, с непрони­ цаемой завесой не очень высоко над Украиной. Полковник Козырь-Лешко проснулся в пятнадцати верстах от Города именно на рассвете, когда кисленький парный светик пролез в подслеповатое оконце хаты в де­ ревне Попелюхе. Пробуждение Козыря совпало со словом ~ИСПОЗИЦИЯ». Первоначально ему показалось, что он увидел его в очень теплом сне и даже хотел отстранить рукой, как хо­ лодное слово. Но слово распухло, влезло в хату вместе с отвратительными красными прыщами на лице ординарца и смятым конвертом. Из сумки со слюдой и сеткой Ко­ зырь вытащил под оконцем карту, нашел на ней деревню Борхуны, за Борхунами нашел Белый Гай, проверил ног­ тем рогулю дорог, усеянную, словно мухами, точками кустарников по бокам, а затем и огромное черное пятно - Город. Воняло махоркой от владельца красных прыщей, полагавшего, что курить можно и при Козыре и от этого война ничуть не пострадает, и крепким второ­ сортным табаком, который курил сам Козырь. Козырю сию минуту предстояло воевать. Он отнесся к этому бодро, широко зевнул и забренчал сложной сбруей, перскидывая ремни через плечи. Спал он в шинели эту ночь, даже не снимая шпор. Баба завертелась с кринкой молока. Никогда Козырь молока не пил и сейчас не стал. Откуда-то приползли ребята. И один из них, самый ма­ ленький, полз по лавке совершенно голым задом, подби­ раясь к Козыреву маузеру. И не добрался, потому что Козырь маузер пристроил на себя. Всю свою жизнь до 1914 года Козырь был сельским учителем. В четырнадцатом году попал на войну в дра­ гунский полк и к 1917 году был произведен в офицеры. А рассвет четырнадцатого декабря восемнадцатого года под оконцем заетап Козыря полковником петлюровской армии, и никто в мире (и менее всего сам Козырь) не мог бы сказать, как это случилось. А произошло это потому, что война для него, Козыря, была призванием, а учитель­ ство лишь долгой и крупной ошибкой. Так, впрочем, чаще всего и бывает в нашей жизни. Целых лет двадцать человек занимается каким-нибудь делом, например, чита- 143
ет римское право, а на двадцать первом - вдруг оказы­ вается, что римское право ни при чем, что он даже не по­ нимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садо­ вод и горит любовью к цветам. Происходит это, надо по­ лагать, от несовершенства нашего социального стро1, при котором люди сплошь и рядом попадают' на свое место только к концу жизни. Козырь попал к сорока пяти годам. А до тех пор был плохим учителем, жестоким и скучным. -А ну-те, скажите хлопцам, щоб выбирались с хат, тай по коням,- произнес Козырь и перетянул хрустнув­ ший ремень на животе. Курились белые хатки в деревне Попелюхе, и выезжал строй полковника Козыря сабелюк на четыреста. В рядах над строем курилась махорка, и нервно ходил под Козы­ рем гнедой пятивершковый жеребец. Скрипели дровни обоза, на полверсты тянулись за полком. Полк качался в седлах, и тотчас же за Попелюхой развернулся в голове конной колонны двухцветный прапор - плат голубой, плат желтый, на древке. Козырь чаю не терпел и всему на свете предпочитал утром глоток водки. Царскую водку любил. Не было ее четь1ре года, а при гетманщине появилась на всей Украи­ не. Прошла водка из серой баклажки по жилам Козыря веселым пламенем. Прошла водка и по рядам из манерок, взятых еще со склада в Белой Церкви, и лишь прошла, ударила в голове колонны трехрядная итальянка и запел фальцетi ГаЯ, за rаем, rаем, Гаем зелененысим .. А в пятом ряду рванули басы: Там орала дивчнноиьха Воликом чорненьким... Орала... орала, Не вмила rукаты. ТаЯ иaиii/Ja коэаченька На скрипочке rраты. - Фью... ах! Ах, тах, тах!.. - засвистал и защелкал веселым соловьем всадник у прапора. Захачались пики, и тряслись черные шлыки гробового цвета с позументом и 144
гробовыми кистями. Хрустел снег nод тысячью кованых коnыт. Ударил радостный торбан. - Так его! Не журись, хлоnцы, - одобрительно ска­ зал Козырь. И завился винтом соловей по снежным укра­ инским nолям. Прошли Белый Гай, раздернулась завеса тумана, н по всем дорогам зачернело, зашевелилось, захрустело. У Гая на скрещении дорог nроnустили вnеред себя тысячи с полторы людей в рядах пехоты. Были эти люди одеты в передних шеренгах в синие одннакие жупаны добротного rерманского сукна, были тоньше лицами, nодвижнее, умело несли винтовки - галичане. А в задних рядах шли одетые в длинные до пят больничные халаты, подпоясан­ ные желтыми сыромятными ремнями. И на головах у всех колыхались германские разлаnаиные шлемы nоверх папах. Кованые боты уминали снег. От силы начали чернеть белые nути к Городу. - Слава! - кричала проходящая nехота желто-бла­ кнтному прапору. -Слава! - гукал Гай nерелесками. Славе ответили пушки позади и на левой руке. Коман­ дир корпуса облоги, полковник Торопец, еще в ночь по­ слал две батареи к Городскому лесу. Пушки стали полу­ круrом в снежном море н с рассветом начали обстрел. Шестидюймовые волнами грохота разбудили снежные ко­ рабельные сосны. По громадному селению Пуще-Водице два раза прошло по удару, от которых в четьrрех просе­ ках в домах, сидящих в снегу, враз вылетели все стекла. Несколько сосен развернуло в щепы н дало многосажен­ ные фонтаны снегу. Но затем в Пуще смолкли звуки. Лес стал, как в полусне, н только потревоженные белки шля­ лись, шурша лапками, по столетним стволам. Две батареи после этого снялись из-под Пущи н пошли на правый фланг. Они пересекли необъятные пахотные земли, лесис­ тое Урочище, повернули по узкой дороге, дошли до раз­ ветвления и там развернулись уже в виду Города. С ран­ него утра на Подrородней, на Савской, в nредместье Го­ рода, Куреневке, стали рваться высокие шрапнели. В низ­ ком снежном небе било погремушками, словно кто-то играл. Там жители домишек уже с утра сидели в погре­ бах, и в утренних сумерках бьшо видно, как иззябшие 145
цепи юнкеров переходили куда-то ближе к сердцевине Го­ рода. Впрочем, пушки вскоре стихли и сменились веселой тарахтящей стрельбой где-то на окраине, на севере. Затем и она утихла. Поезд командира корпуса облоги Торопца стоял на разъезде верстах в пяти от занесенного снегом и оглушен­ ного буханьем и перекатами мертвенного поселка Свято­ шино, в громадных лесах. Всю ночь в шести вагонах не гасло электричество, всю ночь звенел телефон на разъезде и пищали полевые телефоны в измызганном салоне пол­ ковника Торопца. Когда же снежный день совсем осветил местность, пушки прогремели впереди по линии железной дороги, ведущей из Святошина на Пост-Волынский, и птички запели в желтых ящиках, и худой, нервный Торо­ пец сказал своему адъютанту Худяковскому: - Взялы Святошино. Запропонуйте, будьте ласковы, пане адъютант, нехай потяг передадуть на Святошино. Поезд Торопца медленно пошел между стенами стро­ евого зимнего леса и стал близ скрещенья железнодорож­ ной линии с огромным шоссе, стрелой вонзающимся в Город. И тут, в салоне, полковник Торопец стал выпол­ нять свой план, разработанный им в две бессонных ночи в этом самом клоповом салоне М 4173. Город вставал в тумане, обложенный со всех сторон. На севере от Городского леса и пахотных земель, на за­ паде от взятого Святошина, на юrо-западе от злосчастно­ го Поста-Волынского, на юге за рощами, кладбищами, выгонами и стрельбищем, опоясанными железной доро­ гой, повсюду по тропам и путям и безудержно просто по снежным равнинам чернела и ползла и позвякивала кон­ ница, скрипели тягостные пушки, и шла и увязала в снегу истомившаяся за месяц облоги пехота Петлюриной армии. В вагон-салоне с зашарканным суконным полом поми­ нутно пели тихие нежные петушки, и телефонисты Франь­ ко и Гарась, не спавшие целую ночь, начинали дуреть. - Ти-у... пи-у ... слухаю! пи-у ... ти-у ... План Торопца был хитер, хитер был чернобровый, бритый, нервный полковник Торопец. Недаром послал 146
он две батареи под Городской лес, недаром грохотал в морозном воздухе и разбил трамвайную линию на лохматую Пущу-Водицу. Недаром надвинул потом пу­ леметы со стороны пахотных земель, приближая их к левому флангу. Хотел Торопец ввести в заблуждение защитников Города, что он, Торопец, будет брать Город с его, Торопца, левого фланга (с севера), с предместья Куреневки, с тем, чтобы оттянуть туда городскую армию, а самому ударить в Город в лоб, прямо от Свя­ тошина по Брест-Литовскому шоссе, и, кроме того, с крайнего правого фланга, с юга, со стороны села Деми­ евки. Вот в исполнение плана Торопца двигались части Петлюрина войска по дорогам с левого фланга на пра­ вый, и шел под свист и гармонику со старшинами в голо­ ве славный черношлычный полк Козыря-Лешко. -Слава! - перепесками гукал Гай. - Слава! Подошли, оставили Гай в стороне и, уже пересекши железнодорожное полотно по бревенчатому мосту, увида­ ли Город. Он бьш еще теплый со сна, и над ним курился не то туман, не то дым. Приподнявшись на стременах, смотрел в цейсовские стекла Козырь туда, где rромозди­ лись кровли многоэтажных домов и купола собора ста­ рой Софии. На правой руке у Козыря уже шел бой. Верстах в IIJJYX медио бухали пушки и стрекотали пулеметы. Там Петлю­ рина пехота цепочками перебегала к Посту-Волынскому, и цепочками же отваливала от Поста, в достаточной мере ошеломленная густым огнем, жиденькая и разношерстная белогвардейская пехота... Город. Низкое густое небо. Угол. Домишки на окраи­ не, редкие шинели. -Сейчас передавали, что будто с Петлюрой заключе­ но соглашение, - выпустить все русские части с оружием на Дон к Деникину... -Ну? Пушки... Пушки ... бух ... бу-бу-бу ... А вот завыл пулемет. Отчаяние и недоумение в юнкерском rолосе: 147
- Но, позволь, ведь тогда же нужно прекратить со­ противление?.. Тоска в юнкерском голосе: -А черт их знает! Полковника Щеткина уже с утра не было в штабе, и не бьшо по той простой причине, что штаба этого более не существовало. Еще в ночь под четырнадцатое число штаб Щеткина отъехал назад, на вокзал Города 1, и эту ночь провел в гостинице «Роза Стамбула», у самого теле­ графа. Там ночью у Щеткина изредка пела телефонная птица, но к утру она затихла. А утром двое адъютантов полковника Щеткина бесследно исчезли. Через час после этого и сам Щеткин, порывшись зачем-то в ящиках с бу­ магами и что-то порвав в клочья, вышел из заплеванной «Розы», но уже не в серой шинели с погонами, а в штат­ ском мохнатом пальто и в шляпе пирожком. Откуда они взялись - никому не известно. Взяв в квартале расстояния от «Розы» извозчика, штатский Щеткин уехал в Липки, прибыл в тесную, хоро· шо обставленную квартиру с мебелью, позвонил, поцело­ вался с полной золотистой блондинкой и ушел с нею в затаенную спальню. Прошептав прямо в округлнашнеся от ужаса глаза блондинки слова: - Все кончено! О, как я измучен... - полковник Щет­ кин удалился в альков и там уснул после чашки черного кофе, изготовленного руками золотистой блондинки. Ничего этого не знали юнкера первой дружины. А жаль! Если бы знали, то, может быть, осенило бы их вдох­ новение, и, вместо того чтобы вертеться под шрапнель­ ным небом у Поста-Волынского, оmравились бы они в уютную квартирку в Липках, извлекли бы оттуда сонного полковника Щеткина и, выведя, повесили бы ero на фо­ наре, как раз напротив квартирки с золотистою особой. Хорошо бы было это сделать, но они не сделали, по­ тому что ничего не знали и не понимали. 148
Да и никто ничего не понимал в Городе, и в будущем, вероятно, не скоро поймут. В самом деле: в Городе желез­ ные, хотя, правда, уже немножко подточенные немцы, в Городе усастриженный тонкий Лиса Патрикеевна гетман (о ранении в шею таинственного майора фон Шратта знали утром очень немногие), в Городе его сиятельство князь Белоруков, в Городе генерал Картузов, формирую­ щий дружины для защиты матери городов русских, в Го­ роде как-никак и звенят и поют телефоны штабов (никто еще не знал, что они с утра уже начали разбегаться), в Городе густо-погонно. В Городе ярость при слове «Пет­ люра», и еще в сегодняшнем же номере газеты «Вести)) смеются над ним блудливые петербургские журналисты, в Городе ходят кадеты, а там, у Караваевских дач, уже сви­ щет соловьем разноцветная шлычная конница и заходят с левого фланга на правый облегченною рысью лихие гай­ дамаки. Если они свищут в пяти верстах, то спрашивает­ ся, на что надеется гетман? Ведь по его душу свищут! Ох, свищут... Может быть, немцы за него заступятся? Но тогда почему же тумбы-немцы равнодушно улыбаются в свои стриженые немцевы усы на станции Фастов, когда мимо них эшелон за эшелоном к Городу проходят Пет­ люрины части? Может быть, с Петлюрой соглашение, чтобы мирно впустить его в Город? Но тогда какого черта белые офицерские пушки стреляют в Петлюру? Нет, никто не поймет, что происходило в Городе днем четырнадцатого декабря. Звенели штабные телефоны, но, правда, все реже, и реже, и реже... Реже! Реже! Дрррр!.. -Тиу... -Что у вас делается? -Тиу... -Пошлите патроны полковнику... -Степанову... -Иванову. -Антонову! - Стратоновуl.. 149
- На Дон... На Дон бы, братцы... что-то ни черта у нас не выходит. -Ти-у... -А, к матери штабную сволочь! -На Дон!.. Все реже и реже, а к полудню уже совсем редко. Кругом Города, то здесь, то там, закипит грохот, потом прервется ... Но Город еще в полдень жил, несмот­ ря на грохот, жизнью, похожей на обычную. Магазины бьши открыты и торговали. По тротуарам бегала масса прохожих, хлопали двери, и ходил, позвякивая, трамвай. И вот в полдень с Печерска завел музыку веселый пу­ лемет. Печерские холмы отразили дробный грохот, и он полетел в центр Города. Позвольте, это уже совсем близ­ ко!.. В чем дело? Прохожие останавливались и начали нюхать воздух. И кой-где на тротуарах сразу поредело. Что? Кто? - Арррррррррррррррррр-па-па-па-па-па! Па! Па! Па! рррррррррррррррррррр!! -Кто? - Як кто? Шо ж вы, добродию, не знаете? Це полков- ник Болботун. Да-с, вот тебе и взбунтовался против Петлюры! Полковник Болботун, наскучив исполнением трудной генеральна-штабной думы полковника Торопца, решил несколько ускорить события. Померзли Балботуновы всадники за кладбищем на самом юге, где рукой уже было подать до мудрого снежного Днепра. Померз и сам Болботун. И вот поднял Болботун вверх стек, и тронулся его конный полк справа по три, растянулся по дороге и подошел к полотну, тесно опоясывающему предместье Города. Никто тут полковника Балботуна не встречал. Взвьши шесть Балботуновых пулеметов так, что пошел раскат по всему урочищу Нижняя Теличка. В один миг Болботун перерезал линию железной дороги и остановил пассажирский поезд, который только прошел стрелу же­ лезнодорожного моста и привез в Город свежую порцию москвичей и петербуржцев со сдобными бабами и лохма­ тыми собачками. Поезд совершенно ошалел, но Болботу- 150
ну некогда было возиться с собачками в этот момент. Тревожные составы товарных порожняков с Города 11, Товарного, пошли на Город 1, Пассажирский, засвистали маневровые паровозы, а Болботуновы пули устроили не­ ожиданный град на крышах домишек на Святотроицкой улице. И вошел в Город и пошел, пошел по улице Болбо­ тун н шел беспрепятственно до самого военного училища, во все переулки высылая конные разведки. И напоролся Болботун именно только у llиколаевского облупленного колонного училища. Здесь Болботуна встретил пулемет и жидкий огонь пачками какой-то цепи. В головном взводе Болботуна в первой сотне убило казака Буценко, пятерых ранило и двум лошадям перебило ноги. Болботун не­ сколько задержался. Показалось ему почему-то, что не­ весть какие силы стоят против него. А на самом деле са­ лютовали полковнику в синем шлыке тридцать человек юнкеров и четыре офицера с одним пулеметом. Шеренги Болботуна по команде спешились, залегли, прикрылись и начали перестрелку с юнкерами. Печерск наполнился грохотом, эхо заколотило по стенам, и в районе Миллионной улицы закипело, как в чайнике. И тотчас Болботуновы поступки получили отражение в Городе: начали бухать железные шторы на Елисаветинской, Виноградной и Левашовекой улицах. Веселые магазины ослепли. Сразу опустели тротуары н сделались неприят­ но-гулкими. Дворники проворно закрьmи ворота. И в центре Города получилось отражение: стали потухать петухи в штабных телефонах. Пищат с батареи в штаб дивизиона. Что за чертовщи­ на, не отвечают! Пищат в уши из дружины в штаб коман­ дующего, чего-то добиваются. А голос в ответ бормочет какую-то чепуху. -Ваши офицеры в погонах? - А, что такое? - Тн-у... Т,н-у ... - Выслать немедленно отряд на Печерск! - А, что такое? -Ти-у... По улицам поползло: Болботун, Болботун, Болботун, Болботун... 151
Откуда узнали, что этр именно Болботун, а не кто-ни­ будь друтой? Неизвестно, но узнали. Может быть, вот по­ чему: с полудня среди пешеходов и зевак обычного го­ родского типа появились уже какие-то в пальто с бараш­ ковыми воротниками. Ходили, шныряли. Усы у них вниз, червячками, как на картинке Лебiдя-Юрчика. Юнкеров, кадетов, золотопогонных офицеров правожали взглядами, долгими и липкими. Шептали: - Це Бовботун в мисто прийшов. И шептали это без всякой горечи. Напротив, в глазах их читалось явственное - «Слава!». - Сла-ва-ва-вав-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва... - холмы Печерска. Поехала околесина на дрожках: - Болботун - великий князь Михаил Александрович. -Наоборот: Болботун - великий князь Николай Ни- колаевич. - Болботун - просто Болботун. -Будет еврейский погром. - Наоборот: они с красными бантами. - Бегите-ка лучше домой. - Болботун против Петлюры. - Наоборот: он за большевиков. -Совсем наоборот: он за царя, только без офице~ов. -Гетман бежал? -Неужели? Неужели? Неужели? Неужели? Неужели? Неужели? - Ти-у... Ти-у ... Ти-у ... Разведка Балботуна с сотником Галаньбой во главе пошла по Миллионной улице, и не было ни одной души на Миллионной улице. И тут, представьте себе, открьmся подъезд и выбежал навстречу пятерым конным хвостатым гайдамакам не кто иной, как знаменитый подрядчик Яков Григорьевич Фельдман. Сдурели вы, что ли, Яков Григорьевич, что вам понадобилось бегать, когда тут происходят такие дела? Да, вид у Якова Григорьевича бьт такой, как будто он сдурел. Котиковый пирожок сидел у него на самом затылке и пальто нараспашку. И глаза блуждающие. 152
Было от чего сдуреть Якову Григорьевичу Фельдману. Как только заклокотало у военного училища, из светлоii спаленки жены Якова Григорьевича раздался стон. Он повторился и замер. - Ой, - ответил стону Яков Григорьевич, глянул в окно и убедился, что в окне очень нехорошо. Кругом гро­ хот и пустота. А стон разросся и, как ножом, резнул сердце Якова Григорьевича. Сутулая старушка, мамаша Якова Григо­ рьевича, вынырнула из спальни и крикнула: -Яша! Ты знаешь? Уже! И рвался мыслями Яков Григорьевич к одноii цели - на самом углу Миллионной улицы у пустыря, где на уг­ ловом домике уютно висела ржавая с золотом вывеска: Повивальная бабка Е. Т. Шадурская. На Миллионной довольно-таки опасно, хоть она и по­ перечная, а бьют вдоль с Печерской площади к Киевско­ му спуску. Лишь бы проскочить. Лишь бы... Пирожок на затыл­ ке, в глазах ужас, и лепится под стенками Яков Григорье­ вич Фельдман. - Стыii! Ты куды? Галаньба перегнулся с седла. Фельдман стал темный лицом, глаза его запрыгали. В глазах запрыгали зеленые галунные хвосты гайдамаков. -Я, панове, мирный житель. Жинка родит. Мне до бабки треба. - До бабки? А почему ж це ты под стеноii ховаешься? а? ж-жидюга?.. -Я, панове... Нагайка змеей прошла по котиковому воротнику и по щее. Адова боль. Взвизгнул Фельдман. Стал не темным, а белым, и померещилось между хвостами лицо жены. - Посвидченя! Фельдман вытащил бумажник с документами, развер­ нул, взял первыU листик и вдруг затрясся, тут только вспомнил... ах, Боже мой, Боже мой! Что ж он наделал? Что вы, Яков Григорьевич, вытащили? Да разве вспом­ нишь такую мелочь, выбегая из дому, когда из спальни 153
жены раздается первый стон? О, горе Фельдману! Галань­ ба мгновенно овладел документом. Всего-то тоненький листик с печатью, - а в этом листике Фельдмана смерть. Предъявителю сего господину Фельдману Якову Григорьевичу разрешается свободный выезд и въеэд из Города по делам снабжения броневых частей гарнизона Города, а равно и хождение по городу после 12 час. ночи. Начснабжения генерал-майор Илларионов Адъютант - поручик Лещинский Поставлял Фельдман генералу Картузову сало и вазе- лнн-полусмазку для орудий. Боже, сотвори чудо! -Паи сотник, це не тот документ!.. Позвольте ... - Нет, тот, - дьявольски усмехнувшись, молвил Га- ланьба, - не журись, сами грамотны, прочитаем. Боже! Сотвори чудо. Одиннадцать тысяч карбован­ цев... Все берите. Но только дайте жизнь! Дай! Шмаисро­ эль! Не дал. Хорошо и то, что Фельдман умер легкой смертью. Не­ когда было сотнику Галаньбе. Поэтому он просто отмах­ нул шашкой Фельдману по голове. 9 Полковник Болботун, потеряв семерых казаков убиты­ ми и девять ранеными и семерых лошадей, прошел пол­ версты от Печерской площади до Реэниковской улицы и там вновь остановился. Тут к отступающей юнкерской цепи подошло подкрепление. В нем был один броневик. Cepu неуклюжая черепаха с башнями приползла по Мос­ ковской улице и три раза прокатила по Печерску удар с хвостом кометы, напоминающим шум сухих листьев (три дюйма). Болботун мигом спешился, коноводы увели в переулок лошадей, полк Балботуна разлегся цепями, не­ множко осев назад к Печерской площади, и началась вялu дуэль. Черепаха заnирала Московскую улицу и из­ редка грохотала. Звукам отвечала жидкая трескотня nач­ ками из устья Суворовской улицы. Там в снегу лежала 154
цепь, отвалившаяся с Печерской под огнем Болботуна, и ее подкрепление, которое получилось таким образом: - Др-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р.•. - Первая дружина? -Да, слушаю. - Немедленно две офицерских роты дайте на Пе- черск. -Слушаюсь. Дррррр... Ти ... Ти ... ти ... ти .. И пришло на Печерск: четырнадцать офицеров, три юнкера, один студент, один кадет и один актер из театра миниатюр. Увы. Одной жидкой цепи, конечно, недостаточно. Даже и при подкреплении одной черепахой. Черепах-то должно бьшо подойти целых четыре. И уверенно можно сказать, что, подойди они, полковник Болботун вынуж­ ден был бы удалиться с Печерска. Но они не подошли. Случилось это потому, что в броневой дивизион гет­ мана, состоящий из четырех превосходных машин, попал в качестве командира второй машины не кто иной, как знаменитый прапорщик, лично получивший в мае 1917 года из рук Александра Федоровича Керенского георги­ евский крест, Михаил Семенович Шполянский. Михаил Семенович был черный н бритый, с бархат­ ными баками, чрезвычайно похожий на Евгения Онегина. Всему Городу Михаил Семенович стал известен немедлен­ но по приезде своем из города Санкт-Петербурга. Миха­ ил Семенович прославился как превосходный чтец в клубе «Прах» своих собственных стихов «Капли Сатурна>> и как отличнейший организатор поэтов и председатель городского поэтического ордена «Магнитный Триолет». Кроме того, Михаил Семенович не имел себе равных как оратор, кроме того, управлял машинами как военными, так и типа гражданского, кроме того, содержал балерину оперного театра Мусю Форд и еще одну даму, имени ко­ торой Михаил Семенович, как джентльмен, никому не от­ крывал, имел очень много денег и щедро раздавал их взаймы членам <<Магнитного Триолета»; пил белое вино, играл в железку, 155
купил картину <<Купающаяся венецианка», ночью, жил на Крещатике, утром в кафе «Бильбокэ», днем - в своем уютном номере лучшей гостиницы <<Континенталь», вечером - в «Прахе», на рассвете nисал научный труд «Интуитивное у Го­ голя». Гетманский Город погиб часа на три раньше, чем ему следовало бы, именно из-за того, что Михаил Семенович второго декабря 1918 года вечером в <<IIpaxe>) заявил Сте­ панову, Шейеру, Слоных и Черемшину ( головка «Маг­ нитного Триолета») следующее: -Все мерзавцы. И гетман, и Петлюра. Но Петлюра, кроме того, еще и поrромщик. Самое главное, впрочем, не в этом. Мне стало скучно, потому что я давно не бро­ сал бомб. По окончании в «Прахе» ужина, за который уплатил Михаил Семенович, его, Михаила Семеновича, одетого в дорогую шубу с бобровым воротинком и цилиндр, nрово­ жал весь «Маrнитныii Триолет» и пятый - некиii пы­ ненькиii в пальто с козьим мехом. О нем Шnолянскому было известно немного: во-первых, что он болен сифили­ сом, во-вторых, что он наnисал богоборческие стихи, ко­ торые Михаил Семенович, имеющиii большие литератур­ ные связи, пристроил в один из московских сборников, и, в-третьих, что он - Русаков, сын библиотекаря. Человек с сифилисом плакал на свой козий мех под электрическим фонарем Крещатика и, вnиваясь в бобро­ вые манжеты Шполянского, говорил: - Шполянскиii, ты самый сильный из всех в этом го­ роде, который гниет так же, как и я. Ты так хорош, что тебе можно nростить даже твое жуткое сходство с Онеги­ ным! Слушай, Шполянскиii... Это неприлично походить на Онегина. Ты как-то слишком здоров... В тебе нет бла­ городной червоточины, которая могла бы сделать тебя действительно выдающимся человеком наших дней... Вот я гнию и горжусь этим... Ты слишком здоров, но ты силен, как винт, поэтому винтись туда!.. Винтись ввысь! .. Вот так... 156
И сифили'I'Ик показал, как нужно это делать. Обхватив фонарь, он действительно винтился возле него, став каким-то образом длинным и тонким, как уж. Проходили проститутки мимо, в зеленых, красных, черных и белых шапочках, красивые, как куклы, и весело бормотали винту: - Занюхался, т-твою мать? Очень далеко стреляли пушки, и Михаил Семенович действительно походил на Онегина под снегом, летящим в электрическом свете. - Иди спать, - говорил он винту-сифилитику, не­ много отворачивая лицо, чтобы тот не кашлянул на него, - иди. - Он толкал концами пальцев козье паль­ то в грудь. Черные лайковые перчатки касались вытер­ того шевиота, и глаза у толкаемого были совершенно стеклянными. Разошлись. Михаил Семенович подозвал извозчика, крикнул ему: «Мало-Провальная», - и уехал, а козий мех, пошатываясь, пешком отправился к себе на Подол. В квартире библиотекаря, ночью, на Подоле, перед зеркалом, держа зажженную свечу в руке, стоял обнажен­ ный до пояса владелец козьего меха. Страх скакал в гла­ зах у него, как черт, руки дрожали, и сифилитик говорил, и губы у него прыгали, как у ребенка. - Боже мой, Боже мой, Боже мой... Ужас, ужас, ужас... Ах, этот вечер! Я несчастлив. Ведь был же со мной и Шейер, и вот он здоров, он не заразился, потому что он счастливый человек. Может быть, пойти и убить эту самую Лельку? Hd какой смысл? Кто мне объяснит, какой смысл? О, Господи, Господи... Мне двадцать четы­ ре года, и я мог бы, мог бы... Пройдет пятнадцать лет, может быть, меньше, и вот разные зрачки, гнущиеся ноги, потом безумные идиотские речи, а потом - я гни­ лой, мокрый труп. Обнаженное до пояса худое тело отражалось в пыль­ ном трюмо, свеча нагорала в высоко поднятой руке, и на груди была видна нежная и тонкая звездная сыпь. Слезы неудержимо текли по щекам больного, и тело его тряс­ лось и колыхалось. 157
-Мне нужно застрелиться. Но у меня на это нет сил, к чему тебе, мой Бог, я буду лгать? К чему тебе я буду лгать, мое отражение? Он вынул из ящика маленького дамского письменного стола тонкую книгу, оmечатанную на сквернейшей серой бумаге. На обложке ее бьшо напечатано красными бук­ вами: ФАНТОМИСIЪI­ ФУТУРИСТЫ Стихи: М. Шполянсхоrо. Б. Фридмана. В. Шаркевича. И. Русакова. MlX.KIIQ, /918 На странице тринадцатой раскрыл бедный больной книгу и увидал знакомые строки: Ив. Русак011 БОГОБО ЛОГОВО Раскинут в небе Дымныil лог. Как зверь, сосущиА лаnу, Вепикиil сущиА папа Медведь мохнатый Бог. В берлоге Логе Бейте бога. Звук алы11 Боговоil битвы Встречаю матерноli мотпвоn. -Ах-а-ах, - стиснув зубы, болезненно застонал больной. - Ах, - повторил он в неизбывной муке. Он с искаженным лицом вдруг плюнул на страницу со стихотворением и бросил книгу на пол, потом опустился на колени и, крестясь мелкими дрожащими крестами, кланяясь и касаясь холодным лбом пыльного паркета, стал молиться, возводя глаза к черному безотрадному окну: -Господи, прости меня и помилуй за то, что я напи­ сал эти гнусные слова. Но зачем же ты так жесток? 158
Зачем? Я знаю, что ты меня наказал. О, как страшно ты меня наказал! Посмотри, пожалуiiста. на мою кожу. Кля­ нусь тебе всем святым, всем дорогим на свете, памятью мамы-покоiiницы - я достаточно наказан. Я верю в тебя! Верю душоii, телом, каждоii нитью мозга. Верю и прибегаю только к тебе, потому что нигде на свете нет никого, кто бы мог мне помочь. У меня нет надежды ни на кого, кроме как на тебя. Прости меня и еделаП так, чтобы лекарства мне помогли! Прости меня, что я решил, будто бы тебя нет: если бы тебя не было, я был бы сейчас жалкой паршивой собакой без надежды. Но я человек и силен только потому, что ты существуешь, и во всякую минуту я могу обратиться к тебе с мольбой о помощи. И я верю, что ты услышишь мои мольбы, простишь меня и вьшечишь. Излечи меня, о Господи, забудь о той гнуснос­ ти, которую я написал в припадке безумия, пыный, под кокаином. Не дaii мне сгнить, и я клянусь, что я вновь стану человеком. Укрепи мои силы, избавь меня от ко­ каина, избавь от слабости духа и избавь меня от Михаи­ ла Семеновича Шполянского!.. Свеча наплывала, в комнате холодело, под утро кожа больного покрьшась мелкими пупырышками, и на душе у больного значительно полегчало. Михаил же Семенович Шполянский провел остаток ночи на Малой Провальной улице в большой комнате с низким потолком и старым портретом, на котором тус­ кло глядели, тронутые временем, эполеты сороковых годов. Михаил Семеновttч был без пиджака, в одной белой зефирной сорочке, поверх которой красовался чер­ ный с большим вырезом жилет, сидел на узенькой козет­ ке и говорил женщине с бледным и матовым лицом такие слова: -Ну, Юлия, я окончательно решил и поступаю к этой сволочи - гетману в броневой дивизион. После этого женщина, кутающаяся в серый пуховый платок, истерзанная полчаса тому назад и смятая поце­ луями страстного Онегина, ответила так: -Я очень жалею, что никогда не понимала и не могу понять твоих планов. 159
Михаил Семенович взял со столика перед козеткоli стянутую в талии рюмочку душистого коньяку, хлебнул и молвил: -И не нужно. Через два дня после этого разговора Михаил Семеио­ вич преобразился. Вместо цилиндра на нем оказалась фу­ ражка блином, с офицерскоii кокардоii, вместо штатского платья - короткиii полушубок до колеи и на нем см1тые защитные погоны. Руки в перчатках с раструбами, как у, Марселя в «Гугенотах», ноги в гетрах. Весь Михаил Се· меиович с ног до головы был вымазан в машиином масле (,цаже лицо) и почему-то в саже. Один раз, и именно девя­ того декабря, две машины ходили в бoii под Городом и, нужно сказать, успех имели чрезвычайный. Они пропол­ зли верст двадцать по шоссе, и после первых же их трех­ дюiiмовых ударов и пулеметного воя петлюровские цепи бежали от них. Прапорщик Страшкевич, румяиыii энтузи­ аст и командир четвертоii машины, клялся Михаилу Се­ меновичу, что все четыре машины, ежели бы их выпус­ тить разом, одни могли бы отстоять Город. Разговор этот происходил девятого вечером, а одиннадцатого в группе IЦура, Копьшова и других (наводчики, два шофера и ме­ ханик) Шполяиский, дежурный по дивизиону, говорил в сумерки так: -Вы знаете, друзья, в сущности говоря, большоii во­ прос, правильно ли мы делаем, отстаивая этого гетмана. Мы представляем coбoii в его руках не что иное, как до­ рогую и опасную игрушку, при помощи котороii он на­ саждает самую черную реакцию. Кто знает, быть может, столкновение Петлюры с гетманом исторически показано, и из этого столкновения должна родиться третья истgри­ ческая сила и, возможно, единственно правильная. Слушатели обожали Михаила Семеновича за то же, за что его обожали в клубе «Прах» - за исключительное красноречие. - Какая же это сила? - спросил Копылов, пыхтя ко­ зьей ножкоii. Умныii коренастьrii блондин 1Цур хитро прищурился и подмигнул собеседникам куда-то на северо-восток. Груп- 160
па еще немножечко побеседовала и разошлась. Двенадца­ того декабря вечером произошла в той же тесной компа­ нии вторая беседа с Михаилом Семеновичем эа автомо­ бильными сараями. Предмет этой беседы осталс1t неиз­ вестным, но зато хорошо известно, что накануне Jетыр­ надцатого декабря, когда в сараях дивизиона дежурили IЦур, Копылов и курносый Петрухин. Михаил Семенович явился в сараи, имея при себе большой пакет в оберточ­ ной бумаге. Часовой IЦур пропустил его в сарай, где тус­ кло и красно горела мерэкая лампочка, а Копылов до­ вольно фамильярно подмигнул на мешок и спросил: -Сахар? -Угу. - ответил Михаил Семенович. В сарае заходил фонарь возле машин, мелькая, как глаз, и озабоченный Михаил Семенович возился вместе с механиком, приготовляя их к завтрашнему выступлению. Причина: бумага у командира дивизиона капитана Плешко - «четырнадцатого декабря, в восемь часов утра, выступить на Печерск с четырьмя машинами». Совместные усилия Михаила Семеновича и механика к тому, чтобы приготовить машины к бою, дали какие-то странные результаты. Совершенно здоровые еще накану­ не три машины (четвертая была в бою под командой Страшкевича) в утро четырнадцатого декабря не могли двинуться с места, словно их разбил паралич. Что с ними случилось, никто понять не мог. Какая-то дрянь осела в жиклерах, и сколько их ни продували шинными насоса­ ми, ничего не помогало. Утром возле трех машин в мут­ ном рассвете была горестная суета с фонарями. Капитан Плешко был бледен, оглядывался, как волк, и требовал механика. Тут-то и начались катастрофы. Механик исчез. Выяснилось, что адрес его в дивизионе, вопреки всем правилам, совершенно неизвестен. Прошел слух, что ме­ ханик внезапно заболел ·сыпным тифом. Это было в во­ семь часов, а в восемь часов тридцать минут капитана Плешко постиг второй удар. Прапорщик Шполянский, уехавший в четыре часа ночи после возни с машинами на Печерск на мотоциклетке, управляемой Щуром, не вер­ нулся. Возвратился один 1Цур и рассказал горестную ис­ торию. Мотоциклетка заехала в Верхнюю Теличку, и тщеп~о 1Цур отговаривал прапорщика Шполянского от 6 м. БуJП'аХОВ, т. 4 161
безрассудного поступка. Означенный Шполянский, из­ вестный всему дивизиону своей исключительной храброс­ тью, оставив Щура и взяв карабин и ручную гранату, от­ правился один во тьму на разведку к железнодорожному полотну. Щур слышал выстрелы. IЦур совершенно уве­ рен, что передовой разъезд противника, заскочивший в Теличку, встретил Шполянского и, конечно, убил его в неравном бою. IЦур ждал прапорщика два часа, хотя тот приказал ждать его всего лишь один час, а после этого вернуться в дивизион, дабы не подвергать опасности себя и казенную мотоциклетку .N~ 8175. Капитан Плешко стал еще бледнее после рассказа Щура. Птички в телефоне из штаба гетмана и генерала Карrузова вперебой пели и требовали выхода машин. В девять часов вернулся на четвертой машине с позиций ру­ мяный энтузиаст Страшкевич, и часть его румянца пере­ далась на щеки командиру дивизиона. Энтузиаст повел машину на Печерск, и она, как уже было сказано, запер­ ла Суворовскую улицу. В десять часов утра бледность Плешко стала неизмен­ ной. Бесследно исчезли два наводчика, два шофера н один пулеметчик. Все попытки двинуть машины остались без результата. Не вернулся с позиции Щур, ушедший по приказанию капитана Плешко на мотоциклетке. Не вер­ нулась, само собою понятно, и мотоциклетка, потому что не может же она сама вернуться! Птички в телефонах на­ чали угрожать. Чем больше расеветал день, тем больше чудес происходило в дивизионе. Исчезли артнллеристь1 Дуван и Мальцев и еще парочка пулеметчиков. Машины приобрели какой-то загадочный и заброшенный вид, возле них валялись гайки, ключи и какие-то ведра. А в полдень, в полдень исчез сам командир дивизиона капитан Плешко. 10 Странные перетасовки, переброски, то стихийно бое­ вые, то связанные с приездом ординарцев и писком штаб­ ных ящиков, трое суток водили часть полковника Най­ Турса по снежным сугробам и завалам под Городом, на протяжении от Красного Трактира до Серебрянки на юге 162
и до Поста-Волынского на юго-заnаде. Вечер же на че­ тырнадцатое декабря nривел эту часть обратно в Город, в nереулок, в здание заброшенных, с наполовину выбитыми стеклами, казарм. Часть nолковника Най-Турса была с1ранная часть. И всех, кто видел ее, она поражала своими валенками. При начале последних 1рех суток в ней было около ста пяти­ десяти юнкеров и 1ри nрапорщика. К начальнику первой дружины генерал-майору Блохи­ ну в первых числах декабря явился среднего роста чер­ ный, гладко выбритый, с 1раурными глазами кавалерист в полковничьих гусарских погонах и 01рекомендовался полковником Най-Турсом, бывшим эскадронным коман­ диром второго эскадрона бывшего Белrрадского гусар­ ского полка. Траурные глаза Най-Турса были уе1роены таким образом, что каждый, кто ни встречался с прихра­ мывающим полковником с вытертой георгиевской лен­ точкой на плохой солдатской шинели, внимательнейшим образом выслушивал Най-Турса. Генерал-майор Блохин после недолгого разговора с Наем поручил ему формиро­ вание второго отдела дружины с таким расчетом, чтобы оно было закончено к 1ринадцатому декабря. Формиро­ вание удивительным образом закончилось десятого де­ кабря, и десятого же полковник Най-Турс, необычайно скупой на слова вообще, коротко заявил генерал-майору Блохину, терзаемому со всех сторон штабными птичками, о том, что он, Най-Турс, может выступить уже со своими юнкерами, но при непременном условии, что ему дадут на весь 01ряд в сто пятьдесят человек папахи и валенки, без чего он, Най-Турс, считает войну совершенно невоз­ можной. Генерал Блохин, выслушав картавого и лакони­ ческого полковника, охотно выписал ему бумагу в отдел снабжения, но предупредил полковника, что по этой бу­ маге он наверняка ничего не получит ранее, чем через не­ делю, потому что в этих отделах снабжения и в штабах невероятнейшая чепуха, кутерьма и безобразие. Картавый Hait-Typc забрал бумагу, по своему обыкновению, дернул левым поде1риженным усом и, не поворачивая головы ни вправо, ни влево (он не мог ее поворачивать, потому что после ранения у него была сведена шея, и в случае необ­ ходимости посмо1реть вбок он поворачивался всем кор- 163
пусом), отбыл из кабинета генерал-майора Блохина. В по­ мещении дружины на Львовской улице Най-Турс взял с собою десять юнкеров (почему-то с винтовками) и две двуколки и направился с ними в отдел снабжения. В отделе снабжения, помещавшемся в прекраснейшем особнячке на Бульварно-Кудряевской улице, в уютном ка­ бинетике, где висела карта России и со времен Красного Креста оставшийся портрет Александры Федоровны, пол­ ковника Най-Турса встретил маленький, румяный стран­ неньким румянцем, одетый в серую тужурку, из-под воро­ та которой выглядывало чистенькое белье, делавшее его чрезвычайно похожим на министра Александра Il, Ми­ лютнна, генерал-лейтенант Макушин. Оторвавшись от телефона, генерал детским голосом, похожим на голос глиняной свистульки, спросил у Ная: - Что вам угодно, полковник? - Выступаем сейчас, - лаконически ответил Най, - пгошу сгочно ваэнки и папахи на двести человек. - Гм, - сказал генерал, пожевав губами и помяв в руках требование Ная, - видите ли, полковник, сегодня дать не можем. Сегодня составим расписание снабжения частей. Дня через два прошу прислать. И такого количе­ ства все равно дать не могу. Он положил бумагу Най-Турса на видное место под пресс в виде голой женщины. -Валенки, - монотонно ответил Пай и, скосив глаза к носу, посмотрел туда, где находились носки его сапог. - Как? - не понял генерал и удивленно уставился на полковника. -Валенки сию минуту давайте. - Что такое? Как? - генерал выпучил глаза до пре- дела. Пай повернулся к двери, приоткрыл ее и крикнул в теплый коридор особняка: -Эй, взвод! Генерал побледнел серенькой бледностью, переметнул взгляд с лица Пая на трубку телефона, отrуда на икону Божьей матери в углу, а затем опять на лицо Пая. В коридоре загремело, застучало, и красные околыши алексеевских юнкерских бескозырок и черные штыки за- 164
мелькали в дверях. Генерал стал приподниматься с пухло­ го кресла. -Я впервые слышу такую вещь... Это бунт... - Пишите тrебование, ваше пгевосходительство. сказал Пай, - нам некогда, нам чеrез час выходить. Не­ пгиятель, говогят, под самым гогодом. -Как?.. Что это? .. -Живей, - сказал Пай каким-то похоронным голо- сом. Генерал, вдавив голову в плечи, выпучив глаза, вытя­ нул из-под женщины бумагу и прыгающей ручкой наца­ рапал в углу, брызнув чернилами: «Выдать>>. Пай взял бумагу, сунул ее за обшлаг рукава и сказал юнкерам, наследившим на ковре: - Ггузите валенки. Живо. Юнкера, стуча и гремя, стали выходить, а Пай задер­ жался. Генерал, багровея, сказал ему: -Я сейчас звоню в штаб командующего и поднимаю дело о предании вас военному суду. Эт-то что-то... - Попгобуйте, - ответил Пай и проглотил слюну, - только попгобуйте. Ну, вот попгобуйте гади любопытст­ ва. - Он взялся за ручку, выглядывающую из расстегну­ той кобуры. Генерал пошел пятнами и онемел. - Звякни, гвупый стаrик, - вдруг задушевно сказал Пай,- я тебя из кольта звякну в голову, ты ноги пготя­ нешь. Генерал сел в кресло. Шея его полезла багровыми складками, а лицо осталось сереньким. Пай повернулся и BltiШeл. Генерал несколько минут сидел в кожаном кресле, потом перекрестился на икону, взялся за трубку телефона, поднес ее к уху, услыхал глухое и интимное «станция>>... неожиданно ощутил перед собой траурные глаза картаво­ го гусара, положил трубку и выглянул в окно. Увидал, как на дворе суетились юнкера, вынося из черной двери сарая серые связки валенок. Солдатская рожа каптенар­ муса, совершенно ошеломленного, виднелась на черном фоне. В руках у него была бумага. Пай стоял у двуколки, растопырив ноги, и смотрел на нее. Генерал слабой рукой взял со стола свежую газету, развернул ее и на первой странице прочитал: 165
У реrи Ирпеня столкновения с разъездами противника, пытавwимися проникнуп. к СВJПОwину - бросил газету и сказал вслух: -Будь проклят день и час, когда я ввязался в это... Дверь открылась, и вошел похожий на бесхвостого хорька капитан - помощник начальника снабжения. Он выразительно посмотрел на багровые генеральские склад­ ки над воротничком и вымолвил: - Разрешите доложить, господин генерал. -Вот что, Владимир Федорович, - перебил генерал, задыхаясь и тоскливо блуждая глазами, - я почувство­ вал себя плохо... прилив... хем... я сейчас поеду домой, а вы, будьте добры, без меня здесь распорядитесь. -Слушаю, - любопытно глядя, ответил хорек, - как же прикажете быть? Запрашивают из четвертой дру­ жины и из конно-горной валенки. Вы изволили распоря­ диться двести пар? - Да. Да! - пронзительно ответил генерал. - Да, я распорядился! Я! Сам! Изволил! У них исключение! Они сейчас выходят. Да. На позиции. Да!! Любопытные огоньки заиграли в глазах хорька. - Четыреста пар всего... - Что ж я сделаю? Что? - сипло вскричал гене- рал.- РожУ я, что ли?! Рожу валенки? РожУ? Если будут запрашивать - дайте - дайте - дайте!! Через пять минут на извозчике генерала Макушина отвезли домой. В ночь с тринадцатого на четырнадцатое мертвые ка­ зармы в Брест-Литовском переулке ожили. В громадном заелякощенном зале загорелась электрическая лампа на стене между окнами (юнкера днем висели на фонарях и столбах, протяmвая какие-то проволоки). Полтораста винтовок стояли в козлах, и на грязных нарах вповалку спали юнкера. Най-Туре сидел у деревянного колченогого стола, заваленного краюхами хлеба, котелками с остатка­ ми простывшей жижи, подсумками и обоймами, разло­ жив пестрый план Города. Маленькая кухонная лампочка отбрасывала пучок света на разрисованную бумагу, и Днепр был виден на ней разветвленным, сухим и синим деревом. 166
Около двух часов ночи сон стал морить Ная. Он шмы­ гал носом, клонился несколько раз к плану, как будто что-то хотел разглядеть в нем. Наконец, негромко крик­ нул: -Юнкег?! -Я, господин полковник, - отозвалось у двери, и юнкер, шурша валенками, подошел к лампе. -Я сейчас лягу,- сказал Пай,- а вы меня газбуди­ те чегез тги часа. Если будет телефоног'амма, газбудите пгапогщика Жагова, и в зависимости от ее содегжания он будет мени будить или нет. Никакой телефонограммы не бьшо... Вообще в эту ночь штаб не беспокоил отряд Пая. Вышел отряд на рас­ свете с тремя пулеметами и тремя двуколками, растянулся по дороге. Окраинные домишки словно вымерли. Но, когда отряд вышел на Политехническую широчайшую улицу, на ней застал движение. В раненьких сумерках мелькали, погромыхивая, фуры, брели серые отдельные папахи. Все зто направлялось назад в Город и часть Пая обходило с пекоторой пугливостью. ~едленно и верно рассветало, и над садами казенных дач над утоптанным и выбитым шоссе вставал и расходился туман. С этого рассвета до трех часов дня Пай находился на Политехнической стреле, потому что днем все-таки при­ ехал юнкер из его связи на четвертой двуколке и привез ему записку карандашом из штаба. «Охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля, принять бой». Этогонеприятеля Пай-Туре увидел впервые в три часа дня, когда на левой руке, вдали, на заснеженном плацу военного ведомства показапись многочисленные всадни­ ки. Это и бьш полковник Козырь-Лешко, согласно диспо­ зиции полковника Торопца пытающийся войти на стрелу и по ней проникнуть в сердце Города. Собственно гово­ ря, Козырь-Лешко, не встретивший до самого подхода к Политехнической стреле никакого сопротивления, не на­ падал на Город, а вступал в него, вступал победно и ши­ роко, прекрасно зная, что следом за его полком идет еще курень конных гайдамаков полковника Сосненко, два полка синеli дивизии, полк сечевых стрельцов и шесть ба­ тареli. Когда на плацу показапись конные точки, шрапне- 167
ли стали рваться высоко, по-журавлиному, в rустом, обе­ щающем снег небе. Конные точки собрались в ленту и, захватив во всю ширину шоссе, стали пухнуть, чернеть, увеличиваться и покатились на Най-Турса. По цепям юн­ керов прокатился грохот затворов, Най вынул свисток, пронзительно свистнул и закричал: - Пгямо по кавагегии! .. залпами ... о-гонь! Искра прошла по серому строю цепей, и юнкера от­ правили Козырю первый залп. Три раза после этого рвало штуку полотна от самого неба до стен Политехни­ ческого института, и три раза, отражаясь хлещущим гро­ мом, стрелял Най-Турсов батальон. Конные черные ленты вдали сломались, рассыпались и исчезли с шоссе. Вот в это-то время с Наем что-то произошло. Собст­ венно говоря, ни один человек в отряде еще ни разу не видел Ная испуганным, а тут показалось юнкерам, будто Най увидал что-то опасное где-то в небе, не то услыхал вдали ... одним словом, Най приказал отходить на Город. Один взвод остался и, перекатывая рокот, бил по стреле, прикрывая отходящие взводы. Затем перебежал и сам. Так две версты бежали, припадая и будя эхом великую дороrу, пока не оказались на скрещении стрелы с тем самым Брест-Литовским переулком, где провели про­ шлую ночь. Перекресток умер совершенно, и нигде не было ни одной души. Здесь Най отделил трех юнкеров и приказал им: - Бегом на Полевую и на Богщаговскую, узнать, где наши части и что с ними. Если вспетите фугы, двуколки или какие-нибудь сгедства пегедвижения, отступающие неоrганизованно, взять их. В случае сопготивления уг'ожать огужием, а затем его и пгименить... Юнкера убежали назад и налево и скрылись, а спереди вдруг откуда-то начали бить в отряд пули. Они застучали по крышам, стали чаще, и в цепи упал юнкер лицом в снег и окрасил его кровью. За ним другой, охнув, отва­ лился от пулемета. Цепи Ная растянулись и стали гулко рокотать по стреле беглым непрерывным огнем, встречая колдовским образом вырастающие из земли темненькие цепочки неприятеля. Раненых юнкеров подняли, размота­ лась белая марля. Скулы Ная пошли желваками. Он все чаще и чаще поворачивал туловище, стараясь далеко за- 168
глянуть во фланги, и даже по его лицу было видно, что он нетерпеливо ждет посланных юнкеров. И они наконец прибежали, пыхтя, как загнанные гончие, со свистом и хрипом. Най насторожился и потемнел лицом. Первый юнкер добежал до Ная, стал перед ним и сказал, зады­ хаясь: - Господин полковник, никаких наших частей нет не только на Шулявке, но и нигде нет,- он перевел дух.­ У нас в тьшу пулеметная стрельба, и неприятельская кон­ ница сейчас прошла вдали по Шулявке, как будто бы входя в Город... Слова юнкера в ту же секунду покрыл оглушительный свист Ная. Три двуколки с rромом выскочили в Брест-Литовский переулок, простучали по нему, а опуда по Фонарному и покатили по ухабам. В двуколках увезли двух раненых юнкеров, пятнадцать вооруженных и здоровых и все три пулемета. Больше двуколки взять не могли. А Пай-Туре повернулся лицом к цепям и зычно и картаво отдал юн­ керам никогда ими не слыханную, странную команду... В облупленном и жарко натопленном помещении быв­ ших казарм на Львовской улице томился третий отдел первой пехотной дружины, в составе двадцати восьми че­ ловек юнкеров. Самое интересное в этом томлении было то, что командиром этих томящихся оказался своей пер­ соной Николка Турбин. Командир отдела, штабс-капитан Безруков, и двое его помощников - прапорщики, утром уехавшие в штаб, не возвращались. Николка - ефрейтор, самый старший, шлялся по казарме, то и дело подходя к телефону и посматривая на него. Так дело пнулось до трех часов дня. Лица у юнкеров, в конце концов, стали тоскливыми. Эх... эх ... В три часа запищал полевой телефон. -Это третий отдел дружины? -Да. -Командира к телефону. -Кто говорит? -Из штаба... - Командир не вернулся. -Кто говорит? -Унтер-офицер Турбин. 169
-Вы старший? -Так точно. - Немедленно выведите команду по маршруту. И Николка вывел двадцать восемь человек и повел по улице. До двух часов дня Алексей Васильевич спал мертвым сном. Проснулся он словно облитый водой, глянул на ча­ сики на стуле, увидел, что на них без десяm минут два, и заметалея по комнате. Алексей Васильевич натянул ва­ ленки, насовал в карманы, торопясь и забывая то одно, то другое, спички, портсигар, платок, браунинг и две обоймы, затянул потуже шинель, потом припомнил что­ то, но поколебался, - это показалось ему позорным и трусливым, но все-таки сделал, - вынул из стола свой гражданский врачебный паспорт. Он повертел его в руках, решил взять с собой, но Елена окликнула его в это время, и он забыл его на столе. -Слушай, Елена, - говорил Турбин, затягивая пояс и нервничая; сердце его сжималось нехорошим предчувст­ вием, и он страдал при мысли, что Елена останется одна с Анютою в пустой большой квартире, - ничего не поде­ лаешь. Не идти нельзя. Ну, со мной, надо полагать, ниче­ го не случится. Дивизион не уйдет дальше окраин Горо­ да, а я стану где-нибудь в безопасном месте. Авось Бог сохранит и Николку. Сегодня утром я слышал, что поло­ жение стало немножко посерьезнее, ну, авось отобъем Петлюру. Ну, прощай, прощай... Елена одна ходила по опустевшей гостиной от пиани­ но, где, по-прежнему не убранный, виднелся разноцвет­ ный Валенmн, к двери в кабинет Алексея. Паркет по­ скрипывал у нее под ногами. Лицо у нее было несчаст­ ное. На углу своей кривой улицы и улицы Владимирской Турбин стал нанимать извозчика. Тот согласился везти, но, мрачно сопя, назвал чудовищную сумму, и видно было, что он не уступит. Скрипнув зубами, Турбин сел в сани и поехал по направлению к музею. Морозило. 170
На душе у Алексея Васильевича было очень тревожно. Он ехал и прислушивался к отдаленной пулеметной стрельбе, которая взрывами доносилась откуда-то со сто­ роны Политехнического института и как будто бы по на­ правлению к вокзалу. Турбин думал о том, что бы это оз­ начало (полуденный визит Болботуна Турбин проспал), и, вертя головой, всматривался в тротуары. На них было хоть и тревожное и сумбурное, но все же большое движе­ ние. - Стой... ст... - сказал пьяный голос. -Что это значит?- сердито спросил Турбин. Извозчик так натянул вожжи, что чуть не свалился Турбину на колени. Совершенно красное лицо качалось у оглобли, держась за вожжу и по ней пробираясь к сиде­ нью. На дубленом полушубке поблескивали смятые пра­ порщичьи погоны. Турбина на расстоянии аршина обдал тяжелый запах перегоревшего спирта и лука. В руках прапорщика покачивалась винтовка. -Пав... пав... паварачивай, - сказал красный пья­ ный, - выса... высаживай пассажира ... - Слово «пасса­ жир» вдруг показалось красному смешным, и он хихик­ нул. - Что это значит? - сердито повторил Турбин. - Вы не видите, кто едет? Я на сборный пункт. Прошу ос­ тавить извозчика. Трогай! -Нет, не трогай... - угрожающе сказал красный и только тут, поморгав глазами, заметил погоны Турби­ на.- А, доктор, ну, вместе... и я сяду ... -Нам не по дороге... Трогай! - Па... а-звольте ... -Трогай! Извозчик, втянув голову в плечи, хотел дернуть, но потом раздумал; обернувшись, он злобно и боязливо по­ косился на красного. Но тот вдруг отстал сам, потому что заметил пустого извозчика. Пустой хотел уехать, но не успел. Красный обеими руками поднял винтовку и по­ грозил ему. Извозчик застьш на месте, и красный, споты­ каясь и икая, поплелся к нему. - Знал бы, за пятьсот не поехал, - злобно бурчал из­ возчик, нахлестывая круп клячи, - стрельнет в спину, что ж с него возьмешь? 171
Турбин мрачно молчал. «Вот сволочь... такие вот nозорят все дело», - злобно думал он. На nерекрестке у оnерного театра киnела суета и дви­ жение. Прямо nосредине на трамвайном nути стоял nуле­ мет, охраняемый маленьким иззябшим кадетом, в черной шинели и наушниках, и юнкером в сером. Прохожие, как мухи, кучками леnились по тротуару, любоnытно глядя на nулемет. У аnтеки, на углу, Турбин уже в виду музея, оmустип извозчика. - Прибавить надо, ваше высокоблагородие, - злоб­ но и настойчиво говорил извозчик, - знал бы, не nоехал бы. Вишь, что делается! -Будет. -Детей зачем-то ввязали в это... - nослышался жен- ский голос. Тут только Турбин увидал толnу вооруженных у музея. Она колыхалась и густела. Смутно мелькнули между nолами шинелей nулеметы на тротуаре. И тут ки­ nуче забарабанил пулемет на Печерске. Вра... вра ... вра ... вра ... вра ... вра ... вра ... «Чепуха какая-то уже, кажется, делается», - растерян­ но думал Турбин и, ускорив шаг, наnравился к музею через nерекресток. «Неужели оnоздал?.. Какой скандал ... Могут nоду­ мать, что я сбежал... » Праnорщики, юнкера, кадеты, очень редкие солдаты волновались, киnели и бегали у гигантского nодъезда музея и у боковых разломанных ворот, ведущих на nлац Александровской гимназии. Громадные стекла двери дро­ жали nоминутно, двери стонали, и в круглое белое здание музея, на фронтоне которого краеовалась золотая над- nись: «На благое nросвещение русского народа», вбегали вооруженные, смятые и встревоженные юнкера. - Боже! - невольно вскрикнул Турбин. - Они же ушли. Мортиры безмолвно щурились на Турбина и одинокие и брошенные стояли там же, где вчера. «Ничего не nонимаю... что это значит?» 172
Сам не зная зачем, Турбин побежал по плацу к пуш­ кам. Они вырастали по мере движения и грозно смотрели на Турбина. И вот крайняя. Турбин остановился и за­ стыл: на ней не было замка. Быстрым бегом он перерезал плац обратно и выскочил вновь на улицу. Здесь еще больше кипела толпа, кричали многие голоса сразу, и торчали и прыгали штыки. - Картузова надо ждать! Вот что! - выкрикивал звонкий встревоженный голос. Какой-то прапорщик пере­ сек Турбину путь, и тот увидел на спине у него желтое седло с боnтающимися стременами. -Польскому легиону отдать. -А где он? - А черт его знает! - Все в музей! Все в музей! -На Дон! Прапорщик вдруг остановился, сбросил седло на тро­ туар. - К чертовой матери! Пусть пропадет все, - яростно завопил он, - ах, штабные! .. Он метнулся в сторону, грозя кому-то кулаками. «Катастрофа... Теперь понимаю... Но вот в чем ужас - они, наверно, ушли в пешем строю. Да, да, да ... Несомненно. Вероятно, Петлюра подошел неожиданно. Лошадей нет, и они ушли с винтовками, без пушек... Ах ты, Боже мой... к Анжу надо бежать ... Может быть, там узнаю... Даже наверно, ведь кто-нибудь же да остался?» Турбин выскочил из вертящейся суеты и, больше ни на что не обращая внимания, побежал назад к оперному театру. Сухой порыв ветра пробежал по асфальтовой до­ рожке, окаймляющей театр, и пошевелил край полуобо­ рванной афиши на стене театра, у чернооконного боково­ го подъезда. Кармен. Кармен. И вот Анжу. В окнах нет пушек, в окнах нет золотых погон. В окнах дрожит и перепивается огненный, зыбкий отсвет. Пожар? Дверь под руками Турбина звякнула, но не подцалась. Турбин постучал тревожно. Еще раз посту­ чал. Серая фигура, мелькнув за стеклом двери, открыла ее, и Турбин попал в магазин. Турбин, оторопев, всмот­ релся в неизвестную фигуру. На ней была студенческая черная шинель, а на голове штатская, молью траченная, 173
шапка с ушами, притянутыми на темя. Лицо странно зна­ комое, но как будто чем-то обезображенное и искажен­ ное. Печь яростно гудела, пожирая какие-то листки бума­ ги. Бумагой был усеян весь пол. Фигура, впустив Турби­ на, ничего не объясняя, тотчас же метнулась от него к печке и села на корточки, причем багровые отблески за­ играли на ее лице. «Малышев? Да, полковник Малышев», - узнал Тур­ бин. Усов на полковнике не было. Гладкое синевыбритое место было вместо них. Малышев, широко отмахнув руку, сгреб с полу листы бумаги и сунул их в печку. «Ага... а». - Что это? Кончено? - глухо спросил Турбин. - Кончено, - лаконически ответил полковник, вско- чил, рванулся к столу, внимательно обшарил его глазами, несколько раз хлопнул ящиками, выдвигая и задвигая их, быстро согнулся, подобрал последнюю пачку листков на полу и их засунул в печку. Лишь после этого он повер­ нулся к Турбину и прибавил иронически спокойно: - Повоевали - и будет! - Он полез за пазуху, вытащил торопливо бумажник, проверил в нем документы, два каких-то листка надорвал крест-накрест и бросил в печь. Турбин в это время всматривался в него. Ни на какого полковника Малышев больше не походил. Перед Турби­ ным стоял довольно плотный студент, актер-любитель с припухшими малиновыми губами. -Доктор? Что же вы? - Малышев беспокойно ука­ зал на плечи Турбина. - Снимите скорей. Что вы делае­ те? Откуда вы? Не знаете, что ли, ничего? -Я опоздал, полковник, - начал Турбин. Малышев весело улыбнулся. Потом вдруг улыбка сле­ тела с лица, он виновато и тревожно качнул головой и молвил: - Ах ты, Боже мой, ведь это .11 вас подвел! Назначил вам этот час... Вы, очевидно, днем не выходили из дому? Ну, ладно. Об этом нечего сейчас говорить. Одним сло­ вом: снимайте скорее погоны и бегите, прячьтесь. -В чем дело? В чем дело, скажите, ради Бога?.. 174
-Дело? - иронически весело переспросил Малы­ шев. - Дело в том, что Петлюра в городе. На Печерске, если не на Крещатике уже. Город взят. - Малышев вдруг оскалил зубы, скосил глаза н заговорил опять не­ ожиданно, не как актер-любитель, а как прежний Малы­ шев: - Штабы предали нас. Еще утром надо было разбе­ гаться. Но я, по счастью, благодаря хорошим людям узнал все еще ночью и дивизион успел,разогнать. Доктор, некогда думать, снимайте погоны! - ... а там, в музее, в музее... Малышев потемнел. -Не касается, - злобно ответил он, - не касается! Теперь меня ничего больше не касается. Я только что был там, кричал, предупреждал, просил разбежаться. Больше сделать ничего не могу-с. Своих я всех спас. На убой не послал! На позор не послал! - Малышев вдруг начал выкрикивать истерически, очевидно, что-то нагоре­ ло в нем и лопнуло, и больше себя он сдерживать не мог. - Ну, генералы! - Он сжал кулаки и стал грозить кому-то. Лицо его побагровело. В это время с улицы откуда-то в высоте взвыл пуле­ мет, и показалось, что он трясет большой соседний дом. Малышев встрепенулся, сразу стих. -Ну-с, доктор, ходу! Прощайте. Бегите! Только не на улицу, а вот отсюда, через черный ход, а там дворами. Там еще открыто. Скорей. Малышев пожал руку ошеломленному Турбинут круто повернулся и убежал в темное ущелье за перегородкой. И сразу стихло в магазине. А на улице стих пулемет. Наступило одиночество. В печке горела бумага. Тур­ бин, несмотря на окрики Малышева, как-то вяло и мед­ ленно подошел к двери. Нашарил крючок, спустил его в петлю и вернулся к печке. Несмотря на окрики, Турбин действовал не спеша, на каких-то вялых ногах, с вялыми, скомканными мыслями. Непрочный огонь пожрал бума­ гу, устье печки иэ веселого пламенного превратилось в тихое красноватое, и в магазине сразу потемнело. В се­ реньких тенях лепились полки по стенам. Турбин обвел их глазами и вяло же подумал, что у мадам Анжу еще до сих пор пахнет духами. Нежно и слабо, но пахнет. 175
Мысли в голове у Турбина сбились в бесформенную кучу, и некоторое время он совершенно бессмысленно смотрел туда, где исчез побритый полковник. Потом, в тишине, ком постепенно размотался. Вылез самыii глав­ ный и яркиii лоскут - Петлюра тут. «Пэтурра, Пэтур­ рю>, - слабенько повторил Турбин и усмехнулся, сам не зная чему. Он подошел к зеркалу в простенке, затянутому слоем пыли, как тафтоii. Бумага догорела, и последний красныii язычок, под­ разнив немного, yrac на полу. Стало сумеречно. -Петлюра, это так дико... В сущности, совершенно пропащая страна, - пробормотал Турбин в сумерках ма­ газина, но потом опомнился: - Что же я мечтаю? Ведь, чего доброго, сюда нагрянут? Тут он заметался, как и Малышев перед уходом, и· стал срывать погоны. Нитки затрещали, и в руках оста­ лись две серебряных потемневших полоски с гимнастерки и еще две зеленых с шинели. Турбин поглядел на них, по­ вертел в руках, хотел спрятать в карман на память, но подумал и сообразил, что это опасно, решил сжечь. В го­ рючем материале недостатка не было, хоть Малышев и спалил все документы. Турбин наrреб с полу целыii ворох шелковых лоскутов, всунул его в печь и поджег. Опять заходили уроды по стенам и по полу, и опить временно ожило помещение мадам Анжу. В пламени серебраные полоски покоробились, вздулись пузырями, стали смуглы­ ми, потом скорчились... Возник существенно важныii вопрос в турбинекоЯ го­ лове - как быть с дверью? Оставить на крючке или от­ крыть? Вдруг кто-нибудь из добровольцев, вот так же, как Турбин, отставший, прибежит, - ан укрыться-то и негде будет! Турбин открьш крючок. Потом его обожгла мысль: паспорт? Он ухватился за один карман, другоii - нет. Так и есть! Забьш, ах, это уже скандал. Вдруг на­ рвешься на них? Шинель серая. Спросят - кто? Доктор ... а 11от докажи-ка! Ах, чертова рассеянность! «Скорее»,- шепнув голос внутри. Турбин, больше не раздумывая, бросилси в глубь ма­ газина и по пути, по которому ушел Малышев, через ма­ ленькую дверь выбежал в темноватый коридор, а оnуда по черному ходу во двор. 176
11 Повинуясь телефонному голосу, унтер-офицер Турбин Николай вывел двадцать восемь человек юнкеров и через весь Город провел их согласно маршруту. Маршрут при­ вел Турбина с юнкерами на перекресток, совершенно мертвенный. Никакой жизни на нем не было, но грохоту было много. Кругом - в небе, по крышам, по стенам - гремели пулеметы. Неприятель, очевидно, должен был быть здесь, потому что это был последний, конечный пункт, указанный теле­ фонным голосом. Но никакого неприятеля пока что не показывалось, и Николка немного запутался - что де­ лать дальше? Юнкера ero, немножко бледные, но все же храбрые, как и их командир, разлеглись цепью на снеж­ ной улице, а пулеметчик Ивашин сел на корточки возле пулемета, у обочины тротуара. Юнкера настороженно глядели вдаль, подымая головы от земли, ждали, что, собственно, произойдет? Предводитель же их был полон настолько важных и значительных мыслей, что даже осунулся и побледнел. Поражало предводителя, во-первых, отсутствие на пере­ крестке всего того, что было обещано голосом. Здесь, на перекрестке, Николка должен был застать отряд третьей дружины и «подкрепить его». Никакого отряда не бьшо. Даже и следов его не было. Во-вторых, поражало Николку то обстоятельство, что боевой пулеметный дробот временами слышался не толь­ ко впереди, но и слева, и даже, пожалуй, немножко сзади. В-третьих, он боялся испугаться и все время про­ верил себя: «Не страшно?>> - «Нет, не страшно», - от­ вечал бодрый голос в голове, и Николка от гордости, что он, оказывается, храбрый, еще больше бледнел. Гор­ дость переходила в мысль о том, что если ero, Николку, убьют, то хоронить будут с музыкой. Очень просто: плывет по улице белый глазетовый гроб, и в гробу по­ гибший в бою унтер-офицер Турбин с благородным вос­ ковым лицом, и жаль, что крестов теперь не дают, а то непременно с крестом на груди н георгиевской лентой. Бабы стоят у ворот. «Кого хоронят, миленькие?» - «Унтер-офицера Турбина...» - «Ах, какой красавец ... » И 177
музыка. В бою, знаете ли, приятно помереть. Лишь бы только не мучиться. Размышления о музыке и лентах не­ сколько скрасили неуверенное ожидание неприятеля, ко­ торый, очевидно, не повинуясь телефонному голосу, и не думал показываться. -Ждать будем здесь, - сказал Николка юнкерам, стараясь, чтобы голос его звучал поувереннее, но тот не очень уверенно звучал, потому что кругом все-таки бьшо немножко не так, как бы следовало, чепуховато как-то. Где отряд? Где неприятель? Странно, что как будто бы в тьшу стреляют? И предводитель со своим воинством дождался. В по­ перечном переулке, ведущем с перекрестка на Брест-Ли­ товскую стрелку, неожиданно загремели выстрелы, и по­ сыпались по переулку серые фигуры в бешеном беге. Они неслись прямо на Николкиных юнкеров, и винтовки тор­ чали у них в разные стороны. <<Обошли?» - грянуло в Николкиной голове, он мет­ нулся, не зная, какую команду подать. Но через мгнове­ ние он разглядел золотые пятна у некоторых бегущих на плечах и понял, что это свои. Тяжелые, рослые, запаренные в беге, константинов­ скис юнкера в папахах вдруг остановились, упали на одно колено и, бледно сверкнув, дали два залпа по пере­ улку туда, откуда прибежали. Затем вскочили и, бросая винтовки, кинулись через перекресток, мимо Николкино­ го отряда. По дороге они рвали с себя погоны, подсумки и пояса, бросали их на разъезженный снег. Рослый, серый, грузный юнкер, равняясь с Николкой, поворачи­ вая к Николкину отряду голову, зычно, задыхаясь, кри­ чал: -Бегите, бегите с нами! Спасайся, кто может! Николкины юнкера в цепи стали ошеломленно подни­ маться. Николка совершенно одурел, но в ту же секунду справился с coбoil и, молниеносно подумав: «Вот момент, когда можно быть героем», - закричал своим пронзи­ тельным голосом: - Не сметь вставать! Слушать команду!! «Что они делают?» - остервенело подумал Николка. 178
Константиновцы, - их было человек двадцать, - вы­ скочив с перекрестка без оружия, рассыпались в попере­ чном же Фонарном переулке, и часть из них бросилась в первые громадные ворота. Страшно загрохотали желез­ ные двери, и затопали сапоги в звонком пролете. Вторая кучка в следующие ворота. Остались. только пятеро, и они, ускоряя бег, понеслись прямо по Фонарному и ис­ чезли вдали. Наконец на перекресток выскочил последний бежав­ ший, в бледных золотистых погонах на плечах. Николка вмиг обострившимся взглядом узнал в нем командира второго отделения первой дружины, полковника Най­ Турса. -Господин полковник! - смятенно и в то же время обрадованно закричал ему навстречу Николка. - Ваши юнкера бегут в панике. И тут произошло чудовищное. Най-Турс вбежал на растоптанный перекресток в шинели, подвернутой с двух боков, как у французских пехотинцев. Смятая фуражка сидела у него на самом затылке и держалась ремнем под подбородком. В правой руке у Най-Турса был кольт, и вскрытая кобура била и хлопала его по бедру. Давно не бритое, щетинистое лицо его было грозно, глаза скошены к носу, и теперь вблизи на плечах были явственно видны гусарские зигзаги. Най-Турс подскочил к Николке вплот­ ную, взмахнул левой свободной рукой и оборвал с Ни­ колки сначала левый, а затем правый погон. Вощеные лучшие нитки лопнули с треском, причем правый погон отлетел с шинельным мясом. Николку так мотнуло, что он тут же убедился, какие у Най-Турса замечательно крепкие руки. Николка с размаху сел на что-то нетвердое, и это нетвердое выскочило из-под него с воплем и оказа­ лось пулеметчиком Ивашиным. Затем заплясали кругом перекошенные лица юнкеров, и все полетело к чертовой матери. Не сошел Николка с ума в этот момент лишь по­ тому, что у него на это не было времени, так стремитель­ ны были поступки полковника Най-Турса. Обернувшись к разбитому взводу лицом, он взвыл команду необыч­ ным, неслыханным картавым голосом. Николка суеверно подумал, что этакий голос слышен на десять верст и, уж наверно, по всему городу. 179
- Юнкегrаl Слушай мою команду: сгывай погоны, кокаrды, подсумки, бгосай оrужие! По Фонагному пеrе­ улку сквозными двогами на Газъезжую, на Подол! На Подол!! Гвите документы по догоrе, пгячьтесь, гассыпь­ тесь, всех по догоrе гоните с собой-о-ой! Затем, взмахнув кольтом, Най-Турс провыл, как кава­ лерийская труба: -По Фонаrномуl Только по Фонаrномуl Спасайтесь по домам! Бой кончен! Бегом магш! Несколько секунд взвод не мог прийти в себя. Потом юнкера совершенно побелели. Ивашин перед лицом Ни. колки рвал погоны, подсумки полетели в снег, винтовка со стуком покатипась по ледяному горбу тротуара. Через полминуты на перекрестке валялись патронные сумки, пояса и чья-то растрепанная фуражка. По Фонарному переулку, влетая во дворы, ведущие на Разъезжую улицу, убегали юнкера. Най-Туре с размаху всадил кольт в кобуру, подскоtшл к пулемету у тротуара, скорчился, присел, повернул его носом туда, откуда прибежал, и левой рукой поправил ленту. Обернувшись к Николке с корточек, он бешено за­ гремел: -Оглох? Беги! Странный пьяный экстаз поднялся у Николки откуда­ то из живота, и во рту моментально пересохло. - Не желаю, господин полковник, - ответил он су­ конным голосом, сел на корточки, обеими руками ухва­ тился за ленту и пустил ее в пулемет. Вдали, там, откуда прибежал остаток Пай-Турсова от­ ряда, внезапно выскочило несколько конных фигур. Видно было смутно, что лошади под ними танцуют, как будто играют, и что лезвия серых шашек у них в руках. Пай-Туре сдвинул ручки, пулемет грохотнул- ар-ра-паа, стал, снова грохотнул и потом длинно загремел. Все крыши на домах сейчас же закипели и справа и слева. К конным фигурам прибавилось еще несколько, но затем одну из них швырнуло куда-то в сторону, в окно дома, другая лошадь стала на дыбы, показавшись страшно длинной, чуть не до второго этажа, и несколько всадни­ ков вовсе исчезли. Затем мгновенно исчезли, как сквозь землю, все остальные всадники. 180
Най-Турс развел ручки, кулаком погрозил небу, при­ чем глаза его налились светом, и прокричал: - Ребят! Ребят!.. Штабные стегвы! .. Обернулся к Николке и выкрикнул голосом, который показался Николке звуком неж~:~ой кавалерийской трубы: - Удигай, rвупый мавыйl Говопо - удигайl Он переметнул взгляд назад и убедился, что юнкера уже исчезли все, потом переметнул взгляд с перекрестка вдаль, на улицу, параллельную Брест-Литовской стреле, и выкрикнул с болью и злобой: -А, чеrт! Николка повернулся за ним и увидал, что далеко, еще далеко на Кадетской улице, у чахлого, засыпанного сне­ гом бульвара, появились темные шеренги и начали при­ падать к земле. Затем вывеска тут же над головами Най­ Турса и Николки, на углу Фонарного переулка: Зубной врач Берта Яковлевна Принц-Металл хлопнула, и где-то за воротами посыпались стекла. Ни­ колка увидал куски штукатурки на тротуаре. Они прыг­ нули и поскакали. Николка вопросительно вперил взор в полковника Най-Турса, желая узнать, как нужно пони­ мать эти дальние шеренги и штукатурку. И полковник Най-Турс отнесся к ним странно. Он подпрыгнул на одной ноге, взмахнул другой, как будто в вальсе, и по­ бальному оскалился неуместной улыбкой. Затем полков­ ник Пай-Туре оказался лежащим у ног Николки. Никол­ кии мозг задернуло черным туманцем, он сел на корточ­ ки и неожиданно для себя, сухо, без слез всхлипнувши, стал тянуть полковника за плечи, пытаясь его поднять. Тут он увидел, что из полковника через левый рукав стала вытекать кровь, а глаза у него зашли к небу. -Господин полковник, господин ... - Унтег-цег, - выговорил Най-Турс, причем кровь потекла у него изо рта на подбородок, а голос начал вы­ текать по капле, слабея на каждом слове, - бгосьте ге­ гойствовать к чеrтям, я умигаю... Мало-Пговальная ... Больше он ничего не пожелал объяснить. Нижняя его челюсть стала двигаться. Ровно три раза и судорожно, 181
словно Най давился, потом перестала, и полковник стал тяжелый, как большой мешок с мукой. «Так умирают? - подумал Николка. - Не может быть. Только что был живой. В бою не страшно, как видно. В меня же почему-то не попадают...» «Зуб... ... врач»,- затрепетало второй раз над головой, и еще где-то лоп­ нули стекла. «Может быть, он просто в обмороке?>> - в смятении вздорно подумал Николка и тянул полков­ ника. Но поднять того не было никакой возможности. <<Не страшно?>> - подумал Николка и почувствовал, что ему безумно страшно. «Отчего? Отчего?» - думал Николка и сейчас же понял, что страшно от тоски и одиночества, что, если бы был сейчас на ногах полков­ ник Пай-Туре, никакого бы страха не было... Но пол­ ковник Пай-Туре был совершенно недвижим, больше ни­ каких комаид не подавал, не обращал внимания ни на то, что возле его рукава расширялась красная боль­ шая лужа, ни на то, что штукатурка на выступах стен ломалась и крошилась, как сумасшедшая. Николке же стало страшно от того, что он совершенно один. Ника­ кие конные не наскакивали больше сбоку, но, очевидно, все бьши против Николки, а он последний, он совершен­ но один... И одиночество погнало Николку с перекрест­ ка. Он полз на животе, перебирая руками, причем пра­ вым локтем, потому что в ладони он зажимал Пай-Тур­ сов кольт. Самый страх наступает уже в двух шагах от угла. Вот сейчас попадут в ногу, и тогда не уползешь, наедут петлюровцы и изрубят шашками. Ужасно, когда лежишь, а тебя рубят... Я буду стрелять, если в кольте есть патроны... И всего-то полтора шага... подтянуться, подтянуться... раз... и Николка за стеной в Фонарном переулке. «Удивительно, страшно удивительно, что не попали. Прямо чудо. Это уж чудо Господа Бога, - думал Никол­ ка, поднимаясь, - вот так чудо. Теперь сам видал - чудо. Собор Парижекой богоматери. Виктор Гюго. Что­ то теперь с Еленой? А Алексей? Ясно - рвать погоны, значит, произошла катастрофа». 182
Николка вскочил, весь до шеи вымазанный снегом, сунул кольт в карман шинели и полетел по переулку. Первые же ворота на правой руке зияли, Николка вбежал в гулкий nролет, выбежал на мрачный, скверный двор,-с сараями красного кирпича по правой и кладкой дров по левой, сообразил, что сквозной проход посредине, сколь­ зя, бросилс1 туда и напоролся на человека в тулупе. Со­ вершенно явственно. Рыжая борода и маленькие глазки, из которых сочится ненависть. Курносый, в бараньей шаnке, Нерон. Человек, как бы играя в веселую игру, об­ хватил Николку левой рукой, а правой уцепился за er:o левую руку и стал выкручивать ее за спину. Николка впал в ошеломление на несколько мгновений. «Боже. Он меня схватил, ненавидит!... Петлюровец ... » - Ах ты, наволочь! - с