/
Текст
Ф П. ХИТРОВСКИЙ
ТРАН И ЦЫ
ИЗ
РОШЛОГО
Ф. fl. Ab/mpcffciaui
СТРАНИЦЫ
ИЗ
прошлого
По документам
и воспоминаниям
об А. М. ГОРЬКОМ
и каширинском роде
Издание второе
ГОРЬКОВСКОЕ
КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВ?)
1 9 60
Текст печатается по изданию:
Ф. П. Хитровский «Страницы из прошлого»,
Горьковское книжное издательство, 1955 г.
Авторизованное редактирование
А. П, Зарубина.
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Федор Павлович Хитровский (умер в 1950 г.)
явился инициатором и вдохновителем создания «Домика
Каширина», музея детства Алеши Пешкова, будущего
великого русского писателя, основоположника литерату*
ры социалистического реализма — Алексея Максимовича
Горького.
В основу настоящей книги и положена автором его
первая книга «Домик Каширина». Новыми являются все
главы второй части книги — «Горький в Нижнем Нов-
городе».
В 1953 году музей «Домик Каширина» обогатился но-
выми ценными экспонатами — подлинными предметами
домашнего обихода семьи Кашириных. «Домик» и поныне
пополняется новыми предметами каширинского быта.
Научные сотрудники «Домика Каширина» продолжают
большое дело, начатое Ф. П. Хитровским.
Издательство выражает благодарность Е. П. Пешко-
вой за просмотр корректуры настоящей книги и весьма
ценные уточнения и поправки.
Издательство также благодарит руководителей Лите-
ратурного музея А. М. Горького за консультацию и до-
кументальные фотоснимки, представленные из фондов
музея и использованные в настоящей книге.
* В настоящее время «Домик Каширииаж является отделом Го»
сударственного музея А. М. Горького.
3
НАД ЛЮБИМОЙ ТЕМОЙ
(ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)
Воспоминания о старом городе на Волге, быв-
шем Нижнем Новгороде, или, как его называли
чаще, просто Нижнем, о людях его и их делах
охватывают период за полвека до Великого Ок-
тября.
Приступая к книге о нижегородском прошлом,
связанном с жизнью А. М. Горького, прежде
всего следует отметить ограниченность намечен-
ного труда по сравнению с важностью темы о
Горьком и о современной ему исторической эпо-
хе, а также и ответственность перед советскими
читателями, для которых Горьковское прошлое
представляет огромный интерес и значение. Кро-
ме работы по исследованию документов прошло-
го, автором в настоящий труд вложены и лич-
ные, — правда, очень скромные, — воспоминания
и наблюдения над жизнью старого города и от-
дельными эпизодами жизни Алексея Максимови-
ча Горького, накопленные за 75 лет жизни
в родном городе.
4
• Знакомство автора воспоминаний с А. М. Горь-
ким охватывает в основном весь нижегородский
период деятельности писателя (с мая 1896 г. по
1904 г.—отъезд Алексея Максимовича из Ниж-
него). Более ранний период, детский и юноше-
ский, может быть освещен лишь на основе изу-
чения документов и сопоставлений с жизнью и
бытом нас — современников Алеши Пешкова,
живших в тех же окраинных кварталах и в тех
же примерно условиях, в каких протекало дет-
ство будущего великого писателя.
Нижегородский период жизни А. М. Горько-
го— длительный: он охватывает более трети
всей жизни писателя (не менее двадцати восьми
лет). В Нижнем писатель родился, провел дет-
ство, юность, молодость.
В жизни Алексея Максимовича дорога каждая
мелочь, и автор настоящих записок стремился не
упустить по возможности ничего, что так или
иначе касается Горького, как бы иногда ни пока-
залась незначительной та или иная деталь.
Мечтой Алексея Максимовича было правдиво
отразить нижегородское прошлое, создать исто-
рию края, носящего его имя. Работу эту он на-
мечал закончить к двадцатилетию Октября
(1937 г.), но, подкошенный болезнью, он недо-
сказал многого: 18 июня 1936 года Алексея
Максимовича не стало.
Помимо истории детства и жизни самого
Алексея Максимовича в родном городе, перед
Горьковскими современниками встает не менее
серьезная задача: осветить историю жизни и де-
ятельности «каширинского рода»: деда — Васи-
лия Васильевича Каширина, жителя города Ба-
лахны, в дальнейшем нижегородского мещанина-
5
ремесленника, бабушки — Акулины Ивановны,
матери — Варвары Васильевны, двоюродных
братьев писателя, среди которых прошло его
детство.
Материалы, касающиеся семьи Кашириных, да-
ют нам основания для ряда весьма значительных
и интересных выводов, заключений.
Попробуем же внести в это большое и нужное
дело свой посильный вклад.
Автор.
I
ДЕТСТВО
АЛЕШИ
ПЕШКОВА
В СТАРОМ ГОРОДЕ НА ВОЛГЕ
В 1871 году, в год приезда Алеши Пешкова в
семью Кашириных, в Нижнем Новгороде была
произведена перепись. Согласно этой переписи в
городе в этот период насчитывалось около
40 000 жителей. Город состоял из 34 улиц, 14
площадей, 58 переулков, 10 съездов, 2 слобод,
1 села (Гордеевка), входящего в черту города.
В городе было 38 церквей, 2 монастыря, 16 ка-
менных зданий, принадлежавших разным ведом-
ствам и учреждениям, 19 городских обществен-
ных зданий, 17 общественных пустопорожних
мест, 2868 домов частных владельцев, 335 пусто-
порожних мест частных владельцев, 150 домов и
усадеб в Гордеевке. В числе всех строений — ка-
менных числилось 627.
Характерны были названия улиц. Большинст-
во из них были названы «в честь» либо тюрем,
либо церквей.
От церквей получили названия:
кровка и Малая Покровка / (современньф
ул. Свердлова и ул. Воробьев/^, Алексеевская
(ул. Дзержинского), BapBapicaf (улТ^^Фиг^
9 И J
нер), Тихоновская (ул. Ульянова) и многие дру-
гие улицы и переулки.
Соответствующие названия получили площади
и улицы, примыкавшие к тюрьмам и острогам.
Так появились в городе Острожная площадь,
Острожная улица и Острожный переулок, Аре-
стантская площадь, Напольно-Замковая улица1.
От Большой Покровки к окраинным кварта-
лам проходил путь, проложенный по дамбе на
Арестантской площади (современная площадь
М. Горького); справа к дамбе прилегал большой
пруд, У берега его на большом плоту стояла руч-
ная пожарная машина, рядом с ней плотомойня,
где городские хозяйки полоскали белье. За пру-
дом шла Прядильная улица, с длиннейшими при
каждом доме усадами, на которых нижегородские
мещане-прядильщики крутили ручным способом
тамбовскую «сасовскую» пеньку, превращая ее в
веревки и волжские снасти.
По берегу илистого пруда рос густой камыш...
В осенние ночи камыш с глухим шумом волновал-
ся, раскачиваясь на ветру. Место за камышом
было безлюдное, пустынное. Старые люди пере-
давали, что в дни их молодости в камышах води-
лись кулики и утки...
От Варварки взяла начало старинная нижего-
родская улица — Ковалиха. Ныне, проходя по
этой улице, трудно себе представить, что под но-
гами, глубоко под землей, протекает речка. Одна-
ко это так. Здесь протекает Ракма. Она упрята-
на в трубы. Длина речки 25 километров. Слово
Ракма — эрзяно-русское, в переводе означает —
река раков. Начало существования этого назва-
1 Замок — острог.
10
ния уходит в глубь веков, когда на месте совре-
менного города стояли селения мордвы. Топогра-
фия старого города очень туманна. Однако извест-
но, что на месте современных площадей имени
М. Горького и Свободы, а также Звездинского
бульвара были озера с низкими заболоченными
берегами. Такое же озеро находилось и на месте
современного государственного драматического
театра и кино «Рекорд». Озеро называлось
«Черным», или «Поганым».
В то давнее время это озеро служило для го-
рожан местом, куда сваливали трупы животных,
мусор и т. п. Летом в жару от озера разносилось
зловоние, почему озеро и получило свое назва-
ние —«Поганое». Один из родников, находивших-
ся около «Поганого» озера, и служил началом
речки Ракмы. Вдоль оврага, покрытого заросля-
ми орешника, шиповника, ивняка, по дну кото-
рого протекала Ракма, стояли избушки и мастер-
ские ковалей (кузнецов): отсюда и название
улицы — Ковалиха.
В ту пору по всему протяжению берегов Рак-
мы стоял большой, растянувшийся на десятки
верст еловый бор... Теперь на месте исчезнувше-
го бора за городом расположены деревни: Боль-
шая Ельня, Малая Ельня и Кстово1. Последнее
место изобиловало земляникой.
С весны до поздней осени склоны Ковалихин-
1 Кета — по-эрзянски земляника.
Есть еще и другое объяснение этого названия. Выше
Кстова Волга, направляясь к знаменитому перекату
«Телячий брод», образует опасное для плавания «коле-
но», пройдя которое благополучно, волгари «кстились»,
т. е. крестились, отсюда и название этого места — Ксто-
во. - Ф. X.
11
ского оврага тонули в море зелени садов и ого-
родов. Зеленый весенний шум кустов и деревьев
поглощал крики людей и стук молотков о нако-
вальни. Запахи густой грязи и помоев, раство-
рившись в весенней свежести, почти не ощуща-
лись.
За большими купеческими «шмелевскими» до-
мами садится солнце. После тяжелого рабочего
дня жители Ковалихинской окраины собираются
группами около своих домов, в садах, на лужай-
ках. На ступеньках парадного крыльца, обе двери
которого широко распахивались наружу, разме-
щается весь дом — мужчины, женщины, девицы.
Смех, пение хором под аккомпанемент дешевой
гитары и перебранки подвыпивших ковалей раз-
даются дотемна.
Здесь, на Ковалихе, в доме своего деда Васи-
лия Васильевича Каширина, 16/28 марта 1868
года и родился Алексей Максимович Пешков,
будущий писатель Максим Горький. Дом этот не
сохранился — из-за ветхости его разломали «на
дрова». На месте этого дома, на гористом воз-
вышении, теперь построено новое здание, в кото-
ром размещена детская библиотека им. М. Горь-
кого1.
Город в своей массе жил тихой однообразно-
тягучей жизнью. Лишь временами эту нетороп-
ливо-однообразную жизнь, заполненную мелкими
1 По точным документальным данным, обнаруженным
Н. А. Забурдаевым, автором статьи, опубликованной в
«Волжском альманахе» № 9, это утверждение, касающее-
ся дома, в котором родился Алеша Пешков, отвергается.
Алеша Пешков родился во флигеле указываемого Ф. Хит-
ровским дома, сохранившимся до наших дней. Интере-
сующихся отсылаем к вышеуказанной статье.
/г
интересами и страстями и тяжелыми заботами 6
куске хлеба, нарушали события, долго-долго слу-
жившие для обывателей темой толков и пересудов.
Одним из таких событий явилось в то время «со-
ляное» дело генерала Вердеревского.
Генерал Вердеревский был организатором кра-
жи казенной соли. Кучка «соляных» чиновников,
возглавляемая этим оборотистым генералом, в
течение ряда лет организованно и безнаказанно
расхищала запасы соли, продукта по тому време-
ни весьма ценного.
В те времена — шестидесятые годы — слова
«соль», «соляной» в старом Нижнем означали
богатство, почет, уважение.
— «Чей дом?» — «Соляного». — «Лошади,
экипажи?» — «Все того же великого, несокруши-
мого, всемогущего «соляного»...
Запасы соли хранились в особых соляных ам-
барах, расположенных в Канавине на берегу ре-
ки Оки. В течение лета в эти амбары завози-
лись миллионы пудов соли. Распродавая соль
зимой оптом на сторону более мелким солетор-
говцам, генерал Вердеревский и его чиновники,
так называемые «соляные пристава», весной по-
сле спада воды представляли «отчет», из которо-
го явствовало, что крупные запасы соли во время
разлива реки якобы растворились в окской воде.
Об этом составлялся надлежащий акт. Факт
«гибели» соли «по божьей воле» предавался заб-
вению, а выручку жулики делили по чинам и
«заслугам». Краденую казенную соль местные
коммерсанты сбывали, главным образом, в Ива-
ново-Вознесенский фабричный район. Компанию
коммерсантов по закупке и продаже краденой
соли возглавил известный нижегородский
13
купец Блинов. Соль дала ему миллионную при-
быль.
В злополучный для чиновников год, когда соль
была продана и увезена со складов еще по зим-
нему пути (а увезено ее было около двух миллио-
нов пудов), чиновники стали ожидать вскрытия
реки и последующего за вскрытием разлива, ко-
торый должен был скрыть их аферу—«раство-
рить» в воде несуществующую соль.
Произошло нечто иное.
В этот год река прошла на малой воде, поло-
водье, вследствие холодной погоды, затянулось и
прошло измором, прибыль была небольшая: во-
да не только не затопила амбаров, но даже не
дошла до них.
Скрыть аферу не удалось, — о ней говорил
весь город... Была проведена ревизия. Ревизия
обнаружила в амбаре только 5000 пудов соли.
Генерала Вердеревского осудили в ссылку,—одна-
ко царь (Александр II) вскоре «простил» гене-
рала, и тот возвратился из Сибири.
Участник соляного дела — глава нижегород-
ских коммерсантов купец Блинов (Федор Андре-
евич) получил курьезное «наказание»: церковное
покаяние и кратковременное тюремное заключе-
ние, которое он и отбыл в Чебоксарах, находясь
скорее в качестве почетного гостя в квартире
смотрителя тюрьмы.
Частыми событиями в городе, особенно в лет-
нее время, были пожары.
Город горел каждое лето.
«Обстановка» пожарного дела в старом Ниж-
нем была интересна: и каланча с громадными
черными шарами-сигналами, и ярко вычищенный
колокол тревоги, и стремительный выезд пожарно-
14
го обоза с людьми б медных каскад, й Громо-
гласный брандмейстер Степан Чапин с рупором в
руке — всё это вызывало среди горожан извест-
ное возбуждение от эффектного зрелища, несмот-
ря на огненную беду.
Традиции пожарной обстановки строго соблю-
дались нижегородцами даже в мелочах. Каждая
пожарная часть, например, имела лошадей строго
определенной масти.
В первой, Кремлевской части* лошади были ры-
жие, во второй -— гнедые, в третьей — вороные,
в Макарьевской (Заречной)—темно-гнедые, в
Канавинской — гнедо-пегие, в Ярмарочной —
светло-гнедые.
В памяти Алеши Пешкова прочно запечатле-
лась эта отличка лошадей по мастям. С точной
правдивостью и знанием нижегородских поряд-
ков Горький отметил, что верховой в медной шап-
ке с гребнем, ворвавшись на каширинский двор,
где горела красильня, был на рыжей лошади. Это
означает, что первыми на пожар в домик при-
были пожарные первой, Кремлевской части, са-
мой ближайшей.
Прибыть на пожар первыми являлось делом
чести пожарных, тешило их самолюбие и гор-
дость, но материально в этом деле были заинте-
ресованы нижегородские водовозы. Первый
водовоз, прибывший на пожар с бочкой воды,
получал за нее премию в 3 рубля; водовозам, вла-
дельцам всех остальных бочек, доставлявшим
воду на пожар для пожарного обоза, — платили
только по 50 копеек.
Но, конечно, водовозы руководствовались не
только этими соображениями, а и чувством са-
мосохранения: ведь распространение пожара
15
Грозило бедой и прилегающим кварталам сплош-
ной деревянной застройки. Несомненно, в водо-
возах говорило и чувство солидарности с трудо-
выми людьми, которым пожар причинял невос-
полнимый ущерб.
Водовозы — а их в старом городе было мно-
го — каждый вечер, возвратившись с работы,
ставили себе на двор полную бочку с водой —
«на всякий пожарный случай», откуда и пошла
в народе эта поговорка.
В летние ночи, когда зарево qt пожара начи-
нало полыхать в небе, город наполнялся страш-
ным треском: по избитым булыжным мостовым
центральных улиц громыхали бочки с водой.
В памяти старожилов особо ярко отразился
пожар гостиницы Барбатенко на прежней Боль-
шой Покровке. Теперь здесь сквер — «Детский
сад». В семидесятых годах на этом месте стоял
большой дом, в котором размещалась гостиница.
У парадных дверей ее, выходивших на Большую
Покровку, висели два тускло светивших фонаря.
Хозяин гостиницы, старик Барбатенко, был ко-
сой. Про хозяина и его скупость была даже
составлена песенка, которую распевали студенты-
нижегородцы, приезжая в родной город на кани-
кулы:
Светят тусклые оттенки
У косого Барбатенки...
Исключительный по площади огня пожар этот
возник летом, в дни Нижегородской ярмарки.
Длился он целую неделю. С большим трудом
удалось отстоять старинное здание с колоннами—
«дворянское собрание», стоявшее напротив. Сей-
час здесь клуб имени Я. М. Свердлова.
16
В помощь городским пожарным из Ярмароч-
ной части доставили паровую машину, которая
прежде всего и весьма быстро выкачала всю во-
ду из Черного пруда, находившегося поблизости
от места пожара. Тысячи карасей, наполнявших
тогда Черный пруд, остались без воды и плот-
ной серебристой массой лежали на илистом дне.
Карасей спешно, возами, начали отправлять в
богадельни, больницы и тюрьмы.
От Большой Покровки огонь, истребляя всё
по дороге, спустился до угла Алексеевской (ул.
Дзержинского), а затем повернул по этой улице
направо и дошел до Грузинского переулка. Здесь
на пути его встала популярная в то время нижего-
родская пивная «Золотая кружка». Перед пивной
огонь остановился, он как бы устал и прекратил
свое разрушительное действие. В народе долгое
время это событие считали чем-то сверхъестест-
венным, «чудом».
Летосчисление в старом городе как бы опреде-
лялось большими пожарами. От них велся счет
и учет обывательских бытовых событий: свадеб,
смертей, происшествий. Это обстоятельство Але-
ксей Максимович тоже подчеркивает в «Детстве».
«— А помнишь, отец, — говорила бабушка, —
как после большого пожара...
Любя во всем точность, дед строго спрашивает:
— Которого большого?..»
Конечно, и в то далекое время в городе про-
исходили не только такие события, как пожары
и миллионные хищения, как бы заполнявшие умы
и чувства обывателей.
Устраивались в городе и помпезные купеческие
выезды и блестящие балы в особняках еще не
окончательно разорившихся дворян. Была в
2 Ф. П. Хитровский
17
городе и категория людей скромных и на первый
взгляд незаметных, а главное непохожих ни на
купцов, ни на дворян, ни на служившую бюрокра-
тию: это была категория интеллигенции. Среди
них были и очень состоятельные люди, далекие
от нас, обитателей ковалихинских кварталов. Но
были и труженики на ниве просвещения и куль-
туры: народные учителя, земские врачи, стати-
стики, фельдшера, артисты, литераторы, чертеж-
ники, отдельные инженеры. Профессия инженера
в ту пору считалась самой почетной, а нам пред-
ставлялась какой-то непостижимо-таинствен-
ной.
КАШИРИНСКИЙ РОД
Дед
Перепись 1871 года выявила в городе и его
заречном пригороде Канавине четыре семьи Ка-
шириных.
Самая многолюдная из них была семья деда
писателя — мещанина Василия Васильевича Ка-
ширина, ремесленного старшины, владельца кра-
сильной мастерской, жившего в Нижнем с 1844
года.
«У солдата Василия Даниловича Каширина
родился сын Василий, крещен 17 генваря. Воспри-
емниками были: купец Михаил Половинкин и
сестра Агриппина Васильевна».
Так начинается, согласно записи в метрической
книге ^Покровской церкви города Балахны за
1807 год, жизненная летопись главы рода — деда
писателя, Василия Васильевича Каширина.
18
Балахна и ее окрестности с «испокон веков» счи-
тались центром деревянного судостроения. Здесь
«рубили» расшивы, считавшиеся образцом судов
для удобного и дешевого передвижения грузов по
Волге живой силой — бурлацкой тягой.
Расшивы на Волге появились при царе Петре.
В Балахне широко известен исторический анек-
дот о «балахонцах» Плотниковых — старинных
судостроителях.1
Готовясь к персидскому походу, Петр лично
руководил на Волге постройкой судов.
Три дня с утра до ночи Петр с топором в руке
работал. Хороших работников жаловал, ленивых
да неумелых безжалостно наказывал.
Видит Петр: стоит на берегу Волги какой-то
человек и зорко смотрит на работу.
— Поди сюда!—зычно крикнул царь этому че-
ловеку, всадив топор в недоделанную мачту:
Тот подошел и повалился в ноги.
— Встань, я не бог... Не знаешь разве прика-
за—в землю не кланяться?! Покажи, что у тебя?
Бледный, дрожащей рукой подал человек гроз-
ному царю бумагу. Петр взглянул, и лицо его
просветлело. Это был чертеж судна.
— Кто ты такой? — спросил он ласково.
— Балахонский посадчий человек.
— Чем промышляешь?
— Топором, государь, промышляю. Суда
строю.
— А какие суда строишь?
— Для низового ходу по твоему царскому ука-
зу шмаки строю. Только, не во гнев
-------
1 Нижегородское предание, записанное^еллетристом-
этнографом П. И. Мельниковым-Печерск/к^и внесенное
им в неоконченный «Очерк балахонцев»./ X
Сказано, эти шмакй Недалеко протий старых на-
садов ушли. Вот эта посудина, что ты работаешь,
не в пример способнее.
— Это рейс-шифф зовется, — сказал Петр. —
Зачем же ты чертеж делал?
— Не обессудь, великий государь, вздумалось
мне такую же расшиву срубить...
— Потемкин! — крикнул Петр своему прибли-
женному. — Слышишь, как балахонец наши рейс-
шиффы перекрестил: «расшива»...
Передав чертеж, Петр спросил:
— А деньги есть ли у тебя?
— Теперь нет, да на это дело займем.
— Займи у меня... Дать ему двенадцать руб-
лей. Разживешься — отдашь.
Балахонец Плотников одиннадцать царских
рублей вложил в судостроительное дело, а двена-
дцатый сохранил в своей семье на память.
Шли годы... Плотниковы превратились в боль-
ших купцов. Рубли превращались в сотни и ты-
сячи. На обогащение купцов работали десятки и
сотни трудовых людей. Купцы занимали почет-
ные места «градских голов». Балахнинское судо-
строение развивалось.
* * *
Фамилия Кашириных как в Балахне, так и в
окрестностях этого старинного уездного города
популярна и встречается часто... Фамилия чисто
врлисская, бурлацкая.
Дед, Каширин в двадцатых годах бурлачил,
достигнув к 1831 году почетного звания водоли-
ва на расшиве. В этот же год — Каширину в то
время было 24 года — состоялась и его свадьба.
20
Женился он на юной девушке почти девочке
Акулине Ивановне Муратовой, нижегородской
мещанке.
В книге Спасопреображенской церкви города
Балахны имеется запись о бракосочетании деда
и бабушки Алексея Максимовича, датированная
1831 годом-
«Осьмнадцатого числа, балахнинский мещанин
Василий Васильевич Каширин вступил в брак с
девицей Акулиной Ивановной, дочерью нижего-
родского мещанина Ивана Яковлева Муратова».
Эта запись неопровержимо устанавливает при-
надлежность бабушки Акулины Ивановны к
сословию нижегородских мещан, а не балахнин-
ских, как считалось ранее.
Поручителями, или поезжанами, на этой свадь-
бе были: со стороны жениха балахнинский меща-
нин Александр Иванов Клепиков, села Городца
крестьянский сын Николай Николаев Охлопков
и нижегородский сын Николай Андреев Можа-
ров; со стороны невесты: балахнинский мещанин
Иван Тимофеев Самарин нижегородские мещане:
Андрей Иванов Есырев и Иван Петров Серебрен-
ников.
Вспоминая молодость и свадьбу, бабушка гово-
рит:
«— Тут вскоре и дедушка насунулся, заметный
парень был: двадцать два года, а уже водолив!»
Сороковые годы прошлого столетия Каширины
живут в Балахне. Бросив бурлачество, заведя кра-
сильную мастерскую, Каширин «живет в достат-
ке». Он числится балахнинским старожилом..- Из
архивных документов Явствует, что в 1844 году в
семье Кашириных растут четверо детей: стар-
ший Михаил — одиннадцати лет, Яков — пяти
21
лет, Екатерина — десяти лет и Наталья — се-
ми лет.
В архивах города Горького сохранился интерес-
ный документ: «Обывательская книга, сочинена
городским депутатом Степаном Галкиным». Со-
ставление книги начато в январе 1843 года в
г. Балахне, закончено там же в 1846 году. На
странице во все поле, в ряде рубрик-разделов
помещены сведения о семье Кашириных.
«При Каширине жительство имеет его мать
вдова Ульяна Максимовна, 65 лет».
«Дом, где живут Каширины, — отмечает кни-
га,—деревянный, построенный вновь по проекти-
рованному плану, на отводной градской земле,
общий с матерью. Стоит в городе Балахне в Спа-
сопреображенском приходе, в Никитской улице, в
межах: идучи во двор, по правой руке дом Побе-
динцевой, по левой — порожняя градская земля
во втором квартале».
Каширин занимается «крашением разных ма-
терий». Состоит «в градских службах» — «при
градских делах рассыльным», а в 1844 году —
уже «рассыльным в думе».
В 1844 году Каширин ходатайствует перед ду-
мой об отчислении его из членов балахнинского
общества ввиду его желания переехать в Нижний
и перевезти туда семью и красильное дело, на ко-
тором он, по-видимому, уже нажил средства.
Просьбу его дума удовлетворила.
Приехав с семьей в Нижний, оставив свою мать
в Балахне, Василий Васильевич Каширин посе-
лился в доме своего родственника Можарова,—
там же он открыл и свою первую красильню.
В пятидесятых годах прошлого столетия, «как
вода на плот», потекли в семью Кашириных до-
22
статки, почет и уважение. Глава семьи Василий
Васильевич Каширин занимается в Нижнем Нов-
городе красильным ремеслом, как более выгод-
ным и спокойным. Изучил он это ремесло при по-
мощи опытного мастера, добродушного, правда
выпивавшего, Григория Ивановича. Фамилия
последнего — Сурков.
В половине пятидесятых годов Каширина изби-
рают старшиной красильного цеха. Управление
ремесленниками в те времена было сосредоточено
в группе старшин — нижегородских ремесленни-
ков; фамилии их были памятны многие годы и
вошли как бы в историю города. Столярным це-
хом в этой группе ведал Федор Андреев, сапож-
ным—Григорий Соколов, печным—Савелий Сте-
панов, калачным — Иван Носов, красильным —
Василий Каширин, портновским — Гурьян Кра-
шенников, серебряным — Николай Спорышев,
каретным — Капитон Никитин. Кузнечных
цехов было три, и управляли ими: Иван Легостев,
Иван Прядильщиков и Александр Волков.
Василий Васильевич Каширин в эти годы —
уже заметная, почетная фигура. В дни Севасто-
польской кампании, в 1855 году, он даже орга-
низует среди ремесленников подписку в помощь
ратникам государственного ополчения и собирает
на это дело 16 рублей серебром.
Заслуги и хлопоты не пропадают для Каши-
рина даром: он получает «от царя» почетный,
обшитый галуном, парадный кафтан и шляпу с
пером.
Маленький, щупленький с седеющей рыжева-
той бородкой, в валяных галошах и енотовой шубе
с высоко поднятым воротником, шествует Каши-
рин по городским улицам.
23
Вспоминая свое далекое прошлое, Каширин от-
кровенно говорит о нем:
«Кто я был? — Нищей матери сын...
И с гордостью добавляет:
— А теперь — начальник людям».
Он уже на виду: перевыборы ему обеспечены.
Для подрастающей дочери Варвары Каширин
намечает видного жениха: «За дворянина выдам,
за барина!»
В сороковых годах у Каширина умирает сестра
Надежда Васильевна, бывшая замужем за Ива-
ном Андреевичем Можаровым. На попечении
Каширина остается сирота — сын покойной —
Павел. Знатные люди старого Нижнего Новгоро-
да— бургомистр Семен Долганов, ратман Федор
Брызгалов и городской староста Свинников —
дают Каширину письменное поручение опекать
Можарова, «обучающегося в Нижегородской гу-
бернской гимназии, в четвертом классе препода-
ваемым в нем наукам, а именно: закону божию
и на разных языках и при том чистописанию,
черчению и рисованию..-»
В шестидесятых годах у Каширина на Ковали-
хе, на благоприобретенном месте — трехэтажный
деревянный дом в полугоре. В нем он живет сам и
работает: окрашивает с семьей ткани. Свой но-
вый дом и флигель при нем Каширин решает по-
ставить на новом месте своего участка: по линии
улицы, лицом на Ковалиху.
Утверждая план этой застройки, общее присут-
ствие строительной комиссии отметило, что пред-
ставленный проект оно находит «как в частности,
так и в общем виде вполне удовлетворительным
и цели своей соответствующим».
14 ноября 1866 года, через полтора года после
24
строительного акта, Каширин был оштрафован
на 39 рублей особой объединенной комиссией из
представителей казенной палаты и городской
управы за то, что неправильно, по сниженному
тарифу, выплачивал налоги по красильному про-
изводству. «Нижегородский цеховой Василий Ва-
сильевич Каширин, — значится в составленном
комиссией акте, — содержал красильное заведе-
ние, при котором находились один рабочий и
один мальчик, а также имелась лавка для приема
в окраску материй и сдачи оных, по свидетельству
на мелочной торг, с платой половинной пошли-
ны, тогда как он обязан был иметь свидетельство
и билет на мелочной торг».
Акт, за отсутствием хозяина, был подписан
работником Каширина нижегородским мещани-
ном Сурковым (Григорий Иванович). Постановле-
ние комиссии дед Каширин обжаловал, но безус-
пешно. Тогда он решил прибегнуть к последнему
средству: обжаловать нижегородское решение в
сенат...
Дело о налоге тянулось пять лет — с 14 нояб-
ря 1866 года по 8 ноября 1871 года. Во что обо-
шлась жалобщику эта пятилетняя волокита, —
понятно всякому, кто хоть немного знаком со
старинными судами! За это время вышла замуж
его дочь Варвара, и не за дворянина-барина, а
за- рабочего-краснодеревщика Максима Савватие-
вича Пешкова; вскоре родился каширинский внук
Алеша, будущий писатель Горький...
Свои дома на Ковалихе Каширин продал стат-
скому советнику Раевскому, для сына Якова ку-
пил дом на Успенском съезде, для себя купил до-
ходный дом, с кабаком внизу, на Полевой улице
(по старой нумерации 26-й, третий слева от
25
площади М. Горького. Дома этого теперь нет, на
его месте стоит каменный дом, построенный сы-
ном второй владелицы—Васильевой, сормовским
бухгалтером Васильевым)...
Дядя Михаил Васильевич вместе с больной
женой Натальей и сыном Александром, родив-
шимся в 1860 году, вселяются в пристрой-комна-
ту в «домике на съезде». Отсюда Михаил ходит
на Полевую в дом отца, устраивает последнему
скандалы, бьет окна, требуя скорейшего вы-
дела...
Пришел наконец и ответ — решение из сена-
та. Оно было неблагоприятно для старика Каши-
рина. 31 декабря 1871 года через первую, Крем-
левскую полицейскую часть, под особую распис-
ку, ему было объявлено это решение.
Приводим подлинный текст полицейской рас-
писки:
«...Цеховой Василий Каширин дал сею подпис-
ку в том, что указ Правительствующего Сената
от 8 ноября 1871 года за № 42462 о наложении
на меня взыскания за содержание красильного
заведения с лавкою по свидетельству на мелочной
торг без билета 39 руб. мне сего числа объявлен
и гербовые пошлины за семь листов 4 р. 90 к.
при сем прилагаю».
Подлинная подпись Каширина разгонистая,
неграмотная: «Нижегороцкой цеховоц василёй
Васильев Каширинъ руку приложилъ».
Старшему сыну Михаилу Каширин в 1873 году
покупает дом в Канавине, на берегу Окского
затона, и тоже ставит там на дворе красильню;
сам же, вместе с бабушкой Акулиной Ивановной
и внуком Алешей, в том же 1873 году переезжает
из «домика на съезде» на Канатную улицу (теперь
26
rrUJ^ I
t/zoebt J '2
^e и.ясе/-сьсс/ t-cG^uej-Ci# c/(a^ Ая, f-a coJ*Cctha£
'^'tsaeauAHai/rjcc. fey&tAst faAfitfcow n&c^u
uLchag&&*о "ШCiX.a. pais JjЯле/?^ & г^г<7с>&c£s нл?i-lj<acch&
'З'И f£cctCruyff*? Т^Аг/^Л^/Д Ot&Lf-o-''
tl иЗчСЩ/ги/у<оь цсшои ^си^еи
/уъо ca>o
Фотокопия подлинной расписки В. В. Каширина.
улица им. Короленко). Здесь на выходе улицы
к полю (к Пушкинскому саду) Каширин поку-
пает один из домов Овсянникова, но владеет им
недолго: до осени 1877 года. Произведя раздел
и раздробив капитал, дед обеднел и отошел от
дела. Он перебрался сначала на частную квар-
тиру в маленький флигелек из двух комнат, в Гу-
синый переулок, а затем в Канавино. Флигель в
Гусином переулке сохранился до наших дней.
Конец своей жизни дед Каширин провел в Ка-
навине. Здесь он умер в мае 1887 года.
27
Бабушка
История 74-летней жизни бабушки писателя
Акулины Ивановны интересна и поучительна.
Мать Василия Васильевича Каширина, Ульяна
Максимовна в свое время остановила внимание
на будущей снохе — юной бедной Акулине.
«...Видит: работница я, — вспоминает бабуш-
ка,— нищего человека дочь, значит смирной буду,
н-ну... А была она калашница и злой души баба,
не тем будь помянута... Эхма, что нам про злых
вспоминать? Господь и сам их видит, он их ви-
дит, а беси любят...»
«Она смеется сердечным смешком, — вспоми-
нает Алексей Максимович,— нос ее дрожит умо-
рительно, а глаза, задумчиво светясь, ласкают
меня, говоря обо всем еще понятнее, чем слова».
Раннее замужество бабушки, по-видимому, было
вызвано каким-то важным событием в жизни ба-
лахнинской девушки, отразившимся в дальней-
шем на ее характере, образе жизни, настроениях
и взаимоотношениях в совместной жизни с Ва-
силием Васильевичем Кашириным.
Создавая «Детство», Алексей Максимович пы-
тается как бы отразить и выявить эти последст-
вия начальной полосы жизни бабушки у Каши-
риных. Описывая одну из ярких сцен позд-
нейших взаимоотношений между дедушкой и
бабушкой, писатель передает эпизод, про-
исшедший на Полевой во вновь купленном доме.
Передает, вероятно, с чужих слов — слов бабуш-
ки. Это понятно, прежде всего, потому, что, судя
по всем данным, в доме на Полевой Алеша не
жил и скандалы с дядей Михаилом происходили
в его отсутствие: Алеша жил в ту пору в Астра-
28
Кайи и в Нижний вернулся только в конце авгу-
ста 1871 года, когда дед с бабушкой жили на
временной общей квартире семьи Кашириных, в
маленьком домике на Успенском съезде, у старин-
ных «пяти ильинских углов».
«В горестном возбуждении доходя до слезли-
вого воя, [дед] совался в угол к образам, бил с
размаху в сухую, гулкую грудь:
— Господи, али я грешней других? За что-о?
И весь дрожал, обиженно и злобно сверкая
мокрыми, в слезах, глазами.
Бабушка, сидя в темноте, молча крестилась,
потом, осторожно подойдя к нему, уговаривала:
— Ну, что уж ты растосковался так? Господь
знает, что делает. У многих ли дети лучше наших-
то? Везде, отец, одно и то же, — споры да рас-
при, да томаша. Все отцы-матери грехи свои сле-
зами омывают, не ты один...»
«Но однажды, когда она подошла к нему с
ласковой речью, он быстро повернулся и с разма-
ху хряско ударил ее кулаком в лицо. Бабушка от-
шатнулась, покачалась на ногах, приложив руку
к губам, окрепла и сказала негромко, спокойно:
— Эх, дурак...
И плюнула кровью под ноги ему, а он дважды
протяжно цзвыл, подняв обе руки:
— Уйди, убью!
— Дурак,—повторила бабушка, отходя от две-
ри: дед бросился за нею, но она не торопясь пе-
решагнула порог и захлопнула дверь перед лицом
его.
— Старая шкура, — шипел дед, багровый как
уголь, держась за косяк, царапая его пальцами...
Я бросился вон... Наверху бабушка, расхаживая
по комнате, полоскала рот.
29
— Тебе больно?
Она отошла в угол, выплюнула воду в помой-
ное ведро и спокойно ответила:
— Ничего, зубы целы, губу разбил только.
— За что он?..
— Сердится, трудно ему, старому, неудачи
всё. Ты ложись с богом, не думай про это...
Я спросил ее еще о чем-то, но она необычно
строго крикнула:
— Кому я говорю — ложись! Неслух какой...
А затем сказала:
— Спи спокойно, а я к нему спущусь... Ты ме-
ня не больно жалей, голуба-душа, я ведь тоже,
подик-ка, и сама виновата... Спи!..»
Мать Алеши Пешкова
и Анна Кирилловна Заломова
Мать писателя Варвара Васильевна родилась в
Нижнем Новгороде осенью 1844 года, когда со-
стоялся переезд деда на жительство из Балахны
в губернский город- В записях метрической книги
Тихоновской церкви за 1844 год отмечено:
«Ноября 26 рождена и 29 крещена девочка
Варвара. Родители ее: балахнинский мещанин
Василий Васильевич Каширин и законная жена
его Акулина Ивановна, оба православные. Вос»
приемники: служащий в нижегородском уездном
казначействе копиист Алексей Иванов Новинский
и цехового Кирилла Степанова Гаврюшина жена
Александрия Яковлевна»-
Приведенный подлинный метрический доку-
мент, помимо установления точной даты рожде-
ния матери Горького, Варвары Васильевны Ка-
шириной, свидетельствует и о тесной близости,
30
существовавшей между семьями Кашириных й
Гаврюшиных, дочь которых, будущая горь-
ковская «Мать», Анна Кирилловна Заломова,
в молодости была подругой Вареньки Кашири-
ной» будущей матери Горького.
«Цеховой Кирилл Степанов Гаврюшин», отец
Анны Кирилловны, будущей героической «Ни-
ловны», так ярко и правдиво изображенной
Горьким в повести «Мать»,4—был широко изве-
стен среди нижегородцев 40—50-х годов прошлого
столетия как мастер изящной обуви и еще более
популярен как певец-любитель.
В начале прошлого века, в старом Нижнем, на
Тихоновской улице1 в благоустроенной усадь-
бе— длинном одноэтажном здании с мезонином,
надворными службами, конюшнями и громад-
ным, охватывающим целый квартал садом, жил
нижегородский помещик генерал Львов. Город-
ская усадьба генерала Львова, перегородив ули-
цу у здания нынешнего Дворца пионеров имени
Чкалова, превратила ее в непроходимый тупик:
дальше генеральского дома по улице не было ни
прохода, ни проезда-
Самое пребывание богача-генерала в Нижнем
вдали от семьи — дети его, гвардейские офицеры,
жили в Петербурге — явилось последствием его
либерализма. В Нижний он приехал из Петер-
бурга в 1826 году вскоре после декабрьских со-
бытий. Нижний с вотчинами был для генерала
царской ссылкой за сочувствие декабристам.
В дворне генерала был кучер Степан Антипо-
вич, сын которого Кирилл, или как его звал ба-
рин, «Кирюшка» был барским казачком. Осво-
1 Ныне ул. Ульянова.
31
божденному на волю кучеру барин подарил сто
рублей деньгами и лес на постройку дома, кото-
рый Степан и построил в конце бывшей Жуков-
ской улицы на выходе ее к Старой Сенной. А
«Кирюшку», по просьбе отца, отдали в сапожни-
ки. Ремесло это в ту пору было доходным.
В 44 года сапожник Кирилл имел свою собст-
венную мастерскую цо флигеле дома отца на Жу-
ковской улице- Тачал сапоги, но не забрасывал
свое любимое занятие—пение. Его чудный бас—
густой и сочный, как масляная волна, катился
из раскрытых окон мастерской, услаждая слух со-
седей. Об его голосе знал местный архиерей,
большой любитель пения. Он звал певца-сапож-
ника в архиерейский хор, обещая даже место
дьякона. Кроме того, по особому расположению
к сапожнику-певцу, архиерей передал ему подряд
на пошивку обуви для всего хора- Все эти посулы
пленяли певца, и он готов был уже согласиться.
Но произошло событие, нарушившее все планы
и предположения певца-сапожника,— он влю-
бился. Дочь балахнинского плотника Долгополо-
ва Александрия Яковлевна, 18-летняя девушка,
покорила сердце уже пожилого мастера. Они по-
женились. Тесть Долгополов по зимам плотни-
чал, рубил суда, а весной уходил бурлачить- На
«рубленых» им расшивах он ходил водоливом. В
бурлацкой артели водолива Долгополова тянул
лямку и его приятель-кум, тоже мещанин из Ба-
лахны — Каширин Василий Васильевич.
В 1849 году в семье сапожника Кирилла Сте-
пановича появился третий ребенок — девочка; ее
назвали Анной.
У Каширина, который бросив бурлачество,
жил уже в Нижнем, занимаясь более доходным
32
красильным делом — была дочь Варвара, мать
писателя.
Семьи Кашириных и Долгополова сблизились:
Каширин, живя в Балахне в 20-х годах, был кре-
стным отцом жены сапожника, а последняя кре-
стила Варвару Васильевну.
Анна Кирилловна и Варвара Васильевна ста-
ли подружками.
Анна Кирилловна — маленькая, живая, крас-
нощекая затейница, кружевница, коклюшница—
вышла замуж за рабочего слесаря Заломова.
Варвара была красивой: высокая, полная,
стройная. Волосы свои она заплетала в две косы;
были они рыжеватого цвета, пышные, длинные.
Ростом Варвара была на целую голову выше
отца.
Выйдя замуж, Варвара Васильевна стала помо-
гать мужу в его работе обойщика: сшивала ма-
терию, обивала мебель, хозяйничала.
В 1871 году Пешковы уезжают в Астрахань,
где Максим Савватиевич берет большую работу
по своей специальности столяра-краснодеревщи-
ка; ему поручается декорирование города, устрой-
ство арки и другие работы. Астрахань готовилась
к царской встрече, и спрос на краснодеревщиков
был большой.
Отъезд в далекий чужой город объясняется,
главным образом, желанием молодых отойти от
мещанской семьи Кашириных. Дети Кашириных
знали, что приданое Варвары Васильевны
с уходом из дома отца не выдано и на-
стаивали, чтобы оно пошло в общий раз*
дел им. Преследования молодых доходили до то-
го, что Максима Савватиевича дети Каширина
пытались даже в зимнюю стужу утопить в пруду.
3 Ф, П4 Хитровский 33
Таковы были в ту пору нравы нижегородского
мещанства.
В Астрахани трехлетний Алеша заболел холе-
рой. Отец ухаживает за ним и спасает от смерти,
но заболевает сам и умирает.
АЛЕША ПЕШКОВ В КАШИРИНСКОЙ СЕМЬЕ
1871 год... Осень.
Около полудня, по узкому, мощенному круп-
ным булыжником Успенскому съезду, в гору, по
направлению к «приземистому, одноэтажному до-
му, окрашенному грязно-розовой краской, с на-
хлобученной низкой крышей и выпученными ок-
нами», поднимается группа людей — мужчины,
женщины и дети. У взрослых в руках багаж, узлы,
подушки. Ребята несут узелки поменьше.
Это семья ремесленного старшины Каширина,
Василия Васильевича.
На прибывшем с низовьев Волги, из Астраха-
ни, пароходе дед Каширин и его семья встретили
гостей: бабушку— жену деда Акулину Ивановну,
уезжавшую в Астрахань в семью зятя, овдовев-
шую дочь Варвару Васильевну и сироту-внука,
трехлетнего Алешу, будущего великого писателя
Максима Горького.
Путь от старинных Красных казарм, где была
пристань Камско-Волжского пароходства, на ко-
торую прибыли астраханцы, до домика был не
близкий: около двух верст, и почти половину его
прибывшим пришлось идти в гору. Неудивитель-
но, что встречающие и приезжие подходя к дому
№ 2 на выходе съезда к купеческой Ильинке, уто-
мились и двигались медленно.
34
Сорок лет спустя, в 1913 году, создавая веЛй->
колепную повесть своей ранней жизни «Детство»,
вспоминая первую встречу с каширинской семьей
в старом волжском городе Нижнем Новгороде,
Алексей Максимович ярко рисует эту встречу:
«Бабушка обнимала и целовала как-то сразу
всех, вертясь, как винт; она толкала меня к лю-
дям и говорила торопливо:
— Ну скорее! Это — дядя Михайло, это —
Яков... Тетка Наталья, это — братья, оба Саши,
сестра Катерина, это всё наше племя, вот сколь-
ко!
Дедушка сказал ей:
— Здорова ли мать?
— Они троекратно поцеловались.
Дед выдернул меня из тесной кучи людей и
спросил, держа за голову:
— Ты чей таков будешь?
— Астраханский, из каюты...
— Чего он говорит?—обратился дед к мате-
ри и, не дождавшись ответа, отодвинул меня,
сказав:
— Скулы-те отцовы...»
По «Детству» нижегородцы Пешковы прибыли
в Нижний на «светло-рыжем» пароходе, шедшем
вверх с баржой на длинном буксире.
По документальным данным прошлого, сведе-
ниям волгарей-современников, помнящих семиде-
сятые годы,— необходимо отметить что «светло-
рыжие» пароходы появились на реке и начали
плавать несколько позднее—в 1875 году. Рейсы
их были не в Астрахань, а в Пермь. Это были
пароходы Курбатова, перевозившие в барже аре-
стантов. На одном из таких «светло-рыжих» паро-
ходов— «Добрый», весной 1880 года вошедшем
35
3*
в пермскую линию, Алеша Пешков служил «в
людях»—посудником при буфете. Начальником
его на пароходе был повар Смурый, отставной
солдат, друживший с двенадцатилетним мальчи-
ком-посудником .
На астраханско-нижегородской же линии в
навигацию 1872 года плавали три товаро-
пассажирских парохода-гиганта Камско-Волж-
ского пароходства: «Переворот», «Миссисипи» и
«Николай Бенардаки». Первый из них—«Пере-
ворот» вышел на Волгу за год ранее, в 1871 го-
ду, остальные два — к ярмарке 1872 года. Логика
заставляет установить, что на первом из них —
на пароходе «Переворот», Пешковы вместе с ба-
бушкой Акулиной Ивановной Кашириной и вер-
нулись в Нижний Новгород.1
Пароходы были аккуратны и точны в ходе,
удобны по расположению помещений. Они были
русской сормовской постройки.
Строителями их были русские рабочие; руко-
водили стройкой русские инженеры Окунев,
Некрасов и ряд других русских инженеров-судо-
строителей. К числу замечательных инженеров и
конструкторов судостроителей, механиков, со-
здавших славу волжского флота принадлежали
также творческие деятели флота, такие как ме-
ханик-самородок Василий Иванович Калашников,
механик-судостроитель Александр Сергеевич
1 В том же «Детстве» можно найти подтверждение
факта поездки Кашириных на пароходе Камско-Волжско-
го пароходства: пароходный матрос, вошедший в каюту
нижегородских пассажиров, как вспоминает Алексей
Максимович, был одет во все синее. Такого цвета мат-
росская форма была только на пароходах Камско-Волж-
ского пароходства: «К0 «Надежда» и общества «Русь».
Она просуществовала в пароходстве до национализации.
36
Муфтелев, Иван Васильевич Тюрин, Федор Сер-
геевич Беляев, механик-судостроитель Николай
Васильевич Кабачинский, Клавдий Петрович Цы-
ганов, Владимир Гаврилович Иванов, конструк-
тор Александр Петрович Хвальковский.
Группа эта — только часть Волжской русской
судостроительной армии.
«Переворот» — речной гигант. Исключительно
удобное устройство парохода, высокий коэффи-
циент его полезной работы явились своеобразным
переворотом в речной судостроительной технике.
Это дало основание строителям назвать пароход
таким именем.
Однако судоходному начальству название пока-
залось страшным и опасным... В семидесятые го-
ды прошлого столетия Волга начала уже менять
свой облик. По реке в это время ходило свыше
шестисот паровых судов разных типов. На Волге
выросли кадры служащих, рабочих, в 1872 году
их было до семи тысяч человек. Вместе с уве-
личением числа росло и политическое самосозна-
ние трудящихся волгарей. И, конечно, в такое
тревожное время волжское судоходное начальство
не могло спокойно смотреть на плавание по реке
громадного благоустроенного парохода, на кожу-
хах которого крупными буквами написано воз-
буждающее, агитационное название: «Перево-
рот». «Страшное» слово заменили другим, не
внушающим опасений и нелепым для Волги,—
«Колорадо». Остальные однотипные пароходы
также были переименованы. Появились «Мисси-
сипи», «Ниагара», «Миссури» и т. п.
Так на Волге в семидесятых годах прошлого
столетия в русском Камско-Волжском пароход-
ства образовался—«американский» флот.
37
Названия пароходов стали «американскими»,
а сердца, тело и душа их были и остались чисто
русскими, сормовскими!
В домик Кашириных Пешковы приехали в
неблагоприятный момент. Атмосфера в нем была
особенно сгущена. Сыновья Каширина—Михаил
и Яков — всё настойчивее требовали от отца раз-
дела имущества. Неожиданный приезд овдовев-
шей сестры с племянником обострил отношения:
братья опасались, что упрямый отец всё же выде-
лит приданое любимой дочери в свое время не
полученное гю.
Очень скоро по приезде Алеша стал свидете-
лем безобразной сцены в кухне во время обеда:
«дядья внезапно вскочили на ноги и, перегибаясь
через стол, стали выть и рычать на дедушку, жа-
лобно скаля зубы и встряхиваясь, как собаки, а
дед, стуча ложкой по столу, покраснел весь и
звонко — петухом — закричал:— По миру пу-
щу!»
Скандалы в родном доме побуждают Варвару
Васильевну искать в другой семье если не защи-
ты, то, по крайней мере, сочувствия. Вместе с
Алешой она отправляется на Жуковскую к «маме-
крестной»— Александрии Яковлевне, матери Ан-
ны Кирилловны Заломовой.
«Сын мальчуган, вытянувшийся не по годам,—
вспоминает Анна Кирилловна эту встречу,—
в беленькой рубашке, в башмачках жмется к ма-
тери, уткнув нос в ее юбку. Одним глазом он
оглядывает незнакомое ему общество.
— Вот моя сиротинка бедная, Лёнюшка,— го-
ворит мать, роняя слезы.
38
— Полно, Варя, плакать,—утешает «мать-
крестная»,— слезами горю не поможешь, не вер-
нешь мужа-то...
— Забыть не могу Максима!..»
В домике на Успенском съезде Алеша прожил
с матерью с осени 1871 года до мая 1873 года.
Эта жизнь оставила в душе ребенка глубокий и
тяжелый след. Да это и понятно. Здесь в домике
собрался весь каширинский род, в котором
скрестились противоречивые интересы всех его
членов. Сыновья давно уже мечтали о разделе.
Каждому из них хотелось жить самостоятельно
и хозяйствовать. Ни Якова, ни Михаила уже
не удовлетворяла опека отца и устаревшая,
по мнению Михаила, постановка красильного
дела.
Приезд сестры с ребенком еще больше услож-
нил и без того напряженную обстановку. В доми-
ке царили вражда и взаимное недоверие. Сканда-
лы следовали один за другим.
«Началась и потекла со страшной быстро-
той густая, пестрая, невыразимо странная
жизнь...»,— говорит писатель в 1913 году в «Дет-
стве» об этом времени. Она вспоминается ему «как
суровая сказка, хорошо рассказанная добрым, но
мучительно правдивым гением». Оживляя прош-
лое, писатель сам порою с трудом верит, что всё
было именно так, как было, и многое хочется
ему оспорить, отвергнуть: слишком была обиль-
на жестокостью темная жизнь «неумного пле-
мени».
«Но правда — выше жалости, и, ведь, не про
себя рассказываю, а про тот тесный, душный
круг жутких впечатлений, в котором жил — да и
по сей день живет — простой русский человек!»—
39
восклицает писатель, будучи не в силах умолчать
о «свинцовых мерзостях» жизни, окружавшей
мальчика, ранившей его сердце и сурово учив-
шей ребенка.
ДЕТСКИЕ ГОДЫ АЛЕШИ ПЕШКОВА
В конце семидесятых и начале весьмидесятых
годов жизнь Алеши протекает в напольных квар-
талах города.
Районы Канатной и Напольной улиц сопри-
касались. Упирались они в беспредельное тогда
«чистое поле» с «анатомкой», еврейским кладби-
щем, «вольным хутором», собачьим двором, кон-
ной базарной площадью и Ивановским полем с
его июньской шумной ярмаркой, каруселями, ба-
лаганами.
Маленький Алеша Пешков, как и сам он
отмечает неоднократно, «в детстве тихоней не
был».
«Был я не по годам силен и в бою ловок — это
признавали сами же враги, всегда нападавшие на
меня кучей. Но все-таки улица всегда била меня,
и домой я приходил обыкновенно с расквашенным
носом, рассеченными губами и синяками на лице,
оборванный, в пыли».
Начиная с самой ранней весны, вся уличная
детвора с Канатной и Напольной улиц большую
часть своего детского времени проводила в поле.
У домов снег, а в поле проталины. Прыгать по
этим проталинам, добежать до них босиком по
нерастаявшему льду и холодной грязи — любимое
дело. Ребята студились, хворали, умирали, но
проталинам не изменяли.
4Q
Яркая горячая весна. Весь рабочий мир объ-
единялся на «Кадочке»1.
«Кадочка» — ключ со студеной чистой водой в
одном из оврагов в поле. Ключевая вода идет
по оврагу небольшим ручейком, отсюда попадает
в низину» горловина которой загружена. Создан
неглубокий пруд — «купальня» для детей окраин.
Сотни ребят с криком и визгом с утра до вече-
ра полоскались в грязном илистом пруду. У бе-
рега с одной стороны отмачивались бочки «воль-
ного хутора», расположенного на пригорке.
В этих бочках по ночам возили нечистоты. Но
всё это не мешало ребятам прыгать в воде и ны-
рять в грязный ил. Чистой воды здесь было ма-
ло. Не удивительно, что ребята окраин всё лето
ходили в грязи и цыпках.
Поздней осенью, когда промерзлая земля ждет
обильного снегопада, когда птицы — щеглы и сне-
гири так охотно и легко идут под сетку и в чапки,
в оврагах около Канатной на небольших лощинах
среди оголенных кустов строились «усады». Сто-
роны площади утыкались кустами репейника, по-
середине на расчищенном месте ставили воду,
сыпали конопляное семя. Часами простаивали
ребята-птицеловы, передрогшими губами подма-
нивали красногрудых снегирей, подражая их
своеобразному свисту.
Вот, перепрыгивая с ветки на ветку, снегирь
осторожно приблизился к корму.
Раз!..
Натянутая веревка перебросила половину кру-
га с сеткой, прикрыв последней птицу.
1 Ныне на месте этих оврагов разбит большой пло-
довый сад т^ва «Родник».
41
Попался, пузан... Пожалуйте в клетку!
Таковы были скромные радости детства окра-
инной детворы, среди которой вращался Алеша,
непосредственно участвуя в этих затеях.
Жаркий летний день.
С самого утра ребята старых нижегородских
окраин направляются на весь день на Волгу ку-
паться. Путь один и тот же: по Провиантской
улице через Откос, по проторенной босоногими
ребятами тропе мимо Курбатовского завода, че-
рез плоты-однорядки, согнанные сюда из глубин
Макарьевского уезда по лесной Унже.
Перед Откосом по пути к спуску на Волгу дом-
дворец «Бурмистрихи»1. Этот дом со своеобраз-
ной жизнью его владельцев остался в памяти
писателя на всю жизнь. Большое парадное
крыльцо, через стеклянные двери которого видна
широкая мраморная лестница. На белых стенах
и на потолке причудливые украшения в чисто ку-
печеском стиле: амуры с крылышками, цветочки...
Владелица дома Варвара Михайловна Бурми-
строва— «рукавишниковского рода». Родитель-
ские миллионы, доставшиеся по наследству, со-
здали ей полную самостоятельность в жизни. Она
была независима материально, а потому решила
быть независимой и в личной, семейной жизни.
Миллионерша выбрала себе в мужья скромного
по состоянию коммерсанта Бурмистрова и завела
на его имя торговое дело, открыв лучший в горо-
де мануфактурный магазин. Муж — высокий,
плечистый человек с громадными спускающимися
на грудь баками — целый день в магазине за
1 В настоящее время в нем помещается музей
А. М. Горького.
42
прилавком, жена — в доме-дворце на Жуковской
улице, в компании приятелей и приятельниц.
Варвара Михайловна — типичная купеческая
жена «при своем капитале», держала «взятого
в дом» мужа в ежовых рукавицах.
Дом-дворец на бывшей Жуковской улице по-
строен давно. В конце семидесятых годов он в
своем современном виде уже украшал город.
У дома и тогда был широкий асфальтовый тро-
туар, чуть ли не единственный в городе, а против
дома во всю ширину квартала от Жуковской до
Набережной за высоким забором красовалась
оранжерея. Земляника, клубника, персики в ян-
варе, букеты живых цветов на стол — круглый
год. И не зря ученый садовник» заведовавший
оранжереей, получал у Варвары Михайловны жа-
лованье, размер которого приводил в завистли-
вое восхищение многих высокопоставленных лиц
города: около 12 тысяч рублей в год. Миллио-
нерша любила лошадей, для которых тут же при
доме выстроены были великолепные конюшни.
Из больших окон бурмистровской кухни
всегда так хорошо, вкусно пахло.
Босые ребята с Напольно-Монастырской и
Напольно-Острожной улиц, где в ту пору жил
и Алеша Пешков, с жадным любопытством и дет-
ской доверчивостью, схватившись руками за
ярко блещущие медные прутья оконных решеток,
подолгу наблюдали за всем, что делалось на
кухне.
— Цельного быка жарят Бурмистрихе...— пе-
решептывались ребята у окна.
С половины июля и вплоть до глубокой осени
для детворы наступала самая увлекательная
пора — ярмарка, «всероссийское торжище».
43
Впечатлений от нее хватало на весь год, И не
только впечатлений.
В этот период у ребят прекращались взаим-
ные распри, путешествия на «Кадочку» и в
Марьину рощу, даже бои «стенка на стенку» за-
тихали: с раннего утра и до темна ребята прово-
дили время на Песках и на самой ярмарке.
Для некоторых из детей городской бедноты, в
том числе и для Алеши Пешкова, ярмарка была
не только удовольствием, но и средством хотя
маленького, но всё же заработка; здесь на скла-
дах и пристанях всегда требовались дешевые
услуги ребят.
Но самый верный заработок давал ярмароч-
ный театр.
САМОКАТЫ
Нижегородская ярмарка, расположенная на
пустующем в течение девяти месяцев мертвом
полуострове междуречья, была прочно связана
торговыми порядками и бытом с жизнью купе-
ческо-мещанского города. С городом ярмарка бы-
ла соединена деревянным плашкоутным мостом.
По ночам мост разводился для пропуска судов,
шедших по Оке.
Нижегородская детвора с полевых окраин —
Ковалихи, Острожных улиц, с «Ярила», целыми
днями толкалась в торговых рядах ярмарки: одни
ради развлечения, другие в поисках заработка.
Одним из таких заработков был ярмарочный
театр. По утрам в вестибюле ярмарочного теат-
ра ребята нанимались в статисты для участия в
«обстановочных» пьесах. Спрос на последние со
стороны приезжей ярмарочной публики был то-
44
гда очень значительный. Членами этой театраль-
ной «биржи» были и Алеша Пешков, и автор
настоящих воспоминаний, вместе с другими
окраинными ребятами.
Спустя тридцать лет, описывая детство, Але-
ксей Максимович вспоминал свое участие в ярма-
рочном театре:
«Я статист в огромном театре на ярмарке,
получаю двадцать копеек за вечер и учусь быть
индейцем и чертом в пьесе «Христофор Ко-
лумб».— «Толстенький человек, бешено ругаясь,
гонял нас — кучу мальчишек из угла в угол, точ-
но пастух баранов, и визжал: «Крокодилы дох-
лые, убьете вы меня! Какие же вы индейцы-
И какие же вы черти. Медведи вы, а не черти!»
Начитавшись об Америке у Майн-Рида и
Густава Эмара, юный Пешков думал, что он имеет
представление о краснокожих и старался ходить
по сцене так, как ходят американские индейцы в
повестях и романах. Но его попытки раздражали
режиссера. Последний кричал:
«— Послушай, ты, длинный, окаянный сухарь,
смычок, жердь вавилонская, что у тебя пятки
подрезаны, а? Ты по битому стеклу ходишь?!
Убьешь ты меня, бессовестная фигура!!!»
В ярмарочном театре идет опера «Афри-
канка»...
Среди ребят — участников — автор настоящей
книги... Он самый рослый. Видимо, по этому
признаку и назначен исполнять ответственную
роль корабельного лоцмана.
Энергично верчу из стороны в сторону колесо
деревянного штурвала на вышке, сооруженной
на середине сцены.
Громадный зрительный зал, наполненный
45
Публикой, кажется с вышки каким-то темным
провалом, из которого кверху стремится сырость
и духота. У края сцены на особом возвышении —
маленький человек с курчавой головой- Человек
машет палочкой, порой он энергично кивает, под-
няв голову к верхушке помоста, как бы подавая
знаки. Это дирижер, руководитель оркестра.
Когда он кивает в нашу сторону, то стоящий ря-
дом со штурвалом индейский вождь, толстый
среднего роста артист в широкой цветной ман-
тии, начинает петь, оглушая меня своим криком.
Певца, исполняющего роль индейского вож-
дя, я знаю: это артист, баритон Нелюско, а в
недалеком прошлом — арзамасский торговец лу-
ком Сноведской-
— Луку, вот кому репчатого луку?!—выкри-
кивал он, разъезжая с возом по нижегородским
улицам.
На исключительный по силе голос тор-
говца луком обратили внимание и его устроили
в знаменитый тогда нижегородский хор Рукавиш-
никова, откуда певец и перешел на оперную сцену.
Когда Нелюско-Сноведской брал высокие но-
ты, его полное лицо, надуваясь, как бы расширя-
лось. Театральная гримировка, искусственная
растительность начинали медленно сползать вниз
по щекам артиста, покрытым потом- Пропев, чго
надо, певец поправлял гримировку ладонью,
вслух кого-то ругая...
В антракте мы, «артисты»-статисты, толпимся
в кулисах и всем мешаем. Сейчас начало акта, к
первому выходу уже готов высокий стройный
певец в белокуром парике и золотистом парчовом
костюме. Это артист Преображенский, он испол-
няет роль Васко-де-Гама. Около Преображенско-
46
го молодая дама, по-видимому его жена. В руках
у нее блюдечко, на котором стакан с вином.
Васко-де-Гама берет стакан и делает глоток, по-
лоща предварительно вином рот. Это нужно
«для чистоты голоса».
Дама волнуется.
— Отойдите, ребята,— говорит она стати-
стам, окружающим Васко-де-Гаму,— вы костюм
портите...
Действительно, мы щупали цветные парчовые
пуговки и выдергивали из костюма желтые, бле-
стящие золотые нитки...
Во время действия нас загоняют в большую
театральную уборную. Здесь на столе круглый
таз, наполненный темной жидкостью, рядом —
большая губка...
— Кому первому рожу мазать, подходи!—
говорит помощник режиссера, маленький человек
в шляпе-котелке.
Начинается превращение белоголовых нижего-
родских ребят в «негров»...
,* * *(
Площадь за ямарочным цирком Никитина, на
берегу Мещерского озера, звалась Самокатской...
Название свое она получила от слова «само-
кат»— примитивный вращательный аппарат.
Из дверей лезут люди, вступая на вращаю-
щийся круг, качаются, падают, взмахивая рука-
ми, и оглушительно хохочут.
Гремят трубы оркестра, «ухают глухие удары
турецкого барабана, визжат бубны, гудят гусли-
самогуды»... Визгливо переливаясь, поет хор вла-
димирских рожечников.— «Самокаты» гуляют!
41
На соседней площади, которая также звалась
«Самокатской», были сосредоточены народные
развлечения.
Самокатов давно уже нет. В 1890 году они
сгорели, и большинство из них восстановлено не
было. От самобытных русских народных развле-
чений прошлого, времени детства Алеши Пешко-
ва, не осталось и следа. Кроме Нижегородской яр-
марки, самокаты можно было встретить тогда
в Москве на Подновинском и в Петербурге на
Адмиралтейской площади в дни масленичных и
пасхальных гуляний.
В центре Самокатской площади резко воз-
вышается что-то большое, яркое и несуразное: это
«Винтер», знаменитый балаган «Винтер»—краса и
гордость площади. Расписанные полотнища, флаги.
Громадный оркестрион — музыкальная машина,
издающая оглушительные звуки. Во все стороны
расходятся медные рога, похожие на пароходные
рупоры, они поражают огромными своими разме-
рами, свистят, воют, шипят. Рядом с «Винте-
ром» — «Паноптикум», занимательная панорама:
«Переход русских войск через Дунай», «Взятие
Силистрии», «Осада Плевны», «Турки валятся как
чурки, а русские без голов стоят да трубочки по-
куривают»; «Механический театр»—«шествие
папы Пия IX», показ «прекрасной альбиноски»
в обществе карликов и двух великанов. На
столбах-подставках большой щит с надписью:
«Планета счастья с механической пушкой» тут
же — «Стереоскопическая галерея», «Цикло-
дром»— кабинет восковых фигур... Пытки и
инквизиция. «Научный отдел» с показом ком-
наты, «к обозрению коей дамы не допускают-
ся»...
48
Зверинец Крейцберга — одно из самых боль-
ших зданий на Самокатах.
Крейцберг — предприимчивый устроитель яр-
марочных увеселений в больших городах прежней
России. Об этом зверинце в 1885 году писал
Антон Павлович Чехов, художественно отразив в
рассказе «Циник» гнетущую обстановку жизни
зверей в неволе.
«Что, брат лев!»—говорит пьяный управляю-
щий зверинцем Сюсин, ведя беседу «с тенден-
цией и психологией» перед многочисленной пуб-
ликой, заполнившей балаган-зверинец. — «Си-
дишь? Философствуешь? А небось как по лесам
рыскал, так куда тебе! Думал, что сильнее и зве-
ря нет... Ишь, ведь куда черти занесли из Афри-
ки»...—«А вот это сам журавль! Родился в Рос-
сии, бывал перелетом на Ниле, где с крокодилами
и тиграми разговаривал. Прошлое самое блестя-
щее... Глядите: задумался, сосредоточен! Так
занят мыслями, что ничего не замечает... Мечты,
мечты! Вот, думает, продолблю всем головы, вы-
лечу в окошко и айда в синеву, в лазурь небес-
ную! А в синеве-то теперь вереницы журавлей
в теплые края летят и крл... крл... крл...»
Против зверинца Крейцберга — карусели, гро-
мадные, отделанные красной тканью и стекляру-
сом. Деревянные кони, как настоящие, с гривами;
седла со стременами.
В балагане «Винтер» несуразно зазвенел
колокол, оркестр заиграл что-то шумное. На
балкон балагана поднимаются артисты, одетые в
самые разнообразные костюмы. Они кричат, хло-
пают в ладоши, приплясывают и подпрыгивают,
толкая друг друга. А впереди всех — «дед», за-
зывающий публику, с окладистой бородой из
4 ф, П. Хитровский 49
пакли; на голове «деда» войлочная шляпа, в ру-
ках балалайка.
— Сюда, сюда, почтеннейшая публика! Раз-
бирай проворней билеты, господа! Сейчас начи-
наем!— кричит «дед». Городские ребятишки
стоят, затаив дыхание, у самого входа в балаган.
«Дед» пускает в ход озорные прибаутки: мет-
кие словечки и остроты так и сыплются с его губ.
Он начинает заговаривать с отдельными лицами
из публики, придумывая для них смешные про-
звища. Чем обиднее кличка, тем громче хохот
в толпе.
— Ах, подлец, что выделывает!
— Ловко!
— Ай да дед, как тяпнул!
Осмеянный виновато улыбается и спешит к
кассе.
Неподалеку панорама—«Говорящая голова».
Пояснение дает всемирно известный артист — ми-
мист и иллюзионист—«мистер Барталло», черно-
ватый человек с усиками стрелкой. На нем гряз-
ный с чужого плеча фрак и кепка. В руках —
длинный бич, которым мистер Барталло гулко
хлопает над зрителями. Голова и плечи «женщи-
ны-рыбы», полной блондинки, густо осыпаны
пудрой.
— Имею честь представить вниманию поч-
теннейшей публики, — говорит мистер заученную
речь, — чудо природы современной культурной
Европы. Живая голова человека-женщины с
рыбьим туловищем, скрытым от нескромных взо-
ров посетителей «по техническим соображениям».
Живая голова пьет, ест, курит, говорит... Можете
предлагать ей вопросы на любом языке, но отве-
чать она будет только по-русски. Найдена в ок$-
5Р
ане, близ Нью-Йорка. Настоящего своего отче-
ства не помнит и не знает.
Зрители внимают...
— Кто вы?—неожиданно спрашивает артист
с хлыстом, обращаясь к голове. — Отвечайте пуб-
лике...
— Флора, — чуть слышно говорит голова.
— Откуда вы? —громко спрашивает артист.
— Из Бостона...
— Любите ли вы почтеннейшую публику?
Голова улыбается и отвечает:
— Очинно всех абажаю...
Сеанс окончен. Публика, суетясь и толкаясь,
направляется из балагана, стуча тяжелыми сапо-
гами по деревянным доскам помоста-выхода.
Пять часов вечера. Августовское солнце опу-
скается к группе деревьев около белого здания
мечети, к вышкам «никитинского» каменного цир-
ка. На площади — угловые тени. Пыль густым
слоем висит над толпой. Гул, шум, крики, звуки
музыки не ослабевают, а как бы нарастают с
новой силой. Рядом, за балаганами,— Мещерское
озеро.
Выбравшись из шумной толпы, минуя осве-
щенный подъезд цирка, откуда доносятся звуки
особой «цирковой» музыки, мимо сада «Тиволи»
с грязными дорожками, усыпанными огрызками
яблок, скорлупы орехов и семечек, по широкой,
заваленной бунтами товаров Нижегородской
улице ребята идут в город.
Шум Самокатской площади, оставаясь поза-
ди, заметно стихает. По слабо освещенной улице,
мимо сторожей с увесистыми дубинками в руках,
через плашкоутный мост — домой! Босые, озяб-
шие ноги ступают по теплому деревянному
51 4*
настилу моста. Над водой поднимается круглоли-
цая луна...
Картина изумительная! Впереди на темной
горе — город. В домах мелькают огни... Позади
над ярмаркой полыхает зарево огней... Берег со
Стрелкой, зданием громадного собора, сотнями
судов на Волге и Оке в бледном лунном освеще-
нии... Огни идущих пароходов и барж, стороже-
вые на караванах, бакены, лодки, движущиеся
с фонарями, звон якорных цепей, крики команды
и мягкий длительный шум от непривычной езды
по мосту, цоканье подков по настилу — всё это
сливается и тонет в теплом воздухе летнего
вечера, переходящего в прохладную ночь. В
темный город ребята поднимаются не по съездам,
а карабкаются по тропам Откоса, пахнущего пря-
ной сыростью пересохших трав, цветов и густой
зеленью деревьев. Через овраги, переулки, через
проходной двор Кия — выход на окраину города
к полю, к маленьким, вросшим в землю окраин-
ным домишкам.
КАШИРИНЫ В КАНАВИНЕ
Канавино, или Кунавино, как его называли
некоторые, являясь в то время пригородом Ниж-
него Новгорода, имело свой, присущий только ему
колорит. «Всероссийское торжище» наложило
в ту пору на людей заречной части города, на их
нравы свой отпечаток.
Своеобразен был даже общий архитектурный
облик старого Канавина, расположенного в ни-
зине междуречья Оки и Волги, на плоской, как
сковорода, поверхности. Обстроено Канавино
52
было такймй же плоскими домами-коробочками, А
ближе к окраинам — мещанскими домиками полу-
сельского типа. Лишь кое-где на этом однооб-
разном фоне возвышались монументальные
здания фирм.
В период ярмарочного торга здесь часто слы-
шен был колокольный звон: с точки зрения
купцов, торговля считалась делом, угодным богу.
Звон исходил не только от церквей, размещен-
ных на ярмарочной территории, но и с площади
около нового ярмарочного собора, где купцы
торговали колоколами. Здесь звонили для про-
бы, для образца.
— Бим-бом...— тянут басы.
— Тили-бом, — вторят подголоски...
Почти рядом с колокольной выставкой крутят-
ся разноцветные, убранные стеклярусом карусе-
ли-самокаты. В центре ярмарки, в ярко укра-
шенных пассажах, переливаясь цветами, пестрят
куски бархата и шелка, а рядом, в дорогих вит-
ринах, горят бриллианты, самоцветы... В рядах —
груды коробов с ярко расписанными, крытыми
лаком с блеском огненной киновари щепными
товарами: ложки разные — тонкие, баские, полу-
баские; поставки, кондейки, бочата, блюда всех
размеров... Есть здесь и производство знамени-
тых кустарей Заволжья — Красильниковых, от
«огненной Хохломы», из популярных Безделей,
переименованных в село Ново-Покровское.
Всё, чем промышляла страна, сложено было в
колоссальные бунты на песчаном ярмарочном
полуострове с его знаменитой Стрелкой... До
времени хранилось, а затем и отправлялось от-
сюда во все стороны и концы русского государ-
ства и за рубежи.
53
Административное управление территорией
этого песчаного полуострова, где сосредоточива-
лись в период торжища несметные богатства,
находилось в захолустной тогда Балахне, городе
с тремя тысячами человек населения.
Среди живых воспоминаний о деде, перешед-
шем в начале 80-х годов на иждивение к сыну
Михаилу, наиболее ценными являются «памят-
ки» последнего представителя каширинского ро-
да — сына Михаила Васильевича Каширина —
Константина Михайловича Каширина, умершего
в Канавине в августе 1945 года, на 68-м году
жизни. С его смертью в городе заканчивается
каширинский род по мужской линии.
Константин Михайлович родился в 1878 году,
в старом канавинском доме отца — Михаила Ва-
сильевича. Это тот самый дом, который приобре-
тен был в 1873 году дедом Василием Васильеви-
чем Кашириным для сына Михаила и где была
организована дедом канавинская красильня.
Дом находился на нынешней Вокзальной улице
под № 4; до 1917 года улица эта именовалась
4-й линией. В 1901 году старый дом на Вокзаль-
ной улице был перестроен и заменен новым, ка-
менным. Константин Михайлович до самой
смерти жил в этом доме, работая последние го-
ды техником на местной телефонной станции.
«Дед, — вспоминает о последнем периоде жиз-
ни Каширина в Канавине Константин Михайло-
вич, — был в ту пору очень худеньким старич-
ком с иссохшими руками и редкой небольшой
бородкой, с рыжеватыми всклокоченными воло-
сами. Он уже впадал в детство, и за ним, как за
54
малым ребенком, приходилось доглядывать. Не-
ожиданно, например, дед одевается и уходит.
Отец (т. е. Михаил) бывало распорядится: «Иди,
Константин, посмотри за дедушкой. Как бы не
забрел куда».
Обычно в хорошую погоду летом, особенно по
вечерам, дед сидел у ворот на лавочке. Посмот-
ришь, посмотришь, увлечешься игрой «в козйы»
с ребятами, поглядишь, а деда нет. Начнут искать
по Канавину, а дед уже в городе на Ниж-
нем базаре, где среди торговцев у него сохрани-
лось много знакомых. Туда он попадал, переехав
реку на перевозном пароходе купца Абалакова
«Герой». Одевался дед и летом в засаленный дуб-
леный полушубок, на ногах валенки, на голо-
ве матерчатый картуз с засаленным козырьком.
На склоне своей жизни дед был тихий, вни-
мательный и ласковый к ребятам... Случалось,
что отец побьет за шалости. Дед сейчас же по-
зовет побитого:
— Иди-ка сюда... Побил?
Затем подходил к своему сундуку-укладке...
У него там хранились лакомства: пряник, сушки
или просто грошики.
— На, возьми,— говорит он наказанному,
подавая сушку».
В последний год перед смертью дед стал про-
сто ненормальным. Причиной было также рас-
стройство денежных дел: он неудачно одолжил
нижегородскому торговцу фруктами Крестовско-
му три тысячи рублей, но документом долг этот
не был оформлен, и деньги пропали.
Все попытки деда получить долг были без-
успешны, хлопотал насчет этих денег и сын,
Михаил Васильевич, но тоже безрезультатно.
55
Бабушка жила уже отдельно от Кашириных,
в городе, на Яриле. Бабушка сильно нуждалась
и собирала милостыню, стоя среди нищих на
паперти Воскресенской церкви. Умерла бабуш-
ка в 1887 году, в феврале. Алеши в это время в
Нижнем не было: он в 1884 году уехал в Казань
учиться.
В половине восьмидесятых годов красильное де-
ло у Михаила Васильевича сильно расширилось...
Канавинская красильня стала совершеннее город-
ской.
Старый дедовский дом был деревянный одно-
этажный, с холодным мезонином. Фасадом он
выходил на Оку и был крайним на набережной
Окского затона. На дворе, по 2-й линии, была
красильная мастерская, дощатый сарай, разме-
ром по лицу 4X2,5 сажени. Ее оборудование
состояло из одного котла ведер на 10, вмазан-
ного в печь с одним подтопником.
Дела у Михаила шли довольно успешно.
«Моего отца, — вспоминает Константин Ми-
хайлович, — знала власть и даже губернатор;
последнему отец удачно выкрасил меха».
На крыше канавинского дома Каширина была
вывеска по черному фону желтыми буквами:
«Красильное заведение М. В. Каширина. Суще-
ствует с 1873 года». Эта вывеска картинно до-
полнялась написанным цветным букетом из
перьев. В красильне стояли застекленные шкафы,
где хранились выполненные заказы. Там же бы-
ла и книга заказов.
Жизнь Кашириных протекала в Канавине в
те годы более спокойно, ибо братьям делить
больше было нечего, от отца уже было получено
всё, что полагалось по разделу. Жили ровно, по-
56
мещански спокойно, хотя по-прежнему здесь много
и часто выпивали.
«Выговор в Каширинских семьях был чисто
нижегородский, — вспоминает Константин Ми-
хайлович, — наблюдалось сильное оканье». Лишь
мать Алеши Варвара Васильевна старалась из-
бегать «оканья». В семидесятых годах, после
смерти Максима Савватиевича, отца Алеши,
живя в семье деда, она часто вращалась в семь-
ях чиновников, мелких дворян. «Оканье» у нее
прорывалось только изредка.
Варвара Васильевна дружила с Надеждой
Дмитриевной, матерью Константина Михайло-
вича. Она очень любила «на святки» рядиться
и всегда почему-то «в страшное», в костюмы
вроде простыни-савана.
«— Что ты, Варвара, в такое рядишься?
— Все равно умирать, — отвечает она, че-
му-то усмехаясь. — Но в общем, — заключает
Константин Михайлович, — Варвара Васильевна
была характером в мать, очень веселая и бой-
кая женщина».
Сохранилась старинная фотография каши-
ринской канавинской семьи. Во главе группы —
«дядя Михаил», старший сын деда... Здесь же
и «нижегородцы» Саша Яковов — сын дяди Яко-
ва. Саша Яковов был очень интересный, своеоб-
разный человек.
С продажей Яковом Васильевичем дома и
красильни на Почтовом съезде Саша Яковов по-
ступил в приказчики, а затем занялся пением.
Он поступил в церковный хор.
В старом Нижнем хоров было несколько, но из
них в семидесятых годах выделялся хор купца
Рукавишникова — начало карьеры многих опер-
57
ных певцов, и в девяностых годах — хор
Кривауса.
Не имея надлежащих голосовых средств, лов-
кий Саша Яковов вскоре переключился на дру-
гую профессию: он стал посредником-коммис-
сионером по организации силами хора празднич-
ных молебнов в ярмарочных торговых рядах...
Наблюдая за рядскими концертами, Саша уча-
ствовал и в исполнении того или иного хора на
молебне. Определенного голоса он не имел, и
когда для хора требовалось то или иное попол-
нение, — пел на разные голоса.
Это он, Саша Яковов, предлагал своему двою-
родному брату Алексею Максимовичу «выгодное
дело»: открыть в Нижнем Новгороде похорон-
ное бюро.
«—-Твое имя, — говорил он писателю,— а моя
работа!»
«Но от такого «выгодного дела»,— вспоминал
Алексей Максимович, — я, конечно, отказался!»
Саша Яковов был на год старше Алексея
Максимовича. Умер он 40 лет. Нелепой была
причина его смерти. У дома, где он жил
(по улице Белинского), ребятишки играли в
«чижа». «Чиж» — это маленький заостренный
с обоих концов обрубок; по концу его ударяют
палкой, и «чиж» отскакивает в сторону на рас-
стояние в зависимости от ловкости и удачи уда-
ра. Отлетев в сторону Саши Яковова, «чиж»
попал последнему в переносицу около глаза. По-
лучилось гнойное воспаление. Сашу лечили в
Нижнем, а затем отправили в Казань, но выле-
чить не могли.
«Саша Яковов» умер в 1910 году. Отец его —
дядя Яков умер в 1902 году в возрасте 63 лет.
58
Александр Яковлевич Каширин — «Саша Яковов»,
двоюродный брат Алексея Максимовича.
59
Во второй половине семидесятых годов в Ка-
навине, вместе с дедом, бабушкой и больной
матерью, живет Алеша Пешков; семья эта жи-
вет отдельно от дяди Михаила, проявлявшего
недружелюбие и к Алеше и к его матери. Злой
дядя не мог, по-видимому, забыть выдел своей
сестре наследства: Варвара Васильевна при вы-
ходе в 1876 году замуж вторым браком за чи-
новника Евгения Васильевича Максимова, бра-
ком, правда, неудачным, всё же получила от деда
свою часть наследства. Это обстоятельство
дядья не могли простить Пешковым, — отсюда и
неприязнь к Алеше.
В Канавине Алеша учится в школе. Он по-
ступил в первый класс Нижегородского слобод-
ского кунавинского начального училища на быв-
шей Елизаветинской, а ныне Коммунистической
улице. Училище помещалось тогда в доме Реми-
зова, а учил там детей старик Иван Андрее-
вич Молниев.
В слободском кунавинском начальном учили-
ще Алеша Пешков встречался с детьми город-
ской бедноты. Он и сам уже знал всю горечь
нужды. Дед совсем разорился- Алеша совмещал
занятия в школе с ветошничеством.
Об обстоятельствах своей жизни в это время
А. М. Горький вспоминает с чувством горечи.
«В школе мне снова стало трудно, ученики
высмеивали меня, называя ветошником, нище-
бродом, а однажды, после ссоры, заявили учи-
телю, что от меня пахнет помойной ямой и нель-
зя сидеть рядом со мной.
Помню, как глубоко я был обижен этой жало-
бой и как трудно мне было ходить в школу по-
сле нее. Жалоба была выдумана со зла: я очень
60
усердно мылся каждое утро и никогда не при-
ходил в школу в той одежде, в которой собирал
тряпье».
В 1879 году Алеша Пешков заканчивает свое
школьное образование, перейдя в третий класс.
За успехи в школьной науке ему была выдана
награда — книги и похвальный лист. Книги бы-
ли: евангелие, басни Крылова и еще книга без
переплета с непонятным титулом «Фата-Морга-
на». Бабушка была больна. Денег в доме не было.
Продав книги лавочнику за 55 копеек, Алеша от-
дал их бабушке, а похвальный лист, испещрив его
озорными надписями, передал деду.
Бережно сложив грамоту внука, не читая, дед
спрятал ее в укладку.
Вот каков был текст похвального листа:
„ПОХВАЛЬНЫЙ ЛИС 7
Н. С. Кунавинское начальное училище,
одобряя отличные перед прочими успехи в на-
уках и благонравие ученика Алексея Пешко-
ва, наградило его сим похвальным листом
в пример другим.
Июнь 18 дня 1879 года».
В тексте похвального листа Алеша сделал
ряд «исправлений» и дополнений. Так, вместо
«благонравие» он написал «шалости», а к сво-
ей фамилии «Алексей Пешков» добавил слово
«Башлык».
«Башлык» — это прозвище легендарного раз-
бойника, жившего в начале прошлого столетия в
Арзамасском уезде. Легендарность Башлыка объ-
ясняется его своеобразными разбойными дей-
ствиями: грабя богатых, он часть награбленного
61
отдавал бедным. Любовь к Башлыку простою
народа обусловила его многолетнюю неулови-
мость: Башлыка скрывали простые люди. В дет-
стве, играя «в разбойников» и выступая в ка-
честве атамана детских отрядов, Алеша и при-
своил себе имя из мордовского Березополья —
Егора Башлыка.
Среди бумаг, найденных в сарае при мастер-
ской Салабанова (на ул. Костина) автором
настоящей книги, искавшим «горьковские» мате-
риалы для экспозиции «Домика Каширина», бы-
ла обнаружена записка с надписью: «Со святы-
ми упокой... Егора Башлыка». Почерк и на
записке и на похвальном листе одинаковый, ве-
роятно запись эту делала та же детская рука —
рука Алеши Пешкова.
АЛЕША ПЕШКОВ «В ЛЮДЯХ»
Дед Каширин разорился.
Старику в тягость бабушка, с которой он уже
разделился, в тягость становится и внук.
Август 1879 года. Живя в страшной бедности
в Канавине, мать будущего писателя, в недав-
нем прошлом красивая, цветущая женщина, уми-
рает от чахотки. Дед Каширин, обнищавший
окончательно, будучи не в состоянии прокор-
мить внука, говорит ему фразу, которой Горь-
кий завершает свое «Детство»:
«Ну, Лексей, ты — не медаль, на шее у ме-
ня — не место тебе, а иди-ка ты в люди...»
Осенью того же года Алеша уже работал
«в людях» — мальчиком в обувном магазине
Порхунова, в городе, на Большой Покровке...
62
В начале ее, в трехэтажном каменном доме
Никольской церкви, в 1879 году находился ма-
газин обуви торговца Леонтия Михайловича
Порхунова, отдаленного родственника бабушки
А. М. Горького. У этого Порхунова поздней
осенью того же года и начал работу мальчик
Алеша Пешков.
«Мой хозяин, — вспоминает А. М. Горький
свою службу у Порхунова, — маленький круг-
лый человечек, у него бурое, стертое лицо, зеле-
ные зубы, водянисто-грязные глаза. Он кажется
мне слепым и, желая убедиться в этом, я делаю
гримасы.
— Не криви рожу, — тихонько, но строго го-
ворит он».
В магазине Порхунова работал уже другой
член каширинской семьи — Саша Яковов. В ры-
женьком сюртуке, манишке, галстуке, брюках
«на выпуск», Саша работал за «старшего маль-
чика».
«Был горд и не замечал меня», — вспоминает
о нем Алексей Максимович.
Главой семьи Порхуновых был мещанин с
Гребешка — скорняк Петр Нищенков. Его четы-
ре дочери были выданы замуж за известных в
торговом мире лиц: Олимпиада Петровна — за
Порхунова, Анна — за мастера вывесок Жарко-
ва, Лидия (знаменитая «дворянка с Гребешка,
умишка ни вершка») — за дядю Алеши, чер-
тежника Сергеева, а Александра — за купца и
гласного думы — Целованьева, дом которого
находился на купеческой Ильинке.
Фамилия Целованьевых спустя многие годы
использована была Алексеем Максимовичем р
пьесе «Зыковы».
63
Хозяин Алеши, Порхунов, был не из богатых,
его торговое дело держалось на вексельном кре-
дите. В погоне за выручкой он прибегал к рек-
ламе. На фасаде своего обувного магазина он
устроил особый железный футляр, расписанный
изображением предметов торговли.
Работая у Порхунова, Алеша великим постом
обварил себе горячими щами руки и был от-
правлен в больницу, где и пробыл до вербного
воскресенья. Выписавшись из больницы, он вме-
сте с бабушкой отправился на жительство к деду
в Канавино.
«Ярко светит солнце, — вспоминает Алексей
Максимович этот свой путь в Канавино, — бе-
лыми птицами плывут в небе облака. Мы идем
по мосткам через Волгу, гудит, вздувается лед,
хлюпает вода под теснинами мостков, на мясисто-
красном соборе ярмарки горят золотые кресты.
Встретилась широкорожая баба с охапкой атлас-
ных веток вербы в руках. — Весна идет, скоро
пасха!
Сердце затрепетало жаворонком:
— Люблю я тебя очень, бабушка!»
«Хмурыми осенними днями,— говорит вели-
кий писатель, заканчивая свое жизнеописание
в Нижнем, — когда не только не видишь, но и не
чувствуешь солнца, забываешь о нем, — осен-
ними днями не однажды случалось плутать в
лесу. Собьешься с дороги, потеряешь все тропы,
наконец, устав искать их, стиснешь зубы, и
пойдешь прямо чащей по гнилому валежнику, по
зыбким, кочкам болота — в конце концов, всегда
выйдешь на дорогу!»
И Алеша вышел на свою дорогу.
п
М. ГОРЬКИЙ
В НИЖНЕМ
НОВГОРОДЕ
ВОЗВРАЩЕНИЕ ГОРЬКОГО ИЗ САМАРЫ
Май 1896 года.
На самолетском пароходе «Александр Грибо-
едов» в Нижний Новгород возвращается, после
года жизни в Самаре, писатель Алексей Макси-
мович Пешков, литературный псевдоним кото-
рого — Максим Горький — становится в это
время популярным по всей стране...
Капитан парохода — старый волгарь, поднад-
зорный — Евгений Иванович Козлов, близкий
знакомый Горького...
Путь из Самары в Нижний писатель совер-
шил в капитанской каюте.
В Нижний Алексей Максимович приехал по
приглашению редакции газеты «Одесские но-
вости» для освещения на ее страницах жизни
Всероссийской художественно-промышленной вы-
ставки, открывавшейся в этом (1896) году. По
приезде Горький был приглашен и на работу в
редакцию молодой газеты прогрессивного, в ту
пору, направления — «Нижегородский листок».
Вокруг нее сгруппировалось ядро земцев.
Здесь председатель губернской земской управы
67
5‘
Здание машинного отдела Всероссийской выставки
в Н. Новгороде в 1896 г.
А. А. Савельев и земский деятель В. А. Гори-
нов, широко известный своим участием в борьбе
с голодом в Лукояновском уезде; сотрудничал
в газете и В. Г. Короленко.
За год до приезда Алексея Максимовича при-
был в «Листок» на газетную работу и заведующий
редакцией «Самарской газеты», популярной в про-
винции, журналист Николай Петрович Ашешев.
Там же, в Самаре, в газете работала корректо-
ром и будущая жена писателя — Екатерина Пав-
ловна, урожденная Волжина. Свадьба их состоя-
лась в августе 1896 года. Алексею Максимовичу
было тогда 28 лет, Екатерине Павловне— 18.
Нижний, в год приезда М. Горького, был на
пороге большого события: ждали открытия Все-
российской промышленной выставки, а с ней и
огромного наплыва коммерсантов, покупателей и
68
просто любопытствующих. Первоначально при-
глашение в газету Горького носило времен-
ный характер, но, по закрытии в октябре вы-
ставки, обстоятельства сложились так, что Але-
ксей Максимович зазимовал в Нижнем, а затем
прочно и на несколько лет осел в родном городе.
В «НИЖЕГОРОДСКОМ ЛИСТКЕ»
В старом Нижнем, в дни жизни писателя
Горького, было две ежедневные газеты: купече-
ская «Волгарь» и «либеральная» — «Ниже-
городский листок».
Ядро читателей «Волгаря» составляли купцы,
биржевики, подрядчики, крупные домовладель-
цы и просто обыватели. Этих читателей привле-
кало к газете обилие хроники, местных событий,
церковных торжеств и т. п.
В «Листке» всё это было то же, но подавалось
короче, строже. «Листок» привлекал к себе сим-
патии местной интеллигенции, служащих зем-
ства известностью критических суждений о градо-
правителях и биржевиках с их деспотизмом и
произволом.
Выставка 1896 года при всей ее помпезности не
оправдала возложенных на нее купечеством на-
дежд. Ожидаемого процветания не получилось.
Наступившая после выставки безденежная зима
встала во всей своей суровости и перед газетой.
Для сохранения «Листка» требовались какие-
то решительные меры. Практически нужно было
найти пайщиков в это явно убыточное предприя-
тие, и в 1899. году Алексей Максимович становит-
ся одним из пайщиков газеты.
69
Он выдает обязательство оплатить свой пай
частью деньгами, а частью еще более ценным
вкладом — личным литературным трудом. При-
нятому на себя обязательству по отношению к
нижегородской газете он остался верен и усерд-
но продолжал работать в газете, прилагая в
то же время все силы к тому, чтобы придать по-
следней желательное ему направление, энергич-
но устраняя попытки некоторых пайщиков на-
править «Листок» по желательному для них рус-
лу спокойствия и угождения «власть имущим».
После отъезда Н. П. Ашешева из Нижнего в
Петербург, руководство газетой перешло в руки
Е. М. Ещина — члена издательства. Товарищ и
однокашник Ашешева по университету, Ещин и
по политическим воззрениям и по характеру был
человеком совершенно иного склада. Насколъко
первый был талантлив, общителен, остроумен,
настолько второй — сух и черств. Юрист по об-
разованию, он и в газете во всех ее отделах твер-
до проводил строгие прямолинейные юридиче-
ские нормы и устранял живое общение газетного
листка с волнующимся за пределами редакци-
онных стен миром. Его идеалом была газета ти-
па профессорских «Русских ведомостей», выхо-
дившая в Москве. Лучшей похвалой его работе
была фраза: «А ваш «Листок», Евсей Маркович,
очень стал напоминать «Русские ведомости».
Евсей Маркович приятно щурился, распускал-
ся в улыбке и нажимал «либеральную педаль»
еще крепче, устраняя все попытки пролить на
сухие газетные столбцы «живую воду» жизни.
После Ещина в заведование редакцией всту-
пил С. И. Гриневицкий — опытный газетный
работник с прогрессивными убеждениями.
70
Редакционное совещание в «Нижегородском листке» (в связи с закры-
тием газеты на два месяца. Июль 1899 г.).
«Листок» сделал заметный поворот влево.
Горький еще более укрепил связи с демократи-
ческой интеллигенцией и особенно с авторами из
рабочих районов: из Сормова и Канавина.
Так в газете появились новые сотрудники:
поэты, беллетристы, корреспонденты. Писал
в газету и И. П. Ладыжников (умер в 1943 г.).
О дружеских отношениях И. П. Ладыж-
никова с Горьким знали очень немногие. При-
чиной была необычайная скромность Ладыж-
никова.1
Уроженец Пермской губернии, сын сельского
священника, фельдшер по профессии, Иван Пав-
лович всю свою жизнь посвятил интересам рабо-
чих. На этой почве более пятидесяти лет тому
назад и состоялось его сближение с Горьким и
дальнейшая работа на всех путях и этапах
общественно-революционной деятельности послед-
него.
Начало девятисотых годов прошлого столетия
можно назвать «горьковским» периодом в. жизни
«Нижегородского листка». Писатель — в центре
общественной и политической нижегородской
жизни. Он в то время — мозг и сердце газеты.
Ладыжников работает в сормовской подполь-
ной социал-демократической организации, свя-
зывает сормовскую рабочую интеллигенцию с
писателем. В газете всё чаще начинают появ-
ляться заметки и статьи из сормовской жизни.
Горький любит Ладыжникова глубоко и сер-
дечно и эту тесную дружбу пронесет до послед-
него дня своей жизни.
1 Познакомил Алексея Максимовича с И. П. Ладыж-
никовым В. А. Десницкий, он же связал Горького с
Сормовом.
72:
В1906 году Ладыжников ведет работу по изда-
нию и распространению Горьковских произведе-
ний за границей, по поручению ЦК большевиков
и лично Владимира Ильича Ленина. В течение
нескольких лет Ладыжников—спутник писателя
по жизни на Капри и в Финляндии, а затем со-
биратель и хранитель посмертных Горьковских
материалов.1
Поворот газеты влево не мог пройти мимо
внимания жандармерии, и в 1899 году, в связи с
тем, что в Сормове вспыхнули беспорядки, о ко-
торых в сочувственных тонах сообщала газета,
«Листок» был на два месяца закрыт.
Работая в «Нижегородском листке», Горький
развил кипучую деятельность по вовлечению в
газету авторов из прогрессивной интеллигенции:
врачей, учителей, статистиков, части земцев. Он
много писал и сам. К этому времени Горький —
уже широко известный писатель.
Он дружит с Чеховым, встречается с Толстым.
В эти годы отдельным изданием выходят четыре
тома его произведений. И, тем не менее, Горький
постоянно нуждался. Большая часть заработка
всегда уходила на общественные и революцион-
ные нужды.
Нужда писателя в деньгах подтверждается
многими документами. И шутливым письмом
Горького к владельцу книжного магазина А. А.
Гусеву, в котором он просит «одолжить разорив-
шемуся литератору» 60 руб., и записями писате-
ля о погашении своих долгов в Литфонд в
1896 году, и в 1898, и в 1905 годах.
1 И. П. Ладыжников принимал деятельное участие в
создании в г. Горьком бытового музея детства Горько-
го •— «Домика Каширина».
73
Получив от издателя Батюшкова 100 руб.,
Горький шлет ему такое восторженное письмо:
«Сердечное спасибо. Сто получил и рад. Это для
меня месяц свободы. Еще раз спасибо. Ожида-
ния вашего не обману. С почтением А. Пешков».
Переписка эта была • в августе-сентябре, а не-
сколько ранее, в мае, когда Алексея Максимо-
вича арестовали и отправили в Тифлис, его жена
Екатерина Павловна писала В. А. Поссе: «Завтра
Алексея отправляют туда для разбора дела.
У нас, как назло, было в доме 40—50 копеек...»
В таких условиях работал Горький, в такой
обстановке развивался, закалялся и совершенст-
вовался его могучий талант.
РАБОЧИЙ ДЕНЬ В РЕДАКЦИИ
«НИЖЕГОРОДСКОГО ЛИСТКА»
Рабочая комната в редакции «Листка».
Над большим длинным редакционным столом,
заваленным газетами и журналами, большая ви-
сячая лампа-«молния». Около 12 часов дня, ре-
дакционные работники в сборе. За большим сто-
лом, с помощью ножниц и клея, начали состав-
лять план номера на завтра. На листке бумаги
надписаны заголовки: «Внутреннее обозрение»,
«Среди газет и журналов», «Новости из-за гра-
ницы», «Смесь», и даже — «Нам пишут».
Начинается трудовой день редакции. За день
произошло немало всякого. Придут обиженные
в газете накануне с «опровержениями». Почти
обязательно придут пакеты с последними пре-
дупреждениями не касаться той или иной высо-
кой персоны и наверняка произойдут смешные
74
казусы и недоразумения. Вспоминается один из
таких курьезных эпизодов, невольным свидете-
лем которых оказался и автор настоящих воспо-
минаний. Над этим эпизодом долго потом смея-
лись сотрудники «Листка».
В редакцию входит пожилой посетитель.
— Мое почтение!—обращается он к заведу-
ющей конторой «Листка» Александре Дмитриев-
не Гриневицкой (урожденной Тихонравовой),
которая была в курсе всех дел редакции, а ее
всегдашняя обходительность и веселость сниска-
ли ей большую популярность.
Посетитель показывает ей траурное объявле-
ние о смерти, панихидах и выносе.
— А я к вам...
— Да-а... — сочувственно вздыхая, говорит
она. — Какая тяжелая утрата... И не совсем ведь
старый человек...
— Моих лет.
Небольшая пауза.
— А вам, собственно, что же угодно?
нарушает молчание Александра Дмитриевна.
— Да вот об этом объявлении пришел пого^
ворить. Обо мне ведь всё это написано...
— О вас? Так это вы — Разумов?
— Собственной персоной... Сегодня и вынос
назначен, в 4 часа дня. Переполох, знаете, боль-
шой... Приглашаются родные, знакомые, а у
меня их полгорода...
— Как это могло получиться?
— А вот это-то я и желаю выяснить.
— Мы, разумеется, выясним и принесем из-
винения, но зато вы теперь долго проживете, —
как бы извиняясь, обворожительно улыбается
Александра Дмитриевна.
75
— Разве что... — учтиво прощается посетитель.
При выяснении этого обстоятельства оказа-
лось, что объявление дали ученики речного
училища, желая «насолить» чрезмерно строгому
учителю, оставившему незадолго до этого весь
класс «без обеда».
Работа продолжается. Внезапно за дверью
раздается заразительный смех Александры
Дмитриевны и вслед за тем, через притворенную
дверь, слышится своеобразное, всем хорошо
знакомое басистое гудение с неизбежным
«оканьем».
В комнате становится тише. В дверях появ-
ляется фигура Горького.
... Обычным костюмом Алексея Максимовича
было в это время широкое драповое пальто
с хлястиком. Летом пальто заменялось крылаткой.
Под крылаткой на нем была суконная рубашка
с кожаным пояском. В руках Алексея Максимо-
вича почти всегда ворох книг, рукописи, письма,
направляемые в редакцию; часто предметы выра-
ботки заволжских кустарей: художественно рас-
писанное «донце» работы кустаря от Городца,
красильниковские деревянные, расписанные кино-
варью «по хохломскому способу» ковш, птица,
блюдо.
Вообще любовь к красивому, будь то явление
природы, а особенно творение человеческих рук,
проявлялась у Горького необычайно ярко и как
бы бессознательно. Он мог часами рассказывать
о какой-нибудь шкатулке, встреченной на яр-
марке, или о наличниках на окнах городецких до-
мов, каждый раз снова и снова как бы изумля-
ясь и восхищаясь великим даром людей делать
красивое.
76
A. M. Горький в начале 900-х гг,
77
— Посмотрите, господа, какая это великолеп-
ная штука. Вот что руки творить могут, — окал
Алексей Максимович, приветствуя сотрудников
и предъявляя для обозрения ту или иную до-
бытую им местную художественную редкость.
Самый способ приветствовать у него был ка-
кой-то особенно душевный. Здороваться с ним
было легко, несмотря на то, что, здороваясь, он
как бы пронизывал каждого взглядом, но немно-
го грустный взгляд его серых глаз не обещал
плохого. В общении с ним каждый чувстврвал
какую-то легкость и спокойствие.
— Анна Николаевна! — обращается Алексей
Максимович к А. Н. Шмидт, старейшей в то вре-
мя работнице «Нижегородского листка».—Вы вче-
рашнюю речь этого прохвоста Зененко записали?
— Не худо было бы привести полностью и
ответ Александра Александровича [Савельева].
Анна Николаевна, поместившись на противо-
положном конце стола с земским отчетом, не от-
рываясь от гранок, кивает головой:
— Всё будет, только вот, как цензор?..
— А кто сегодня?
— Сам.
Сам—это вице-губернатор барон Фредерикс,
гонитель печати, прославившийся впоследствии
( в 1906 году, когда стал нижегородским губерна-
тором) знаменитой мошеннической историей с од-
ним ярмарочным предпринимателем, державшим
на Нижегородской ярмарке в 1906 и 1907 годах
карточный притон с кафешантаном. Фредерикс
был крупным пайщиком в этом деле.
Трудовой день в редакции заканчивался часов
в 7—8 вечера. Всё, что было за день, сдано в
типографию, спешно «тиснуто» и направлено в
Гранках к цензору. В квартире заведующего, ря-
дом с конторой, вечерний чай. За столом свой
интимный кружок, 3 — 4 человека. На широком
кожаном диване Алексей Максимович в своей
любимой позе: он сидит на диване, согнув длин-
ные ноги и охватив их руками, подбородок
чуть ли не касается согнутых коленок. Рас-
сказывает. Картины рисует яркие жизненные.
Одним словом, звуком, интонацией определяется
целое положение. Сидим, как завороженные.
А гулкий басок окает:
— Было это на Кавказе. На Военно-Грузин-
ской дороге...
А рассказчик Алексей Максимович был ис-
ключительно интересный, и именно не оратор, а
рассказчик, хоть он и говорил по всегдашней
своей скромности, что рассказывать он не мастер.
А. М. ГОРЬКИЙ И НИЖЕГОРОДСКАЯ
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
Какова была нижегородская интеллигенция в
дни жизни писателя в старом городе? Какова
была сила влияния Горького на эту интеллиген-
цию и, наконец, каков был удельный вес интел-
лигенции в это время?
Ленин, характеризуя украинского поэта-рево-
люционера Шевченко, отметил: «Есть две на-
ции в каждой современной нации... Есть две
национальные культуры в каждой националь-
ной культуре»1.
Эти две национальные культуры заметны были
и в составе тогдашней нижегородской интеллиген-
1 Ленин В. И. Соч., т.,ХХ, стр. 16.
19
Ции. На одном ее фланге находились демократиче-
ски настроенные группы (в числе их—молодежь),
стоящие на стороне обездоленных. Сюда входили
студенты, курсистки, часть учителей, фельдшера,
земские врачи, мелкие земские служащие.
На другом фланге стояли люди «с положе-
нием»—адвокаты, инженеры, врачи, архитекторы
с установившейся практикой, верхушка земской
бюрократии,— словом, люди обеспеченные.
Горький был связан с обеими категориями ни-
жегородской интеллигенции, иначе и не могло
быть. Причем наружно Горький был плотным
кольцом окружен представителями второй груп-
пы: земцами, думцами, адвокатами, врачами и,
наконец, купцами. Его часто можно было видеть
в кругу этих людей на различных сборах, заседа-
ниях, банкетах и в бытовой обстановке. Отсюда
некоторые делали совершенно ошибочный вывод
о якобы действительной близости Алексея Ма-
ксимовича к этой категории людей, а иные даже
ставили это в вину Горькому.
Эти люди не желали или не могли понять того
обстоятельства, что Горький—художник и актив-
ный общественный деятель, осмысливая жизнь во
всем ее многообразии, во всех ее противоречиях
и конфликтах, стремился как можно ближе и на-
гляднее познать эту жизнь во всем ее разнооб-
разии и беспощадной обнаженности.
Нижегородская интеллигенция была для Горь-
кого интересным материалом, который он то чер-
пал жадно по-горьковски, широкими пригорш-
нями, то отбирал по крупицам, как пчела, соби-
рающая с каждого цветка нужный ей взяток.
В свою очередь, интеллигенцию этой второй
группы влекло к Горькому захватывающее любо-
80
пытство. Имя Горького становилось все популяр-
нее, слава его росла и ширилась по всей России,
и быть в обществе Горького становилось для них
и заманчивым, да и интересным.
С зимы 1900-1901 года Алексей Максимович в
тесном окружении молодежи. Не явно, даже ско-
рее конспиративно, писатель становится цент-
ральной фигурой студенческих кружков, их ду-
ховным руководителем. Однако участие его в том
или ином деле, слова: «с нами Горький», «это нам
посоветовал Горький»—служили верной.гаранти-
ей успеха намеченного общественного дела. Под
руководством писателя организуется помощь
нуждающимся студентам, часто из собственных
средств; устраиваются разумные развлечения,
елки для детей бедняков.
В прошлом, 1898-1899 академическом году про-
изошли события, вызвавшие волну студенческого
движения. События были действительно исклю-
чительные. Это—избиение петербургских сту-
дентов в феврале 1899 года; смерть студента-
нижегородца Г. А. Ливена (в одиночной камере
московской Бутырской тюрьмы он сжег себя),
сдача студентов-забастовщиков в солдаты... Всё
это отразилось на настроении студенческих масс,
вызывая волнения. Высланные на родину студен-
ты не могли сидеть спокойно по домам, или, как
они говорили, «на отцовских хлебах». Среди них
началось брожение.
В Нижнем Новгороде наплыв студентов был
значительный. Многие из них вступали активны-
ми членами в образовавшиеся революционные
кружки.
1900—1901 годы проходят под знаком даль-
нейшей активизации деятельности революцион-
6 ф. П. Хитровский 81
ных кружков. В кружках происходят многолюд-
ные собрания, готовится выпуск журнала. Писа-
тель Петров-Скиталец, прибывший в Нижний,
также посещает эти собрания и участвует в
составлении журнала. В первом выпуске послед-
него намечены к опубликованию статьи «Письма
литераторов» по поводу последних студенческих
беспорядков, «Бутырская дубинушка». Журнал
печатают на гектографе в нескольких квартирах
и, между прочим, на даче податного инспектора
Райковского на Моховых Горах—местность за
Волгой, против Н. Новгорода. Это место печа-
тания было наиболее удобным, — дача зимой бы-
ла необитаема.
Сборы, доклады, диспуты, листовки — всё это
в конце концов должно было разрешиться чем-
либо реальным, практическим. Словом, на оче-
редь встал вопрос о демонстрации. Днем такой
демонстрации было назначено 8 апреля — вторая
годовщина трагической смерти в московской
тюрьме студента-нижегородца Ливена.
4 апреля в местном Коммерческом клубе, в по-
луподвальном помещении буфета состоялся сту-
денческий вечер, на который собралось очень
много учащейся молодежи. Как только открылся
вечер в переполненном помещении, началось пе-
ние революционных песен. Запевалой был Пет-
ров-Скиталец. Среди певцов находился и Алексей
Максимович.
В группах молодежи усиленно обсуждался план
демонстрации 8 апреля.
Сущность этого плана сводилась к следующему.
Проживающие в Нижнем Новгороде учащиеся
высших учебных заведений, высланные за послед-
ние беспорядки, совместно с нижегородской
82
революционно настроенной интеллигенцией и
частью воспитанников местных учебных заведе-
ний решили устроить 8 апреля, во время перенесе-
ния иконы из Оранского монастыря в городской
собор, демонстрацию по случаю трагической
смерти Ливена, отслужить панихиду на его моги-
ле и возложить венки. К участию в демонстра-
ции было решено пригласить часть рабочих Сор-
мовского завода.
7 апреля, накануне дня демонстрации, в мест-
ном «Всесословном» клубе устроено было сове-
щание лиц местного общества по вопросу о
демонстрации. Большинство членов собрания вы-
сказались против демонстрации, считая ее в на-
метившейся обстановке бесцельной тратой сил.
Но революционно настроенная молодежь начала
готовиться к 17 апреля, к традиционному
празднику рабочих — Первому мая.
В ночь с 16 на 17 апреля у организаторов пред-
полагаемой демонстрации был произведен обыск,
и рано утром 17-го они во главе с Горьким (аре-
стованным также и в связи с приобретением ми-
меографа) и Петровым-Скитальцем были поме-
щены в южной камере первого корпуса нижего-
родской тюрьмы, на Острожной площади.
«С утра 16 апреля 1901 года,—вспоминает
Мария Ивановна Орехова1 по поводу этой демон-
страции,—Алексей Максимович уехал в Сормо-
во. Вернулся вечером, взволнованный, сердитый,
отказался от обеда. Заперся у себя в кабинете и
1 М. И. Орехова, по первому мужу Медведева, — до-
машняя работница Пешковых, которая, по-видимому, по-
служила писателю прообразом Наташи в пьесе «На
дне». Мария Ивановна жила до последнего дня в г. Горь-
ком. (Умерла в 1953 г.)
83
61
только совсем поздно вечером вышел к домаш-
ним, в комнаты.
«Если будут звонить, Маша, я открою сам»,—
сказал он.
В эту же ночь пришли жандармы, человек семь,
часа в три, на рассвете. Алексей Максимович от-
крыл сам. Был большой обыск, всё шарили и в
детской и в комнате бабушки Марии Алексан-
дровны1. Алексей Максимович сидел за столом,
облокотившись на руку.
«Открой, им Катерина», — сказал он жене,
когда жандармы пытались взломать книжный
шкаф.
Много писем тогда забрали, бумаг целый ящик
наложили.
«Вы с нами поедете, одевайтесь!»—сказали
жандармы Алексею Максимовичу. Он одел свою
крылатку, шляпу, сел вместе с жандармами на
пролетку. Мы ему через окна махали руками.
Екатерина Павловна была в положении и,
когда Алексея Максимовича увезли, за-
плакала...»
' .* * *
«Литераторы в узилище». Так говорили ни-
жегородцы о пребывании Горького и его дру-
зей в стенах первого корпуса нижегородской
тюрьмы.
Спустя три дня после ареста на площади у
западной тюремной стены произошла оригиналь-
ная демонстрация молодежи. К тюремной стене
подошла группа студентов, от которой отделился
1 М. А. Волжина — мать жены Алексея Максимович
ча, Екатерины Павловны. — Ф. X.
84
высокий молодой человек. В руках у него оказал-
ся шест. Махая последним, он стал кричать по
направлению к тюремным камерам:
— Эй, слушайте, кто там есть?..
К нему подбежал дежуривший на площади по-
лицейский.
— Что тебе нужно и кого ты спрашиваешь?
— Я пришел заявить протест против заклю-
чения в тюрьму знакомых студентов... По моему
мнению, они ничего преступного не сделали...
Молодой «протестант» оказался высланным
вольнослушателем Московского университета
Михаилом Дмитриевичем Галоненом... В даль-
нейшем он остался в Нижнем, вступил в ряды со-
трудников «Листка» и стал почитателем Алексея
Максимовича, который давал ему ответствен-
ные поручения по делам не исключительно га-
зетным.
Дело против Горького состряпать жандармам
не удалось. Популярность же писателя в связи с
его арестом возросла еще больше. Об освобожде-
нии Горького хлопочут авторитетнейшие писате-
ли, и в их числе Лев Толстой, общественные дея-
тели. Студенты устраивают митинги. В этот же
период у Горького обнаруживается тяжелое за-
болевание—туберкулез легких, и через месяц, в
мае, Алексей Максимович был освобожден из
тюрьмы, однако заключение в тюрьме было лишь
заменено домашним арестом.
В письме к Л. Н. Толстому Алексей Максимо-
вич отметил, что «быть под домашним арестом
ужасно смешно... Смешно и полицейским карау-
лить человека, который не собирается бежать из
города».
Полицейская стража, охранявшая писателя в
85
дйи «домашнего ареста», состояла из двух жан-
дармов. Один находился у «черного» хода, дру-
гой— у парадного. Последний от скуки начал
даже выполнять должность швейцара. На подан-
ный с улицы звонок «представитель власти» в
мундире и при шпаге открывал парадное крыль-
цо. На вопрос посетителя: «Дома ли?—громко,
с особой служебной аффектацией отвечал:
«Пожалуйте!.. Алексей Максимович у себя!..»
Растущая популярность Горького привлекала в
его квартиру в доме Лемке на Канатной улице
(ныне ул. Короленко, д. 11) представителей са-
мых разнообразных слоев нижегородского обще-
ства. Часто собирались гости—близкие и друзья
писателя, бывал здесь и певец Ф. И. Шаляпин.
«По вечерам было весело,—вспоминает та же
М. И. Орехова,—Скиталец (писатель Степан
Гаврилович Петров) играет на гуслях и поет: «За
высокими горами, за широкими долами, за бран-
ными столами...», а Шаляпин встанет, возьмет в
руки гармошку и припевает: «Не велят Маше за
реченьку ходить, не велят Маше молодчика лю-
бить...» А Алексей Максимович сидит на диване
в любимой своей позе,—поджав под себя ногу,
и говорит:
— Хорошо, черт возьми, как хорошо...»
Пение Алексей Максимович любил самозаб-
венно, и эта любовь в значительной степени
определила дальнейшее знакомство и близость
двух замечательных художников, составивших
гордость русской национальной культуры. О
взаимоотношениях этих двух художников, жив-
ших в начале текущего столетия в Н. Новгороде,
хочется рассказать подробнее.
86
A. M. Горький и С. Г. Петров (Скиталец) в 1901 г.
67
ГОРЬКИЙ И ШАЛЯПИН
О взаимоотношениях Горького и Шаляпина
написано много и, как это часто бывает,—про-
тиворечиво.
Что было общего между двумя такими выдаю-
щимися и такими разными людьми, как могла
создаться их близость и что за интересы их
сближали? Отдельные наиболее яркие эпизоды
их прошлой совместной жизни, сохранившиеся в
памяти старых нижегородцев, помогают с доста-
точной достоверностью установить суть и харак-
тер взаимоотношений Горького и Шаляпина.
Первая их мимолетная встреча, подтверждае-
мая документами, произошла в 1901 году в Мо-
скве. О ней А. М. Горький писал А. П. Чехову:
«Шаляпин простой парень, большущий, неук-
люжий, с грубым умным лицом. В каждом сужде-
нии его чувствуется артист...»
В августе 1901 года Шаляпин приехал на га-
строли в Нижегородский ярмарочный театр. Ша-
ляпин в это время был уже первоклассным пев-
цом, овеянным славой. Он получает за свои вы-
ступления исключительно высокие гонорары—
1300 рублей за вечер. Но с Шаляпиным
не торговались, тем более, что это давало
возможность оперным певцам из труппы театра
хотя бы временно улучшить свое материальное
положение, обычно очень трудное. Московской ка-
зенной сцене он предъявляет также чрезвычай-
ные условия в форме ультиматума, соглашаясь
остаться на службе при условии 1200 рублей по-
спектакльной платы, при гарантированных 30
спектаклях в сезон. Кроме того, он устанавливает
казенной сцене самые сроки сезона: начало по-
88
следнего для Шаляпина должно быть не ранее
ноября, окончание же — в половине февраля. В
остальные месяцы вне сезона и даже в незаня-
тые дни во время сезона Шаляпин совершенно
свободен и независим и может петь и играть, где
ему угодно.
Шаляпин—уже знаменитость. Имя его как пев-
ца-художника становится популярным в стране,
о нем знают и за границей: Миланский оперный
театр «La Scala» («Ля Скала») приглашает его
на гастроли для исполнения роли Мефистофеля.
Писатель Максим Горький незадолго перед яр-
маркой 1901 года вышел из нижегородской
тюрьмы.
При таких обстоятельствах, в августе 1901 го-
да, в Нижнем Новгороде сошлись два художни-
ка — Горький и Шаляпин.
Нет ничего удивительного, что они сразу сбли-
зились, и дальнейшее их знакомство перешло
в дружбу на долгие годы.
Их безусловно сближало многое: служение
искусству, их близость народу—оба они вышли
из низов жизни и своим горбом пробивали до-
рогу.
Но уже в ту пору обнаруживалось внутреннее
различие этих двух художников. Это было, пре-
жде всего, различие мировоззрений двух боль-
ших людей. Насколько широки были обществен-
ные и политические интересы Горького, настолько
они были скромны у Шаляпина и велико было
его тяготение к личному благополучию.
Несомненно, под влиянием Горького Шаляпин
заинтересовался общественными делами и поли-
тической жизнью страны.
1896 год—период первых выступлений Шаля-
89
пина на большой сцене, первые шаги его по пути
к большой славе.
О молодом Горьком и Шаляпине в казанский
период их жизни рассказывалось немало инте-
ресного. В частности, рассказывали эпизод о том,
как Шаляпин и Горький грузили вместе баржи
на Казанском устье, и затем, что в дни безрабо-
тицы в Казани оба пытались попасть в оперные
хористы и что Горький был принят, а Шаляпину
отказали... ввиду отсутствия у него голоса.
Исторически оба факта имели место, так как
у Шаляпина в казанский период происходила
возрастная ломка голоса, и поэтому он мог пока-
заться «безголосым».1
Пребывание Шаляпина в Нижнем Новгороде
охватывает два отдельных периода.
Первый—весна 1896 года—открытие Всерос-
сийской нижегородской выставки. В этот год 23-
летний Шаляпин, уже артист петербургских ка-
зенных театров, принял ангажемент в оперу Вин-
тер — антрепренерши, за спиной которой стоял
фактический хозяин предприятия С. И. Мамон-
тов, известный предприниматель, владелец же-
лезных дорог и меценат-покровитель всякого
рода искусств.
Второй нижегородский период в жизни Шаля-
пина— это «пришествие со славою» в 1901 году.
О Шаляпине и его таланте в 1896 году перед
открытием оперного сезона в Нижнем знали вооб-
ще очень мало, даже в кругах, близких к театру.
Для приезжающих на выставку и для самих ни-
жегородцев он был совершенно новым человеком.
Вспоминается такой факт. Перед открытием
1 Оба факта, описанные Ф. П. Хитровским, подтвер-
ждаются Е. П. Пешковой. —Ред.
90
I
Ф. И. Шаляпин в Н. Новгороде в 1896 г.
91
выставочного оперного сезона, состоявшегося 14
мая 1896 года в новом городском театре, один
знакомый автору театрал сообщил редакции
газеты «Нижегородский листок»:
«Был на репетиции первого оперного парадно-
го спектакля. Ставилась «Жизнь за царя» для го-
родской и выставочной знати. Среди артистов
на репетиции видел я какого-то чудака: длинный-
предлинный, худой, в обтрепанном коротком пид-
жачишке. Бегает по сцене, руками длинными ма-
шет, а как запел... Ну, что-то необыкновенное...
Голос—неслыханный... бас феноменальный».
В своих воспоминаниях о нижегородском опер-
ном сезоне 1896 года Шаляпин отмечает кратко:
«Я в Нижнем имел вполне определенный и
шумный успех».
Это не совсем точно, но, конечно, не озна-
чает, что Шаляпин тогда был плохим певцом.
Нижегородский оперный сезон 1896 года прошел
вообще бледно и не потому, что в театре не было
условий для создания полноценных спектаклей,—
труппа была неплохая и из Италии на этот сезон
была выписана балетная труппа, но театр посе-
щался плохо. Причины были очень простые.
Первоначальный расчет на громадный наплыв
публики не оправдался, так как приезжавшая
публика имела определенную цель: посетить
выставку. На последней было много самостоя-
тельных выставочных равлечений, и ехать за
пять верст в город, летом, слушать в закрытом го-
родском театре оперу публика, конечно, не хотела.
Кроме того, одновременно с выставкой в этом
году была открыта и Нижегородская ярмарка.
Предприниматели последней заготовили массу
развлечений в своих заведениях—гостиницах и
92
трактирах, где были организованы многочислен-
ные женские хоры. Ехать же в город в театр на-
до было через ярмарку.
Говоря о своем успехе, Шаляпин как бы воз-
мещал себя за угнетенное состояние, в котором
он находился в этот период из-за неуспеха на
петербургской сцене. Он «не прошел» в «Русла-
не», но имел большой успех в роли мельника
в «Русалке».
«Особенно,— вспоминает он,— меня угнетали
репетиции: на них меня учили все — режиссер,
суфлер, хористы и даже, кажется, плотники».
Спустя пять лет, в-1901 году, Шаляпин стано-
вится артистом московских казенных театров.
Порвав связь с петербургской казенной сценой,
он переехал в Москву, поступив в частную оперу
Мамонтова (тот уплатил за Шаляпина неустой-
ку), а затем перешел в московскую казенную
оперу.
В опере Мамонтова Шаляпин, обласканный
вниманием широкой публики, становится ини-
циатором и творцом многих высокохудожест-
венных оперных постановок, любимцем театраль-
ной Москвы.
К Горькому Шаляпин тяготел явно. Он видел
то отношение, которое проявляли к нему широкие
круги читателей и мыслящей России, тот огром-
ный общественный авторитет, который все более
завоевывал Горький. Шаляпин отлично понимал,
что, как ни велика популярность его как певца-
художника и артиста, она несоизмерима с обще-
ственно-политической популярностью Горького,
голос которого звучал по всей России.
Да и не могло быть человека, который бы, по-
знакомившись с Горьким ближе, не подпал под
93
его непередаваемое словами обаяние. Эту любовь
и тяготение к Горькому Шаляпин вскорости про-
явил очень ярко и по-своему — по-шаляпински.
При аресте писателя на Канатной в доме Лем-
ке произведен был длительный обыск, и особую
ретивость во всей этой истории проявил губерн-
ский прокурор Утин.
Вскоре после обыска, в ярмарочном теат-
ре был оперный спектакль с участием Шаля-
пина. Известие об обыске у Горького и «ретиво-
сти» Утина, проявленной при этом, широко раз-
неслось по городу. Узнал, конечно, об этом и
Шаляпин.
Он знал, что прокурор большой любитель пе-
ния, обязательно придет на спектакль, и заранее
подсел к кассирше. И вот, когда тощая фигура
прокурора в форменной шинели появилась среди
публики перед окошечком кассы, певец быстро
захлопнул его. — Билеты все проданы, — громко
заявил Шаляпин.
Конечно, несколько позднее касса была откры-
та и продажа билетов возобновилась, а прокурор
послал полицейского купить ему билет. На спек-
такль он попал, но «шаляпинский трюк» вызвал
среди нижегородцев много толков и суждений.
Этот жест нижегородцы не без основания рас-
ценили как проявление чувства дружбы певца к
писателю.
В год приезда Шаляпина в Н. Новгород на
гастроли (1901 г.) Алексей Максимович занимал
квартиру на втором этаже деревянного дома Лем-
ке на Канатной улице1. По вечерам, как уже
1 Ныне ул. Короленко, д. 11. На фасаде дома имеет-
ся мемориальная доска, отмечающая жизнь А. М. Горько-
го в этом доме. — Ф. X.
94
Дом Лемке на Канатной улице в Н. Новгороде (здесь
А. М. Горький жил в 1900—1901 гг.),
говорилось выше, у писателя нередко собиралось
многолюдное нижегородское общество. «Бывать у
Горького» стало считаться почетной привилегией.
В квартире собирался цвет интеллигенции: лите-
раторы, артисты, земцы, адвокаты, врачи. В
прошлом, в молодости, многие из этих лиц при-
надлежали к группам радикального образа мыс-
лей. С годами большинство их пошло по иному
пути: они обзавелись спокойными обеспеченны-
ми местами, семьями. Из прежнего у многих из
них остался для оборота лишь запас заниматель*
ных слов и речей, которыми они и оперировали,
другие сохранили свои радикальные убеждения.
Горький пытливо присматривался к этим людям,
ни с кем ни сходясь и отбирая в копилку своих
Наблюдений всё то, что впоследствии и предста-
95
ло перед нами, читателями, в образах и характе-
рах его бессмертных творений.
Приходили побеседовать с Горьким и люди
другой категории: рабочие, молодежь, начинаю-
щие писатели, друзья детства. Приезжал писать
портрет с Горького художник М. В. Нестеров.
Весной 1901 года у Горького был проездом на ку-
мыс в Аксенове Антон Павлович Чехов с Оль-
гой Леонардовной Книппер.
Появление в Горьковской квартире Шаляпина
составило событие среди посетителей Горького.
Наружность артиста в это время уже окон-
чательно сформировалась.
Это был очень пропорционально сложенный
человек, блондин с крупными чертами лица про-
стого русского парня. Ростом он был высок, вы-
ше Алексея Максимовича, но полнее его, и это
скрадывало его рост. Одет Шаляпин был в хоро-
шо сшитый серый костюм, при этом галстук свой
завязывал артистически, причудливым бантом.
Среди людей, окружавших тогда писателя,
Шаляпин быстро снискал симпатии и поклонение:
остроумный, находчивый, прекрасный рассказ-
чик, неистощимый в передаче интересных событий
и случаев из своих артистических скитаний по
России. Но главное, что влекло к нему публику,
конечно, было пение: исполнение романсов и от-
рывков из опер.
Пел он, главным образом, для Алексея Макси-
мовича. Пел охотно и много. Ряд вокальных но-
меров, выявленных и художественно оттесненных
только им, многие из публики слышали впервые.
«Семинар», «Блоха», «Как король шел на вой-
ну» и другие вещи, исполненные Шаляпиным,
стали популярны, а в конце концов (значитель-
96
но позднее) даже затасканы исполнителями,
причем певцы этого позднейшего периода ста-
рались копировать Шаляпина до мелочей. В
описываемое время шаляпинские концерты пора-
жали слушателей художественной красотой, мощ-
ностью исполнения и глубиной содержания испол-
няемого репертуара.
Шаляпинское пение в Горьковской квартире,
почти всегда при открытых окнах, собирало на
тротуаре у дома толпу обитателей Канатной ули-
цы, той улицы, на которой протекли дни раннего
детства Алексея Максимовича в семье его деда
Каширина, в доме на выходе улицы к полю.
Слушатели не расходились до самого конца
пения, иногда в квартире писателя пели хором
«Дубинушку» и другие русские песни, запевал
Шаляпин.
В этот период Горький и Шаляпин стали дей-
ствительно очень близки друг другу. Их связы-
вало многое: искусство, любовь к Родине. Оба
прошли в детстве и юности суровую школу жиз-
ни. И различие в ту пору в их мировоззрениях
еще не было так заметно, как оно выявилось
впоследствии. Алексея Максимовича вместе с
Шаляпиным можно было встретить довольно
часто на улицах города или на ярмарке.
Ездили они тогда вместе на «шныровских» из-
возчичьих экипажах. Заезжали обедать в купече-
скую ярмарочную гостиницу «Россия», там же
после спектакля иногда и ужинали вместе «на на-
роде». В этот год Горький и Шаляпин были са-
мыми популярными людьми на всероссийском
торговом съезде — Нижегородской ярмарке. Их
совместное появление среди публики возбуждало
громадный интерес и внимание.
1 Ф. П. Хитровский 97
A. M.'Горький и Ф. И. Шаляпин в Н. Новгороде
(1901—1902 гг.). *
...Большой, ярко освещенный зал ярмарочной
«наумовской» гостиницы «Россия» переполнен.
Заняты все столики. В зал входят два очень вы-
соких человека, один из них — в оригинальном
костюме, недопустимом в богатом ресторане: в
черной суконной рубашке, подпоясанной узким
ремешком с серебряной насечкой. Посетителей в
таких неподходящих для ресторанной обстанов-
ки костюмах обыкновенно задерживали в швей-
царской: «В такой одежде нельзя-с!»
Двоих высокого роста посетителей не только
допустили в зал, но и приветствовали почтитель-
нейшими поклонами. Распорядители и наиболее
солидные официанты выстроились перед ними
во главе с хозяином—маленьким, седеньким, бла-
гообразным. Предупредительно передвигают
столы, очищается место у самой сцены.
Новые гости — Шаляпин и Горький.
В 1903 году, в квартире Горького на Мартынов-
ской в доме Киршбаума, поднят был вопрос о со-
здании в Нижнем просветительного учреждения,
отвечающего духовным запросам рабочих, интел-
лигенции. В Нижнем не было подходящего зда-
ния для устройства широких публичных лекций,
диспутов, особенно для театральных постановок
за доступную плату для бедноты. И Алексей
Максимович принимал самое деятельное участие
в этом начинании. На Канатной происходили
совещания по обсуждению этих вопросо^1вЯ®&
ных с Народным домом. Велась энергштааЛгерИ
писка с артистами. Шаляпин дал с^ласие уси-
лить материальные средства предшфятиярпеде
ганйзовав концерты со своим участиАт.
99 7*
Здание Народного дома в Н. Новгороде (1903—1904 гг.).
Потребность в таком культурном учреждении,
как Народный дом, ощущалась громадная: су-
ществовавший театр, под фирмой «антреприза го-
родского Николаевского театра», уже не удовле-
творял новых запросов зрителей.
Антреприза театра не ставила перед собой
целей просветительных и воспитательных. Она
устанавливала репертуар, руководствуясь ком-
мерческими соображениями, ориентируясь на от-
боре пьес на купечески-мещанскую категорию
публики.
Антрепренер, сетуя на отсутствие публики, го-
ворил, что в городе «нет зрителя», но стоило в
:Tof жё Нижний прибыть великим постом на не-
сколько' спектаклей, артистам Московского Ма-
лого театра-, как этот зритель нашелся и в таком
изобилии, что билеты раскупались на все спек-
такли до начала их.
100
Новый нижегородский зритель — рабочие,
служащие, учителя, учащиеся — предъявлял уже
к театру новые запросы.
Культурного зрителя и тогда уже поражала
пестрота театрального репертуара. «Ямщики, или
как гуляет староста», «Ревнивый муж и храбрый
любовник», «Опричники», «Трильби», «По пуб-
ликации», «Испанский дворянин», «Соколы и во-
роны», «Женское любопытство», «Простушка и
воспитанная», «За монастырской стеной», «Две
сиротки», «Зал для стрижки волос» и т. д. и т. п.
Успехом у купеческой и мещанской публики
пользовалась пьеса «Ямщики». Артистка, испол-
нительница главной роли Ямщика, — в лаковых
сапогах, плисовых шароварах, в поддевке, наки-
нутой лихо на одно плечо, и в шляпе, украшен-
ной павлиньим пером, выбегала на авансцену и,
обращаясь к публике лож — дворянам и чинов-
никам города, — пела:
Русских знает целый свет,
Не к лицу им чванство...
Правду молвил я иль нет,—
Пусть решит дворянство!
Сняв шляпу с пером, артистка кланялась «дво-
рянству». В ложах, где оно восседало, сдержанно,
соблюдая аристократическую манеру, аплодиро*
вали. Затем, обратившись к партеру, где разме-
щалось главным образом купечество с чадами
и домочадцами, артистка преподносила ему «пат-
риотический куплет»:
Теперь не то, что было встарь,
Настали времена благие:
Как ангел, добр наш белый царь
И благоденствует Россия.
Группа артистов Народного дома на сцене театра (1903—1904 гг.)
Справа артист М. С. Нароков (ныне Народный артист РСФСР).
«Благоденствие» России и «ангельство» царя
оставим на совести автора этих вирш, что же ка-
сается антрепренера, то он, по-видимому, был до-
волен. Постановка и недорогая и, как называлось
на языке антрепризы, «кассовая». Иначе гово-
ря — доходная.
С таким положением Горький мириться не
мог. Он мечтал о создании в Нижнем театра,
доступного широким слоям населения и высоко-
художественным по своему творческому уровню,
с образцовой труппой; мечтал о создании вто-
рого Художественного театра, но эти мечты не
осуществились, потому что цензура кромсала
репертуар театра Народного дома, не допуская
к постановке ни одной замечательной пьесы, в ко-
торой обнаруживалось «вольнодумство», и даже
такие, которые милостиво разрешались антре-
призе Николаевского театра. А на пьесы «голу-
бые, безыдейные народ не шел, и театр Народ-
ного дома при резко выраженной борьбе с ним
Городского театра начал нести большие убытки
и быстро утратил место, предназначенное ему
вначале в ряде первоклассных театральных
предприятий России.
...Дни Нижегородской, или как ее еще называ-
ли, «Макарьевской» ярмарки. На сцене ярма-
рочного оперного театра идет опера «Борис
Годунов» с гастролером Шаляпиным в главной
роли; зрительный зал заполнен до отказа: при-
ставные, где можно, стулья, кресла. Публика
стоит в проходах.
Финальная сцена смерти. Борис готовится при-
нять схиму. Слова прощания сыну-наследнику:
103
«Сейчас ты царствовать начнешь...»
Эту великолепную сцену Шаляпин исполнял
в отдалении от рампы, близко к кулисам, где рас-
положился хор, под аккомпанемент похоронных
церковных напевов. Исполнение последних в опе-
ре поручено было певчим нижегородского хора
из церкви Покрова. Это был лучший хор в горо-
де, руководил им старый регент—знакомый Але-
ксея Максимовича—почтово-телеграфный чи-
новник Криваус. Помощником последнего по
хору одно время состоял уже известный читате-
лям двоюродный брат писателя А. Я. Каши-
рин — «Саша Яковов».
В составе певцов хора, приглашенных в театр,
оказался известный в городе бас,— как тогда
называли, любитель, местная вокальная знаме-
нитость — Александровский, которому и было
поручено руководить в театре хоровой певческой
группой. Принимать участие в оперном спектак-
ле, да еще с участием самого Шаляпина, для
Александровского показалось весьма заманчи-
вым и лестным. Он решил показать себя и в
грязь лицом не ударить.
И, действительно, «показал»: когда наступило
время, Александровский загудел сам и заставил
во всю мощь гудеть хоровую «машину», опреде-
ленно заглушая прекрасный голос Шаляпина.
Артист приостановился и грустным взглядом
умирающего царя Бориса посмотрел за кулисы.
Гудение усилилось. Повернул еще раз в сторо-
ну кулис голову, взбешенный и очевидно уже не
владеющий собой, Шаляпин, покрывая закулис-
ное гудение, густо отчеканил: «Тише, вы, оралы!»
Гудение «криваусовских орал» и их руководи-
теля баса-октавцста Александровского не утихлоя
104
а... совсем прекратилось. Сцену речитатива Ша-
ляпин закончил без закулисного аккомпанемен-
та церковного хора. Публика рукоплескала...
* * *
Шаляпин после 1922 года — за границей.
Горький все заметнее отдаляется от него, отхо-
дит с затаенной болью, но твердо — по-горьков-
ски. Он словно провидит дальнейшую судьбу
знаменитого артиста.
Певец умер за границей — умер на чужбине,
и нам, его современникам, слушавшим и ви-
девшим его молодым, овеянным большой и за-
служенной славой исключительного певца-ар-
тиста, встречавшим его вместе с Алексеем Ма-
ксимовичем Горьким, буревестником и певцом
революции, представляется особенно знамена-
тельным и поучительным различие в судьбах
этих двух гениальных художников, таких боль-
ших и таких непохожих друг на друга. И этого
различия не мог не увидеть и не осознать на
склоне дней своих и сам Шаляпин—краса и гор-
дость русского национального искусства, так
трагически не понявший в свое время величия
революционного движения в России к новой сво-
бодной жизни.
ГОРЬКОВСКАЯ ЕЛКА
Вспоминая свое детство, Алексей Максимович
назвал его «соленым». Старая нижегородская
«соленая жизнь» и послужила одной из причин
осуществления писателем ценнейшего, интересно-?
го общественного дела — устройства «елок» для
105
бедных детей города. Эти радости были тогда
уделом немногих, избранных, а беднота — дети
улицы, чердаков и подвалов только издали, с
обледенелого тротуара, через стекла больших
барских квартир смотрели, как веселятся на
празднике другие.
Под руководством писателя при его личном
участии и содействии был организован кружок
молодежи и местной интеллигенции. Кружок
этот, помимо ряда дел просветительного харак-
тера, осуществлял в течение трех лет устрой-
ство трех больших елок для детей бедноты Сор-
мова и города.
После отъезда Горького в 1904 году елки для
детей некоторое время еще устраивались.
Особо интересной и многолюдной была елка,
устроенная в помещении городского манежа
4 января 1901 года.
Сложные подготовительное работы по устрой-
ству этих елок велись особым дамским круж-
ком—«комитетом», в состав которого в это время
входили: Н. Н. Райковская, А. Ф. Дмитриева,
Е. П. Пешкова, В. А. Кащенко, Е. А. Золот-
ницкая, Н. Н. Щербакова, 3. С. Вялова, 3. Ф.
и Р. А. Штюрмеры, А. А Гусев, Л. Н. и А. К.
Гейнце и др. В распоряжении этого дамского
руководства была учащаяся молодежь, предан-
ная, самоотверженная... Работа кипела. Самого
Алексея Максимовича этот дружный, работо-
способный кружок, помимо общего руководства,
использовал для дел особо серьезных, связайных,
между прочим, с получением при его содействии
материальной помощи от разных лиц. На начи-
нание откликнулись многочисленные группы ин-
теллигенции, и едва ли не все лицнр знакомые
106
с Горьким: комитет обратился и к купцам-
толстосумам. Начали с купеческой вершины,
с Бугрова, некоронованного короля хлебной
Волги.
Бугров—миллионер, хлебник, хозяин города,
пошел на «жертву». Но так как елка хотя бы и
для детей городской бедноты, по мнению Бугро-г
ва, не могла служить путем к райскому блажен-^
ству, о чем денно и нощно пекся миллионер^
старообрядец, а была «пустым делом» и «баловст*
вом», то он и внес на него, от своей «скудости»..,
100 рублей и то с оговоркой, что делает он это
греховное дело только из «особой приязни к
Алексею Максимовичу». Последний лично за
помощью к Бугрову не обращался. «Дар» был
прислан купцом с приказчиком в редакцию.
Пример «самого» Бугрова вызвал подражате-
лей из среды купечества: бугровский племянник
Блинов немедленно прислал «вслед за дядень*
кой» 50 рублей. Он, конечно, мог бы прислать и
больше, но своеобразный купеческий такт не поз-
волил ему стать не только выше «дяденьки», но
даже и вровень с ним. Фирма «Кудряшев и Чес-
ноков» пожертвовала несколько полушубков, ва-
ленщики прислали комплекты обуви (правда,
второго сорта). Савва Морозов пожертвовал
отрезы ситца, И. Д. Сытин—тысячу с лишним кни-
жечек дешевого издания. Редакция «Листка», воз-
буждая соревнование, ежедневно печатала списки
лиц, сделавших те или иные пожертвования на
елку. Одному из энергичных сборщиков—касси-
ру Волжско-Камского банка С. Ф. Смирнову
Алексей Максимович подарил за усиленную дея-
тельность книгу своих сочинений с автографом.
В позднейшие дни музейные люди, рассматри-
107
вая книгу с автографом писателя, недоумевали:
а кто такой С, Ф. Смирнов? Почему ему Горь-
кий подарил свою книгу, да еще с автографом?
Делали всяческие предположения, заключения,
выводы. А дело объяснялось очень просто: для
детской елки и ее успеха Алексей Максимович
мобилизовал все силы до собственных автографов
включительно.
Перед елкой в манеже Алексей Максимович
обратился к населению города через газету с
особым воззванием:
«Елка для беднейших детей городских окра-
ин, — писал он,—устроенная в прошлом году в
зале городской думы, была для ребятишек бле-
стящим, никогда ранее невиданным праздником.
Помимо удовольствия, полученного ими от раз-
влечений и гостинцев, 600 детей получили по-
дарки, необходимые вещи, как валенки, шапки,
рукавички, ситец на рубахи и платья, платки и
много других.
Все это надо повторить.
В прошлом году приготовления к елке нача-
лись поздно, и поэтому многие из жертвователей
и лиц, собиравших пожертования, жаловались
на торопливость. В этом году мы объявляем
сбор пожертвований несколько раньше, дабы
устроить елку, во-первых, для большего количе-
ства детей,-во-вторых, без суматохи и усталости.
Желательно собрать на елку 1000 детей самых
обездоленных, не участвующих ни в каких елках,
вроде школьных. Дети будут собраны с окраин,
в возрасте от 6 до 12 лет. Хочется всем им дать
какой-нибудь существенный подарок и устро-
ить радостный день для них».
«Успех прошлогодней моей елки», — писал
10S
Горьковская елка для детворы в здании городской думы в 1900 г.
Алексей Максимович Н. Д. Телешову, — устро-
енной на 500 ребятишек из трущоб, увлек ме-
ня,— и в сем году я затеял елку на 1000... Про-
шу, молю, кричу—помогите оборванным, голод-
ным детям, жителям трущоб».
На елке в манеже было 1204 ребенка, из них
637 девочек и 567 мальчиков, преобладающий
возраст тех и других — шестилетний.
Свой художественный отчет об этой елке писа-
тель тогда же опубликовал в «Листке».
«Одним из первых явился на елку некий че-
ловек по имени Андрюшка, от роду имевший
Шесть лет. На ногах у него были полуразвалив-
шиеся валенки — «мамкины», и маленькие ис-
кривленные рахитом ноги Андрюшки болтались в
валенках, как пестики в ступе. Живот у Андрюш-
ки огромный, выкатившийся вперед, вздутый.
Очевидно, Андрюшка ест много, но не питатель-
но. Нижняя челюсть у него кривая, рот тоже кри-
вой, крупные неправильные зубы не покрывают-
ся бескровными губами. Серые Андрюшкины
глаза смотрят так, как будто этот маленький гос-
подин прожил на земле лет семьдесят, всё знает и
давно уже ничему не удивляется. Боясь, что его
раздавят в толпе, ребенка посадили на стул спи-
ной к елке, он обернулся, серьезно посмотрел на
нее с полминуты и, фиЛисофски утерев нос, тихо
спросил: «Гостинцев, слышь дадут?» — «Да-
дут...» Андрюшка кивнул головой и больше не
пожелал говорить...
Какая-то девица одних лет с Андрюшкой, уви-
дев толпу народа, взревела истошным голосом:
«К ма-ме ме-ня-а!» Один из распорядителей
взял ее на руки и понес к елке, уговаривая не
плакать, и обещал ей дать гостинцев, подарить
110
на платье. Это сразу успокоило ее. «Много дашь
гостинцев?»—осведомилась она, плача и недо-
верчиво поглядывая в лицо распорядителя.
— Мешок....
«А на платье?»
— И на платье...
Она вздохнула, помолчала и снова спросила:
«Не обманешь?»
«Раненько, — отмечал А. М. Горький, — в
шесть лет от роду знать, что люди обманывают
друг друга. Не правда ли?..»
Так вели себя дети на этом блестящем, ни-
когда ими не виданном празднике...
В этой же статье Горький писал:
«Ошеломленные видом столов с подарками и
красивой, блестящей елки, не виданной, быть мо-
жет, ими никогда до этого дня, густым пестрым
потоком они долго ходили вокруг столов, все
такие маленькие, немножко угрюмые, очевидно
чувствуя себя неловко в громе музыки...»
«Пятьсот пар глаз жадно и внимательно при-
сматривались к сапогам и кускам ситца на столах,
наверное, заранее намечали себе желаемое. В эхом
молчаливом хождении вокруг столов было что-то
до такой степени грустное, отчего у взрослых
сердце болезненно сжималось и слезы выступали
на глаза. Гремела музыка, пел хор певчих маль-
чиков, и пятьсот пар маленьких ног, обутых в
полуразвалившиеся башмаки, шаркали по полу...
Когда роздали подарки, некоторые из детей тут
же принялись есть и ели с такой жадностью!
Некоторые, получив подарки в виде пары сапог
или куска ситца на рубаху, крепко прижав его к
груди, начали как-то странно метаться по зале,
точно спрятаться хотели, точно боялись, что по-
111
Дарок отнимут у Них... Сколько лиц было озарено
счастливыми улыбками, сколько детских глаз за-
горелось ярким огнем удовольствия! Раздалось
веселое щелканье орехов, в воздухе замелькали
разорванные бумажки с конфет. Ребятишки ожи-
вились, послышался смех, веселые крики...»
Страницы жизни писателя, выявляющие от-
ношение его 'к детям, к молодежи, — полны ду-
шевного тепла и глубокого участия.
В сйоих отношениях к людям вообще Алексей
Максимович отличался особой простотой душев-
ной, которая чувствовалась даже в его суровости:
при обращении к детям — «цветам жизни» — все
эти чувства становились особенно нежными, сер-
дечными. В детях, в их правильном воспитании,
развитии Горький видел счастливое будущее сво-
ей страны. Почтительно-нежно склонялся он пе-
ред этим будущим, приветствуя ребенка как твор-
ца и хозяина новой жизни, которую сам писатель
так страстно ждал, а дождавшись, восторженно
приветствовал. Суровый на вид, Горький всегда
был близок к детям, всегда находил в себе
какую-то особую способность правильного под-
хода к ним и сердечного общения с детворой.
В ССЫЛКУ
Горьковский банкет
Нижегородскому банкету, устроенному в ноя-
бре 1901 года почитателями Алексея Максимови-
ча, предшествовали политические события. Горь-
кий в этот период особо остро чувствовал пресс
самодержавно-полицейского гнета. Департамент
полиции внимательно следил за жизнью Алексея
112
Максимовича в Нижнем Новгороде,учитывая, что
влияние Горького на рабочих вообще может выра-
жаться, с точки зрения полиции, в форме весьма
нежелательной для общественной безопасности и
порядка. Поэтому Министерство внутренних дел,
вследствие ареста писателя в 1901 г., постановило
водворить его под гласный надзор полиции в Ни-
жегородской губернии, «вне Нижнего Новгорода».
Местом жительства Алексея Максимовича был
назначен город Арзамас, но ввиду прогрессиро-
вавшего туберкулеза больному писателю разре-
шено было временно, до половины апреля 1902
года, пробыть в Крыму (кроме Ялты).
Отъезду Алексея Максимовича в Крым осенью
1901 года и предшествовал банкет, устроенный
нижегородской интеллигенцией и молодежью в
зале нижнебазарной гостиницы Пермякова в быв-
шем «Блиновском пассаже», где сейчас расположен
почтамт и учреждения речников. Банкет состо-
ялся 6 ноября (ст. ст.). Он ознаменовался ярко
выраженной словесной борьбой двух нижего-
родских групп того времени: либеральной верхуш-
ки—состоятельных земцев, адвокатов, врачей, и
радикально-революционных — студентов, курси-
сток, служащих земства и частных обществ.
Гвоздем банкета была речь самого Алексея
Максимовича.
— В ответ на те речи, которые я слышал, —
сказал Горький, — я прочту вам свой последний
рассказ «О писателе, который зазнался».
Рассказ — яркая, бичующая речь писателя по
адресу количественно преобладавшей части то-
гдашней русской интеллигенции, которую Горь-
кий упрекает в ничегонеделании, неспособности
что-либо делать.
8 ф. П. Хитровский
113
«Иногда, — читал на банкете писатель, —
знаете, мне кажется, будто вы меня за то любите,
что я не ношу сюртук, и в своих рассказах часто
употребляю неприличные слова. И порой мне
думается, что если бы я научился лирические
стихи левой ногой писать, вы бы еще теплее, еще
с большим вниманием отнеслись бы ко мне... И
видите ли, мне думается, что вы не настоящие
читателц, а просто — почитатели. Читатель —
он знает, что важен не человек, важен дух чело-
веческий, и писателя не разглядывает, как телен-
ка о двух головах.
Вы стойки, — продолжал читать Горький,—
потому что рабы. Вас бьют — вы молчите, вас
оскорбляют — вы улыбаетесь. Вас возмущают
только жены, когда невкусен обед, а страдаете вы
от жадности ко благам жизни, от зависти друг к
другу и от несварения желудка. Когда сапог жмет
вам ногу, вы стонете: «О, как прав Шопен-
гауер!» А слыша крик: «Свобода!» —вы думае-
те про себя: «Что ему Гекуба?»
«Счастье ловят крепкими, мускулистыми рука-
ми, а вы трусливые, слабые, хилые: вы даже и
муху не можете поймать без помощи со стороны,
вы даже и с мухами сражаетесь посредством
ядовитых бумажек: «смерть мухам». Когда вам
становится неудобно жить, потому что не хватает
жалованья для прокормления семьи, или от того,
что вам — от скуки жить с вами, — изменяют
ваши жены, вы стонете, философствуете, жизнь
вам кажется гадкой и тяжелой до поры, пока
вам не прибавят жалованья или вы не найдете
себе любовницы. И, наполняя жизнь старческим
брюзжанием... своими жалобами на нее, вы от-
равляете души ваших юных детей...
114
Потом они, утомленные вашими рассказами О
жизни, которой вы не знаете, тихо идут прото-
ренными тропами, преждевременно старенькие,
холодненькие, дряхленькие. Они—как свежая из-
вестка, которой замазали трещину в старом зда-
нии. Это тяжелое грозное здание всё пропитано
кровью людей, которых оно раздавило. Оно со-
трясается от дряхлости, охвачено предчувствием
близкого разрушения и в страхе ждет толчка,
чтобы с шумом развалиться. И уже зреют силы
для толчка, они нарастают, они едва могут сдер-
жать себя и то там то тут вспыхивают пламенем
нетерпения. Они придут, тогда старое здание
задрожит, рухнет на головы вам и раздавит вас,
хотя вы только за то достойны казни, что ничего
не сделали. Но невинных нет в жизни!»
Свою грозную, обвинительную речь Алексей
Максимович закончил так:
«Я утверждаю: всё подлое и отвратительное,
что бросается в глаза на каждом шагу, — живо,
сильно и так ярко цветет вокруг нас всюду пото-
му только, что опирается на наш страх за свои
шкуры, на наши холопские чувства. В позоре
жизни виноваты мы все одинаково. И если бы я
верил в силу проклятия, я проклял бы вас всех,
но я верю в нечто другое: скоро придут иные
люди — смелые, честные, сильные, скоро!!!»
Эту громовую речь участники банкета встре-
тили разно: радикально настроенная молодежь
бурно аплодировала, земцы и лица так назы-
ваемой «либеральной» интеллигенции смущенно
молчали. Сам Алексей Максимович также был
несколько смущен и взволнован. Он начал под-
ходить к отдельным группам участников банкета,
обмениваясь впечатлениями.
115
8*
Одна из участниц банкета, когда к ней подо-
шел Горький, не утерпела, чтобы не сказать ему:
«Что это, Алексей Максимович: мы вас чест-
вуем, а вы нас ругаете?»
Горький ответил:
«За дело, а вернее за безделье».
Около 12 часов ночи банкет вполне благопо-
лучно для участников закончился. На другой
день должен был состояться отъезд Алексея
Максимовича вместе с семьей в Крым.
Проводы писателя в ссылку
Весь день 7/20 ноября 1901 года шел снег,
к вечеру подула метель. Конная переправа через
Оку только в этот день была установлена по льду.
Близкие к Алексею Максимовичу и его семье
лица собрались к вечеру на Канатной, в его квар-
тире в доме Лемке, и оттуда на нескольких извоз-
чиках тронулись через лед на Московско-Ниже-
городский вокзал к отходу семичасового вечернего
поезда.
О готовящейся демонстрации при проводах ни-
кто из них не знал, не знал о ней и Алексей Ма-
ксимович. Не знала и городская полиция и даже
железнодорожные жандармы. На вокзале писа-
тель с семьей и близкими занял место в зале
I класса между помещением буфетной столовой и
вокзальным вестибюлем. За большим круглым
столом разместились отъезжающие и провожа-
ющие. Старенький вокзальный официант, ма-
ленький, плотный, кудрявый,—звали его «Жук»—
подал на стол большой самовар. Разговоры за
чаепитием были обычные на проводах: советы,
пожелания, наказы:
116
— Пишите, сообщите, как устроитесь!..
В ресторанной двери из вокзального вести-
бюля появилась группа молодежи — гимнази-
сты, студенты; остановившись у стены, они на-
чали башлыками стряхивать снег с ног, пере-
шептываясь и смущенно улыбаясь.
Пробил первый звонок, были открыты двери.
Группа молодежи, окружив писателями прово-
жающих, вместе с последними двинулась на пер-
рон и тут же начали петь революционные песни,
вперемежку с пением слышались возгласы:
«Да здравствует Максим Горький!», «Да по-
гибнет деспотизм!», «Да здравствует свободное
слово!»
Неоднократно на своем пути к вагону Алексей
Максимович снимал шапку, раскланиваясь с
молодежью.
Войдя в вагон, писатель пробыл там несколь-
ко минут, устраивая семью.
Молодежь, столпившись у вагона, пела песни,
кричала «ура». Каждое появление писателя на
площадке (а появлялся он три раза) сопровож-
далось шумными приветственными криками.
— Довольно, господа, — говорил Горький. —
Прошу не петь. Я совершенно не ожидал. Я очень
растроган. Прошу прекратить пение, вы же
рискуете. Меня это очень беспокоит.
— Мы любим вас! — неслось из толпы.
— Да здравствует Максим Горький!
Под пение, крики «ура» и возгласы тронулся
поезд. Высокая фигура писателя долго была вид-
на на площадке: Горький махал шапкой.
С перрона доносилось:
— До свиданья... Возвращайтесь!..
Жандармы, благоразумно уклоняясь от вмеша-
777
тельства, видимо не получив соответствующих
указаний, ограничились посылкой вслед поезду
телеграммы в Москву о происшедшем. Жандарм-
ский генерал Красовский, получив в Москве те-
леграмму, передал содержание ее московскому
обер-полицмейстеру, который решил москов-
ских студентов, собравшихся утром 8 ноября для
встречи Горького, на вокзал допустить, а
писателя, как состоящего под надзором и не
имеющего "Права въезда в столицы, в Москву
не допускать. Окольными путями вагон с
Горьким провезли мимо Москвы. Таким обра-
зом встреча его с московскими студентами не
состоялась.
В Нижнем с вокзала молодежь тронулась
группами, на Оке объединилась в колонну, в гору
поднялась Похвалинским съездом и прошла Боль-
шой Покровкой — старой центральной улицей
города — с пением революционных песен и рево-
люционными возгласами, громко объясняя пуб-
лике, шедшей по тротуарам, причины демонстра-
ции. На площади у нынешнего Дома Союзов со-
стоялся краткий митинг.
«Горький выслан за то же, за что вот уже 40
лет гибнут в тюрьмах, на каторге, в ссылке тыся-
чи лучших людей, — говорил оратор. — У него
было одно оружие — перо, одна сила — мысль,
высказываемая в свободном слове, — и он за это
свободное слово выслан».
«Мы любим и чтим его за тот живой, бодрый,
как бы зовущий к свободе дух, которым проник-
нуты все его произведения. М. Горький выслан
без суда, без следствия, тайно, от всех, а мы сде-
лали публичным, открытым этот произвол, мы
приглашаем вас всех: говорите повсюду, говори-
118
те всем и везде, что известный писатель М. Горь-
кий выслан, сослан хороший человек. Да здрав-
ствует Максим Горький!»
Об этой нижегородской демонстрации
В. И. Ленин писал:
«В Нижнем небольшая, но удачно сошедшая
демонстрация 7-го ноября была вызвана провода-
ми Максима Горького. Европейски знаменитого
писателя, все оружие которого состояло — как
справедливо выразился оратор нижегородской
демонстрации — в свободном слове, самодержав-
ное правительство высылает без суда и следствия
из его родного города».
Утром 8 ноября в жандармское управление,
помещавшееся в Грузинском переулке, начали
вызывать на допрос участников проводов...
В путь
Перед Москвой, на станции Обираловка — вы-
нужденная задержка: въезд писателю в Москву
воспрещен, его задержали и направили окружным
путем в Подольск. Весь день 8 ноября Алексей
Максимович на вокзале в Подольске ждет при-
езда семьи из Москвы.
В сгущающейся темноте ноябрьского холодного
вечера к станции Подольск медленно подходит
московский поезд. В нем семья писателя: жена
Екатерина Павловна, четырехлетний Максим и
пятимесячная Катюша — дочка. В купе — мо-
сковский гость — Сергей Аполлонович Скирмунт,
провожавший Екатерину Павловну с детьми от
Москвы до Подольска.
Несколько раньше приезжали на пригородном
поезде проводить Алексея Максимовича Шаля-
119
пин с группой писателей — К. П. Пятницким
и переводчиком произведений Горького на немец-
кий язык А. Шольцем. Друзья передали Горь-
кому привет от культурной Москвы и пожелания
благополучия в пути и в жизни.
После короткой остановки поезд с Горьким и
его семьей медленно отходит на юг.
Началась дальнейшая «Горьковская путина».,
дорога в большую жизнь.
ш
ПАМЯТИ
ВЕЛИКОГО
ЗЕМЛЯКА
В СОВРЕМЕННОМ ГОРОДЕ ГОРЬКОМ
Двадцать восемь лет жизни Алексея Максимо-
вича Пешкова — писателя Максима Горького в
Нижнем Новгороде оставили яркий и глубокий
след на многих сторонах прошлой нижегородской
жизни — бытовой, общественной, революционной.
В нашем городе более сорока «Горьковских
мест» — немых свидетелей жизни и деятельности
великого писателя, как бы отмечающих путь его
нижегородской жизни, начиная со дня его рожде-
ния и кончая отъездом из родного города в 1904
году. На многих домах, в которых когда-то жил
Алексей Максимович, установлены мемориальные
доски, в городе создан Государственный музей его
имени, многие колхозы, предприятия, культурные
учреждения носят имя замечательного писателя.
Горьковчане свято чтут память своего великого
земляка и бережно хранят всё, сколько-нибудь
связанное с его славным именем.
И писатель всегда помнил и действительно го-
рячо любил свой родной Нижний, красавицу Вол-
гу, кипучую, трудовую жизнь великой русской
реки, земляков своих — волгарей-нижегородцев.
123
«Люблю нижегородцев, хороший народ!» —
писал Алексей Максимович в родной город, уже
носивший его -имя. Самое слово «нижегородцы»
он произносил как-то особенно.
Волгу Горький любил нежной, радостной
любовью.
В письмах к близким, в своих произведениях
он присваивал реке душевно-нежные названия и
эпитеты, именовал Волгу «солнечно-просторной,
серебряной тропой», ведущей «в те чудесные цар-
ства, где живут чародеи и богатыри сказок...»
«Разымчивая река... Взглянешь бывало на бе-
рег, вспыхнет сердце, загогочешь во всю силу:
— Эх, вы, жители! Здорово ли живете-о-о!!
Обнимет Волга сердце доброй лаской, будто
говорит тебе: живи-де, браток, не тужи! Чего
там!..»
В годы Советской власти Волга перекинула свои
могучие воды в нашу славную столицу. Великая
русская река отыскала путь, ведущий в великую
Москву, к древнему московскому Кремлю, у стен
которого покоится прах и Максима Горького —
великого русского писателя, гениального худож-
ника слова, борца за победу коммунизма, о кото-
ром Владимир Ильич Ленин сказал:
«Горький — громадный художественный та-
лант, который принес и принесет много пользы
всемирному пролетарскому движению».
Горький любил и горячо ценил труд: «Русский
народ может и должен работать артистически,
вкладывая всю душу в работу свою, — как это и
следует делать каждому человеку во всякой рабо-
те» («Коновалов»).
В «Фоме Гордееве», изображая разгрузку зато-
нувшей баржи, Алексей Максимович отмечает,
124
как молодой Фома, постигнув во время работы
«невыразимую радость» труда, первый раз в
жизни испытал одухотворяющее чувство и всей
силой голодной души глотал его, пьянел от него,
и изливал свою радость в громких ликующих
криках в лад с рабочими».
Творчество Горького — художественный гимн
труду.
Март 1928 года. Заволжская артель инвали-
дов, валяносапожников избрала Алексея Макси-
мовича Горького своим почетным шефом. Писа-
тель, поблагодарив за избрание, прислал на Ро-
дину из Сорренто, где он лечился, привет новой
организации, приложив к письму свой портрет с
сердечной надписью.
«Разумеется, я очень тронут, что артель взяла
мое имя и что именно те люди, чья жизнь про-
шла в тяжелом труде, все-таки не утратили люб-
ви к нему и продолжают работать, понимая всю
глубочайшую важность дружной работы именно
теперь, когда страна смело строит фундамент но-
вой жизни...»
Письмо заканчивалось фразой:
«Сердечный привет Вам, земляки!»
И после подписи приписка:
«Нижегородский цеховой малярного цеха и
уже «инвалид». Будьте здоровы».
В октябре 1932 года Нижний Новгород был
переименован в город Горький.
Автору настоящих воспоминаний 19 февраля
1933 года в письме из Сорренто писатель, между
прочим, сообщал:
«Сегодня первый раз писал на конверте вместо
Н. Новгород — Горький. Это очень неловко
и неприятно».
125
Из множества «Горьковских мест» в нашем го-
роде одним из самых ярких памятников далекого
прошлого жизни Алексея Максимовича является
дом главы каширинского рода — деда писателя
со стороны матери — нижегородского мещанина
Василия Васильевича Каширина, на бывшем
Успенском — ныне Почтовом съезде, у Ильинско-
го взгорья.
Около ста лет стоит здесь, «как бы прислонив-
шись к правому откосу съезда и начиная собой
улицу... приземистый одноэтажный дом, окрашен-
ный грязно-розовой краской, с нахлобученной
низкой крышей и выпученными окнами». На
этом взгорье у исторического маленького домика
медленно текла старая обывательская жизнь
«неумного племени» мещан с ее мышиными ин-
тересами, «взаимной враждой всех со всеми»,
невзгодами и случайными, редкими, какими-то
даже неестественными радостями.
В своей повести «Детство» Алексей Максимо-
вич посвящает описанию дбма и жизни в нем
много красочных, художественных страниц. Да
это и понятно.
С этим домиком на съезде связаны первые,
наиболее яркие детские воспоминания Алеши
Пешкова. Здесь Алеша впервые увидел и не по-
детски глубоко осознал «свинцовые мерзости»
скудного и душного мещанского быта. Здесь, под
горой Успенского съезда, впервые пленила его
широким раздольем красавица Волга. Здесь же,
в этом домике, он услышал и чудесные выдумки,
сказки, рассказанные ему бабушкой, которая в ту
пору была для мальчика едва ли не единственным
светлым лучом «в темном царстве» Кашири-
ных.
126
«Домик Каширина» до реставрации-
На взгорье, в приземистых домиках с резными
наличниками на окнах, текла неторопливая обы-
вательская жизнь ремесленников, кустарей, мел-
ких чиновников и приказчиков; и лишь на самой
Ильинке красовались особняки «именитых» ни-
жегородских купцов. Здесь, в этих особняках за
золотыми оградами, обитали хозяева горо-
да — волжские купцы Марковы, Рябинины, Яр-
гомские, Блиновы, Чесноковы, а по мостовой
звонко цокали копыта выхоленных купеческих
лошадей, впряженных в разнообразные экипажи.
А налево, по выходе из домика, спускался
Успенский съезд. Он вел к Волге, пароходам, к
оживленной пристанской суетне, к шумной Рож-
дественской улице с бесчисленными конторами
пароходных компаний, торговых фирм, с гостини-
цами, ресторанами и знаменитой «Миллионной».
127
От домика открывался прекрасный вид на За-
волжье, в бескрайнюю ширь его лугов, в дремот-
ную чащу лесов, где в скитах доживали свой век
ревнители «древлего благочестия» — старообряд-
цы.
В этот-то домик на съезде и приехал из Астра-
хани вместе с матерью Варварой Васильевной и
бабушкой, после смерти отца, в конце лета 1871
года трехлетний Алеша Пешков — будущий
великий писатель Максим Горький, знамя и гор-
дость русской советской литературы.
Сейчас этот домик является отделом Государ-
ственного музея им. А. М. Горького. Он был
организован в 1937 году и широко известен в
народе под именем «Домик Каширина».
Несколько ранее, в 1928 году, в связи с 60-
летием со дня рождения Алексея Максимовича,
по инициативе Нижегородского научного обще-
ства по изучению местного края был создан в
нашем городу литературный музей • имени
М. Горького, который, по мнению устроителей и
организаторов музея, должен был явиться цент-
ром, где будут собираться материалы о писате-
лях-нижегородцах. Здесь должна быть сосредо-
точена вся их литература, их рукописи, их порт-
реты, снимки, предметы и вещи, связанные с их
личностью... И в центре этого материала будет
экспозиция из материалов, отражающих жизнь и
творчество А. М. Горького, писателя, который
вырос в Н. Новгороде, отразил Нижегородский
край в своих произведениях.1
1 Из докладной записки от 29/'ХП 1927 года, пред-
ставленной организаторами музея в горсовет и губ-
исполком.
128
Вещи, материальные памятники прошлого,
часто переживают людей. Ушли из жизни пред-
ставители каширинского рода: и дед, и его дети
Михаил и Яков, и дети Михаила — все, кто 80
лет тому назад встречали возвращавшегося из
Астрахани вместе с бабушкой и матерью малень-
кого Алешу Пешкова. Ушел из жизни и он сам,
тот, который с детства мечтал о другом време-
ни, — когда человек человеку станет не волком, а
другом. Презренные убийцы, враги света, пре-
секли прекрасную жизнь великого писателя.
А домик всё стоит, как стоял, у «пяти углов»
на съезде, ведущем к раздолью широкой Волги.
Много он претерпел, прежде чем стать тем, чем
стал теперь — историческим памятником-музеем,
где во всей ее обнаженности предстает перед по-
сетителями старая затхлая мещанская жизнь
семьи Каширина и множества подобных ей семей
дореволюционной России.
И как бы ни было сильно воображение челове-
ка, незнакомого с прежней жизнью, оно не идет
ни в какое сравнение с теми впечатлениями, ко-
торое производит «домик» на впервые посетивших
его людей, особенно молодежь. Об этом говорят
многочисленные отзывы посетителей «домика».
И только, может быть, вот здесь, в стенах до-
мика, посетитель, вжившись во всю обстановку
Детства Алексея Максимовича Горького, со всей
глубиной начинает наконец понимать, какую
великую душевную силу и чистоту должен был
иметь ребенок, а затем и подросток Алеша Пеш-
ков, чтобы не завязнуть в окружающем его жизнь
болоте однообразно-тусклой или пьяно-скандаль-
ной жизни, наполненной враждой, недоверием,
стяжательством и побоями.
9 ф. П. Хитровский
129
Но прежде чем рассказать о том, как реставри-
ровался «домик», как он превратился в поистине
уникальный музей, мы коротко расскажем о
«судьбе» домика с момента отъезда из него деда
Каширина в 1873 году и до открытия в нем в
1937 году музея.
С отъездом деда весной 1873 года в напольные
кварталы, и Михаила — в Канавино, домик пе-
решел в полное единоличное владение младшего
сына Каширина — Якова Васильевича. Последний
владел домиком недолго. Вначале он предполагал
перебраться в Касимов, где хотел вновь открыть
красильную мастерскую. В Нижнем красильное
дело было «сбито»: явились новые, более силь-
ные конкуренты. В Касимове таковых еще не
было. Переезд в Касимов, однако, не состоялся,
и спустя три года, в 1876 году, закрыв красиль-
ню, Яков продал и самый дом.
Новый владелец — Иванов — открыл в дере-
вянном пристрое домика ренсковой погреб для
торговли вином «на вынос»; втихомолку он тор-
говал и «распивочно».
Ренсковой погреб, открытый здесь после отъ-
езда Кашириных, нреил специфическое название
«Зайдем—отдохнем», применительное к топогра-
фии местности — крутому съезду, одолев кото-
рый, пешеход должен был, по правилу, «отдох-
нуть»... в ренсковом погребе Иванова.
Вторым владельцем дома был некто Косарев,
мелкий маклер по продаже домов. В 1914—
1915 годах Косарев, незадолго до своей смерти,
продал дом городской управе. Последняя решила
сломать историческое здание. Война и революция
помешали осуществить это предложение. Дом был
без надзора, не ремонтировался. Около него ра-
130
вобрали забор, сняли ворота с калиткой, разло-
мали надворные постройки.
Так обстояло дело до июля 1933 года, когда
исполком Горьковского городского Совета вы-
нес решение о реставрации б. каширинского до-
ма и о создании в нем бытового музея детства
великого писателя. В 1936 году было приступле-
но к реставрации «домика».
На основании старых документов, литератур-
ных данных и опросов свидетелей-старожилов
постепенно определилась схема реставрации. Вы-
яснилось, что наружный вид основного жилого
дома, обшивка и окраска сохранились. У дома, в
дни жизни здесь Алексея Максимовича, на ули-
це был палисадник, огороженный брусковой ре-
шеткой в метр высоты. Решетка установлена на
«днище» — толстые доски, нарезанные из бар-
жевого дна.
В палисаднике — вяз (ныне сохранившийся),
яблоня и три куста вишни. У входа во дворе под
деревянным желобом лежал камень-дикарь в метр
приблизительно длиною. На этом камне Алеша
играл «в камешки».
Крыша на доме была деревянная, тесовая.
Окраска дома, ворот и надворных построек буро-
красная. При входе во двор, с правой сторо-
ны, был забор около трех аршин высотой. В
дальнем углу, направо, где была сгоревшая кра-
сильня, — груды камня.
Расположение комнат в самом доме к моменту
его реставрации осталось без изменений со вре-
мени жизни в нем семьи Кашириных, только
стены в комнатах деда и бабушки оказались
оштукатуренными, да в кухне были сняты дере-
вянные полати.
131
9
Как же удалось выполнить план реставрации?
Участвовал ли в этом деле сам Алексей Ма-
ксимович?
Вот те вопросы, которые обычно задают мно-
гочисленные посетители «Домика»-музея. Поста-
раемся вкратце ответить на них.
РЕСТАВРАЦИЯ «ДОМИКА КАШИРИНА»
Приступая к работам по реставрации «Доми-
ка», решено было уточнить факты прошлого... В
«Домик» на бытовую консультацию приглашена
была группа стариков, жителей окружающей му-
зей местности.
Знатоков нижегородского прошлого пришло
семь человек. Семь древних нижегородок... В оч-
ках, с подогами-палками в огрубевших от рабо-
ты морщинистых руках. Они принесли с собой
пятьсот лет старой нижегородской жизни.
В «Домике», в комнате деда гости сели полу-
кругом... Слушали пытливо, настороженно.
— Расскажите про старину!
Сидя чинно на старинных каширинских дере-
вянных стульях, рассказывали. Не торопясь,
спокойно. В речах-рассказах и большое и малое,
но всё ценное, полезное.
— У занавесок, в комнате у дедушки, кружевцо
красненькое пропустить следует по нижней кром-
ке, старинный подарок скитской, заволжской...
— А вот таких чашек в наше время, пожа-
луй, не было, не помню я что-то...
Так помогали реставраторам люди старой ни-
жегородской жизни, обычаев и порядков про-
шлого— времени Горьковского детства.
132
В октябре 1937 года реставрационные работы,
производившиеся под руководством архитекто-
ра-художника Дмитрия Павловича Селиванова,
были закончены. «Домик» окончательно посту-
пил в распоряжение музейного руководства.
Начался сбор недостающих экспонатов.
Пути в прошлое — древний Пурех... старо-
жил-Городец... щепной Семенов... Исторические
места. Предметы старины — подлинного мещан-
ского обихода, который можно было найти здесь
и в старинных книгах, и в мебели, и в иконах, и в
домашней утвари...
Отыскивая для музея старинные вещи, при-
шлось действовать через стариков-городчан,
охотно отзывавшихся на просьбы о помощи в
этом деле. На пути к розыскам попали в старин-
ную городецкую кладовую. Каменные «кладовуш-
ки» — кладовые провинциальных обывателей
почти всегда устраивались в глубине крытых дво-
ров или же перед домом, на улице.
В городецкой «кладовушке», среди разных ве-
щей обнаружена была на столе старинная со-
лонка хохломской художественной окраски1.
1 «Хохломская окраска» точеных изделий — ценное
художественное производство Горьковской области.
А. М. Горький любил народное художество, в том чис-
ле изделия хот томской росписи, ценил и тепло о них от-
зывался. В 1928 году писателю в Сорренто было по-
слано 125 предметов «хохломской окраски». А. М. Горь-
кий часть вещей роздал морякам нашего военного флота,
посещавшим его в дни жизни за границей, в Италии.
До сего времени некоторые кают-компании украшают эти
Горьковские подарки. Изделия этой чудной окоаски уни-
кальной работы принадлежат популярному за Волгой ма-
стеру из села Бездели (от слова «безделка»^ Федору
Федоровичу Красильникову, умершему в 1940 году.—
Ф. X.
133
Прикрыв солонку фартуком, хозяйка направ-
ляется с ней к выходу.
— Куда вы солонку несете?
— Да выкинуть ее хочу: старье. В печку брошу.
— Да вы уступите ее нам?
— Возьмите, батюшка, с полным моим удо-
вольствием.
На другой день в газете «Городецкая прав-
да» появилась заметка с выражением благодар-
ности городецкой хозяйке за пожертвование му-
зею ценной вещи. А спустя день при встрече с
жертвовательницей, первым словом ее было:
— Киот-то вам надобно?
— Да, как же... Ищем.
— Пойдемте.
Через огороды, попадаем в усадьбу, где как бы
специально для музея «Домик Каширина» сохра-
нился старинный киот.
В правлении «Пуреховской артели строчки»
был обнаружен старинный «каширинского» типа
диван с жесткой пунцорой настилкой.
В Семенове, при содействии комсомольцев,
принявших живое участие в деле реставрации
«Домика», при помощи директора Семеновского
кустарного музея — популярного в Заволжье
художника Г. П. Матвеева, удалось приобрести
ряд ценных исторических вещей для экспозици-
онной выставки музея-«Домика».
ЭКСПОЗИЦИЯ «ДОМИКА»
В музее-«Домике», в комнате деда и бабушки,
восстановлены исторические «каширинские» обои
прошлого — начала семидесятых годов XIX сто-
летия.
134
Деревянные полати в кухне были восстанови
лены на прежнем месте по «гнездам», сохранив-
шимся в стенах от времени жизни в «Домике»
семьи Кашириных.
Были восстановлены и надворные постройки:
сарай-конюшня с сеновалом и сгоревшая в свое
время красильня.
...Весна 1936 года.
Возвращаясь из Крыма (Тессели) в Горки,
Алексей Максимович задержался в Москве.
В доме № 6, на Малой Никитской, его заста-
ло письмо из г. Горького с просьбой о помощи в
деле реставрации «колыбели детства писателя» —
«Домика Каширина» на бывшем Успенском
съезде.
Из родного города его просили выслать мате-
риалы о расположении комнат, обстановке в «ка-
ширинском домике».
Ознакомившись с письмом, Алексей Максимо-
вич тут же, в московской квартире, набросал
схематический чертеж расположения помещений
«Домика».
Придавая делу восстановления точных подроб-
ностей прошлого большое значение, писатель
распорядился затребовать из Горького соответст-
вующие материалы. Старый друг Алексея Ма-
ксимовича, его личный секретарь Иван Павлович
Ладыжников прислал в Горький, в адрес автора
настоящей книги письмо:
«Алексей Максимович просит прислать ему
план «Домика» на съезде, после получения кото-
рого он ответит на ваше письмо от 27/V по во-
просу о реставрации «Домика». Жму вашу руку.
Ваш И. Ладыжников. 29/V-36 г. Москва, М. Ни-
китская, 6»*
135
План домика был изготовлен и послан в Мо-
скву, но посылка опоздала: она застала писателя
на смертном одре. О выполнении намеченной са-
мим писателем работы, конечно, нечего было и
думать.
♦ * *
I
Приземистый одноэтажный дом, окрашенный
грязно-розовой краской, и сейчас стоит здесь у
старинных нижегородских «пяти углов»... И всё в
нем выглядит так, как выглядело много лет назад.
На воротах домика снаружи, над врезанной в
них калиткой, две надписи на металлических до-
щечках: «Коммерческое страховое общество» —
значится на одной и на другой — «Дом нижего-
родского мещанина Василия Васильевича Каши-
рина, 3-й Рождественской части, 2-го квартала.
Свободен от постоя...» Надпись о свободе от по-
стоя означает, что за некоторую плату, не дороже
двух рублей в год, дед Каширин освобождается от
136
обязанности предоставлять свой дом для времен-
ного вселения проходивших через город отстав-
ных солдат, идущих домой «по этапу» после
двадцати пяти лет «царской службы», переселен-
цев, больных, прогоняемых «политических».
Чтобы не пускать этих людей в свой дом на
ночлег, мещанин Каширин давал откуп...
, По вечерам, когда у «пяти углов» смолкал
шум летнего дня, на смену ему приходил тихий,
плавный звон «от Успенья», золоченые главы ко-
торого над крутой горой съезда еще блестели в
лучах заходящего солнца. Об этих картинах про-
шлой нижегородской жизни говорит и Алексей
Максимович, вспоминая, как «в красном вечер-
нем небе, вокруг золотистых луковиц Успенско-
го храма, мечутся черные галки, взмывают высоко
вверх, падают вниз и вдруг, покрыв угасающее
небо черной сетью, исчезают куда-то, оставив за
собой пустоту».
У изгороди палисадника перед домом улич-
ный фонарь. Остатки испорченного масла в ма-
ленькой лампе. Вдоль палисадника — тротуар из
уложенных «в елочку» камней; такая же узорная
дорожка во дворе. У входа в ворота, в углубле-
нии на улице камень, гладкий, как бы полиро-
ванный.
«Хорошо на нем будет играть в камушки»,—
подумал Алеша, переступая порог дедова дома.
Высокий забор направо от входа во двор усе-
ян по верхушке острыми гвоздями... Необходимая
охрана хозяйского добра.
На дороге, у ворот, прислонен к забору боль-
шой дубовый крест, с незачищенным толстым
комлем. Такой крест раздавил приемыша Каши-
риных— Цыганка (подкинутого в их семью еще
137
Красильня во дворе дома Каширина.
во время жизни на Ковалихе), когда Цыганок с
сыновьями Каширина — Михаилом и Яковом —
понес его на кладбище, на могилу жены Якова.
Прямо перед воротами, в дальнем углу двора—
красильня, где в день приезда Алеши жарко
горели дрова в печи, что-то кипело, булькало, и
невидимый человек громко говорил странные
слова: «Скандал — фуксин — купорос...»
В красильне самое примитивное оборудование:
три вмазанных в печь чугунных котла, куда спу-
скали ткань, предназначенную для крашения;
почерневшие мешалки и старые ковши... У окна
длинный стол, сколоченный из простых досок,
на нем тяжелые утюги, рабочие рукавицы. На
стене выпачканные краской фартуки, на полу
бутыль с купоросом...
138
Влево от красильни — сарай-каретник с сено-
валом наверху, в каретнике стоял Шарап — рабо-
чая лошадь Кашириных.
* * *
Со двора, через небольшие сени, входим в
кухню...
Кухня в многолюдной ремесленной мещанской
семье Кашириных являлась центральным местом,
куда сходились и хозяева, и рабочие, и прислу-
га. Здесь спали, обедали, ужинали. В кухне же
собирались повеселиться: выпить, попеть, попля-
сать. Часто всё это оканчивалось скандалом и
дракой. В кухне дед собственноручно порол про-
винившихся ребят, и здесь же работали «от ве-
чернего чая до ужина», сшивая куски окрашенной
ткани в одну штуку и пристегивая к ней кар-
тонные ярлыки со своеобразной условной отмет-
кой — «биркой».
Потолок нештукатуренный, темный, закопте-
лый, стены не оклеены — деревянные, пол некра-
шеный. У окон вдоль стены скамья .и стол, на-
право у стены широкая деревянная скамья, на
которой пороли ребят. В переднем правом углу
иконы с темными ликами, в левом — «горка»
с посудой; у печки, в лохани под рукомойни-
ком пучок замоченных розог, в углу за печкой
ухваты, кочерги... На стене полки с кухонной
посудой.
С полатей свесился край старого одеяла «в ло-
скутках-угольниках», но на полатях не спали;
иногда только на них отдыхал или спасался от
злых выходок ребят мастер Григорий Иванович,
болезненный, полуслепой старик. На стене — ка-
139
В музее «Домика Каширина» — каширинская кухня.
стрюли живших здесь членов семьи и других оби-
тателей каширинской кухни.
Входишь в кухню, и в памяти невольно воскре-
сают сцены из «Детства».
Вот на этих самых, добела выскобленных, по-
ловицах в февральское погожее утро лежал, уми-
рая, Ванюша Цыганок — ловкий, легкий при
жизни, и ручейки крови пересекали яркие полосы
света, тянувшиеся от окон к порогу кухни.
«...В кухню тяжко ввалился дед в енотовой
шубе.
Сбросив ее на пол, дед закричал:
— Сволочи! Какого вы парня зря извели!..
А бабушка, распластавшись на полу, щупала
140
руками лицо, голову, грудь Ивана, дышала в гла-
за ему, хватала за руки... Потом она тяжело под-
нялась на ноги, черная вся, в черном блестящем
платье, страшно вытаращила глаза и сказала не-
громко:
— Вон, окаянные!
Все, кроме деда, высыпались из кухни.
Цыганка похоронили незаметно, непамятно».
Хмурый субботний вечер... Глава «дикого пле-
мени»— дед засекает розгами внука Алешу до
потери сознания за то, что мальчик выкрасил бе-
лую скатерть.
«Бабушка кинулась ко мне и схватила меня на
руки, закричав:—Лексея не дам! Не дам, изверг!
Она стала бить ногою в дверь, призывая:
— Варя, Варвара!..
Дед бросился к ней, сшиб ее с ног, выхватил
меня и понес к лавке. Я бился в руках у него,
дергал рыжую бороду, укусил ему палец. Он
орал, тискал меня и, наконец, бросил на лавку,
разбив мне лицо. Помню дикий его крик:
— Привязывай! Убью!..
Помню белое лицо матери и ее огромные гла-
за. Она бегала вдоль лавки и хрипела:
— Папаша, не надо!.. Отдайте!..»
Так описывает Алексей Максимович сорок
лет спустя дикую расправу над ним деда.
После этой порки Алеша несколько дней был
болен и отлеживался в бабушкиной комнате.
* * *
Рядом с кухней — парадная комната деда Ка-
ширина. В нее обычно ребят не пускали, здесь
«господствовал» Василий Васильевич. Осматри-
вая эту комнату, невольно воображаешь, что из
141
нее только что вышел маленький сухой старик
с острой рыжей бородкой, птичьим носом и ум-
ным взглядом зеленых глаз, оставив на неболь-
шом круглом столике раскрытую книгу-псал-
тырь, старинную славянскую азбуку, гусиное пе-
ро и баночку с чернилами.
Своеобразный колорит в обстановке этой ком-
наты ярко подчеркивает вкусы и характер ее
бывшего хозяина. Василий Васильевич жаден,
подозрителен, недоверчив.
«Кругом воры, свои и чужие!» — говорит дед.
Вот почему у него на вешалке, рядом с расшитым
золотым позументом кафтаном — форменной па-
радной одеждой старшины красильного цеха, ви-
сит большая связка ключей от тяжелых замков.
Деньги, документы, бумаги хранятся в кованных
железом деревянных сундуках-укладах; чай, са-
хар — на запоре в шкатулочке «с секретом».
Небольшая стопка священных книг в переднем
углу под образами, портреты городского головы
Нестерова, нижегородского архиерея и купцов
на стенах, цветы на окнах, колючие и строгие,
стеклянная горка с посудой «напоказ»—всё это
дополняет убранство каширинского помещения.
♦ * *
Бабушка Акулина Ивановна — светлый луч в
темном Алешином детстве... Балахнинская кру-
жевница-коклюшница, неграмотная, одаренная
редкой памятью, она умела образно, в художест-
венной форме передать мальчику бесчисленное
множество старинных сказок, былин, песен. Доб-
рая, нежная, мудрая, она как бы «истекала лю-
бовью к людям», сумев на ярких жизненных при-
142
мерах передать любимому йнуку ненайиСть ко
всякой неправде, жестокости, злу, насилию над
слабым.
«До нее как будто спал я, спрятанный в темно-
те, но явилась она, разбудила, вывела на свет»,—
писал впоследствии Алексей Максимович.
Бабушка была и осталась для него другом, са-
мым близким сердцу, самым приятным и доро-
гим человеком. Это ее бескорыстная любовь к
миру обогатила внука, «насытила крепкой силой
для трудной жизни», наградив неистощимым за-
пасом энергии, помогшей ему пройти сложный и
ответственный путь писателя-революционера. В
задушевных, проникновенных рассказах своих
она передавала любимому внуку, как «богороди-
ца ходила по мукам земным», как она увещевала
разбойницу «князь-барыню» Енгалычеву не
бить и не грабить русских людей; сказки о пре-
мудрой Василисе, о попе-козле и божьем крест-
нике, о Марфе-посаднице, о бабе Усте—атамане
разбойников, о Марии — грешнице египетской, о
печалях матери разбойника... Сказок, былей и
стихов она знала множество.
* * *
В комнате бабушки уютно и тихо. В углу, пе-
ред иконами в старинном киоте, горит лампада.
Глядя на эти иконы, бабушка запросто, житей-
ски просто и как с живыми людьми и людьми
близко знакомыми разговаривала с иконами во
время молитвы. На комоде затейливой работы
шкатулочки, копилка, маленькая табакерка с ню-
хательным табаком, различные бурачки-игольни-
ки, недовязанный чулок.
143
В музее «Домик Каширина» — комната бабушки.
Рядом с комодом, у окна на деревянных коз-
лах подушка с коклюшками для плетения кру-
жев, с начатой работой. На окне занавеска на две
стороны, на подоконнике три-четыре банки цве-
тов, среди них — розанель. Нижние стекла в
окне, как и в комнате деда, разноцветные. Вдоль
стены — деревянная двуспальная кровать, на ко-
торой спала бабушка вместе с любимым внуком.
На кровати перина, покрйтая простыней и стега-
ным сатиновым одеялом темно-малинового цвета,
в головах большие взбитые подушки в белых на-
волочках с прошивками, на стене «шитая стекля-
русом» черная шелковая тальма. За кроватью, в
углу у двери в кухню, — большой сундук, кова-
ный, с жестяными полосами. Сундук покрыт
сверху половиком деревенской ручной работы в
три полосы, сшитые вместе. На стене над сунду-
ком хрипят и шипят большие старинные часы с
выцветшей розой на циферблате, большими мед-
ными гирями и длинным медленно качающимся
маятником, которого так боялся Алеша, проводя
долгие зимние вечера у бабушки на сундуке и
слушая ее сказки. Мальчику казалось, что ма-
ятник разрежет ему спину.
V г *
В комнате бабушки, как живая, встает в вооб-
ражении читателя добрая, ласковая старушка—-
Акулина Ивановна.
Вот бабушка на молитве... Она крестится, кла-
няется в землю, стукаясь большим лбом о поло-
вицу, и, снова выпрямившись, говорит своему бо-
гу внушительно:
«Варваре-то улыбнулся бы радостью какой!
Ю Ф. П. Хитровский 145
Чем она тебя прогневала, Чем грешней других?
Что это: женщина молодая, здоровая, а в печали
живет. И вспомяни, господи, Григория, глаза-то
у него всё хуже. Ослепнет, по миру пойдет, нехо-
рошо. Всю свою силу он на дедушку истратил,
а дедушка разве поможет...»
Однажды — это было в феврале, — когда она
стояла на молитве, де^ распахнув двери в ком-
нату, сиплым голосом крикнул:
«— Ну, мать, посетил нас господь, — горим!»
Освещенная огнем бабушка металась по дво-
ру, всюду поспевала, всем распоряжалась.
Вытащив бутыль с купоросом из огня, бабуш-
ка бросается к обезумевшему от страха Шарапу.
«А ты не бойся! — басом сказала бабушка, по-
хлопывая его по шее и взяв повод.—Али я тебя
оставлю в страхе этом? Ох, ты, мышонок...»
«Мышонок», втрое больше ее, покорно шел за
нею к воротам и фыркал, оглядывая красное ее
лицо». Дед потом с гордостью говорил внуку:
«Бабушка-то как, а? Старуха ведь... Бита, ло-
мана»...
Горит красильня... На кухне у окна, сохранив-
шегося до наших дней, стоит пятилетний Але-
ша... Он в больших, с чужих ног валенках, на ху-
денькие детские плечи накинуто ватное одеяло,
покрытое цветными ситцевыми угольниками.
Смотря на огонь, мальчик как бы любуется его
пламенем.
«Весело и торопливо звенели колокольчики,
всё было празднично-красиво», — вспоминает всю
эту пожарную обстановку писатель Горький со-
рок лет спустя. Художественно описывает он и
пожар самой красильни:
«Тихий треск, шелковый шелест бился в стек-
146
ла окон, огонь всё разрастался; Мастерская изу-
крашенная им, становилась похожа на иконостас
в церкви и непобедимо выманивала ближе к себе».
Пожар кончился...
«Было хорошо, что снова воротилась тихая
ночь, темнота, но и огня было жалко»,— говорит
писатель.
А вот другая картина... Алеша больной, после
порки за скатерть, лежит на кровати у бабушки.
«Я тебя тогда перетово, брат. Разгорячился
очень; укусил ты меня, царапал, ну и я тоже рас-
сердился! Однако не беда, что ты лишнее пере-
терпел,— в зачет пойдет!» — говорил дед, придя
с подарками к внуку на «мировую».
«...Ты знай: когда свой, родной бьет—это не
обида, а наука! Чужому не давайся, а свой ниче-
го!..»
Рассказывая о годах бурлачества, о тяжелом
бурлацком труде, об отдыхе в Жигулях, дед, во-
одушевленный воспоминаниями, передает внуку
старинную бурлацкую песню:
Ой-ой... Ой-ой-ой...
Идет ветер верховой-
Мы идем
Босы, голодны,
Каменьём
Ноги порваны...
Ты подай, Микола, помочи
Добрести до места до ночи...
Рассказ о жигулях, песня бурлаков открыли
Алеше многое. Он начинает по-другому смотреть
и на жизнь вообще и на своего деда, как бы по-
стигая ужасы старой русской действительности.
«Дни нездоровья были для меня большими
днями жизни»,— вспоминал впоследствии Але-
ксей Максимович.
147
10*
Так было в далеком проШлбм...
Канула в вечность «невыразимо-странная
жизнь» «сердитых людей». И все-таки, попав в
«Домик», по всей обстановке его чувствуешь этих
людей «дикого племени», людей мелких, хищных,
недалеких, но жестоких, скупых и расчетливых.
Чувствуешь... и невольно дивишься: как из этой
страшной мещанской жизни вышел великий писа-
тель-революционер сильный, с открытой и смелой
душой, с острой и ясной мыслью, с твердой верой
в прекрасное будущее для всех людей—Горький.
ПЕРВЫЕ ПОСЕТИТЕЛИ МУЗЕЯ-«Д0МИКА»
Тысяча девятьсот тридцать восьмой год.
Музей-«Домик» открыт для посетителей.
Первым пришел в музей А. И. Грачев — кон-
структор-консультант центрального конструктор-
ского бюро завода «Красное Сормово», лично
знавший А. М. Горького во время его жизни
в родном городе. Осмотрев музей, он записал
в книге отзывов:
«1 января 1938 года. С большим восхищением
осматривал помещение моего дорогого знакомого
и учителя А. М. Горького, с которым связано
много воспоминаний в период 1911—4 гг. Обста-
новка помещения переносит в далекое прошлое
и напоминает и мои детские годы, т. к. я его поч-
ти ровесник по годам».
В «Домик» пришли рабочие, школьники, сту-
денты, учителя, ученые, писатели, артисты. По-
шли старожилы-нижегородцы...
Среди последних и Анна Кирилловна Заломо-
ва— героическая Ниловна из повести Горького
148
«Мать». Она уже старушка, ей 89 лет, она плохо
слышит, но мысли ее ясны и полны многолетне-
го опыта и мудрости.
Теплый весенний вечер... На старомодном ди-
ване в комнате деда сидит эта старушка с ясным
лицом и светлым взглядом добрых, ласковых
глаз; перебирая пальцами «коклюшки», она рас-
сказывает о прошлом виденном и пережитом. Ее
рассказы текут спокойно, в них и нижегородское
прошлое и ее собственное далекое — молодость...
«— Домовые и черти в образе живых людей,—
говорит Анна Кирилловна,— всегда сохранялись
в памяти обитателей каширинского домика и дру-
гих мещанских домов старого Нижнего. Суевери-
ем были заражены и взрослые и дети. О «страш-
ном» пространно рассказывали на каширинской
кухне в долгие зимние вечера. Суеверные расска-
зы часто сопровождались дополнительными из-
мышлениями самого рассказчика. Особенно ярки
и занимательны были передачи бабушки Алеши—
Акулины Ивановны. Свою встречу с чертями в
бане она снабжала красочными описаниями
маленьких чертенят.
«Мохнатенькие, мягкие, горячие,— говорила
Акулина Ивановна, — вроде котят... Только на
задних лапках все... кружатся, озоруют...»
Видела она их и в другой обстановке, в повоз-
ках: на нескольких тройках они застигли ее на
Дюковом пруду.
—В старом городе легенды о событиях с участи-
ем чертей, — рассказывает Анна Кирилловна, —
были самыми распространенными, ходовыми...»
Присутствие чертей отмечалось в ряде не толь-
ко мещанских районов, но и купеческих.
«Дюков пруд» в старину находился за дамбой
149
Полевой улицы, на выходе к ней старинной Аку-
лининой слободы (ныне Решетниковская слобо-
да). Пруда уже нет, остались неглубокие очерта-
ния его и поросшее травой дно, рядом с домом
№ 77 по улице М. Горького. В зиму 1869-
1870 года в этом пруду сыновья Каширина пыта-
лись утопить в проруби отца Алеши Пешкова —
Максима Савватиевича.
В девяностых годах, например, после нижего-
родской Всероссийской выставки «черти» около
недели «жили» в одной из квартир дома в Плот-
ничном переулке. После неудач с молебнами и
водосвятием нечистую силу из этой квартиры
принялись выгонять с помощью полиции. Но
«черти» продолжали бесчинствовать: швырять
тарелки, ножи, вилки, срывать скатерти со сто-
лов, портреты со стен.
Толпы народа запружали двор и тротуар у
дома, занятого «чертями». Спустя некоторое вре-
мя все-таки удалось обнаружить подлинного ви-
новника «бесовского наваждения». Им оказалась
простая деревенская девушка-горничная, которая
дурачила и хозяев, и публику, и полицию.
Медленно течет беседа о старом нижегород-
ском и сормовском быте, о людях прошлого, об
их нужде и бесправии, о тягостях их существова-
ния и о борьбе за лучшую долю.
Анна Кирилловна вспоминает и сормовскую
первомайскую демонстрацию 1902 года, связан-
ную, как известно, с геройским подвигом ее сы-
на Петра Андреевича Заломова, выведенного
Горьким в повести «Мать» под именем Павла
Власова.
«—Первое мая 1902 года... Мучаюсь, волну-
юсь,— говорит Анна Кирилловна. — Наверное
150
Старые нижегородцы: Анна Кирилловна Заломова
и организатор музея «Домик Каширина» — Федор
Павлович Хитровский. Беседа о прошлом.
знаю, что Петр не отстанет, не такой у него ха-
рактер, чтобы пятиться. А в городе, в слободе
нашей1 уже толки идут да ширятся: в Сормове
рабочие бунтуют, войска высланы, стрельба
идет. Ну, думаю, не увижу сына, убьют в пер-
вую очередь. Что перенесла я, перечувствовала в
этот день,— не расскажешь. Наутро не вытерпе-
ла, в Сормово сама пошла. Всё равно — узнать
бы только, жив ли. По дороге знакомую встре-
чаю: из Сормова идет.
— И-и-и, матушка, что делов там наделали,
самого-то небольшого бунтаря, который со знаме-
нем шел, солдаты убили, на штыки подняли.
1 В первомайские дни Анны Кирилловны в Сормове
не было, она жила тогда в городе, в местности под на-
званием «слобода Кошелёвка» — рядом с Фабричной
слободой, близ Курбатовского завода.
757
— Сына, Петрушку?..
Шарахнулась от меня баба в сторону:
— Царица небесная, матушка! С каким чело*
веком судьба столкнула!..
В Сормове узнаю, что Петра жестоко избили и
в тюрьму увезли, в Нижний.
Потом слух пошел, что голодовку политиче-
ские объявили. А Петр и в голодовке впереди
всех: не только не ел, но и воду пить отказался,
ослабел так, что в больницу пришлось отправить.
Пошла к прокурору свидания просить. Прокурор,
Утин по фамилии, — суровый, злой.
— Ваш сын — государственный преступник,
нельзя с таким видеться...
— Да, поймите вы, что умирает он,— гово-
рю, — неужто у вас и к больному нет жалости,
да заболей у вас собачка, вы и врача позовете!
— С чем сравнила,— говорит прокурор,— с со-
бачкой! Собачка моя никому зла не сделала, а
ваш сын — преступник государственный.
Не помню, как вышла от прокурора. На тротуа-
ре около суда плохо мне сделалось. Упала я.
Стал народ копиться. Городовой поднимать при-
нялся. «Иди, иди,— говорит,— нечего народ
грудить». Очнулась. Пить прошу. Два студента
подошли. «В чем дело? — спрашивают. «Сын у
меня в тюрьме умирает, а прокурор не разрешает
видеться»,—говорю. Возмутились студенты. Воды
мне достали, а потом проводили по Большой По-
кровке до самых Арестантских рот. Отыскали
там фельдшера из больницы.
«Ну, старуха, не горюй больно-то, отходили
сына. Не привези его к нам еще два часа — не
выжил бы».
Осенью суд состоялся. В Сибирь решено было
152
Петра выслать. Повезли сначала в Москву, в
Бутырки. А в марте и высылка состоялась в се-
ло Маклаково, Енисейской губернии. Нам, род-
ным, разрешили в Москву приехать проститься.
К сормовичу Ляпину, помню, сына привезли...
Мальчик лет семи, бойкий такой.
— Погоди, папа, — говорит он отцу на про-
щанье, — вот вырасту большой, все тюрьмы раз-
несу и всех освобожу и тебя выпущу.
Рядом жандармы стоят, усмехаются...
А то еще я в ведре с капустой прокламации в
Сормово возила. На вокзале спрашивают:
— Что, бабушка, капусту в Сормово везешь?
— Капусту, говорю.
— А разве в Сормове нет капусты?
—г Есть, говорю, да не такая!!!»
Теплые весенние сумерки как бы вбирают в
себя отдаленные, идущие от земли шорохи жиз-
ни большого города. Гулкие звуки радости и мо-
лодости возродившейся новой молодой весенней
жизни широкой волной проникают иногда в ком-
нату, где сидит маленькая сгорбленная, в кру-
жевном чепце «Ниловна».
«Мать», охваченная воспоминаниями о про-
шлом, пережитом, передуманном, чутко-радостно
прислушивается к этим новым звукам, рожден-
ным бурей революции.
I* *
Посетила музей-«Домик» и Мария Ивановна
Медведева-Орехова, прислуга у Пешковых в пе-
риод нижегородской жизни писателя. Она поде-
лилась своими воспоминаниями о последней
153
встрече с Горьким летом 1933 года, на даче в
Горках, близ Москвы.
«Алексей Максимович был тогда болен,— рас-
сказывает Мария Ивановна, — мы приехали к
нему на дачу днем с Екатериной Павловной, у ко-
торой я гостила в то время в Москве. Она при-
везла ему горячих баранок. — «На кой черт, Ка-
терина, возишь, знаешь ведь — мне нельзя!»
«Алексей Максимович сидел в столовой за сто-
лом, с ним были две внучки — дочери сына:
Марфа и Дарья, семи и пяти лет. Принял меня он
радушно, расспрашивал о моей жизни, а потом
и говорит Екатерине Павловне:
— Вот, смотри, Катерина, как человека це-
нить надо, через тридцать лет нашла нас, вспом-
нила, повидаться захотела.
Обращаясь ко мне, Алексей Максимович ска-
зал:
— Вот, Маша, смотрите — хулиганки мои:
Марфа и Дарья. Мальчика бы еще надо,— ска-
зал он, смотря на Надежду Алексеевну1, — да
вот, фигура, не хочет».
«На столе около Алексея Максимовича стояла
пепельница с окурками, — продолжает свой рас-
сказ Мария Ивановна. — Он спичкой поджег
окурки, показался огонь.
Алексей Максимович будто сурово обращается
к Марфе:
— Опять, Марфа, чуть пожар не сделала...
— Это не я, дедушка, не я! — кричала девоч-
ка.— Ты сам зажег, я видела, как ты зажигал...
И все вместе смеются».
1 Надежда Алексеевна Пешкова — жена сына писа-
теля Максима Алексеевича.
154
Этот маленький эпизод как бы подтверждает
мысль, что память о впечатлениях, которые испы-
тывал в детстве Алеша Пешков от созерцания
огня, сохранилась у писателя на всю жизнь.
На память приходит его великолепный рас-
сказ «Огонь».
«Велико очарование волшебной силы огня, я
много наблюдал, как самозабвенно поддаются
люди красоте злой игры этой силы, и сам не сво-
боден от влияния ее. Разжечь костер — для ме-
ня всегда наслаждение, и я готов целые сутки
так же ненасытно смотреть на огонь, как могу
сутки, не уставая, слушать музыку».
•* *
«— Вскоре, — продолжает рассказчица,— при-
шла за Алексеем Максимовичем медицинская се-
стра Олимпиада Дмитриевна: ему время было
идти на прогулку. Прощаясь со мной, он сказал:
— Мы, вероятно, Маша, еще увидимся...
Через некоторое время видела я Алексея
Максимовича в парке, он сидел на диванчике.
— Я тебя!—он погрозил пальцем на внуч-
ку. — Вот, всё в воду лезет,— произнес он, огля-
нувшись на меня.
Это была моя последняя встреча с Алексеем
Максимовичем...»
«ДОМИК» В ДНИ ВЕЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
Это было поздней осенью 1941 года...
Москва героически отражает фашистские пол-
чища. Над городом на Волге — разрывы враже-
155
ских снарядов. В ночном воздухе временами по-
лыхает пламя пожаров.
«Домик Каширина»... Плотно примыкая к от*
косу, он как бы уцепился за его вершину.
«В «Домике» пустынно, тихо... Не видно мно-
гочисленных групп посетителей. Садик при музее
и «каширинский» музейный двор занесены снегом.
Внутри «Домика» в комнате Михаила, нагнув-
шись над столом, сидит старик — это экскурсо-
вод Сергей Павлович Зимаков, охраняющий
остатки экспозиции, основная часть ее эвакуиро*
вана в отдаленный северный район области.
Он сам пожелал остаться при «Домике» и бе-
речь его.
Тишину музейного утра нарушает клоко-
тание кипятка в чайнике: Сергей Павлович гото-
вит скромный завтрак.
В Тоншаевском районе Горьковской области,
куда в начале Великой Отечественной войны был
эвакуирован музей «Домик Каширина» со зна-
чительной частью ценных экспонатов, пришлось
пробыть шестнадцать месяцев, с ноября 1941 го-
да по апрель 1943 года.
В дни эвакуации «Домик», как и в Горьком,
обслуживал местное, главным образом, марийское
население и эвакуированных из Ленинграда де-
тей, воспитывавшихся в детском доме. Работала
библиотека музея, устраивались выставки, бесе-
ды, лекции; работники музея выступали в печа-
ти, по радио. За эту культурную помощь тонша-
евские колхозники выразили искреннюю благо-
дарность исполкому Горьковского областного
Совета и работникам музея.
В памяти картины недавнего прошлого... Вот
село Ошминское в глухом углу отдаленного лес-
756
його и болотистого Тоншаевского района. Кру-
гом, на лесных полянах, марийские поселки:
Увий, Шимбуй, Пекшик. По краям лесов старин-
ные могильники. Остатки языческих жертвопри-
ношений.
В селе Ошминском — ленинградский детдом.
До ста ленинградских ребят нашли здесь приют
и заботу со стороны Советской власти. Они
учатся в местной средней школе.
В морозные январские дни 1943 года мне
пришлось быть у них. Цель поездки за 20 верст
лесного пути — прочитать, рассказать ребятам
о Горьком, познакомить их с жизнью люби-
мого писателя, с его детством. Приезд совпал
с годовщиной смерти В. И. Ленина. По просьбе
ребят пришлось по возможности подробно рас-
сказать им о Ленине и Горьком, об их большой
дружбе.
Незабываемое собрание. Обширное помещение
детдома, скудно освещенное одной висячей лам-
пой, заполнено ребятами. Выступления... Торже-
ственно, серьезно проходит прием в пионеры.
Десять человек подростков ребят получают крас-
ные галстуки. Детский хор... Окружив руково-
дительницу, ребята дружно, торжественно испол-
няют любимую песню Владимира Ильича:
Замучен тяжелой неволей,
Ты славною смертью почил,
В борьбе за рабочее дело
Ты голову честно сложил.
Служил ты недолго, но честно
Для блага родимой земли,
И мы, твои братья по делу,
Тебя на кладбище снесли.
757
„К НЕМУ НЕ ЗАРАСТЕТ
НАРОДНАЯ ТРОПА..."
Отгремели орудийные залпы... Советский на-
род победоносно окончил войну и с новыми си-
лами принялся за радостный созидательный
труд...
«Домик Каширина», уникальный памятник-
музей, снова живет полнокровной жизнью. Это
не музей в старом, досоветском понимании этого
слова: рассказывая всем своим видом о прошлом,
он весь в настоящем
будущее.
и помогает ; строить наше
За двадцать два года существования музея его
посетило более миллиона человек. Из Москвы и
Ленинграда, из Киева и Тбилиси, из Ташкента
и Астрахани приезжают в Горький посмотреть
«Домик», в котором жил Алеша Пешков, ставший
великим писателем, основоположником литерату-
ры социалистического реализма.
И особенно часто посещает «Домик» наша со-
ветская молодежь.
Посещают «Домик» группы людей и с научно-
творческими целями. Ни одна постановка
Горьковских пьес или фильмов о детстве Горького
или вообще о том времени, в котором жил Горь-
кий, не обходится без посещения «Домика Каши-
рина».
Сюда приезжают литераторы, видные деятели
советской печати, артисты МХАТа и Большого
театра, кинорежиссеры и актеры, художники и
писатели. Частыми гостями в «Домике» бывают
артисты горьковских театров. Отзывы всех посе-
тивших «Домик» свидетельствуют о том, что му-
зей выполняет большую задачу, помогая ощу-
158
тимее понять «темное царство» прошлого и
лучше осознать величие нашего советского вре-
мени.
Эту роль «Домика» кратко, но убедительно
охарактеризовала жена Алексея Максимовича —
Екатерина Павловна Пешкова, посетившая «До-
мик» в 1940 году.
«Домик Каширина» — яркая иллюстрация
части «Детства»... Большая благодарность орга-
низатору музея Ф. П. Хитровскому и сотруд-
никам, с такой любовью выполняющим эту
задачу.
Екатерина Пешкова».
Все многочисленные отзывы можно разделить
на две. основные группы: отзывы—впечатления
и суждения посетителей о самом «Домике», в ко-
тором исторически точно воссоздана обстановка
детства Алеши Пешкова, и отзывы посетителей,
темой которых является сам Горький и отноше-
ние к нему народа. Отзывы и той и другой груп-
пы интересны и значительны тем, что они очень
ясно показывают исключительную, огромную
любовь народа к великому писателю-гуманисту и
определяют большую значимость «Домика» для
познания жизни прошлого.
Приведем несколько отзывов из огромного ко-
личества записей.
«Глядя на эти вещи,— пишет группа горьков-
ских пионеров,— мы сравниваем наше счастливое
детство с тяжелым безотрадным детством Але-
ши, и мы гордимся нашим детством, о котором
заботятся наше государство и родная Коммуни-
стическая партия».
Характерен отзыв одной группы глухонемых
159
туристов. Отзыв проникнут естественным для
представителей советского общества оптимизмом
и жизнерадостностью.
Вот что они записали:
«Какую тяжелую школу пришлось пройти в
детстве М. Горькому... чтобы выйти в люди.
Как тяжело жили люди, где сильный обижал
слабого, где царили драки, скандалы, ссоры, где
процветало пьянство. Музей дает нам полное
представление о тех условиях, в которых рос и
жил Горький. Как непохожа его жизнь—тяже-
лая, безрадостная, на нашу жизнь—веселую, ин-
тересную, на жизнь, где мы, глухонемые, являем-
ся равноправными людьми своей страны...»
Выражая благодарность музейному коллекти-
ву, глухонемые благодарят партию и правитель-
ство, «которые сделали жизнь нашу счастливой».
* * *>.
Музей посещают горьковеды Москвы, Ленин-
града, Тбилиси и других городов, видные обще-
ственные деятели и публицисты, иностранные
ученые и профсоюзные делегации. В их отзывах
безоговорочное признание большого значения
«Домика» и его роли в формировании коммуни-
стического сознания советских людей.
«М. Горький, — писал Емельян Ярославский в
1943 году, — был моим любимым писателем юно-
сти. Говорят, первая любовь самая крепкая и
верная. Мне сейчас 66 лет. Но и сегодня
А. М. Горький мой любимый писатель.
Здесь, в этих комнатах деда Каширина, скла-
дывались первые впечатления большой жизни,
формировались черты характера Алеши. Только
160
увидев все эти вещи, в мире которых жил мо-
лодой Алексей Максимович, понимаешь глубже
то, что Горький написал об этом периоде жиз-
ни.
Спасибо работникам, бережно, любовно охра-
няющим всё, что'связано с памятью нашего лю-
бимого художника А. М. Горького».
«Работники музея «Домик Каширина», — отме-
чает литературный критик В. Ермилов, — дела-
ют дело огромной важности... Воспитательное,
историко-культурное, политическое значение «До-
мика» и работа его коллектива заслуживают по-
вседневной помощи партийного и советского
руководства г. Горького».
«Домик Каширина»,— записала научный со-
трудник Останкинского музея Надежда Алексе-
евна Елизарова, — является безусловно ценней-
шим памятником, вскрывающим страницы детст-
ва нашего великого писателя. И, кроме того, он,
помимо биографической ценности, представляет
ценность и историко-бытовую.
Такой яркий бытовой памятник, вскрывающий
быт мещанства эпохи капитализма, является у
нас уникальным».
Сотрудники Ленинградского журнала «Звезда»
пишут:
«Восхищены замечательным творческим тру-
дом людей, помогших нам с удивительной жи-
востью перенестись в эпоху Горьковского детст-
ва. Думаем, что этот музей — один из самых
впечатляющих, безукоризненно точно переда-
ющий колорит времени, известного каждому чи-
тателю Горького.
Пожалуй, только домик Чехова в Ялте может
сравниться с «Домиком Каширина».
И Ф. П. Хитровский 161
ж * *
О значении «Домика», как могучего средства
творческого воздействия на деятелей советского
искусства, особенно работников сцены и кино в
создании ими Горьковских образов, пишут мно-
гие советские артисты Московского художествен-
ного академического театра, Малого и Большого,
театров Горького, Киева и других городов.
Заслуженный артист Московского Художест-
венного театра В. Новиков записал:
«Шел спектакль «В людях». Я играл роль де-
да. В ложе сидел Алексей Максимович. Играя
спектакль (как я мог этого не делать!), украд-
кой бросал взгляды на ложу. Великий писатель
сидел и почти всё время подносил к глазам но-
совой платок: плакал. После спектакля Алексей
Максимович на расспросы нашей режиссуры от-
ветил:
— Хорошо, очень хорошо. Больше сказать не
могу. Плакал. Дед, хорош, похож. Только мой
дед был ниже ростом.
Прошло несколько лет. И вот теперь, приехав
в Горький и попав в' «свой дом» по Успенскому
съезду, я понял, что, как дед, я не совсем вер-
но жил в своем доме на сцене Художественного
театра. «Мой дед» в Горьком (дом Каширина) и
скромнее и страшнее. Я в своем воображении не
видел конюшни, где во время пожара стоял «Мы-
шонок», не видел красильни... Не видел, где кро-
шечный впечатлительный Алеша под тиканье
стенных часов слушал басни и сказки «блажен-
ной», жившей сердцем, бабушки. Если бы мне
снова пришлось играть роль деда (а сейчас я
этого хочу), я его играл бы гораздо глубже и, как
162
это сказать, конкретнее, потому что музей «Дом
Каширина» дал мне такой материал, который
разбудил во мне настоящее чувствование образа
деда...»
Режиссер того же театра Карев пишет:
«Всё очарование Горьковского детства, которое
мы знаем по его книге, зазвучало здесь, в этих
трех комнатах. Именно здесь жил, здесь начал
формироваться наш Великий Горький».
31 октября 1945 года музей-«Домик» посетили
три группы представителей английских профсоюз-
ных организаций. Каждая группа в книге впе-
чатлений сделала записи на английском языке.
Приводим перевод записи первой группы:
«Мы очень высоко ценим представившуюся
нам возможность посетить дом, где прошло дет-
ство Горького. Тот факт, что дом был сохранен
точь-в-точь таким, каким он был во времена Горь-
кого, создает у посетителя музея ощущение бли-
зости этого великого писателя. Я особенно при-
знателен за объяснение директора музея, который
своим совершенным знанием предмета и госте-
приимством сделал нашу поездку вдвойне инте-
ресной и ценной».
Итальянский писатель Дж. Джерманетто за-
писал:
«Я написал свои первые рассказы под влияни-
ем книги Горького и благодаря его личной по-
мощи. Я никогда не просил литературной помо-
щи у итальянских писателей, но обратился к
Горькому, жившему тогда в Италии, так как
чувствовал его ближе, чем писателей моей стра-
ны».
Рядовой солдат, участник Великой Отечествен-
ной войны, пишет:
163
И*
«Я носил в своем вещевом мешке «Песню о Со-
коле» и «Песню о Буревестнике». Во всех боях
было со мной пламенное Горьковское слово».
Мы завершим перечень впечатлений афористи-
чески точным отзывом инженера Дунина:
«Пахарь уходит, борозда остается. Алексей
Максимович ушел от нас, но его произведения у
нас».
Да, Горьковская «борозда», проложенная ве-
ликим основоположником литературы социали-
стического реализма Горьким, детство и юность
которого прошли в душное каширинское время,
осталась в сознании великого советского народа,
породившего могучего гения русской литературы.
Приложение
по
Г ОРЬКОВ СК км
МЕСТАМ
(Печатается по текстам, опубликованным в газете «Горьков-
ская коммуна» за 1946 год).
ДОМ № 12 ПО УЛИЦЕ КАРЛА МАРКСА
В мае 1896 года, незадолго до открытия Все-
российской промышленной и художественной вы-
ставки в Нижнем Новгороде, издатель местной
газеты пригласил в качестве сотрудника и
Алексея Максимовича Горького.
Павильоны грандиозной выставки, призванной
показать миру «расцвет и мощь отечественной
промышленности», были готовы к встрече замор-
ских гостей, петербургской знати и «обожаемого»
монарха.
Писатель целыми днями ходил меж павильо-
нов, по преобразившимся улицам и не узнавал
родного города. Новые постройки, электрическая
железная дорога, новый плашкоутный мост и мно-
жество других сооружений придавали городу вид
яркий и праздничный.
Но Горький умел отличить показное от на-
стоящего.
Устроившись жить в маленькой комнате в Хо-
лодном переулке, писатель редко бывал дома. В
своей широкополой шляпе, в крылатке и черной
рубахе-косоворотке, перетянутой узким ремеш-
167
Плашкоутный мост через Оку в Н. Новгороде
(начало 900-х гг.).
ком, с толстой палкой-клюкой, он появляется
то в одном, то в другом павильоне выставки,
заводит разговоры с купцами, грузчиками, рабо-
чим людом. Его глубокие серые глаза то вспыхи-
вают огнем радости, то выражают гнев и возму-
щение...
Поздней ночью, вернувшись домой, он по-
долгу засиживался над стопкой бумаг. «Бег-
лые заметки» часто печатаются в «Нижегород-
ском листке». «Одесские новости», в которых
А. М. Горький также сотрудничает как их кор-
респондент, требуют от него непрерывной инфор-
мации о выставке. И Алексей Максимович по-
спевает везде, пишет страстно, горячо, вклады-
вает в очерки всю душу.
Его невеста и будущая жена Екатерина Пав-
ловна Волжина служила корректором в самар-
ской газете. Там Горький и познакомился с нею.
Гб*
Летом 1896 года она приезжала в Нижний на вы-
ставку, но свадьба была отложена до осени и со-
стоялась только 30 августа.
Тогда Алексей Максимович подыскал себе
квартиру на углу старой Телячьей улицы
и Вознесенского переулка (ныне улицы Гоголя и
Карла Маркса) — в одноэтажном доме с за-
строенным двором и подвальным помещением,
где была кухня.
Жизнь в этом доме была тихой. Заболев ту-
беркулезом, писатель по-прежнему много работал.
Пешковы заводили знакомства среди местной
интеллигенции. Здесь бывали А. И. Ланин, из-
вестный адвокат, С. В. Щербаков и его жена
Надежда Николаевна. В числе частых посетите-
лей был и служащий Крестьянского банка, исто-
рик и этнограф Адам Егорович Богданович —
впоследствии муж сестры Екатерины Павловны.
В 1940 году Екатерина Павловна приезжала в
город и снова заглянула в дом № 12 по улице
Карла Маркса. Здесь нашлись старые знакомые,
которые хорошо помнили жизнь Алексея Макси-
мовича в этом доме и январский день 1897 года,
когда он уехал в Крым лечиться.
ДОМ No 3 В ТИХОМ ПЕРЕУЛКЕ
1898 год. Узкий и темный переулок между По-
левой и Петропавловской улицами. Тротуары за-
несены снегом. Бревенчатый, не обшитый тесом
двухэтажный дом чертежника Карташева. На
хозяйской кухне, в ящике старинной божницы,
рядом с поминаниями, лежит домовая книга в
коричневом кожаном переплете с вытесненными
/69
надписями-заголовками. На первом листе олень-
герб старой Нижегородской губернии.
Книга переполнена фимилиями с указанием
звания, служебного положения жильцов, густо
населявших дом № 3 по Тихому переулку.
Вопрос: «Откуда и когда лицо прибыло?»
Ответ: «24 января 1898 года из Новоторж-
ского уезда, Тверской губернии»1
Вопрос: «Фамилия и звание прибывшего?»
Ответ: «Пешков Алексей Максимович, ни-
жегородский цеховой. Женат. Православный».
Вопрос: «Средства, коими себя содержит?»
Ответ: «Литератор».
Вопрос: «Вид на жительство?»
Ответ: «Паспорт, выданный Нижегородской
ремесленной управой 2 декабря 1897 года № 538,
на один год».
Вопрос: «Совместно живущие члены
семьи?»
Ответ: «Пешкова Екатерина Павловна, жена
нижегородского цехового, православная, 20 лет.
Живет при муже. Особого вида на жительство
не имеет. Сын Максим, 6 месяцев».
* * *
Неграмотная восьмидесятилетняя Наталья Ма-
каровна Карташева, бывшая крепостная из ро-
довой, при селе Лукине, Усадьбы Улыбышева
Александра Дмитриевича, известного музыкаль-
ного деятеля. Рассказывая о горьковском про-
шлом, Наталья Макаровна по нижегородской
старинке «окает»... •
1 Дата въезда не соответствует действительности:
сверхосторожный владелец дома по каким-то своим сооб-
ражениям некоторое время не прописывал жильца,
170
«Как-то утром, перед рождеством 1897 года,—
говорит Наталья Макаровна,— я сидела дома у
себя внизу. Входят двое смотреть освободив-
шуюся в верхнем этаже нашего дома квартиру.
— Буду жить,—говорит один из них после
осмотра.
— Семья-то у вас большая?—спрашиваю.
— Жена да ребенок... Возьмем еще няньку.
— Не было бы беспокойно?—говорю.
Улыбнулся...
— А занимаетесь чем?—интересуюсь опять.
— Бумажным делом, — говорит, а приятель
добавляет:
— Строчит, строчит всё.—И оба смеются.
— В журналах я пишу,— говорит серьезно.—
Переедем мы скоро. Вещи у нас на вокзале.
— А документы как у вас?
— Всё, матушка, в порядке,— отвечает.
Ушли оба вместе. Приходит с работы муж.
Сообщаю, что квартиру сдала.
— Кому? — спрашивает.
— Литератору какому-то... Пешков по фами-
лии...
— Это Алексей-то? Какой же он литератор?
Он, как ия — начальную школу не окончил.
Вечером муж пошел в баню. Вернувшись, вхо-
дит в калитку, где у нас столетнее дерево растет,
навстречу Пешков...
— Неужто это ты, Алексей? —спрашивает.
— Я, Константин Павлович, — отвечает.—На
квартиру вот к вам переезжаю.1
По старому порядку мы квартирантов пропи-
1 Карташев Константин Павлович — чертежник ни-
жегородской управы.
171
сывали не сразу, пусть поживут, а то что книгу*
то зря марать? Видим, однако, что за нашим
квартирантом следят. И соседи стали замечать,
да и сами видим: напротив, у дома на лавочке,
сидят всё подозрительные люди. На окна посмат-
ривают, жильцов да прислугу расспрашивают.
Ну, прописать все-таки пришлось, хотя и с
опозданием. Ответа боялись. Жильцы наши, Пеш-
ковы, были люди хорошие. В комнатах у них было
чисто, уютно. Всюду украинские вышивки. На
окнах вместо занавесок и на столах были расши-
тые полоски и яркие полотенца. Про самого Але-
ксея Максимовича могу сказать одно: мало он у
нас пожил, но много работал. Был он в это время
под надзором. Часто приходили к нам жандармы-
сыщики. Расспрашивали: как живут, кто ходит,
собраний не бывает ли? Отвечала одно и то же:
живет тихо, работает много. Ходят к ним зна-
комые. Одних знаю, других не знаю. Никто мне
об них не докладывал...
Грешница я, сетовала, частенько говорила мужу:
— Какого мы квартиранта пустили? Под над-
зором полиции состоят.
— Ну и очень хорошо,—отвечал бывало
муж.— Теперь, уходя из дому, хоть и не запирай
квартиру. Постерегут. Сторожа даровые...»
ДОМ № 68 ПО КРАСНОФЛОТСКОЙ УЛИЦЕ
16 марта 1898 года Алексей Максимович Горь-
кий и его семья перебрались на новую квартиру:
в дом Большакова на старокупеческой Ильинке.
Усадьба Большакова с домом-флигелем, где по-
местился Горький, находилась на краю большого
172
Почаинского оврага, по склону которого был раз-
бит сад. Обстановка новой квартиры нравилась
Алексею Максимовичу. Свежий воздух был для
него, больного туберкулезом, крайне необходим.
Через полтора месяца, 29 апреля, писатель вос-
пользовавшись наступившей теплой весенней по-
годой, уехал на дачу в деревню Чеченино, в 50
верстах от Нижнего вниз по Волге. Здесь он
едва не утонул, переезжая через реку во время
весеннего шторма. Буря застигла писателя и его
гостей посредине реки, и только каким-то чудом
пассажирам удалось спастись.
В три часа ночи 7 марта 1898 года в своей
квартире, в доме Большакова, писатель был
арестован помощником начальника нижегород-
ского губернского жандармского управления и за-
ключен под стражу, а в пять часов вечера того же
числа отправлен в Тифлис.
Это был второй арест писателя в родном городе.
Поездка в Тифлис в сопровождении жандармов
была связана с обвинением писателя в принадлеж-
ности к тифлисскому кружку, занимавшемуся ре-
волюционной пропагандой среди рабочих. Дело
в отношении Горького было на этот раз прекра-
щено, но всё же Алексею Максимовичу пришлось
просидеть некоторое время в тифлисской тюрь-
ме, в так называемом Метехском замке...
Когда Алексея Максимовича арестовали и
увезли в Тифлис, семья его решила ликвидиро-
вать квартиру Большакова и уехать в Самару,
где и устроилась на даче в окрестностях города.
Из Тифлиса Алексей Максимович и вернулся на
эту дачу, где отдыхал и лечился.
Почти весь период жизни в большаковском до-
ме с добровольными и вынужденными выездами
773
Из города прошёл дЛя писателя й удручающей
обстановке нужды. Это создавало прямую угро-
зу обострения туберкулеза, который сам писа-
тель шутливо называл «маленькой чахоточкой».
В своем письме к издателю Батюшкову, вы-
славшему Горькому авансом сто рублей, Алексей
Максимович говорил: «...Сто получил и рад. Это
для меня — месяц свободы. Еще раз спасибо.
Ожидания вашего не обману». И тут же обра-
щается к Батюшкову с просьбой приобрести в
столичном книжном магазине за рубль книгу
иностранного автора и кредитовать писателя
этой суммой. А весной, когда Алексея Максимо-
вича отправили в Тифлис, Екатерина Павловна
писала В. А. Поссе: «Завтра Алексея отправля-
ют туда для разбора дела... У нас, как на зло,
было в доме 40—50 копеек»...
Помощь А. М. Горькому со стороны Литера-
турного фонда была ограниченной. Так, за весь
нижегородский период писатель получил от фон-
да всего 350 рублей, которые и вернул с лихвой
(в 1905 году Алексей Максимович передал фонду
500 рублей).
И всю эту горечь переживаемых жизненных ли-
шений, протекавших даже до 1903 г., писатель или
скрывал от окружающих, или выражал в форме
веселой, остроумной шутки. Имеется такое письмо
к владельцу нижегородского книжного магазина:
«Книжный музей» — Гусеву:
Милостивый Государь г-н «Книжный музей»!
Одолжите разорившемуся литератору 60 р.,
сроком на 10 лет с уплатою по 50 к. в месяц, в
чем клятвенно подписуюсь».
Письмо подписано «Цеховой малярного цеха и
бывший почетный академик А. Пешков...»
174
ДОМ No 82 ПО УЛИЦЕ М. ГОРЬКОГО
Вернувшись 31 июля 1898 года из Самары в
Нижний, Алексей Максимович остановился в
старинной «Почтовой» гостинице, против Черно-
го пруда. Квартира в доме Большакова на Ильин-
ке была ликвидирована.
Месяц он прожил в доме Каменева на Гребеш-
ковской улице. Неподалеку находились мало-
покровские «веселые дома» — «ямы», с их шум-
ной, скандальной ночной жизнью. Это было не
по душе писателю.
В начале ноября А. М. Горький переезжает в
дом купца, гласного думы, мясного торговца Ни-
колая Хрисанфовича Курепина.
У Курепина на Полевой было два дома. В
первом, угловом доме жил врач Елпатьевский,
писатель, близкий знакомый Алексея Максимо-
вича. Во втором по Полевой, точнее во флигеле
большого «курепинского» дома, поселился Горь-
кий с семьей, заняв весь дом, за исключением
подвального помещения. В столовой у Алексея
Максимовича были собраны разнообразные пев-
чие птицы: желтые чижи, красногрудые снеги-
ри и даже маленькие серые чечетки. Птиц писа-
тель очень любил.
На квартире его в доме Курепина посетители
не переводились целыми днями. Это паломниче-
ство к Горькому разрослось до громадных разме-
ров. Отказа в приеме не было, несмотря на то, что
писатель был крайне занят. На вопрос одного из
гостей, почему Алексей Максимович допускает
в рабочее время публику, никому не отказывая,—
последовал добродушный «окающий» ответ:
— Обидятся!..
775
Кого только в это время не было в гостах у пи-
сателя! Литераторы из столиц, артисты, адвока-
ты, начинающие писатели, рабочие, крестьяне и
прочие посетители, вроде разорившегося купца-
старика Зарубина, исключительно педантичного
человека, который за неправильно взятую с него
копейку сбора довел судебное дело до сената,
земские и городские деятели, врачи, фотографы
и старые приятели, друзья детства—птицеловы.
Доброта и отзывчивость Алексея Максимови-
ча—отличительные черты его характера в моло-
дости— сохранились на всю жизнь и привлекали
к нему самых разнообразных людей.
Живя в «курепинском» доме, Горький снабжал
книгами начинающих авторов, посылал учебники
для школ. Часто он, сам стесненный в средствах,
не находил возможным отказать в материальной
помощи нуждающемуся человеку. И в то же время,
вместе с изумительной добротой и сердечностью,
в Алексее Максимовиче уживалась строгая требо-
вательность и к себе и к близким. Чем ближе к
Алексею Максимовичу стоял человек, тем строже
и суровее реагировал писатель на его поступки.
Обмануть Алексея Максимовича было трудно.
Кроме того, человек пытавшийся сделать это, те-
рял в его глазах всякое значение. Отход от такого
человека происходил просто, твердо и безвозврат-
но. Были случаи, что простое невыполнение пору-
чений, данных писателем, завершалось «пробор-
кой». «Школить» молодежь он умел. Это умение он
сохранил и до последних дней. В то же время труд-
но было отыскать более сердечного и отзывчивого
друга, нежели Горький. В тяжелые жизненные
минуты, постигшие близкого ему человека, он не
останавливался ни перед чем, чтобы помочь ему.
176
* * *
Всем хозяйством в доме Алексея Максимовича
заведовала его теща—Мария Александровна Вол-
жина (1848—1939 годы). Распоряжения «самого»,
то есть Алексея Максимовича, нередко приводи-
ли в ужас экономную хозяйку.
— Знаете, какую штуку отчудил Алексей Ма-
ксимович? — говорила Мария Александровна,
отображая на своем добром лице искреннее стра-
дание.—Дров нам привезли около сажени,—про-
должала она,—а как на грех его старые приятели
явились—птицеловы. Вместе они птиц когда-то с
ним ловили... Без дров, говорят, сидим. Помоги,
будь друг! А наш-то, знаете, какой?.. Берите,
говорит, у меня — вон сколько мне привезли! Те
и рады. Все забрали. Птицеловам теперь хорошо,
в тепле сидят, а мы опять покупай!
И через несколько дней1:
— А у нас опять беда! Пива вчера две корзины
купили. Запасти велел—приезжих из Москвы
ждем. А тут к Степану1 2 друг пришел в гости,
Евсей этот непутевый...
— Художник Евсей Бездомный3?
— Он самый! Ну, к вечеру всё пиво выпили!..
Сунулась я в корзины—все бутылки пустые. Сте-
пан, конечно, мужик большой, видный, а Евсей
1 Автор допустил здесь неточность. Просмотрев кор-
ректуру настоящей книги, Е. П. Пешкова поправила
Ф. П. Хитровского: этот эпизод относится к периоду
пребывания Алексея Максимовича с семьей на Канатной
улице в доме Лемке.
2 Степан Гаврилович Петров-Скиталец (1868—1941
годы) —поэт и беллетрист.
3 Евстигней Иванович Уланов — художник-карика-
турист.
12 ф. П. Хитровский 777
этот — от горшка два верШка! И как в такуф
пигалицу целое ведро вместилось? Прямо понять
не могу!..
НИЖЕГОРОДСКИЙ ОСТРОГ
— Где живете?—У острога... За острогом... И
еще: на Острожной улице, на Острожной площа-
ди, на Арестантской площади, или еще — у Аре-
стантских рот. Далее были: Острожный переулок,
Напольно-Замковая улица.
Все эти «острожно-арестантские» слова с дет-
ких лет и до глубокой старости как бы въедались
в жизнь и сознание нижегородских обывателей.
Последние сроднились с ними, предполагая, что
без здания с четырьмя высокими башнями по
углам, с огромными, круглыми пустыми окнами в
этих башнях, без каменных стен и частокола, без
часовых, шагающих лениво, нет и не может быть
другой жизни в старом городе.
Нижегородский острог построен при Николае I.
Удивительно в этом здании отразилась эпоха
николаевщины—пора мрачного царствования. Ни
одной яркой детали. Прямолинейная громада
камня. Нелепые, тусклые гнетущие наслоения в
виде нашлепок — над башнями, а затем—плиты.
Железные, квадратные, разошедшиеся на стыках,
с выпуклыми тиснениями.
В ночь на 17 апреля 1901 года Алексей Макси-
мович Горький после длительного обыска в его
квартире в доме Лемке был арестован и заключен
в первый корпус нижегородского острога.
Железо на полу, железо на ногах живых лю-
дей — заключенных, железные решетки везде, ку-
да только может проникнуть свежий воздух.
178
Вот какие стихи написал Алексей Максимович
В тюрьме об этих железных тисках-решетках
старой жизни:
Сквозь железную решетку
С неба грустно смотрят звезды.
Ах, в России даже звезды
Светят людям сквозь решетки!
Ни одна из старых тюрем в России не играла,
пожалуй, такой роли, как нижегородская. Эта
тюрьма была центральным этапом на пути в ка-
торгу, ссылку в Восточную Сибирь.
Песни заключенных несутся в окраинные ули-
цы, их, затая дыхание, слушают ребята этой ули-
цы, собравшись на пыльной серой лужайке близ
тюремной стены. Тихая грусть напева разливает-
ся в вечернем воздухе.
Вместе с Алексеем Максимовичем в остроге на-
ходились С. Г. Петров-Скиталец, гимназистка
Лидия Соколова и др. В тюремных камерах, ря-
дом с угловой башней — против нынешнего опер*
ного театра, было заключено 13 человек «полити-
ческих».
Девятисотые годы... Происходит первая рус-
ская революция 1905 года,—затем идут годы
черной реакции. Тюрьма принимает иных лю-
дей... Они также поют песни, но в песнях звучит
твердость и уверенность в своей силе, в неизбеж-
ной победе.
В нижегородской тюрьме выходила газета за-
ключенных, заполненная рядом статей, заметок, с
отделами по форме настоящих газет: передовой,
фельетоном, «среди газет», хроникой. Газета ве-
лась в стихах и прозе и именовалась «органом
политических в Нижнем Новгороде». Называ-
лась она—«Тополь». Редактором ее был некто
179
12*
«Нет», а издателем — «Зет». Вышло четыре но-
мера. «Плохо дело с бумагой, — отмечается в
третьем номере.—Следующий номер или не вый-
дет, или его придется по древнеегипетскому об-
разцу выпустить на. древесной коре».
Номер, однако, вышел. В нем помещен ряд за-
меток, касающихся смертной казни: «Нам пере-
дают, что при казни бодрее других держал себя
Кузнецов и очень пал духом Хлебопашцев».
ДОМ № 19 ПО УЛИЦЕ им. СЕМАШКО
Дом № 19 по улице имени Семашко принадле-
жал крупному финансовому дельцу и директору
банка — Н. Ф. Киршбауму, как и соседний с ним
дом № 17 (по современной нумерации). Кирш-
баум жил широко, по-барски.
Алексей Максимович снял обширную квартиру
в доме № 19 осенью 1902 года, после возвраще-
ния из арзамасской ссылки.
Дом был довольно вместительным, но в после-
революционные годы он был территориально «уп-
лотнен»—из квартиры понаделали ряд каморок.
В ту пору популярность Алексея Максимови-
ча в городе была исключительно велика. Его в
Нижнем Новгороде знали все, от мала до велика,
от обитателей ночлежного дома Бугрова до
крупных купцов и властей—духовных и светских.
Любили Горького и гордились им все передовые
люди того времени, тянулись к нему разнообраз-
ные таланты: актеры, певцы, художники, му-
зыканты, писатели... И каждый из этих людей
знал, что найдет у Горького и дружеское одоб-
рение, и серьезную критику, и помощь, и под-
180
A. M. Горький с семьей в конце 1903 г.
/а/
держку. Зорко следили за писателем местные
жандармы, снявшие для наблюдения за Алексеем
Максимовичем квартиру против дома № 19.
Жил Алексей Максимович открыто. Самыми
близкими ему посетителями были писатели, ча-
сто бывали Е. К. и П. П. Малиновские., А. А. Гу-
сев, Р. А. и 3. Ф. Штюрмеры, артисты труп-
пы Народного дома, приезжали из Москвы
Ф. И. Шаляпин, Леонид Андреев. В этот период
Горький уже тесно связан с Нижегородской
организацией РСДРП, активно участвуя в рево-
люционной деятельности. У него бывают Я. М.
Свердлов, А. И. Пискунов, И. П. Ладыжников,
В. А. Десницкий, с которыми до конца жизни его
связывали дружеские отношения.
♦ * *
В 1903 году на третий день рождественских
праздников, перед отъездом Алексея Максимо-
вича в Москву, в его квартире устроили дет-
скую елку для двухлетней дочурки Кати и пяти-
летнего сына Максима. На елку пригласили так-
же и детей многочисленных знакомых. Детский
праздник завершился появлением ряженых.
В гости к Пешковым пришли ряжеными: Анна
Степановна, соседка по квартире, простая женщи-
на, славная, остроумная, со своими двумя родст-
венницами-девицами, Александр Петрович Хваль-
ковский (техник, ближайший сотрудник зна-
менитого по Волге механика-самоучки В. И. Ка-
лашникова), которого друзья называли просто
«Петровичем», и еще ряд знакомых.
Решив идти ряженым к Алексею Максимови-
чу, «Петрович» принял меры, чтобы обеспечить
себя соответствующим костюмом, одеться по-
182
оригинальнее. Ему хотелось выбрать костюм
Наполеона.
— На что, можно сказать,— говорил парик-
махер,— лучше будет: прилично и оригинально.
Сюртук дадим вам серый, с эполетами, одноборт-
ный. Брюки соответствующие. Лосины вот надо
бы, да нет лосин у медея. Ну и не беда. Краги
оденете, к штиблетам подойдут превосходно. А
главное, шляпа имеется хорошая, настоящая на-
полеоновская. Как есть стиху соответствует: «На
нем треугольная шляпа и серый походный сюр-
тук». А чтобы уж вам совсем Наполеоном заде-
латься, так совет дам: как придете в комна-
ты— руки на груди скрестите, да так всё время
и ходите со скрещенными руками. Ну, тогда никто
не отличит от настоящего, а если еще молчать
будете да брови хмурить, ну «крышка»: приве-
дите мать покойного с того света — в жизнь не
отличит от настоящего, ей богу, право!
Часам к десяти ряженые собрались к Анне
Степановне. Сама она оделась цыганкой. В яр-
ком костюме с гремящими на груди монетами,
быстро сбежала вниз на кухню к Пешковым:
— Можно ли? Ряженые у меня готовы.
— Ждем, пожалуйста, — заявили хозяева.
Толкаясь и смеясь, с шутками и прибаутками,
спускались ряженые по лестнице во второй этаж
к квартире писателя.
— Ряженых принимают?
— Пожалуйте, пожалуйте, — радушно говорит
Алексей Максимович, выходя на шум в переднюю
и разглядывая с любопытством ряженых.
Гурьбой, несколько робея, направились все в
комнату направо. Окна этой комнаты выходили
на Ковалихинскую площадь. У противоположной
/53
от входа стены стояло пианино. Посредине ком-
наты высилась красиво убранная елка.
Запросто, дружески, поздоровавшись с ряже-
ными, Алексей Максимович пригласил всех к
столу. «Петрович», выпив и закусив, решил, что
настало время приступить к выполнению своей
роли. Откинув правую руку в сторону и выпятив
по направлению к стене указательный палец, он
замогильным голосом произнес:
— Всемирная история — это я!
Алексей Максимович добродушно рассмеялся.
Веселье разгоралось. Решено было танцевать.
Елку отодвинули в угол. Заиграла музыка. Тан-
цевали простые танцы: кадриль, польку, лянсье.
В антрактах, под гармонию, принесенную ряже-
ными, плясали «Русскую». Пели хором волжские
песни. Весь вечер Алексей Максимович занимал
гостей. В антрактах хозяин под руку подводил
гостей к столу и сам наливал рюмки. Особое вни-
мание он оказывал «Наполеону».
Вечер закончился в четвертом часу ночи.
Радушие и приветливость хозяев остались па-
мятными на всю жизнь, и старик Хвальковский
часто, рассказывая о своей молодости, не мог
говорить об этом незабываемом вечере без душев-
ного волнения. А больше всего он говорил о
сердечном хозяине — Алексее Максимовиче, то-
гда уже известном писателе Максиме Горьком.
МИЛЛИОНКА — НИЖЕГОРОДСКОЕ «ДНО»
В Петербурге, в центре, была Миллионная ули-
ца. В Нижнем этим именем звалась окраина на
берегу Волги, местность, населенная своеобраз-
184
ними людьми — «босяками», обитателями углов
и ночлежек. Звали этих людей также «золото-
ротцами» и «золоташками», как бы подчеркивая
их особое положение в жизни.
Шумливая, буйная Миллионка размещалась
вдоль всей Живоносновской улицы, захватив в
ширину почти весь квартал, прилегающий к
Волге. В центре его —базар «Обжорка». На де-
ревянных лотках — горы прикрытых тряпицами
«сбоев»: печенки, легкого...
— Эй, солдат, подходи проворнее, за копейку
горло отрежу! — кричит бойкая торговка с над-
ломленным носом. Рядом в больших котлах-кор-
чагах — пельмени.
В зимнее и осеннее время торговки, в боль-
шийстве старухи, сидели на корчагах. Для поку-
пателей и их «сугрева» каждая торговка «Обжор-
ки» всегда имела в запасе водку.
Почти в каждом доме центральной улицы Мил-
лионки были кабаки. Ежеминутно, под скрип
ржавых блоков, отворялись маленькие, обшитые
кошмой и обитые парусиной двери, выбрасывая
на грязную улицу струю кислого, сгущенного
воздуха. У домов Косолапова, Андреева, около
бани Ахапкина— на бревнах, тумбочках и пря-
мо на тротуаре сидели женщины Миллионки,
ожидающие «спроса». Опухшие лица в синяках,
ссадинах, рубцах и шрамах...
* * *
— Молодежь ставит мне вопрос, — говорил
А. М. Горький,— почему я писал о «босяках»?
— Живя среди мелкого мещанства, видя перед
собой людей, единственным стремлением кото-
рых было стремление жульнически высосать
185
кровь человека, сгущать ее в копейки, а из ко-
пеек лепить рубли, я возненавидел эту комари-
ную жизнь обыкновенных людей, похожих друг
на друга, как медные пятаки чеканки одного го-
да. Босяки явились для меня «необыкновенными
людьми». Необыкновенно в них было то, что
они — люди «деклассированные», оторванные от
своего класса, отвергнутые им,—утратили наибо-
лее характерные черты своего классового облика.
В Нижнем, в Миллионке, среди «золотой роты»,
дружно уживались бывшие зажиточные мещане
с моим двоюродным братом Александром Каши-
риным — кротким мечтателем, с художником
итальянцем Тонтини, учителем гимназии Гладко-
вым, бароном Б.1, с помощником полицейского
пристава, долго сидевшим в тюрьме за грабеж, и
«сознательным вором» Николкой-генералом, на-
стоящая фамилия которого была фан-дер-Флит.
— Странные были люди среди босяков, и мно-
гого я не понимал в них, но меня очень подкупа-
ло в их пользу то, что они не жаловались на
жизнь и о благополучной жизни «обывателей» го-
ворили насмешливо, иронически, но не из чувст-
ва скрытой зависти, не потому, что «видит око,
да зуб неймет», а как будто из гордости, из со-
1 Барон Б. — это барон Бухгольц, потомок дворянской
фамилии. В Нижнем жил в 80-х годах. Барон одно время
учился в дворянском институте, но был исключен из
последнего. После института, опускаясь ниже, попал на
нижегородское «дно», «Миллионку», где спился оконча-
тельно и умер. М. Горький, знавший, Бухгольца лично,
взял его за прототип, когда писал своего Барона в пьесе
«На дне». Фотограф М. П. Дмитриев, по просьбе Але-
ксея Максимовича, сфотографировал его для В. И. Кача-
лова, который исполнял в Художественном театре в пьесе
«На дне» роль Барона.
/36
знания, что живут они плохо, а сами по себе луч-
ше тех, что живут «хорошо»...
♦ * *
Среди части публики и даже иных ниже-
городцев укрепилось мнение, что Алексей Ма-
ксимович сам был в молодости завсегдатаем
Миллионки, обитателем ее ночлежек и углов.
Это неверно. Можно лишь отметить, что в дет-
стве и юности Алексей Максимович хорошо знал
Миллионку, так же, как знали ее ребята ниже-
городских улиц и полевых окраин, посещая эту
местность по пути на Волгу. Миллионка была
центральным этапом дневной жизни уличных ре-
бят, привлекая и захватывая последних своей
яркой бытовой обстановкой.
Прошли годы... Миллионка после ликвидации
мрачного нижегородского «дна» с ночлежками,
«углами», кабаками Романычева, «интеллигент-
ной» чайной «Столбы» — одной из «заплат на
трещину души, желающей жить», — как писал
Горький о таких организациях А. П. Чехову в
феврале 1900 года, — превратилась в спокой-
ную, деловую улицу. Великая социалистическая
революция, радикально изменив условия жизни
людей, ликвидировала Миллионку.
ПОСЛЕДНИЙ ПРИЕЗД А. М. ГОРЬКОГО
В РОДНОЙ ГОРОД
В начале лета 1935 года Алексей Максимович
в последний раз посетил свой родной город, с ко-
торым крепко был связан двадцативосьмилетней
жизнью и деятельностью.
787
К этой поездке, к встрече с обновленным горо-
дом, носящим его имя, писатель радостно гото-
вился.
За много дней до отъезда в родные места
Алексей Максимович оживленно толковал с
близкими о Волге, Нижнем, о людях Нижнего.
После редакционного совещания, посвященного
очередному выпуску журнала «Наши достиже-
ния» Алексей Максимович по обыкновению при-
гласил участников к себе на вечерний чай. На-
чалась товарищеская беседа. В центре, как все-
гда, оказался хозяин. Собеседник, а главное,
рассказчик Алексей Максимович был исключи-
тельный. На этот раз он превзошел себя, расска-
зывая о старом Нижнем, о старых людях, о газе-
тах, цензорах, купцах.
♦ * *.
Ясный, теплый летний день. Небольшой авто-
мобиль-«чуланчик», как назвал его Алексей Ма-
ксимович,—остановился у входа на Звездинский
бульвар. Высадив пассажира — высокого, худого
старика с морщинистым лицом и низко навис-
шими седыми усами,— автомобиль откатился
в сторону и встал у решетки на бывшей Звездин-
ской дамбе.
В семидесятых годах прошлого столетия по
этой дамбе лежал путь от Большой Покровки
(ныне ул. Свердлова) на Полевую, перерезая
звездинские овраги и пруды с зеленой, пахнув-
шей гнилью и плесенью, водой. Эти пруды в на-
ше время сменились ровными бульварами.
У самой дамбы, как и в дни детства писателя,
стоит двухэтажный каменный дом. 57 лет прошло
с тех пор, как 12-летний Алеша Пешков жил в
/88
Вид старой Звездинки (70—80-е гг.).
этом доме «в услужении» у своего дяди—чертеж-
ника Сергеева.
Напрягая память, писатель пытается вспом-
нить, подробно восстановить картины далекого
прошлого, невозвратного детства.
Раннее утро. По улицам движутся сонные люди.
Из квартиры чертежника на внутренний двор
открывается окно. Полуодетая старуха Матрена
Ивановна, мать чертежника, кричит:
— Лексей, бес проклятый, куда запропастил-
ся!.. Самовар ставь, печь растопи...
Для няньки-мальчика наступает тяжелый,
скучный трудовой день.
Господи, господи, скучно мне,
Хоть бы уж скорее вырасти,
А то жить терпенья нет,
Хоть удавись, господи прости... —
189
пишет Алеша, отражая в наивной стихотворной
форме свои детские настроения.
Над ужасом старой мещанской «соленой» жиз-
ни— яркое пламя красоты и молодости: Короле-
ва Марго. Она возбудила предчувствие еще неве-
домой, неиспытанной любви, чистой и прекрасной.
Только песне нужна красота,
Красоте же и песни не надо,—
вспоминаются слова влюбленного в Королеву
офицера.
Дикая тетка Матрена, стоя на коленях, молит
своего мещанского бога: «Господи, ничего я не
прошу, ничего мне не надо... А сноху накажи,
господи, меня ради...» «Молодая «Сергеиха», вы-
драв за уши Алешу, тут же убеждает его: «Ты
должен понимать, что взят из нищей семьи! Я
твоей матери шелковую тальму подарила со стек-
лярусом!..»
I* * *
«Чуланчик» останавливается на площади Сво-
боды, у здания бывшего острога. В этот острог
Алексей Максимович был заключен дважды: в
1889 и 1901 годах.
Писатель побывал в Сормове, на автозаводе, в
центральной части города. Его восхищали мас-
штабы городского строительства; порадовали
зеленые улицы и цветники воскресшего в его памя-
ти ранее грязного, закоптелого Сормова. Исклю-
чительное впечатление произвело на Алексея Ма-
ксимовича посещение автозавода.
Он живо интересовался вопросами реконструк-
ции города, обещал сам впрячься в это дело и
приложить свою энергию к тому, чтобы помочь
городу стать красивейшим в Союзе.
Оглавление
От издательства ... •......................... 3
Над любимой темой (Вместо предисловия) .... 4
1
ДЕТСТВО АЛЕШИ ПЕШКОВА
В старом городе на Волге...................... 9
Каширинский род............................... 18
Дед...............•...................... 18
Бабушка .................................. 28
Мать Алеши Пешкова и Анна Кирилловна
Заломова................................. 30
Алеша Пешков в каширинской семье............. 34
Детские годы Алеши Пешкова................... 40
Самокаты ............................ . . . 44
Каширины в Канавине........................ 52
Алеша Пешков „в людях".................• . . . 62
II
М. ГОРЬКИЙ В НИЖНЕМ НОВГОРОДЕ
Возвращение Горького из Самары................ 67
В „Нижегородском листке" ................. . 69
Рабочий день в редакции „Нижегородского листка" 74
А. М. Горький и нижегородская интеллигенция . 79
Горький и Шаляпин............................. 88
Горьковская елка..............................105
В ссылку......................................112
Горьковский банкет ...................... 112
Проводы писателя в ссылку.................116
В путь . .................................119
191
in
ПАМЯТИ ВЕЛИКОГО ЗЕМЛЯКА
В современном городе Горьком..................123
Реставрация „Домика Каширина4*................132
Экспозиция „Домика**..........................134
Первые посетители музея-„Домика“..............148
„Домик** в дни Великой Отечественной войны . . 155
„К нему не зарастет народная тропа............158
Приложение
ПО ГОРЬКОВСКИМ МЕСТАМ
Дом № 12 по улице Карла Маркса............167
Дом № 3 в Тихом переулке..................169
Дом № 68 по Краснофлотской улице..........172
Дом № 82 по улице М. Горького.............175
Нижегородский острог......................178
Дом № 19 по улице им. Семашко.............180
Миллионка—нижегородское „дно**............184
Последний приезд А. М. Горького в родной город 187
Хитровскии Федор Павлович
СТРАНИЦЫ ИЗ ПРОШЛОГО
Редактор Л. Ф. Гаранина.
Художник В. М.Т у к м а ч е в Худож. редактор Л.И. Немченко.
Техн, редактор К. А, Захаров. Корректор Т. И. Пелевина
Ответственный за выпуск Маслова О. И.
Изд. № 3795. Подписано к печати 4/IV 1960 г. МЦ 10443. Бумага
70Х92’/з2—6(7,02) печатных=6,54 уч.-изд. листа Тираж 15000 екз.
Заказ № 5406. Цена 2 р. 95 к.
Горьковское книжное издательство, г. Горький, Кремль, 2-й Корпус.
Тип. изд-ва „Горьковская правда", г. Горький, ул. Фигнер, 32.
2 р. 95 к.
с 1/1 1961 г. цена 30 к.
ГОРЬКОВСКОЕ
КНИЖНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
1960