Автор: Брукс Ч.  

Теги: медицина   психология   психотерапия   психоанализ  

Год: 1997

Похожие

Порабощение любовью. Как вернуть себе себя

Вредные родители. Как вернуть себе нормальную жизнь.

Восстановить здоровье

Живи без масок. Как перестать играть роли и вернуть себе подлинность

Текст 
                    Чарльз БРУКС
ЧУВСТВЕННОЕ
СОЗНАВАНИЕ
Как вернуть себе полноту
переживания


Charles V.W. Brooks
SENSORY AWARENESS
The Rediscovery of Experiencing
The Viking Press
New York 1972


Чарльз БРУКС
ЧУВСТВЕННОЕ СОЗНАВАНИЕ
Как вернуть себе полноту
переживания
Либрис
Москва 1997


Перевод с английского М.Папуш
Современный "цивилизованный" человек опирается
не на собственный опыт, а на погребающее его под собой
наследие чужой концептуализации. Всю свою жизнь мы
опираемся на авторитеты, что не избавляет нас от страха
перед жизнью и депрессии. Мы все меньше доверяем себе,
теряем непосредственность и остроту восприятия, прису-
щую детям.
Эта книга о том, как вернуть себе подлинность и
полноту переживания, "как прорваться сквозь покровы
оглядки на авторитет - своими ушами, глазами и нервами,
чтобы наши руки постигли этот мир, а сердца - почувство-
вали".
Работой Шарлотты Селвер, описываемой в этой книге,
заинтересовался ряд психоаналитиков, и некоторые из них
- Эрих Фромм, Клара Томпсон и Фредерик Перлз, - стали
ее учениками. Перлз позже включил многое из того, чему
научился на ее уроках, в гештальттерапию.
© 1972 by Charles V.W. Brooks
© Перевод, М.Папуш, 1997


У меня нет родителей:
Я сделал небо и землю своими родителями.
У меня нет дома:
Я сделал сознавание своим домом.
У меня нет ни жизни, ни смерти:
Я сделал волны дыхания своей жизнью и своей смертью.
У меня нет божественной силы:
Я сделал честность своей божественной силой
У меня нет средств:
Я сделал понимание своими средствами.
У меня нет магических тайн:
Я сделал характер своей магической тайной.
У меня нет тела:
Я сделал длительность своим телом.
У меня нет глаз:
Я сделал вспышки света своими глазами.
У меня нет утей:
Я сделал чувствительность своими ушами.
У меня нет конечностей:
Я сделал точную быстроту своими конечностями.
У меня нет стратегии:
Я сделал «незамутненность мысли» своей стратегией.
У меня нет замыслов:
Я сделал «мгновенное использование шанса» своим за-
мыслом.
У меня нет чудес:
Я сделал правильное действие своими чудесами.
У меня нет принципов:
Я сделал приспособление к любым обстоятельствам
своим принципом.


У меня нет тактики:
Я сделал пустоту и полноту своей тактикой.
У меня нет друзей:
Я сделал ум своим другом.
У меня нет врага:
Я сделал невнимательность своим врагом.
У меня нет доспехов:
Я сделал благоволение и праведность своими доспехами.
У меня нет замка:
Я сделал неподвижный ум своим замком.
У меня нет меча:
Я сделал отсутствие самости своим мечом.
(Неизвестный самурай 14 века)


СОДЕРЖАНИЕ
ОТ АВТОРА 9
ВВЕДЕНИЕ 11
1. Бытие в мире 13
2. Прийти в чувство 19
3. Природа и «вторая» природа 26
4. Палец, указывающий на луну 30
ЧЕТЫРЕ ДОСТОИНСТВА ЧЕЛОВЕКА 33
5. На пути к стоянию 34
6. Стояние как отношение 41
7. Некоторые трудности 44
8. Кто стоит? 47
9. Стояние, с ног до головы 53
10. Ходьба: передвижение и бытие 60
11. Хара 64
12. Поза стояния 68
13. Лежание как действие 76
14. Лежание как отношение 82
15. Сидение 92
К БОЛЬШЕЙ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ
ВО ВЗАИМОСВЯЗЯХ 109
16. Похлопывание как стимуляция 111
17. Простой контакт 118
18. Активный контакт 130
19. Работа с объектами 137
20. Работа с силой тяжести 149
21. Вверх и вниз 155
22. Работа на природе 161
7


23. Работа на природе (продолжение) 167
24. Слово и голос 172
25. Вкус 178
26. Знаток 185
27. Зевание и потягивание 193
28. Доставание рукой и накрывание на стол 198
29. Давать и принимать 204
30. Давать и принимать (продолжение) 213
31. Отдавать и принимать голову 219
32. Игра с мячами 227
33. Чувствование собственной головы 235
34. К расширенному сознанию 241
35. Чувственное сознавание в коммуникации 250
ЭПИЛОГ 261
ПРИЛОЖЕНИЯ 265
A. Эльза Гиндлер: Arbeit am Menschen 266
B. Заметки о Дзен 271
C. Отчеты 279
8


ОТ АВТОРА
Эта книга - попытка передать словами невербальную
сущность чрезвычайно тонкой и глубокой работы, которой
моя жена, Шарлотта Селвер, посвятила свою жизнь. В
течение трех лет с небольшими перерывами я многократно
переписывал рукопись, пользуясь советами Шарлотты. Во
время этих переделок мы поняли, что переживание чув-
ственного сознавания столь индивидуально, что любая
попытка перевести его в слова обязательно обнаруживает
уникальный характер и подход к жизни того, кто это
делает. Поэтому во многих случаях я не следовал советам,
а имел смелость утверждать собственные взгляды и описы-
вать собственные переживания, опираясь на весь свой
собственный интеллектуальный и литературный опыт (с
которым я постоянно должен был сражаться, пустившись
в это предприятие).
Тем не менее я полагаю, что здесь много такого, что
можно признать реальным и земным. Значительная часть
этого исходит от Шарлотты. За немногими исключениями
эксперименты, которые здесь описаны, - это ее экспери-
менты, а вопросы - ее вопросы. Если мне иногда удается
создать контекст, в котором эти эксперименты и вопросы
оживают, это связано с восстановлением в переживании ее
уроков, которые стали основным содержанием моей жизни
в течение последних пятнадцати лет.
Это отчасти автобиография, отчасти философские рас-
суждения, отчасти руководство для изучающего чувствен-
ное сознавание, отчасти слабый вербальный эквивалент
9


реальных переживаний. Все это вместе полно и ясно в той
степени, в какой мне сейчас это доступно.
Я не был знаком с
почитаемой Шарлоттой
учительницей, которой
она, по ее словам, обязана
всей этой работой. Я знаю
только Шарлотту, и для
меня это - ее работа. Воз-
можно, когда-нибудь это
будет работой многих лю-
дей - уже сейчас число
их увеличивается - пото-
му что это работа любви и
реальности.
Я благодарен многим
друзьям за полезные со-
веты: Ричарду Бейкер-
роси из дзенского центра в Сан-Франциско, профессору
Аллену Уолкер Риду, д-ру Бернарду Вейтцману, Конни
Зигель, д-ру Эдварду Диси, д-ру Джорджу Дибезу, моему
издателю Стюарту Миллеру. Я благодарен покойному
Алану Уотсу, поддержавшему меня.
Более всего я благодарен Биллу Литтлвуду за закалку
сплава, из которого выкован этот инструмент. Без любви,
ясности и постоянства, которые руководили его подчас
спартанской рукой, это получилось бы гораздо менее
правдивым, чем оно есть.
10


ВВЕДЕНИЕ


1. БЫТИЕ В МИРЕ
После сильных дождей на прошлой неделе мы сажали
в саду семена. Они уже всходят. Я когда-то наблюдал, как
глубоко и проникновенно, с удивительной решительностью
юности маленькие корешки пробивают свой путь вниз
через твердые частички почвы, и я почти что могу видеть
стебельки и почки, развертывающиеся в воздухе, который
и я вдыхаю и выдыхаю, под тем же солнцем, которое греет
мне кожу. Это прямо ведет меня к разговору о содержании
этой книги.
Не всякая ли индивидуальная жизнь, как эти семена,
начинается во влаге - в море, во влажной почве, в яйце, или
в материнском лоне? В матке, где объединившиеся клетки
начинают размножаться, пока в них не зародится нечто,
что можно назвать сознанием, новый организм развивает-
ся, полностью и непосредственно окруженный жидкой
средой, которая проникает в каждое небольшое углубле-
ние, объемлет каждую поверхность.
До рождения у нас нет опыта расстояния: мы не имеем
возможности упасть, не слышим звучания чего-то отделен-
ного от нас, не чувствуем тепла, приходящего к нам или
исходящего от нас. Не удивительно, что, появляясь на свет,
мы приникаем к материнской груди, мягкой, как наше
собственное тельце, и нам лучше дышится этим странным
воздухом, когда мать держит нас на своих руках.
В этом новом мире впервые становится возможным -
и даже неизбежным - одиночество: мать может быть, а
может и не быть рядом. Начинают открываться постепенно
обнаруживаемые двери: звуки приходят и уходят, и оказы-
13


ваются связанными с тем, что происходит вне нас; то, к
чему мы прикасаемся, и что прикасается к нам, постоянно
меняется. Наконец калейдоскоп перед нашими глазами
начинает приобретать постоянные, организованные фор-
мы; они находятся ближе или дальше, и с каждой из них
мы можем иметь различные связи.
Хотя нервные окончания нашей кожи непосредствен-
но соприкасаются только с воздухом или с мягкой водой
ванночки, временами - с одеждой, кроваткой и игрушка-
ми, иногда - с матерью, мы не лишены соприкосновения
с миром на расстоянии. Мы можем слышать голос матери
и видеть ее и тогда, когда не имеем возможности к ней
прикоснуться, и, радостно узнавая, мы улыбаемся. У нас
тоже есть голос, который может достигать других и вызы-
вать воспринимаемые реакции. У нас есть руки и ноги,
которые мы можем протянуть и достать что-то - схватить
или толкнуть. Наше растущее сознание охватывает расши-
ряющийся мир, ближний и дальний, и в этом охвате
14


присутствует различного рода контакт. Формы и цвета, до
которых мы не можем дотронуться, присутствуют в наших
глазах, голос - у нас в ушах, запах - в ноздрях.
И вот появляется новый род контакта и непосредствен-
ности, ибо мы обретаем опыт и начинаем копить прошлое,
придавая новое значение настоящему. Вид, голос и запах
матери вызывает воспоминание, и наш живот начинает
сокращаться от голода, а кожа жаждет прикосновения.
Появляется и будущее. Если мы уже голодны, когда мать
появляется, мы улыбаемся в предвосхищении, как котята
уже мурлыкают, еще не получив молока.
Время и пространство, которым не было места в утробе,
постепенно разворачиваются перед растущим ребенком и
становятся вездесущими для взрослого, определяя все
объекты восприятия. Однако они не несут в себе необходи-
мости разделения, разве что лишь в некоторых случаях. То
или иное явление то с нами, то далеко от нас, но поток
явлений по-прежнему объемлет нас, как жидкость в утро-
бе. Нет естественной необходимости, которая могла бы
помешать нам проживать нашу жизнь так же непосред-
ственно и полно соприкасаясь со средой, как соприкасает-
ся с ней любая рыба в воде, олень в лесу или растение в саду.
Но в то же самое время, когда развивается наша связь
с миром, в нас формируется нечто иное, чему нет параллели
ни у одной живой твари. То, что было сначала несколькими
клетками, потом несколькими тысячами, потом несколь-
кими миллионами клеток, развивается в биллионы клеток
нашего мозга, который получает сообщения, соотносит и
организует их и регулирует наши реакции. И голова,
которая вмещает эти клетки, столь велика, громоздка и
неповоротлива, что для нас - единственных среди всех
тварей - ее движение и покой становятся главной заботой
в течение всего детства.
15


Нам суждено продолжать заботиться об этом в течение
всей нашей жизни. В чрезвычайно развитой коре головного
мозга (*1) заложено другое зерно - зерно нашего человечес-
кого делания и неделания (*2). Уникальная человеческая
способность развить вокализацию животных до словесных
символов, фиксирующих быстротечные восприятия в виде
общепринятых понятий, создает для нас второй, условный,
уровень реальности, который, в силу своей обусловленнос-
ти, подменяет или по крайней мере затуманивает первона-
чальную реальность. Ибо первоначальная реальность не
может быть схвачена, ею нельзя овладеть, на нее можно
только указывать.
Наш цивилизованный мир возможен благодаря аб-
страктному мышлению, создающему понятия, и благодаря
фиксирующему их языку. Опыт при этом разделяется на
отдельные фрагменты, многие из которых ясно определи-
мы, общепризнанны и практически полезны, так что из
восприятий множества людей можно составить энциклопе-
дию, а из определенных элементов земли - построить Нью-
Йорк.
(*1) См. А.Т.W.Simeons, Man's Presumptuous Brain (New
York: Dutton,1961), aTaK>KeL.L.Whyte. The Next Development in Man
(New York: Iliot, 1948).
(*2) Уже после того, как были написаны эти строки, я
прочел книги Карлоса Кастанеды «Отделенная реальность» и «Путе-
шествие в Икстлан», и перечитывал их не меньше чем по пять раз.
Его представления о «делании» и «неделании» относятся не к
целенаправленной деятельности, которую я здесь имею в виду, а к
совершенно бессознательной интерпретации восприятий в условных
формах. Однако эти процессы кажутся мне столь тесно взаимосвязан-
ными, а понимание Кастанеды столь непосредственным и глубоким,
что благодаря этому (как и по многим другим причинам) я поставил
бы эти книги в самом начале своей личной библиографии.
16


По-видимому это возможно только для людей. Живот-
ные, непосредственно опирающиеся на свои ощущения,
часто могут передавать друг другу свои восприятия и
чувства, как и мы. Они, как и мы, практически разделяют
мир на опасный и безопасный, полезный и бесполезный.
Но не имея такого мозга, для которого возможен язык,
способный зафиксировать эти разделения в абстракциях,
они не могут, как мы, сознательно опираться на прошлое,
или приобщиться к нашим социальным достижениям. Они
могут лишь непосредственно находиться в постоянно ме-
няющемся настоящем - либо полно и полноценно, либо
иногда, невротически, если мы их обуславливаем. И вместе
с тем, по крайней мере в своем диком состоянии, они не
подвержены отчуждению от природы и потере единства,
жертвой которых становится человечество с его энцикло-
педиями и городами: разделению на то, что мы восприни-
маем, и то, что мы думаем об этом.
Наш мир болен гамлетовской болезнью мышления.
Мы опираемся не на собственный опыт, а на погребающее
нас под собой наследие чужой концептуализации. Вместо
того, чтобы посвятить свои бесконечные таланты удовлет-
ворению немногих простых потребностей или формованию
и украшению, как полевые лилии, земли, мы без конца
вмешиваемся в процессы мира и исправляем его, и возмож-
но, из-за всевозрастающей эксплуатации мы делаем его все
хуже. Да и как может быть иначе? Коль скоро наши
действия вырастают из наших убеждений, то есть понятий,
мы постоянно манипулируем миром, который не воспри-
нимаем непосредственно и который поэтому не можем
знать.
Всю свою жизнь я отказывался от одного авторитета в
пользу другого, и за этим стоял страх жить в мире, в
котором не было бы кого-нибудь вроде меня, кто бы знал.
Но теперь я понимаю, что бесполезно оглядываться на
17


авторитеты, решая, что делать со своей жизнью. Мы
должны прорваться сквозь покровы оглядки на авторитет
- своими ушами, глазами и нервами, чтобы наши руки
постигли этот мир, а сердца - почувствовали. Тогда мы
будем способны и к суждению.
Это требует дисциплины. Примером дисциплины,
необходимой для контроля над буйствующим умом, могут
быть различные формы буддийской и дзен-буддийской
медитации. Другой вариант такой дисциплины - если
только можно говорить об этом в столь величественном
соседстве - является предметом этой книги.
18


2. ПРИЙТИ В ЧУВСТВО
Работа, о которой здесь пойдет речь, сначала - Эльзы
Гиндлер, а затем - Шарлотты Селвер (*1), получила в
течение последнего десятилетия широкое распростране-
ние в «центрах развития» в Соединенных Штатах под
названием «работа с телом». Однако когда недавно нам с
Шарлоттой предложили написать статью об этой работе,
книга, в которую должна была войти эта статья, называлась
«Семинары по работе с психикой» (*2).
Это противоречие создает особую трудность, которой -
ввиду ее настоятельности и значимости - следует посвя-
тить несколько слов в самом начале книги.
Само словосочетание «чувственное сознавание» (senso-
ry awareness), вкотором «сознавание» -основополагающая
характеристика психики - получает соматическое опреде-
ление, подвергает сомнению древнее и почтенное разделе-
ние человека на психическое и соматическое. Это возмож-
но, как я полагаю, постольку, поскольку само разделение
является чисто культурным феноменом, не имея никакой
биологической основы.
Это разделение, понимаемое ныне как «психофизи-
ческая проблема», соответствует все возрастающему в
нашей культуре катастрофическому разрыву между ин-
теллектуальными процессами и чувственным опытом. По
одну сторону разлома находится информация - теории,
(*1) Об Эльзе Гиндлер, Хайнрихе Якоби и о развитии работы
Шарлотты Селвер в США см. Приложение 1.
(*2) Bernard Aaronson, Workshops of the mind (New York: Double-
day, 1975)
19


клише, стереотипы и фантазии, составляющие предмет
большей части разговоров, чтения, умственных привычек,
иными словами - материал сознания. По другую сторону
- переживание реального опыта, которое для огромного
большинства людей сегодня практически ограничивается
переживанием комфорта и дискомфорта.
Однако возникает вопрос, каким образом «психичес-
кое» (mind) оказалось отождествленным с интеллектуаль-
ным, а «тело» - с переживанием опыта. Это существенный
вопрос для истории культуры, потому что при таком
отождествлении совершенно не остается места для искус-
ства, музыки, поэзии, медитации и любви.
В качестве семантического средства разрешения этой
трудности я хочу отметить, что термины «тело» и «ум»
(mind) обозначают различные категории мысли, которые
нельзя ставить в оппозицию друг к другу. Я сам не сразу
пришел к пониманию этого. Я как и другие привык
говорить о «телесных функциях», подразумевая, напри-
мер, дыхание или опорожнение кишечника, но не мыш-
ление или понимание, а под «психическими (mental)
функциями» понимать счет или письмо, но не игру в
хоккей или танцы. Однако теперь, по-прежнему оставаясь
в пределах принятого языка, я могу представить себе свое
«тело» в более расширительном смысле слова, как некую
предметность, в том же смысле, как мы говорим о «жидких
или твердых телах».
Есть однако решающее различие между моим телом и
просто «твердым телом»; оно состоит в том, что мое «тело»
есть организм или организация взаимозависимых тканей,
ни одна из которых не может быть отделена от других без
потери смысла своего существования. Этот организм, ко-
торый визуально и с точки зрения других форм восприятия
может быть определен как «тело», обладает различными
функциями - метаболизмом, дыханием, кровообращением
20


и пр., в том числе разумом (mind). Разум или психика с
этой точки зрения могут быть противопоставлены телу не в
большей степени, нежели метаболизм. Если психика,
определяющая наши реакции, или метаболизм, поддержи-
вающий нашу температуру, перестанут функционировать,
это станет нашим концом - если только не говорить о
возможности сохранить нас «живыми», как ткань в про-
бирке.
Но существует другой, более эмоционально значимый
смысл этого разделения: длительная история различения
тела и души. С этим противопоставлением «плотской
похоти» и «устремлений духа» (aspirations of the spirit)
связаны «надежды и страхи всех лет». Но корни обоих слов
- «aspiration» и «spirit» - связаны с дыханием; а разве
дышит не плоть?
Следует ли нам тогда понимать это разделение челове-
ка на ум и тело как подручное средство, как такое описание
реальности, при котором «ум» или «дух» либо управляют
«телом», либо уступают ему, или при котором «душа»
после смерти или при иных обстоятельствах может поддер-
живать собственное независимое существование?
Почему мы не разделяем таким образом животных? Их
мозг меньше, но сердце их может быть столь же любящим,
и глаза их могут быть столь же «одухотворенными», как и
наши. Не зная абстрактного добра и зла, животные прини-
мают то, что происходит, и страдают без обиды и негодо-
вания. Полные страха перед реальной опасностью, они не
имеют страха смерти. Живя полной жизнью, они не
нуждаются в будущем; мы инстинктивно понимаем это,
когда говорим ребенку, оплакивающему умершую зверуш-
ку и задающему вопрос, попадет ли она на небо, что как бы
ни были животные умны (intelligent), у них нет души, и
они не отправляются на небеса.
21


XXX
Если понимать сознание просто как функцию любой
организации живых клеток, от реактивности амебы до
гения Гёте или Бетховена, вышеназванные неприятные
вопросы оказываются чисто терминологическими; они не
касаются реальной сути жизни. Любая работа сознавания,
основанная на таком понимании, обращается к целостнос-
ти человека, а не к отдельным его частям. Поиски «духов-
ного» или «физического» теряют значение (*3).
Но не выделяем ли мы как раз в этой работе то
специфическое сознавание, которое называем «чувствен-
ным» (sensory), тем самым умаляя самих себя? - На этот
вопрос я отвечаю отрицательно. Нет другого непосред-
ственного сознавания; более того, даже так называемые
«пять чувств» - это лишь понятийные абстракции от
целостности нашего чувствования. Мы ищем чувственного
основания для своих интеллектуальных конструкций,
ищем связи и отношения с вечно пребывающей и вечно
переменчивой землей, ибо только на таком основании
может вырасти органическая структура.
Нельзя сказать, чтобы в Америке недоставало инфор-
мации, но люди мало что знают лично, кроме изолирован-
ных фактов и механических и социальных процессов.
Акцент на чувственном не умалит нас, а обогатит и сделает
более совершенными.
ххх
Каким могло бы быть сознавание саженца в нашем
саду, воспринимающего свет и темноту, влагу и сухость,
тепло и холод, простирающего вниз свои корешки и вверх
(*3) Таково мое понимание концепции Тейяра де Шардена
(«Феномен человека»). Не знаю, правильно ли я его понял, и приве-
дет ли его книга к подобному пониманию других, но для меня его
формулировка соответствует моей собственной интуиции относи-
тельно этой темы.
22


- стебельки и листья, пока однажды он не расцветет и не
даст свои семена? Нас захватывает образ цветения, и мы
говорим, что познаем других по их плодам. Не обладаем ли
и мы органической природой, распространяясь во всех
направлениях, как растения, прорываясь сквозь ограничи-
вающие нас структуры понятий и образов, которые мы
унаследовали? Наши деды полагали, что обладают духом,
стремящимся освободиться из цепей плоти. Не являемся
ли мы плотью, стремящейся освободиться от цепей интел-
лекта? Если мы рассмотрим плоть неврологически, хими-
чески, функционально, она окажется наиболее «духов-
ным» аспектом космоса!
Можно, сказать, что как растения мы чувствительны,
как животные - чувствительны и умны (intelligent). Кроме
того мы также и интеллектуальны. Поэтому термин «чув-
ственное сознавание» можно принять как указание на
отношения, которые общи нам со всеми живыми существа-
ми, и которые, как я намереваюсь показать, нисколько не
меньше человеческих.
ххх
Наше изучение чувствования - это просто изучение
сознания. Можно научиться различать, когда сознание
занято мыслями, когда эти мысли органически возникают
из восприятий, и когда оказываются бессвязными цепоч-
ками ассоциаций. Мы можем заметить, когда мы открыты
реальности момента, и когда, тревожась или силясь кон-
тролировать себя, закрываемся. Мы можем чувствовать,
когда сознание течет свободно, и когда оно встречает
препятствия, останавливается или блуждает.
Мы можем начать понимать, что посредством сознания
мы можем установить связи с тем, что нас окружает, и с
тем, что мы делаем, отказавшись от «слепого», «нечувстви-
тельного», механического взаимодействия со средой. Мы
23


24


обнаруживаем, что ясность восприятия лежит в основе
понимания и разумного поведения. Выражение «Будда во
всем» может относиться не к какому-то специальному
божеству, а к возможности полного сознания в каждом
организме в соответствии с его природой. Это вернет
органам сознания, нашим чувствам, то достоинство, кото-
рое им принадлежит. Это даст нам возможность безопасно
жить в своем реальном восприятии - то поверхностном, то
глубоком, но свободном от бесконечных спекуляций.
25


3. ПРИРОДА И «ВТОРАЯ ПРИРОДА»
Подобно дзенской медитации, чувственное сознавание
- это не учение, а практика. Хотя мы основываемся на
утверждении Эльзы Гиндлер, что в функционировании и
развитии человеческого организма существует естествен-
ная тенденция к порядку, у нас нет какой-либо теоретичес-
кой системы, наши эксперименты полностью эмпиричны.
Мы стремимся не к обретению каких-либо умений, а к
свободе чутко исследовать и учиться в этом исследовании.
Мы предлагаем эксперименты и задаем вопросы, способ-
ствующие переживанию опыта.
В наших занятиях ученики приобретают новый опыт
и новые установки в результате собственных исследова-
ний, которые каждый осуществляет в своем собственном
темпе, хотя и в качестве участника группы. Мы не
предлагаем ни словесных инструкций, ни примера для
подражания. Мы используем практические средства до-
стижения взрослыми того спокойного, открытого и любо-
знательного отношения к миру, которое свойственно здо-
ровым детям, не устающим исследовать мир, в котором они
оказались. Ребенок не отделяет себя от мира, он столь же
интересуется собственными процессами, как любыми дру-
гими. Мы стремимся к установке, которая не является ни
экстра-, ни интровертивной к общей открытости сознания.
Тому, что становится осознанным в данный момент, мы
даем время, чтобы оно прояснилось еще больше.
В этой работе мы учимся постепенно отличать воспри-
ятие от других элементов сознания - мышления, фанта-
зии, образов, эмоций - каждый из которых хочет занять
26


сцену. Эти нормальные человеческие функции у многих из
нас отделились от опыта, которому они принадлежат, и
теперь готовы примкнуть ко всему, что возникает в созна-
нии. Состояние сознания многих людей подобно оркестру,
в котором музыканты играют партии из разных партитур.
В современной гуманистической психотерапии уделяется
много внимания вычленению этих различных функций из
тех связей, в которых они находятся. Высвобождаются
заблокированные эмоции, проводится работа по ассимиля-
ции фантазий, уточнения образа себя и т.п. Наша работа
не имеет непосредственных терапевтических целей, но по
мере обретения внутреннего покоя и ясности само по себе
происходит многое из того, что называют психотерапевти-
ческим.
Продвижение к более ясному восприятию и более
подлинному опыту не лишено эмоций, как ясно извлечен-
ный на скрипке звук не лишен обертонов. Ясность также
27


не уменьшается, если расцветает в мысль или форму.
Будучи высказанной, она может превратиться в поэзию;
положенная на холст, она может стать чистым выражени-
ем. Но искать ощущений значит искать золотой горшок у
подножия радуги, а эмоциональное высвобождение, если
мы к нему стремимся, оказывается иллюзорным и смут-
ным.
То, что мы часто подразумеваем под «мышлением» -
компульсивная занятость повторяющимися смутными ас-
социациями, клише и вычислениями, - ведет нас не к
полноте сознания, а в противоположную сторону. Такого
рода «мышление» поистине является анестезией или на-
ркотиком, к зависимости от которого мы привыкаем с
детства, и к которому подталкивает нас столь многое в
нашей культуре. Отказ от него хотя и не так болезнен, как
отказ от героина, но тем не менее труден, как обнаруживает
каждый, кто пытается искать спокойствия ума. Парадок-
сальным образом (как обнаруживают многие молодые
люди, к ужасу старших), так называемые психоделичес-
кие вещества помогают успокоить это наркотическое мыш-
ление. Тогда, как говорит дзенское изречение, вода успо-
каивается и отражение луны становится ясным. Мы также
стремимся к этой тишине, хотя опираемся на дисциплину
и мудрость организма, а не на фармацевтические средства.
Внимание к чувствованию ослабляет компульсивность
мышления, так что ум становится свободным и получает
возможность нормально функционировать. Когда радио в
уме выключается, все остальное может восстановиться в
живом восприятии. Фонарь потушен, и темнота наполня-
ется светом звезд, лес расширяется и углубляется. Стано-
вится доступным восприятию окружающий нас изначаль-
ный мир, где все - включая нас самих - появляется и
исчезает, расцветает и увядает, ест и оказывается съеден-
ным. Я сам боялся этого мира, жить в котором я не привык.
28


Я провел большую часть своей жизни в полувыдуманном
мире слов, и хорошо знаю, что хотя подчас он может
наскучить, но вместе с тем он комфортабелен, и от него
трудно отказаться. Он знаком и «безопасен», даже если
содержит свои опасности. Когда он кажется неподходя-
щим, можно уйти в прошлое или добавить новые измере-
ния, вроде рая или завтрашнего дня. В отличие от этого в
мире восприятия настоящее бесконечно, и единственный
авторитет - я сам, воспринимающий. Мы не можем знать
будущего, и нам даны лишь ускользающие следы прошло-
го. Но когда мы дышим воздухом ночного леса, впускаем
в себя его формы и еле слышные звуки, или когда мы
молча стоим в свете солнца, которое сверкает на скалах,
листьях и зданиях, или чувствуем, как земля нас поддер-
живает, мы знаем, что живем в окружении бесчисленных
других существ, которые тоже существуют. Можем ли мы
хотеть большего?
В этой работе мы учимся полному организмическому
функционированию в мире, который мы воспринимаем и
в котором соучаствуем, учимся личной экологии, постига-
ем, как мы действуем, как мы связаны с людьми, ситуа-
циями, объектами. Мы стремимсяобнаружить, что в этом
функционировании естественно, а что обусловлено, какова
наша истинная эволюционная природа, обеспечивающая
нам контакте миром, и что стало нашей «второй природой»
(как часто называет это Шарлотта), отделяющей нас от
мира. Воспитание застает нас на одном конце спектра
между воспринятым и выдуманным, и направляет к дру-
гому, где и стремится удерживать. Учась чувствовать, мы
постепенно возвращаемся к широкой области в центре
спектра, где врожденное уравновешивается с приобретен-
ным, и откуда мы вольны двигаться в любом направлении.
29


4. ПАЛЕЦ, УКАЗЫВАЮЩИЙ НА ЛУНУ.
В работе сенсорного сознавания опыт не ведет к
наработке чего-то такого, что можно было бы каталогизи-
ровать. Шарлотта, проработавшая более сорока лет, посто-
янно импровизирует и находит что-то, чего не пробовала
раньше. Зрелость ведет к тому, что наша работа все в
меньшей степени оказывается техникой, и все в большей
- импровизацией, в которой каждый учится приобретать
собственный опыт.
Поэтому нужно иметь в виду, что нижеследующие
описания никоим образом не представляют собой «руко-
водства», и попытка механически воспроизводить их мо-
жет завести в тупик. Разумеется так достаточно часто и
происходит. Молодые преподаватели, эклектически стре-
мящиеся к более широкому подходу, «интегрируют» «тех-
ники» чувственного сознавания в свои методы. Но в этом
обучении не больше «техник», чем в любви. Нельзя
«интегрировать» свежий воздух в душную комнату. Мож-
но впустить свежий воздух, и постепенно духота исчезает.
Тот, кто будет осуществлять эту работу, изменится без
всяких усилий или намерений в этом направлении, и это
изменение проявится во всех его действиях.
В свете сказанного должно быть понятно, что уроки
редко осуществляются в той последовательности, в какой
я представляю материал, основанный на дистилляции и
смешивании. Буквальное представление нашей работы -
дело будущего (*1): речь идет об отборе материала из сотен
часов записей. Моя книга не претендует на это; ее задача
- лишь передать наши установки.
(*1) Начало уже положено Бенджамином Уивером и
Фондом Шарлотты Селвер; см. Приложение А.
30


За многие годы Шарлотта перепробовала множество
названий для своих курсов и семинаров. Здесь не может
быть очевидных имен, как для школьных предметов. Как
в абстрактной живописи, музыке или танце, название -
если это не просто метка для узнавания - это ключ к тому,
что не поддается интерпретации. Это вербализация того,
что по своей природе невербально. Пользуясь прекрасной
восточной метафорой, можно сказать, что это палец, ука-
зывающий на луну.
Нечто подобное представляет собой вся эта книга.
Один из ранних курсов Шарлотты в нью-йоркской школе
социальных исследований назывался «Ходьба, стояние,
сидение, лежание - четыре достоинства человека». Я
использовал эту древнекитайскуюформулировку как за-
главие первой части своего описания, хотя моя трактовка,
как видно из оглавления, соответствует практическим
ограничениям предмета.
Вот некоторые другие названия: «Изучение дыха-
ния», «Полное присутствие», «Невербальный опыт и ком-
муникация», «Проснитесь, настройтесь: развертывание»,
«К расширенному сознанию», «Медитация в повседневной
жизни», «Контакт в отличие от техники и манипуляции»,
«Давать и получать», «Подход к глубинному опыту»,
«Раскрытие дверей», «К большей чувствительности в
отношениях», «Чудо непосредственного». Читая нижесле-
дующие описания, полезно время от времени поглядывать
на эти названия, поскольку за редкими исключениями их
можно отнести к каждому из уроков: это названия не
различных курсов, а различных аспектов единого исследо-
вания.
Кроме того, как я уже отмечал, мы не стремимся к
«правильному» стоянию, сидению, дыханию и т.п. в
соответствии с каким-либо предвзятым критерием, а про-
сто исследуем природу самого феномена, как он осущес-
31


твляется в каждом из нас индивидуально: что реально
происходит, когда мы говорим, что «стоим» или «дышим».
Поскольку мы не стремимся к определенному ответу, в
словесной или какой-либо иной форме, это исследование не
имеет «достижений», которые можно было бы удостове-
рить, и не имеет конца. Его единственный мотив -
сущностный интерес к самим процессам. И здесь самый
неуклюжий ученик, которому может не хватать ясности и
глубины, является таким же авторитетом, как наиболее
опытный учитель.
После этих предостережений я попытаюсь передать
вкус некоторых фундаментальных и показательных иссле-
дований, которыми мы обычно Занимаемся.
32


ЧЕТЫРЕ
ДОСТОИНСТВА
ЧЕЛОВЕКА


5. НА ПУТИ К СТОЯНИЮ.
Обычно наша работа проходит в большом пустом
помещении с матами или ковром на полу. Чем спокой-
нее и дружественнее обстановка, тем лучше. Обувь,
сумки и все прочее оставлены снаружи, и одежда
участников не мешает им удобно сидеть на полу (наше
обычное исходное положение) и двигаться.
Трудно предсказать, как начнет семинар Шарлот-
та; что касается меня, я после немногих объяснений
обычно прошу участников группы «стать стоящими».
Это приглашение к одному из самых распростра-
ненных в повседневной жизни действий, которое, мо-
жет быть, в наибольшей степени отличает человека от
животного, но тем не менее в нашей культуре вообще
не признается за действие. Для участников это может
быть просто предложением встать, что они делали
тысячи раз, что им говорили сделать тысячи раз, часто
связывая это с обещанием награды или наказания.
Обычно происходит следующее: один вскакивает;
другой с готовностью поднимает себя или с сопротив-
лением себя тянет; кто-то поднимается с трудом; кто-
то встает так, как научился на уроках гимнастики или
танца, более или менее бессознательно пользуясь став-
шими второй природой специальными техническими
приемами. Происходящее как правило содержит види-
мые усилия. Практически очевидно, что едва ли кто-
нибудь со времен детства сознательно и сенситивно прини-
мал стоячее положение.
34


Действительно, какой взрослый человек принимает
стоячее положение сознательно, ради него самого -
не считая случая, когда он хочет «размять ноги»? И
кто, будучи здоровым и невредимым, обращал когда-
либо внимание на то, как он это делает?
Однако когда убираются стропила возведенного
дома все радуются, так же как и в тот прекрасный для
всей семьи день, когда ребенок впервые встал на
собственные ноги без чьей-либо поддержки. По край-
ней мере так бывает тогда, когда дом и ребенокдействи-
тельно значимы.
Мы будем работать над этим месяцы и годы, потому что
мы должны вновь и вновь открывать в себе разницу между
построенным зданием, которое мы стремимся возвести
наиболее надежным методом и проверенными способами,
и живым созданием, которое должно находить свой путь
каждый раз заново. Когда это различие станет для нас
реальным, мы будем без устали исследовать его.
Мы просили участников входить в работу без предвзя-
тых ожиданий, хотя быть может, эта просьба слишком
велика. Возможно, они будут стоять, ожидая, более или
менее терпеливо, когда что-нибудь произойдет. Мало кто
в группе сознает, что в них многое уже происходит,
поскольку обычно люди ждут намека на изменение извне.
Что будет, если мы попросим группу закрыть основной
путь к внешнему - постоять, закрыв глаза?
Это значительный шаг. Немедленно возникают реак-
ции. Многие люди чувствуют недостаток равновесия и
потребность в чем-то, за что они могли бы держаться. Это
проходит, когда человек получает возможность подсмот-
реть сквозь щелку глаза. Становится понятным, что глаза
используются в качестве поддержки.
Действительно, люди как правило привыкли преуве-
личивать значение зрения. Нам с детства велят «смотреть»
2*
35


и «всматриваться», но редко - чувствовать ситуацию.
Закрыв глаза, многие почувствуют покой, но другим это
действие принесет ощущение небезопасности; некоторые,
даже не испытывая затруднений в стоянии, почувствуют
смутную тревогу. Нас же с детства приучали «поглядывать
вокруг»! Во многих появится ощущение тревоги за свою
безопасность.
Этот простой эксперимент ставит под вопрос столь
многое в нашем способе жизни, что некоторые люди вообще
не могут закрыть глаза (*1). Для других стояние может
стать весьма дискомфортным, особенно если они стоят из
послушания или тщеславия. Но если мы способны побыть
в этом состоянии некоторое время, мы можем обнаружить
нечто неведомое нами доселе.
(*1) В некоторых случаях работа с этой трудностью бук-
вально занимает годы.
36


Например, правильно заданный вопрос может помочь
обнаружить, что закрывание глаз не останавливает попыт-
ки смотреть, и что за закрытыми веками глаза остаются
очень активными. Если спросить, покоятся ли веки на
глазах, или нужны усилия, чтобы держать их закрытыми,
мы часто обнаруживаем, что в действительно мы пытаемся
посмотреть сквозь веки, которые послушно держатся за-
крытыми.
В этот момент можно либо открыть глаза, чтобы
получить облегчение таким образом, либо, обнаружив
противоречие в своих действиях, отказаться до некоторой
степени от желания посмотреть, что немедленно ослабляет
напряжение в глазах и веках и также дает общее облегче-
ние. В последнем случае интересное
открытие состоит в том, что посредст-
вом всего лишь осознания ранее бессо-
знательный внутренний конфликт
может раствориться, высвобождая
энергию для обретения большего рав-
новесия и для более полного стояния.
Может прийти понимание: «Мне не
нужно пользоваться глазами, чтобы
стоять; я могу чувствовать».
Благодаря этому пониманию уже
на ранней стадии работы может поя-
виться новое чувство безопасности и
силы, а также тонкое ощущение со-
бственного бытия. Можно почувство-
вать, что даже в столь маленьких мыш-
цах, как мышцы вокруг глаз, могут
быть связаны энергии, которые пре-
пятствуют всем процессам в организ-
ме, ограничивают дыхание и занима-
ют сознание.
37


38


Могут включаться чисто рациональные процессы, как
при понимании того, что закрывание глаз прежде всего
оправдывает решение - может быть бессознательное - что
здесь нет опасности. Это не «работа с телом», как часто ее
называют, это пробуждение человека. Чувство собственно-
го бытия может усилиться еще больше, когда, открыв
глаза, мы обнаруживаем, что по крайней мере на мгнове-
ние мы можем продолжать стоять и просто смотреть, не
используя глаза как поддержку.
Только начав работу, при исследовании функции зре-
ния в простом стоянии, мы погрузились в одну из наиболее
трудных и настоятельных проблем человеческого сущес-
твования. Но может возникнуть и другой вопрос, не менее
важный и тесно связанный с первым, если кто-нибудь из
студентов заметит, что беспокойные глаза связаны с мыш-
лением. Возможно, что другие с ним согласятся. Некото-
рые могут отметить, что мысли отвлекают их не в меньшей
степени, чем стремление озираться.
Ясно, что бесполезно говорить человеку, который
закрыл глаза, чтобы он перестал смотреть. Это вызовет
лишь новую попытку контроля, который будет тем же, чем
до того было смотрение. Можно лишь задать вопрос, и когда
человек сможет отпустить себя, он найдет в этом большое
облегчение. Столь же бесполезно говорить человеку, чтобы
он перестал думать, но если он уже обнаружил свое
думание, можно спросить его, как он почувствовал бы себя,
если бы дал больше отдыха своему уму. Не придет ли что-
либо новое в сознание, если мысли несколько успокоятся?
Мы можем также спросить человека, не фиксирует ли
он свое внимание на трудностях, пытаясь исправиться? И
если так, то как он почувствует себя, оставаясь некритич-
ным и просто открытым к тем внутренним изменениям,
которые могут произойти сами по себе?
39


Едва ли нужно говорить, какие изменения в наших
обычных установках это подразумевает. Нас всегда учили
анализировать трудности, учитывать предостережения и
исправляться. А здесь утверждается, что если мы просто
допустим больше сознания, трудности могут разрешиться
сами.
Кроме того, есть в стоянии специальная проблема; нам
достаточно часто говорили, что это «просто стояние», что
это скучно и утомительно, и пока мы верили людям,
которые так говорили, это таким и становилось. Не будет
ли с нашей стороны нелояльным обнаружить, что это не
так?
Таким образом, по многим причинам несколько минут
стояния могут оказаться утомительно-скучными для опре-
деленных людей, в то время как другим нужно время для
осмысления новых открытий. Пора лечь и немного отдох-
нуть. После этого те, кто совершил какие-либо открытия,
могут поделиться ими, а те, кто «ничего» не почувствовал,
могут с облегчением признаться в этом.
40


6. СТОЯНИЕ КАК ОТНОШЕНИЕ
До сих пор все наше внимание было обращено внутрь.
Но если мы немного продолжим работу над стоянием,
может обнаружиться новое направление, уходящее от
внутреннего в сторону внешнего. Ведущий может спро-
сить: «Чувствуете ли вы, на чем вы стоите?» - обращая
внимание на ощущения возникающие в нервах ступни.
Поскольку мы не обуты, а многие стоят босиком, это
приглашение к чувствованию, которое для удивительно
большого числа людей забыто со времен детства. Ступни по
природе очень чувствительны - даже чувственны - и
многие реагируют на предложение с интересом. Люди
начинают чувствовать пол и то, чем он покрыт. Они
начинают обнаруживать ощущения фактуры, температу-
ры, твердости под собой. Действительно здесь есть что-то,
- нечто, что принималось как само собой разумеющееся,
но никогда не переживалось в опыте.
Через некоторое время мы можем спросить: «Если вы
чувствуете пол, то как вы соотносите себя с ним?»
Разве кто-нибудь задавал себе подобный вопрос? Как
человек соотносит себя с полом? Мы даем время, чтобы
вопрос проник внутрь сознания.
Может помочь уточнение: «Стоите ли вы просто на
полу, всей своей ступней?»
Здесь вновь начинаются открытия. Позже, когда люди
о них рассказывают, обнаруживается, что некоторые сто-
яли преимущественно на пятках, возможно как бы пятясь
от чего-то, и чувствовали себя не просто стоящими, но
давящими на пол. Когда человек позволит себе распреде-
41


лить вес по всей ступне, может возникнуть незнакомое и
волнующее ощущение более полного присутствия и связи
с миром. У других может быть противоположное: они
удерживают себя на передней части ступни, как бы
стремясь вперед; при этом они также не просто стоят, а
давят на пол.
42


Сообщения одних стимулируют воспоминания др\
гих. Кто-то вспоминает, что пытался как бы схватиться за
пол пальцами, другой - что передняя часть ступни избе-
гала пола.
Мы можем подчеркнуть что-то из обнаруженного, но
воздерживаемся от каких бы то ни было интерпретаций.
Это дело ученика, а не наше. Однако время от времени кто-
то вспоминает о своей тенденции быть сдержанным или
наоборот стремиться вперед. Такое понимание возникает
тогда, когда человек готов к этому, а не из-за нашего
вмешательства; оно имеет силу подлинного открытия.
Если стояние - это задача, требующая ясного воспри-
ятия опоры под собой и функциональной реакции на эту
опору, нельзя ли сказать, что ступня реагирует не только
на уровне чувствования, но и разумно? Можно ли отождес-
твлять ступню с собой? Или «ступня» - это просто словес-
ная абстракция, и мы не чувствуем и не реагируем
посредством ступни, а пользуемся ею, как можно было бы
пользоваться лыжами или ходулями, просто рационально
функционируя сверху донизу, до места, где мы достигаем
пола?
Стоим ли мы на своих ногах, как нам часто советуют,
или мы стоим на полу?
Многое можно осознать, если прожить подобный во-
прос, один из тех, которые любит задавать Шарлотта. На
такой вопрос можно ответить только в каждый конкретный
момент, и редко - определенным «да» или «нет». Подо-
бный вопрос может возникнуть в самом начале, и продол-
жать звучать до конца жизни.
43


7. НЕКОТОРЫЕ ТРУДНОСТИ
Если наши вопросы вызвали интерес начинающих,
семинар «пошел». Разумеется, важна подлинность вопро-
сов, так же как их последовательность и время. Вопросы,
взятые из подготовительных записок, могут показаться
участникам искусственными, если только они не готовы,
как это часто бывает, настолько поверить в «эзотеричес-
кую» ценность работы или учителя, что готовы принять
все, что угодно.
Но если вопросы возникают из того, как ведущий
воспринимает реальную ситуацию, они будут прочувство-
ваны участниками в своей подлинности. Участник группы
может отметить, что его спрашивают о чем-то таком, на что
только он может дать ответ, а не о том, что зависит от
информации или определений. Это не вопрос о том, плос-
кая или круглая та земля, которая вращается подо мной;
даже не о том, деревянный ли пол, или бетонный. Вопрос
состоит в том, есть ли подо мной что-нибудь. Не о том, что
я об этом слышал, а о том, что я чувствую. Например, может
ли он, пол, служить мне опорой - то есть служит ли он мне
опорой. Теплый он или холодный, жесткий или мягкий?
Принимает ли он меня? Принимаю ли я его?
Понимание, что ответы на эти вопросы могут постоян-
но меняться, - нечто, что было твердым и холодным, может
стать теплым и мягким, или наоборот, - не делает их менее
подлинными. Наоборот, это может вести к пониманию, что
восприятие относительно, пониманию, чуждому нашим
обычным установкам и имеющему далеко идущие следст-
вия. В таких случаях (а это происходит нередко), можно
44


пережить развертывание чувственного сознавания в зачат-
ки мудрости.
Разумеется все это происходит гораздо медленнее, чем
может показаться по моему описанию. Честный вопрос
может всего лишь вызвать конфликт в уме обусловленного
слушателя, который должен сознавать то, чему его научи-
ли, а не то, что приносят ему чувства. Примером этого
может быть распространенная тенденция участников пере-
водить вопросы ведущего в знакомое русло. Например,
вопрос «Позволяете ли вы отдохнуть своим глазам?» пре-
вращается в «Думайте о своих глазах!»; «Даете ли вы полу
поддержать себя?» превращается в «Пусть пол вас поддер-
живает! »
Человек с детства приучен преуменьшать значение
собственного опыта и «учиться на опыте других», то есть
подменять собственный опыт интеллектуальными процес-
сами, которые удовлетворяют учителя. Чтобы привычка
подавлять и фальсифицировать свой опыт начала раство-
ряться, чтобы человек осмелился переживать свой реаль-
ный опыт, нужно двигаться медленно и постепенно. У него
должно быть достаточно времени, и он должен быть
свободен от заинтересованности со стороны ведущего.
Иначе барьеры опыта могут прорваться без восприятия и
понимания, и, подобно льдинкам в лужице, вновь образо-
ваться при ближайших «заморозках».
Начинающие могут стесняться говорить. Может быть
кто-нибудь вспомнит, что внезапно обнаружил, что сдер-
живает дыхание: стоит ли рассказывать о таких пустяках?
Или пол стал менее жестким: не покажется ли это абсур-
дным? Или человек почувствовал скованность в спине, и в
его уме возник образ самого себя стоящего; может ли это
быть кому-нибудь интересным? Кроме того, люди всегда
говорят, а это, вроде бы, невербальные уроки.
45


Но когда кто-нибудь один набирается мужества рас-
сказать о своих находках, он обнаруживает, что другие
слушают. Детали реального опыта интересны, какими бы
они ни казались «пустяками». Другие тоже начинают
говорить. Становится очевидным, что группа - неумело,
робко - начинает исследовать ситуацию.
Кто-то может сказать, что почувствовал себя «единым
со всем», или что покинул свое тело и начал парить в
невесомости. Нас окружают сирены идей и образов, для
которых чистых ощущений недостаточно; они будут пос-
тоянно отвлекать нас от нашего пути.
У зрелого ведущего каждый семинар, каждое занятие
уникально. Каждое начало имеет собственную динамику,
собственные истоки, которые ведущий может почувство-
вать, а может и не почувствовать. Если ведущий, чувствуя
эту динамику, не стремится навязать свое, а дает ей
развернуться, не пользуясь привычными способами кон-
троля и манипуляции, урок будет живым и значимым.
Ведущий, если он работает хорошо, - не лидер, а гид,
исследующий вместе с другими неизвестные области, с
которыми он, может быть, несколько более знаком, чем
они. В той мере, в какой он начинает определять ситуацию,
даже в направлении собственных представлений о спон-
танности, ценность урока уменьшается. Наиболее тонкая
часть процесса - собственные открытия учеников - исче-
зает или искажается.
Таковы некоторые принципы, которым я сам, после
многих лет работы с группами, могу следовать лишь
отчасти, однако делаю это с каждым годом все лучше. И я
могу постоянно наблюдать их развитие в работе моего
учителя и коллеги - Шарлотты.
46


8. КТО СТОИТ?
Я сомневаюсь, чтобы мы когда-нибудь стояли естес-
твенно, если только не начинаем восстанавливать в себе
пробужденность и целостность, которыми обладали в дет-
стве. Многие из нас как правило вообще избегают стояния,
и в тем большей степени, чем старше мы становимся. Что
касается меня, то благодаря этой работе я в свои шестьдесят
лет ближе, чем когда-либо, к тому, как стоял в шесть.
Я помню, как в шесть лет поймал свою первую форель
в ручье на калифорнийском побережье, поблизости от того
места, где я сейчас пишу. Ждать, пока форель «клюнет»,
естественно стоя в положении наибольшей готовности
действовать, когда понадобится. Я, помнится, проводил
часы в полном внимании к постоянно присутствующей
возможности внезапного действия в глубине омута или
быстром потоке. Это было для меня чистым удовольствием.
Вот почему я до сих пор так люблю запах крапивы и лавра.
Но эти специфические стимулы не так уж важны.
Какой здоровый ребенок, живет ли он в городе или в
деревне, не проводит половину своей внешкольной жизни
стоя? Стоя ты больше видишь, ты можешь быть где угодно,
ты готов ко всему, что может случиться. Только младенцы
не могут стоять. Только взрослые устают от стояния.
Однако вскорости появляется нечто иное. Я был ни-
зким. Мать постоянно измеряла мой рост. Если бы я был
слишком высок для своего возраста, мне без сомнения
также напоминали бы об этом. Постепенно сравнение
между мной и другими стало необходимым спутником
стояния. Более того, вспоминаются моменты, когда я
47


должен был стоять перед старшими, в школе и дома.
«Стоять прямо» перед ними не было смысла, и на самом
деле более уместно было сутулиться. Однако когда они
обращали внимание, как я стою, они требовали, чтобы я
стоял прямо и смотрел им в глаза; я делал это совершенно
естественно, пока не обнаружил, насколько глаза могут
выражать агрессию, и сколь опасно отвечать на эту агрес-
сию и казаться «наглым».
В то время я много слышал о широких плечах и впалой
груди. Это также стало полусознательным спутником
стояния, поскольку, кажется, мне ни разу не пришло в
голову, что грудь и плечи существовали также и при
сидении; сидение, как думала моя матушка, зависело от
наличия или отсутствия «спинного хребта». Хорошо, что
я не был девочкой; я, наверное, вообще не мог бы стоять,
если бы меня окружало облако двусмысленностей, которые
в моем мире связывались с формированием «округлостей».
Стояние также имело отношение к рукам. Поскольку
в штанах, которые я носил, были карманы, я часто
засовывал в них руки: иногда просто чтобы согреться, но
чаще чтобы играть с чем-то - монеткой, камешком или
ножиком, или может быть с гениталиями, или просто
потому, что там было уютно и безопасно. В любом случае
это обижало старших, которые требовали, чтобы я не только
стоял прямо и смотрел им в глаза, но чтобы я вынул руки
из карманов. Если бы подобная встреча действительно была
чем-то вроде беседы Моисея с Богом на горе Синай, я не
сомневаюсь, что все это произошло бы без всяких требова-
ний. Но божество отсутствовало. После судилища меня
отпускали, и естественной реакцией было ссутулиться
больше обычного, озираться украдкой и прочно держать
обе руки в карманах, независимо от того, было ли там что-
нибудь.
48


Как все дети, я получал шлепки и подзатыльники от
тех, кто был больше меня. Постепенно этот опыт присоеди-
нился к другим элементам стояния, и оказалось важным,
где находится голова и насколько напряжена шея. Это
также играло свою роль в детских потасовках и в других
случаях, когда в меня могли попасть кулаком или камнем.
Естественно появилась привычка пригибать голову; было
полезно научиться увертываться. Но некоторые из моих
друзей, кому приходилось наклоняться слишком часто,
позже так и не смогли избавиться от чувства опасности в
достаточной степени, чтобы дать голове подняться свобод-
но.
Позже появился целый спектр образов - из книг,
фильмов, разговоров, предписаний относительно того, как
нужно, например, держать голову при различных обстоя-
тельствах. Герои держат голову высоко поднятой; трусы
съеживаются; негодяи, когда действуют, крадутся, при-
жав голову низко к защищающим ее плечам, а когда их
поймают - стоят, понурив голову от стыда; люди благочес-
тивые опускают взгляд, отвращая его от грешного мира,
или молитвенно смотрят вверх на своего Творца. Для
каждого положения как бы существует правильная посад-
ка головы, в особенности при стоянии, и по этой посадке
можно судить о других, и другие будут судить о тебе.
Есть также проблема бдительности. Я не от рождения
знал о многих опасностях, окружающих меня в мире, и
возможно предупреждение «смотри внимательно» не раз
спасало меня от неприятностей. Для ребенка, внимание
которого естественно обращено на детали жизни, прежде
чем он испытает опасности окружающего, такие предуп-
реждения жизненно необходимы. Но ребенок скоро и сам
учится тому, что окружающее часто таит неожиданные
опасности, так что повторяющиеся предупреждения, тре-
бующие «посматривать по сторонам» и «следить», ведут
49


только к отвлечению и тревожности. Английское «keep
your eyes open» порождает даже больше трудностей, чем
соответствующие слова в других европейских языках -
«Achtung», «attantion» или «cuidado», которые - при той
же эффективности коммуникации - в меньшей степени
обращены к глазам. И хуже всего - американское «Watch
youself!»
Как бы то ни было, кроме беспокойства относительно
возможных опасностей, я скоро начал большую часть
времени «следить за собой», сознавая, что Бог возможно
тоже следит за мной. Когда мать сказала мне, что по глазам
можно обнаружить, что мальчики «играют с собой», круг
замкнулся, и с тех пор мои глаза тоже стали «следить за
собой».
Разумеется, с тех пор мое стояние было смущенно
занято собой (self-conscious), что является чем-то совершен-
но иным, чем сознательное (conscious) стояние. Это вообще
не стояние в том смысле, как я хотел бы понимать это слово.
Это реакция, причем не на реальность нашей внутренней
структуры и жизненных нужд, а на реальные или предпол-
агаемые суждения других, присутствующие в настоящем
или запомнившиеся из прошлого. Это сердцевина «страха
сцены» и часто встречающегося нежелания фотографиро-
ваться.
Поэтому работа над стоянием, достижение при этом
преобладания реальности над воображаемыми мнениями,
может быть в такой же степени работой по приходу в себя,
как длительное и поначалу трудное сидение в дзадзен.
Я вспоминаю свой самый живой опыт стояния, когда
я сразу вырвался из-под действия многолетнего обуславли-
вания. Это произошло вскоре после того, как мне испол-
нился двадцать один год. Я несколько месяцев находился
в дорогом психиатрическом «санатории», агонизируя по
поводу предполагаемой сущностной нечестности, и достиг
50


точки, когда мне казалось, что фальшивым было все, что
я мог бы сказать о себе. Неудивительно, что это рассмат-
ривалось как суицидальная наклонность.
Психиатрическое лечение явно не имело отношения к
моим трудностям, которые таким образом усугублялись
чувством вины из-за роскоши санатория, и я решил его
оставить. Это, казалось, не составляло особой проблемы,
поскольку приставленный ко мне санитар не стремился
постоянно быть со мной, так что я имел возможность
каждый день гулять по окрестностям так далеко и так
долго, как мне хотелось. Но когда я сказал, что собираюсь
обзавестись велосипедом и уехать, он вышел из себя, и на
следующий день я оказался запертым на замок. Поскольку
я уже не был несовершеннолетним, меня можно было
задержать только с моего согласия или по приговору суда.
Мне пришлось бороться только с собственной негатив-
ностью, так что когда бумаги были положены на стол и мне
предложили их подписать, я в совершенно позитивном
состоянии сказал «нет».
Меня до сих пор вдохновляет это воспоминание. Мы
сидели; и когда я поднялся на ноги, я был свободным
человеком. Тот факт, что меня заперли, казался времен-
ным препятствием. На следующий вечер, когда персонал
ужинал, я выбросил пальто и ботинки сквозь узкую щель
в окне, сам пролез через форточку и был свободен, внешне
так же как и внутренне. Приехав в санаторий, я ухитрился
спрятать двадцатидолларовую бумажку, так что через
несколько минут я уже сидел в автобусе, увозившем меня
из этих мест на одинокий остров, о котором я читал, и где
начался для меня новый период развития, последовавший
за годами подавления себя.
Моим первым действием после «декларации независи-
мости» было стояние. Авторитеты, как всегда, были там,
но теперь я был здесь. Я мог прочувствовать это с головы
51


до ног. С тех пор, что бы я в жизни ни потерял, я никогда
не потеряю чувство полного присутствия.
И до и после этого события было много моментов, когда
жизнь, так сказать, приводила меня к себе - моментов
любви, ответственности, вызова, полной реакции на ситу-
ацию, в которой сознание непосредственной реальности
преобладало над воспоминаниями прошлого и предвосхи-
щением будущего.
Но только много-много лет спустя я начал системати-
чески работать над восстановлением этой возможности
присутствия, которая однажды возникла для меня от
простого прояснения моих обстоятельств.
52


9. СТОЯНИЕ, С НОГ ДО ГОЛОВЫ
Хотя стояние - в том смысле, в каком я о нем говорю,
- требует целостной активности всего человека, мы тем не
менее можем работать над ним множеством различных
способов.
Мы можем, например, начать со ступней - сложного
органического переплетения, находящегося ближе всего к
поддерживающей нас земле и связанного в своем развитии
с множеством действий, в которых мы на нее опираемся.
Стояние находится как бы «посередине» этих действий; по
одну, так сказать, его сторону можно расположить практи-
ческие действия, такие как бег или драка, по другую -
танец. Реальное стояние может быть для этих действий тем
же, чем выдержанная на флейте или скрипке единствен-
ная нота - для сонаты. Чем губы являются для флейты, а
пальцы - для скрипки, тем для земли оказываются ступни.
Из всех форм человеческого празднования танец, как
я полагаю, - древнейшая и универсальнейшая. Он исполь-
зует и прославляет фундаментальную способность челове-
ка и животного двигаться всем целостным организмом.
Как способ настроиться на движения других, разделить
общую жизненную энергию, танец не имеет себе равных.
Но он не обязательно требует присутствия других. Я провел
не один вечер, танцуя в одиночестве, и даже в таких
обстоятельствах значение танца уникально; достаточно
вспомнить упоминание Дон Хуана в книге Карлоса Каста-
неды о последнем танце воина, когда даже сама смерть
должна сидеть рядом и ждать, пока танец закончится.
53


Но для большинства из нас жизнь - не танец. Мы не
беспокоимся о том, что наши ноги закованы в ботинки, и
даже не стесняемся жаловаться потом на ощущение, что
они «убивают» нас. Многие из нас буквально считают
ступни низшим, даже «ниже» себя, и не могут себе
представить, что в официальное помещение можно войти
босиком, как мы входим туда с неприкрытыми руками.
(*i)
Два случая из нашей жизни в Нью-Йорке могут про-
лить свет на отношение людей к своим ногам. Однажды,
когда мы с Шарлоттой открыли студию для деловых встреч
окрестных жителей, около трети наших соседей отказа-
лись приходить, потому что мы просили их снимать
ботинки, заботясь о ковре. А в другую «студию» - на
старый чердак над складом, где из каждой доски торчали
щепки, и где мой знакомый барабанщик, зарабатывая себе
на жизнь, устраивал танцы калипсо, молодежь приходила
ради развлечения, которого больше нигде нельзя было
найти. Танцевать калипсо в ботинках - это то же, что
плавать в обуви. Я спросил: «Как вы обходитесь с таким
полом? Люди же могут занозить ноги!» - «Конечно, -
ответил он, - и каждая заноза доставляет им огромное
удовольствие!»
В наших классах нет необходимости прибегать к
занозам, чтобы пробудить ноги. Когда что-то привлекает к
ним наше внимание, - если только мы его допускаем, -
изменения, ведущие к более адекватному функционирова-
нию, могут происходить спонтанно.
Тем не менее мы вряд ли сознаем что-либо, кроме
смутного ощущения структуры и функции ступней, даже
если, зная из книжки по анатомии названия соответ-
ствующих костей и другие анатомические подробности,
мы держим эту картину в своем уме.
(*1) Иное отношение присутствует в практике дзен, иначе
также было на горе Хорив (Исход, 3:5).
54


55


Этому легко помочь - достаточно сесть и начать
непосредственно исследовать ступню. Рука может глубоко
проникнуть в нее, обнаруживая и оживляя многие связки
и соединения, из которых она состоит. Где кончается носок
и начинается свод? Как мы воспринимаем устройство
свода? Как пятка ощущается ладонью и пальцами, можно
ли прощупать кость? (*2).
Разумеется, мы можем так же исследовать ступню
партнера. В группе начинающих это может вызвать неко-
торое напряжение. Кто когда-либо держал в своей руке
ступню незнакомого человека и беспристрастно работал с
нею? Возможна ли такая дружественность? Да и кто
прикасался когда-нибудь к ступне даже любимого челове-
ка, если только это не была ласка, массаж, поглаживание
или просто игра? Нам предлагается просто отдаться иссле-
дованию, - как мы делали в детстве, пока нам не начали
этого запрещать. При этом исследование не остается только
на поверхности, как было бы со скульптурой, и не сводится
к механическому вращению частей анатомической моде-
ли. Если исследование ощущается действительно глубоко,
многое пробуждается. Мы пожнем плоды этого пробужде-
ния, когда снова встанем.
Попробуем еще раз прочувствовать пол. Как мы связа-
ны с ним? Давайте опять закроем глаза: может быть, на этот
раз сделать это будет легче. Многие теперь обнаружат
действительную связь с полом, почувствуют, что стоят уже
не на своих ногах, а на чем-то, что дает поддержку снизу.
(*2) Если в какой-то момент читателю покажется, что все это
слишком абстрактно, что ему трудно следить за мыслью автора, я
хотел бы предложить ему снять ботинок и посвятить минут пять
исследованию собственной ступни. Если и после этого ему захочется
отложить книгу, он так и сделает, но я уверен, что если он вернется
к чтению, материал станет гораздо понятнее.
56


Ступни становятся гибкими и живыми, они не только
стоят на чем-то, но и способны исследовать то, к чему
прикасаются, как минуту назад их самих исследовали
руки. Лица людей в группе выражают удовольствие от
такого распространения сознания на области, куда оно
раньше не проникало. Может быть и у нас, как у наших
родственников-обезьян, внизу что-то вроде рук?
Теперь ведущий может спросить: «Пропускаете ли вы
ощущение связи с полом вверх по телу?» - и немного
позже: «Пропускаете ли вы это ощущение связи через
колени?» После этого многие могут обнаружить, что коле-
ни зажаты. Когда этот зажим отпускается, можно почув-
ствовать новое приспособление в лодыжках, в тазе или
выше.
Мы можем двигаться вверх множеством разных путей,
допуская более полную, более органичную связь с тем, на
чем мы стоим. Например, как высоко над полом распола-
гается таз? По мере того как икры и бедра просыпаются
(*3), могут спонтанно произойти тонкие изменения.
Можно также произвольно сжать мышцы ягодиц или
живота, стараясь" заметить, как это влияет на ощущение
опоры под нами, и отмечая изменения, которые происхо-
дят по мере постепенного ослабления этого произвольного
напряжения. Постепенное раскрытие ведет к распростра-
нению чувства контакта с полом по всему организму.
Изменения могут почувствоваться даже в шее, глазах,
губах, и при этом усиливается общее «чувство стояния»,
которое становится позитивным действием, а не переры-
вом в потоке жизни. Часто изменяется дыхание. Высво-
бождение одних мышц ведет к освобождению или, наобо-
рот, напряжению других.
(*3) Читателя может озадачить специфическое употребле-
ние метафор. Однако новое вино требует новых мехов. Нужно лишь,
чтобы эти метафоры возникали из коммуникативной потребности
целостной личности. Стараясь избежать формирования профессио-
нального «жаргона», мы пользуемся знакомыми словами в незнако-
мых сочетаниях.
57


Такое произвольное напряжение мышц и затем их
очень мягкое и сознательное расслабление - нечто совер-
шенное иное, чем бесконтрольное «отпускание», которое
часто выдают за релаксацию. Оно позволяет осознать
привычные напряжения, которые, благодаря допущенно-
му новому ощущению прерываемых ими жизненных про-
цессов, могут постепенно раствориться. Это требует све-
жести исследования в каждом отдельном случае, в отличие
от упражнений, которые повторяются постоянно с одной и
той же целью. Мы работаем не с идеями, а с самим
сознанием как таковым.
Продолжая стоять, давайте мягко положим руки на
голову. Если мы достаточно чувствительны, то можем
почувствовать ладонями и пальцами не только волосы, но
и температуру, а может быть и жизнь тканей под ними.
Макушка - граница того, насколько мы простираемся
вверх, так же как подошвы ступней ограничивают наше
распространение вниз. Что живет между тем и другим?
Есть ли какое-то ощущение существования между макуш-
кой, на которой лежат руки, и подошвами, касающимися
пола внизу?
Где-то в эту протяженность входит воздух, проникая
на изменчивое расстояние и покидая затем тело. Вес
распределяется от кости к кости и от мышцы к мышце.
Циркулируют жидкости; метаболические процессы по-
рождают постоянно меняющиеся энергии. Повсюду рас-
пространены чувствительные нервы и есть возможность
большей пробужденности. Стояние - это постоянное при-
способление всего этого друг к другу, зависящее от четкого
функционирования проприоцептивной нервной системы и
от гибкости мускулатуры. Это заслуживает постоянной
практики.
В таких путешествиях внутри себя часто есть вероят-
ность где-то застрять: за долгие годы возникло так много
58


застав и баррикад. Однако постепенно там и тут открыва-
ются новые пути, прорываются ощущения и энергетичес-
кие потоки, сознание охватывает участки, которых ранее
не касалось. Можно почувствовать: «И здесь я - живой! Я
существую. И я стою на чем-то, что тоже существует».
Заинтересованный читатель может захотеть сам поэк-
спериментировать подобным образом. Это прекрасно, если
у него есть время и терпение. В противном случае я
предлагаю подождать до одного из множества моментов,
когда ему так или иначе придется стоять - в очереди, в
ожидании автобуса, в метро или на вечеринке. Вместо того,
чтобы предаваться нетерпению или скуке, можно проде-
лать некоторые из описанных экспериментов, преодолев
привычную инерцию и делая то, что кажется приемлемым
и интересным. Если с вниманием и интересом, но без
предвзятых надежд исследовать все, что будет происхо-
дить, из этого может что-то получиться.
59


10. ХОДЬБА: ПЕРЕДВИЖЕНИЕ И БЫТИЕ
Е.Х.Шэток описывает в небольшой книжке (*1) свое
пребывание в буддийском медитативном центре в Рангуне.
Около шестнадцати часов в день, в одиночестве он старался
удерживать внимание на своем дыхании, проявлявшемся
в ритмическом поднятии и опускании живота. Каждые
полчаса эта медитация перемежалась хождением по кори-
дору, при котором полное внимание должно было быть
сосредоточено на поочередном поднятии колен, продвиже-
нию вперед и опусканию на пол ступни. Такая медитация
- чистое чувственное сознавание. За вычетом структури-
рования и жесткой дисциплины, это могло бы влиться в
нашу работу, как ручеек вливается в пруд. Таким образом
практика каждого из направлений могла бы обогатиться и
углубиться.
«Кинхин» в дзадзене - пяти или десятиминутный
перерыв после тридцати или сорока минут сидячей меди-
тации, состоящий в медитативной ходьбе, ближе к нашему
обычному экспериментированию. В стиле «сото» шаги
осуществляются крайне медленно, и поддерживание лег-
кости и равновесия само по себе является искусством.
Видеть, как голые ноги опытного японского монаха подни-
маются с пола и возвращаются к полу, - не менее волну-
ющее зрелище, чем следить за шагами пантеры.
(*1) Admiral E.H.Shattock, An Experiment in Mindfulness.
N.Y.: Dutton, 1960; Samuel Weiser, 1970.
60


В отличие от стояния ходьба настолько вплетена в
повседневную жизнь, что часто именно в ходьбе ученики
начинают замечать изменения и делают открытия. Иногда
они состоят просто в том, что человек чувствует себя
идущим. Но с течением времени сам процесс передвиже-
ния по земле, включающий перенос веса с одной ноги на
другую, начинает возвращать себе ту живость и тот инте-
рес, с которым относятся к нему маленькие дети, и
которым он как правило обладает для любителей природы
и практиков медитации.
В студии мы можем начать просто с медленного
перемещения веса с одной стороны тела на другую, чтобы
прочувствовать, как он принимается и передается вниз
через ткани тела к полу. Действительно ли ступня передает
вес тому, что поддержива-
ет тело снизу, или она
просто пассивна, а вес про-
ходит через нее? Прини-
мает ли колено, а тем более
бедро, вес и передает ли
его как ножка стула, на
котором нам случается
сидеть, или связки и чув-
ствительные мышцы ак-
тивно в этом участвуют? А
та нога, которая на момент
освобождается от веса: до-
пускает ли она в этот мо-
мент обновление, или со-
храняет установку на ра-
боту? Последний вопрос
указывает на самую суть
жизни в настоящем.
61


По мере того, как мы вовлекаемся в эту работу со все
большим вниманием и интересом, колени, бедра, таз,
поясница все полнее наслаждаются передачей веса от
одной стороны тела к другой, а туловище, руки, шея и
голова включаются в поддержание равновесия, пока нако-
нец в этом ритмическом раскачивании на месте, от мини-
мального до максимального движения, начинает ощущать-
ся целостное присутствие и полная чувствительность всего
организма, когда равновесие поддерживается точной реак-
цией каждой связки. Мы приобщаемся таким образом к
ритуалу своеобразных карибских танцев, доминиканской
«меренге» или гаитянской «меринке», которые пожилые
люди могли танцевать всю ночь напролет.
В нашей студии мы не занимаемся ритмическими
движениями и танцами, а исследуем спонтанное приспо-
собление тела к уравновешиванию веса по мере того, как
мы сознательно переносим его с одной ноги на другую, со
всеми промежуточными вариациями. Такое движение
конечностей от земли и к земле, сходное с ритмическим,
хотя и не является регулярным, характерно для животных.
Возможно что это одна из причин того, что в практике дзен
сидение в медитации перемежается практикой «кинхин»,
и почему так приятно смотреть в зоопарке на ходьбу
медведя или слона, у которых большой вес соседствует с
тонкостью и деликатностью движений. Ничто не мешает
нам обрести такое же удовольствие в собственной ходьбе;
нужно только полнее отдаваться ее чувствованию.
Нетрудно представить себе, что такая работа требует
полной внимательности и значительного времени. Здесь
нельзя спешить. Вместе с тем точность и полное присут-
ствие, к которому мы стремимся, можно наблюдать в очень
быстрых движениях животных. Кто не видел как испуган-
ная птичка колибри мгновенно перелетает с одного куста
жимолости на другой, на расстоянии нескольких метров?
62


Или посмотрите на кошку, которая вспрыгивает с пола на
полку; на весящую четверть тонны гориллу, прыгающую
с раскачивающейся веревки на платформу клетки; если вы
будете наблюдать внимательно, вы увидите, что каждая
конечность легко оказывается совершенно готовой к дей-
ствию точно тогда, когда это необходимо, ни мгновением
раньше или позже.
Это всегда тот же вопрос: пробужден ли, готов ли к
реакции мой организм как целое? Являются ли мои
конечности просто моей собственностью, которой я должен
управлять, или они - это и есть «я»?
Исследуя это достаточно долго, можно отказаться от
заботы о том, чтобы «добраться куда-то», и начать чувство-
вать собственную ходьбу. Попадем ли мы туда, куда идем,
или нет, мы существуем во время пути. Вместо того, чтобы
толкать и тащить себя, мы движемся, мы идем. В возбуж-
дении от того, что мы действительно соприкоснулись с
жизнью своих ног, мы можем почувствовать, как возникает
танец. Мы приходим в соприкосновение с землей всей
ногой, от таза до подошвы, как от самого сердца мы можем
протянуть руку другу. И, касаясь земли, вся наша замеча-
тельная телесная организация (которую мы так часто
принижаем) находит свою высоту, ширину и свободу
движения, также как это возможно в покое.
Однажды в монастыре Тассаджара Шарлотта спросила
одну из старших подруг, как долго та собирается пробыть
там. «До тех пор, пока я не смогу просто пройти по этой
дороге», - ответила та. «Но ты же ходишь по ней!» -
удивилась Шарлотта. «Нет, - ответила та, - когда я
перестану беспокоиться относительно того, что я уже
сделала, и что мне предстоит сделать, относительно того,
как я иду по этой дороге - когда я просто пройду по ней».
Женщина ходила по этой дороге уже около года.
63


11. ХАРА
Перемещая вес тела с ноги на ногу, мы можем обнару-
жить, что пол делает для ступней то же, что делал своими
руками партнер: ноги могут почувствовать себя прорабо-
танными и оживленными. Если это так, то возвращение к
простому стоянию также окажется живым переживанием.
Если теперь, стоя, мы положим одну руку на поясни-
цу, а другую на живот напротив нее, мы можем почувство-
вать нечто новое. Нас ожидает здесь определенная переме-
на по сравнению с ногами: это уже не кости, более или
менее равномерно обернутые и пронизанные мышцами и
нервами. Здесь мы - спереди и со спины - представляем
собой нечто совершенно иное.
Спереди под рукой мы чувствуем живот: мышечную
оболочку, содержащую под собой неясный объем чего-то,
что даже своим названием многих несколько смущает. Нам
рассказывали, что здесь находятся жизненно важные
органы, и некоторые из них связаны с функциями, о
которых не принято говорить в компании, так что люди
подчас несколько стыдятся их и даже стараются втягивать
внутрь несколько глубже, чем эти органы расположены
естественно. Это кажется и более безопасным, поскольку
они не защищены костями, как верхняя часть туловища.
Мы забываем что для японцев это - хара, вместилище
жизненности, в Библии - поле пшеницы, усеянное лили-
ями, в просторечии - «внутренности», то есть «суть дела».
Под другой рукой, со стороны спины, мы обнаружи-
ваем нечто совершенно иное - определенное и твердое,
64


кости и мышцы. Здесь нечего стыдиться. Здесь находится
то, что дает нам возможность держаться прямо.
Но попробуем исследовать движение в этой области.
Если мы будем снова перемещать вес, то сразу почувствуем,
что эти мускулы приходят в действие, управляя вышеле-
жащими массами. Как канаты корабельной мачты, они
отзываются на каждую волну, каждый подъем и спуск. Что
это за мачта?
Давайте вновь встанем спокойно и, мягко двигаясь,
постараемся почувствовать, что может быть подвижным
несколько ниже, в бедрах и тазе. Возможно, что мы двигаем
тазом взад и вперед - специфическими движениями
полового акта. Движение в стороны осложнено тем, что мы
стоим, но при движении назад и вперед хорошо смазанные
тазобедренные суставы не оказывают сопротивления. Но
тазобедренные суставы движутся не изолированно. Если
мы вчувствуемся внимательно, мы заметим, что другие
связки также участвуют в игре - в крестце, у нижнего
позвонка и выше.
Это движение может быть важным. Сколь многие из
нас, мужчины и женщины, с детства возлагают на этот
участок защиту от давления жизни: не просто на задние
кости (back bones), но на позвоночник (backbone) - опору,
суть, стержень характера, оплот против силы снаружи и
против нежности и желаний изнутри! И сколь многие, с
другой стороны, сдались в борьбе и допустили, чтобы
мертвый вес соскользнул по позвонкам и подавил их
естественную гибкость?
Попробуем поднимать и опускать руки, исследуя, как
далеко вверх и вниз может двигаться спина. Это движение
может нам понравиться, и нам захочется продолжать его;
оно может чувствоваться даже после того, как мы уберем
руки.
3 Заж.313
65


Положим руки снова на прежнее место и обратим
внимание на живот. Что там происходит? Под одеждой мы
по-прежнему чувствуем нечто неопределенное, мягкое,
местами жесткое. Здесь тоже есть мышцы, но не в такой
мере поддающиеся сознательному управлению. Что они
делали, пока мы двигали спину, что они делают сейчас,
кода мы стоим спокойно? Может быть рука заинтересует-
ся. Вместо того, чтобы просто поддерживать живот, она
начнет раскрываться к нему. Запястье смягчится, ладони
и пальцы перестанут навязывать свою форму, и постарают-
ся почувствовать форму живота. И живот ответит руке,
которая стала чувствительной. Он оживет. Он перестанет
втягиваться или выпячиваться и примет собственную
естественную форму, которую почувствует и рука - округ-
лую, определенную, но мягкую, подвижную в центре
движущегося организма.
Здесь что-то оживает. Дыхание изменяется. Оно ста-
новится спонтанным. Мы чувствуем его между своими
руками, ощущается, как оно входит, находит свой путь,
возможно проникает в тайные, закрытые для сознавания
участки и оживляет их. Как прилив и отлив, дыхание
спокойно и нетребовательно, оно несет свежесть тому, что
открывается для него, ни на чем не настаивая. Глубоко
внутри, по мере пробуждения одних тканей начинают
пробуждаться и другие, соседние. Сознание заразительно.
И теперь, благодаря мягкой работе дыхания, мы
возможно почувствуем связь и взаимодействие спины и
живота, свободное равновесие- - теперь уже нет активного
и пассивного, защищенного и бесформенного. Мы начина-
ем чувствовать себя как единый организм, в котором
повсюду есть потребности и способности, с бесчисленными
взаимосвязями, допускающими приспособление по мере
ощущения необходимости. И мы можем почувствовать, что
тревога уменьшается, запреты ослабевают, смягченные
66


теплотой жизни, которая столь часто идет рука об руку с
сознанием.
Такие переживания могут возникнуть в любой момент
работы. Тот, кому повезло быть готовым к ним, кто имеет
терпение, чтобы допустить их, научится чему-то относи-
тельно природы и любви, и чему-то относительно хара.
3*
67


12. ПОЗА СТОЯНИЯ
Скульптура Запада как правило изображает людей
(если не говорить о военных) стоящими. Так обстоит дело
в древнегреческой и древнеримской скульптуре. Но можно
обрести полное достоинства положение и сидя, как пока-
зывают буддийские скульптуры и буддийская практика.
В древнем Египте, родине ряда выдающихся скульптур-
ных творений, значимые фигуры примерно поровну стоят
и сидят.
Наша работа также в значительной степени разделя-
ется между стоянием и сидением, а также другими опира-
ющимися на них, - как листья находят опору в стволе, из
которого растут, - действиями. Для наших целей это не
столь принципиальное разделение. Различие между стоя-
нием и сидением (в точном смысле этих слов) состоит, - как
мы увидим позже, - лишь в активности ног. В обоих
случаях голова и туловище, сумма органов и целостность
органического функционирования вовлечены полностью:
либо находя комфорт и удобство под влиянием силы
тяжести, дыхания и поддержки снизу, либо подчиняясь
бесчисленным запрещениям и отвлечениям, вносимым
обуславливанием. Мы стремимся к все более полному
осознанию этих факторов, когда обуславливание ослабляет
свою хватку, оставляя место для объективных реальностей,
которые не исчезают в свете сознания, а выступают с новой
силой и определенностью.
К исследованию сидения - положения, в котором
большинство американцев проводят значительную часть
своей жизни - мы обратимся в конце первой части книги.
68


69


В то же время многое из нашей работы над стоянием дает
возможность вдохнуть новую жизнь в то потерянное состо-
яние, которое мы как правило принимаем за сидение, -
жизнь, с таким величием и покоем проявляющуюся в
древнеегипетских и буддийских сидящих фигурах.
В предыдущей главе я описывал, как рука, обычно
стремящаяся формировать и контролировать, начинает
заинтересованно исследовать живот, поддаваясь магии
прикосновения и открытия. Рука особенно пригодна для
исследования, как и для манипуляции, благодаря множес-
тву связок, имеющих возможность приспособиться к ог-
ромному разнообразию форм. Но мало кто сознает, как
много связок в нашем позвоночнике. Хотя мы и не
используем его, как руки, для формирования и манипули-
рования, но именно он дает нам возможность поддаваться
или сопротивляться естественным и спонтанным движе-
ниям нашей жизни.
Уникальность позвоночного столба состоит в том, что
позвонки делают возможным то сочетание гибкости с
определенностью структуры, мягкости с силой, которое
характерно для великих скульптур Востока. Но специали-
зация современного цивилизованного человека вызывает
во многих из нас своего рода преждевременный артрит. Из-
за потери гибкости наиболее естественные действия, вроде
танца и секса, часто выполняются посредством волевого
усилия. В нашей жизни царит усилие (force), а не сила
(strength), отпускание (letting go), а не отдавание себя
(yielding). Но дереву нечего отпускать, оно просто отдается
сильному ветру, грациозной упругостью обеспечивая себе
выживание.
Все, что может помочь восстановлению естественной
подвижности и чувствительности мышц спины, усилит
наше переживание свободы и жизненности. Простой и
полезный в этом отношении эксперимент состоит в пере-
70


ходе от стоячего положения к наклонному, когда исполь-
зуется гибкость позвоночника по всей его длине.
Здесь также играет роль эластичность приводящих
мышц ног, в развитии которой состоит цель популярных
гимнастических упражнений - наклона и стремления
коснуться носков. Эксперимент, который я описываю,
можно по недоразумению принять за подобные упражне-
ния; но нас интересует не то, насколько далеко мы можем
нагнуться, а только то, что происходит в процессе этого
наклона. Если мы движемся медленно и чувствительно, мы
можем ощущать постоянные внутренние изменения, про-
исходящие по мере того, как все большая часть мышц
спины отдается притяжению земли, перераспределяя мас-
су и жидкости во внутренних пространствах, а также
пережить новое ощущение веса и протяженности. Растя-
жение податливых тканей,.становящихся все более элас-
тичными под действием собственного веса, создает прият-
ное ощущение по всему телу.
Но по мере того, как растя-
гивается спина, живот и внут-
ренние органы испытывают
сжатие, и может также быть
ограничено кровообращение в
области головы. Это может вы-
звать очень неприятные ощу-
щения, которые, однако, явля-
ются безошибочным указателем
того, что нужно вернуться в
положение, которое кажется
удобным, и начать опускаться
снова, стараясь почувствовать
изменения, возникающие не
только в туловище и ногах, но и
во всем теле.
71


Это дает возможность прочувствовать тонкое различие
между достижением (achieving), допущением (allowing) и
отпусканием (letting go). To, что допускается, пережива-
ется как хорошее и правильное само по себе; то, что
достигается, ощущается правильным вопреки себе; а то,
что отпускается, чувствуется просто вялым и тяжелым.
Допуская нечто, человек реагирует целостно; достигая -
обязывает себя вопреки собственному сопротивлению; от-
пуская - отказывается от себя.
Когда кажется, что тело уже полностью висит, могут
оказаться возможными еще некоторые преобразования,
если тонко прочувствовать, какие изменения нужны для
улучшения дыхания и кровообращения. Это может вести
к более тонкому соотношению растяжения и сжатия, к
большей координированности работы мышц и внутренних
систем организма, так чтобы ни одна из систем не действо-
вала за счет других. Может оказаться возможным еще
больший наклон, большая легкость и комфорт, если про-
цесс занимает достаточно времени.
Но действительный восторг в этом эксперименте мо-
жет вызвать медленное возвращение из наклонного пол-
ожения к стоянию, когда в конце концов удается не
«выпрямиться», а обнаружить себя стоящим. Это не полу-
чится сразу, может понадобиться ряд попыток, прежде чем
удастся отказаться от тонких и часто глубоко укорененных
тенденций совершать усилие. Поначалу может показаться,
что недостаточно сил, чтобы это произошло само собой, что
необходимо усилие «выпрямления». На каждой стадии
пути вверх, как и на пути вниз, может понадобиться пауза,
возвращение немного назад, в положение, которое кажется
удобным, и из которого можно вновь начать подниматься,
постепенно учась чувствовать, в какой момент нужно
больше энергии, или когда необходимо подключить тот
или иной участок тела, который недостаточно вовлечен в
72


действие. Это требует большого интереса, но обещает
значительную награду,
Чтобы не запутаться в сложностях и тонкостях, нужно
постоянно иметь в виду нить, обеспечивающую выход из
этого лабиринта: в любой точке на пути между наклоном
и стоянием нужно лишь обратить все внимание на дыхание
и ощущение пола, и они предоставят необходимое руковод-
ство.
Через некоторое время человек может стать настолько
чутким, что происходящее свободное перераспределение
пространства и энергии даст ему реальную внутреннюю
свободу и чувство целостного функционирования. Если
работа возвращения в вертикальное положение равномерно
распределена между всеми вовлеченными в нее тканями,
поддерживается дыханием и использует опору под ногами,
- она может вообще перестать казаться работой; это значит
отдаться собственной жизненной силе, природной энер-
гии, которая естественно стремится вверх, к свободе и
равновесию.
73


74


Когда спина и плечи, живот, грудь, и наконец шея и
голова постепенно обретают правильные и естественные
отношения, способствующие раскрытию внутренних ка-
налов для циркуляции жидкостей и воздуха, это напоми-
нает реакцию растения, получившего воду после периода
засухи; его ткани постепенно наполняются, пока организм
не распрямляется полностью в своей свежести. Ни пенис,
ни грудной сосок, ни прорастающее семя не поднимаются
в большей целостности и присутствии, чем человек как
целое, отдающий полное внимание пути между наклон-
ным положением и стоянием. Такое стояние является
полным и естественным выражением бытия.
По мере того как позвонок за позвонком и масса за
массой находят свое правильное место в общем разверты-
вании, человек может обнаружить также, что момент,
когда он чувствует, что действительно стоит, - всегда нов:
для человека не бывает «стоячего положения» в таком же
смысле, в каком «стоит» дом. В отличие от позы, прини-
маемой ради соответствия какой-то внешней модели или
внутреннему образу, момент проявления стояния, если мы
отдаемся своим ощущениям, никогда не застывает в ста-
тической неподвижности, всегда будучи тонким непроиз-
вольным приспособлением.
Древние скульпторы, для которых выражение какой-
либо идеи не играло существенной роли, убирали из своих
камней все, что могло привести к ощущению статической
позы, и оставляли лишь живое существо. То же происходит
с каждым из нас, когда ум в достаточной мере успокаива-
ется, так что мы можем чувствовать собственные потреб-
ности.
75


13. ЛЕЖАНИЕ КАК ДЕЙСТВИЕ
В предыдущих главах я неоднократно собирал в опи-
сание одного продолжающегося переживания то, что могло
быть плодом многих сессий. Такое последовательное рас-
ширение сознания редко может иметь место за один раз.
Хотя если это происходит, - особенно под воздействием
остроты первого переживания, - это наполняет человека
восторгом.
Но обычно мы движемся с повседневной скоростью.
Для большинства людей периоды расширения внимания
поначалу коротки, и чтобы они не исчезали, мы должны
менять направление. Я полагаю, что это более всего отли-
чает нашу работу от подхода дзадзен. Там ученик должен
упорно работать в течение назначенного времени, час за
часом, несмотря на все трудности. Наша работа, в принци-
пе стремящаяся к той же цели полного присутствия,
структурирована иначе, допуская множество прерываний,
перемен и моментов отдыха.
В качестве отдыха мы используем то, что большинство
людей как правило и считает отдыхом - лежание. Посколь-
ку для лежания у нас есть только пол, мы лежим на полу,
надеясь (часто тщетно), что, ложась, люди не будут усколь-
зать в грезы и не уснут.
Останется ли человек бодрствующим и будет ли он
отдыхать, зависит, в частности, от мягкости или жесткости
пола. Так что снова и снова, как бы парадоксально это ни
звучало, мы работаем над самим лежанием и отдыхом.
Можно напомнить, что лежание, которое мы выбрали для
76


отдыха, является одним из «четырех достоинств» китайс-
кой формулы.
Читатель, как и участник семинара, может предпол-
ожить, что работа над лежанием означает практику релак-
сации. Однако я должен заметить, что в некоторых отно-
шениях это нечто противоположное. Для большинства
людей идея «релаксации» связана со своего рода вялостью,
которую Шарлотта часто сравнивает с состоянием цветка,
долго лишенного воды. Нам слишком часто говорят о
«напряжении современной жизни», и мы слишком редко
вспоминаем о великолепном тонусе живых существ, на-
пример маленьких детей.
Лежание, таким образом, оказывается для нас дей-
ствием, так же как стояние. Как и во всех других действи-
ях, мы будем стремиться как к внутренней открытости для
собственных жизненных процессов, так и к сенситивному
контакту с окружающим. Приведет ли это к большей
усталости или к обновлению, - мы должны выяснить сами.
Мы можем начать с совершенно практического вопро-
са. Всем ли в группе хватает места, чтобы лежать было
удобно? Даже в большой комнате многие в группе начина-
77


ющих настолько плохо сознают пространство и так мало
связаны с другими, что ложатся как попало, где придется,
сгрудившись, как сорняки в саду, и оставляя много
неиспользованного места. Так будет невозможно добиться
никакой ясности в работе. Так что мы должны спросить
каждого в отдельности, достаточно ли ему места для того,
чтобы расположить обе руки и обе ноги, - чтобы, например,
воздух мог свободно достигать подмышек и промежности;
обеспечено ли свободное кровообращение.
Многие при этом начнут ерзать и вертеться, пока не
улягутся более свободно. Кто-то, услышав вопрос, может
заметить, что, хотя места достаточно, он сжимает ноги
вместе, прижимает руки к бокам, вдавливает голову или
спину в пол.
Если предложить участникам семинара не «отпустить
себя», а внимательно прочувствовать разницу между дав-
лением и не-давлением, они смогут заметить, что давление
- это не просто «напряжение», которое следует расслабить;
у давления на самом деле есть какие-то функции. Ноги,
которые обычно переплетаются, может быть почувствуют
себя, - если положить их отдельно, - одиноко и небезопас-
но. Руки, которые цепляются друг за друга, могут обеспе-
чивать таким образом чувство защищенности. Все это
причины, заслуживающие уважения, их не следует отвер-
гать просто ради компульсивного требования расслабиться.
Тем не менее, все это не отдых. Это требует энергии,
хотя может быть и не очень много, препятствует кровооб-
ращению и в каком-то смысле является барьером между
человеком и полом под ним.
Осторожное экспериментирование с постепенным рас-
крытием рук и ног может привести к ощущениям, которых
человек ранее не допускал. Вместе с потоками энергии,
которые могут изменить то, как лежат конечности (и как
лежит человек в целом), это часто приносит обновленное
78


79


чувство жизни и свежести. Это нечто, чего бы не произош-
ло, если бы напряжения были просто механически расслаб-
лены, как веревочки, за которые дергают куклу.
Нечто похожее может быть обнаружено, если мы
немного приподнимем руку или ногу над полом, остано-
вимся, чтобы прочувствовать ее вес, и вернем на место. Как
ощущается поверхность, на которую она ложится? Как
долго длится полное возвращение в исходное положение?
А когда мы возвращаемся, действительно ли мы даем
конечности полный отдых?
Описание этих экспериментов звучит просто, но боль-
шинству людей требуется много времени, чтобы их осущес-
твить. Мы так привыкли к упражнениям для укрепления
мышц или к расслаблению напряжений, - подобно натя-
гиванию и распусканию струн музыкального инструмен-
та, - что работаем с собой как бы извне, а не изнутри. Мы
уделяем так много внимания цели своих действий, что
потеряли ощущение того, что значит быть в пути, прибли-
жаться и появляться, как каждый летчик приземляет
самолет или лоцман пришвартовывает корабль. Обычно
если мы поднимаем ногу, то потом мы просто отпускаем ее
на пути вниз и затем роняем как бревно, а не относимся к
ней с заботой, как живой плоти и крови.
Чтобы сделать этот эксперимент еще более ясным, мы
можем предложить поднять вес ноги, не оставляя пола, так
что можно прочувствовать разницу между соприкоснове-
нием с полом и полным лежанием ноги на полу. Люди часто
удивляются, обнаруживая, насколько далеко можно опус-
тить ногу, чтобы она полностью лежала. Часто оказывает-
ся, что нога, с которой осуществляется этот эксперимент,
кажется лежащей чуть ли не на десяток сантиметров ниже,
чем другая. Это оказывается как бы мерой привычного
удерживания, от которого одна нога сейчас отказалась, а
другая - нет.
80


Кто-то может рассказать о противоположном: нога
ощущается легкой и парящей, а не погружающейся. Эта
нога ранее была тяжелой и безжизненной, а теперь обрела
жизненность. Такие мнимые противоречия могут (эыть
хорошим примером различных привычек у разных людей.
Я думаю, что на каждого, независимо от возраста, подобно-
го рода открытия могут произвести глубокое впечатление.
После некоторого времени подобной работы большин-
ство людей чувствует, что нога, над которой они экспери-
ментировали, стала более живой, и несмотря на расходуе-
мую энергию, более отдохнувшей, чем другая. Но может
быть и так, что обе ноги почувствуют себя обновленными.
Это можно назвать «работой отдыха» (*1). То, что люди
обычно называют работой, подобно черпанию воды из
котла: имеется ограниченное количество энергии, и через
некоторое время ее необходимо откуда-то добавить. В
нашем случае дело похоже на черпание воды из колодца,
постоянно пополняемого из невидимых источников. По
мере извлечения каждого ведра воды такое же количество
втекает в колодец из глубин земли, - воды еще более
прохладной и свежей, чем та, которая была взята.
(*1) «Работа отдыха» (Rest Working) - название интерес-
ного исследования функционирования желез, осуществленного уче-
ником М.Алекзандера Джеральдом Стенли Ли, опубликованного в
1925 г.
81


14. ЛЕЖАНИЕ КАК ОТНОШЕНИЕ
Наше исследование поднимания и опускания ноги
лежа на полу может также относиться к рукам и голове.
У многих людей постоянно зажата шея, как будто они
втягиваются в раковину; эта привычка часто приобретается
в детстве (как это происходило со мной и моими друзьями)
в качестве защиты. В стрессовых ситуациях это состояние
усиливается, но даже при лежании не отпускает человека
полностью. Это часто ведет к болезненному давлению
затылка на пол, который не столь сострадателен к нашим
особенностям, как матрас или подушка, а оказывает жес-
ткое сопротивление. Как часто напоминает Шарлотта, и
как мы сами скоро можем обнаружить, мы часто просыпа-
емся более усталыми, чем легли, как раз из-за того, что
наши мягкие постели позволяют нам удерживать свое
напряжение в течение всей ночи.
Жесткий матрас или, еще лучше, пол делает такие
зажимы невыносимыми и вынуждает нас расслабить их, по
крайней мере пока мы лежим. Что-то должно уступить, -
а пол не уступит. Волей-неволей восстанавливается крово-
обращение и вслед за этим - чувство освежения.
В течение первого года работы с Шарлоттой я научился
спать на голой фанерной доске, и если не считать неболь-
ших синяков, я никогда не спал лучше. Если двое спят
вместе, если им нравится спать обняв друг друга, такая
поверхность может оказаться неудобной; но даже в таком
случае стоит поэкспериментировать, насколько далеко
можно зайти в этом направлении. Установка на отдавание
82


себя лишь усиливается, когда человек отдает себя окружа-
ющему.
Вернемся к работе. Поднимать и опускать голову,
лежащую на полу, легче, помогая себе руками. Это ни-
сколько не уменьшает значение опыта. Работа с руками
подобна работе с ногами, однако кому-то может показаться,
что легче поднимать лишь одну ногу, в то время как руки
легче поднимать вместе. Интересно сравнить движение
обеих рук вместе с поднятием или опусканием их порознь.
Работая в течение многих лет плотником, я перетрудил
руки и плечи. Миллионы людей, занятых всю жизнь одним
и тем же делом, оказываются в таком же положении. Мне
всегда очень нравится лежать на полу и медленно подни-
мать и опускать руки, наслаждаясь изменениями в пере-
труженных кистях, - в том месте, где они переходят в
предплечье, - пробуждающихся к чувствованию настоя-
щего момента, когда от них не требуется никакого дела-
ния, никаких достижений, и они с готовностью отдаются
поддержке снизу и внутренней игре дыхания.
Я порекомендовал бы читателю не только проделать
это, но также поэкспериментировать немного в моменты,
когда он оказывается в знакомой ситуации - например, в
постели. Здесь будут присутствовать два внешних фактора:
сопротивление матраса и тяжесть конечностей и одеяла.
83


Поднимание одной из четырех конечностей или какого-
либо их сочетания может дать возможность открыть целый
внутренний мир. Требуется лишь спокойствие и интерес
к исследованию, готовность не делать из этого упражнение
и не дать мыслям вытеснить чувствование. При соблюде-
нии этих простых условий каждое движение может ото-
зваться во всем организме. Лежать можно на спине, на
боку, на животе; небольшие различия в реакциях на
различные ситуации могут быть очень интересными. Как
и во всех других случаях полного, удерживаемого на
внутренних процессах - именно это я называю здесь
«медитацией» - результатом всегда является восстановле-
ние сил, а не усталость.
Даже лежа вместе с партнером можно поэксперимен-
тировать таким образом. Можно ли настолько поднять вес
руки или ноги, лежащей на другом, что это покажется
партнеру всего лишь утоньшением прикосновения? Ведь
в действительности так оно и есть. Это не нарушит, а скорее
углубит его покой.
Читатель наверное уже отметил, что во всех вариантах
использования лежания как периода отдыха - на полу, на
кровати, на лужайке, - самым важным является то, как мы
соотносимся со средой. Поэтому мы так настаиваем, что эти
эксперименты не следует рассматривать как упражнения.
Большинство из нас под упражнениями имеет в виду
нечто, осуществляемое для самосовершенствования в соот-
ветствии с некоторыми представлениями или мнением
авторитета, часто происходящее в своего рода вакууме, без
обращения внимания на окружение, и уводящее человека
от реального мира к неким нарциссическим целям. Совер-
шенно иной смысл я приписал бы слову «практика»; для
меня это просто противоположность теории. Человек мо-
жет, например, поднимая тяжести упражнять определен-
ные мышцы, чтобы сделать их более сильными. Но можно
84


практиковать поднятие тяжести для того, чтобы исследо-
вать, как это происходит, или обнаружить, как человек
приспосабливается к определенному заданию. В этом же
смысле можно упражняться во французском языке, повто-
ряя слова или грамматические формы, чтобы зафиксиро-
вать их в памяти, а можно практиковаться, чтобы обрести
чувство другого языка или чтобы общаться. Так понимае-
мая практика выводит нас из мира фантазии в реальную
среду. Так что хотя я, как всякий другой, не чуждаюсь
иногда упражнений, мне кажется важным подчеркнуть,
что это слово совершенно непригодно для того рода работы,
который я описываю.
Когда мы поднимем ногу и даем ей вернуться на пол,
это в чем-то похоже на натягивание лука и отпускание
стрелы, чтобы она летела к цели. Думание не поможет нам
в этом, так же как и чтение инструкций. Мы можем лишь
практиковаться, пока не научимся все больше и больше
85


86


вовлекаться в задание. Лук в наших руках обладает способ-
ностью послать стрелу в яблочко мишени. Херригель шесть
лет учился в Японии стрельбе из лука, пока смог «дать
этому произойти» (*1). Нам также может понадобиться
шесть лет практики, пока мы научимся реально чувство-
вать, что мы делаем, когда мы присутствуем в этом, а когда
теряем интерес или усердствуем.
Поскольку мы практикуем не дзен, мы не будем шесть
лет поднимать ногу. Но в некотором смысле мы делаем
нечто подобное. И в этом отношении то, что мы делаем,
также отличается от упражнений, которые всегда имеют
определенные, специфические для каждого упражнения,
цели. Мы заинтересованы не в «здоровом духе в здоровом
теле», а в полностью функционирующем человеке.
Мы стремимся дать себе находиться в том,, что мы
делаем. В детстве мы естественно уделяли всему полное
внимание, хотя все могло измениться в любой момент.
Позже авторитеты указали нам, что мы отвечаем не только
за то, что мы делаем нечто, но и за то, чтобы делать это
правильно. С этого времени наше внимание разделяется
между тем, что мы делаем, и беспокойством, делаем ли мы
это правильно. Действия многих из нас становятся ком-
пульсивными (*2), другие оказываются неудачниками; но
это не освобождает нашего внимания для самого задания.
Мы не способны полностью уделять ему внимание, потому
что нас слишком отвлекают шепотки совести.
Нам нужно взять быка за рога и намеренно практико-
ваться, чувствуя, как мы делаем то, что делаем, постепенно
учась отказываться от лелеемых представлений о правиль-
(*1) Eugen Harrigel. Zen in the Art of Archery. New York:
Panteon, 1953.
(*2) Иллюстрацией может быть фраза одного ученика: «Всю
эту неделю я очень старался прекратить свое усердствование».
87


ном и неправильном, отвлекающих нас от задачи, и все
более приближаясь к чувствованию того, чего требует от нас
реальная ситуация. Постепенно мы учимся присутствовать
в том, что мы делаем, иногда больше, иногда меньше. И в
конце концов может появиться спонтанное действие, воз-
никающее само по себе из восприятия ситуации, когда без
всякого усилия стрела попадает в яблочко, или нога в
полной пробужденности ложится на пол, предлагающий
ей отдых.
Нельзя оставить тему соприкосновения с полом, не
затронув предоставляемую этим положением замечатель-
ную возможность большего пробуждения таза. Мы начнем
(такая возможность есть и у читателя) с того, что поднимем
колени и поставим ступни на пол. Это изменяет положение
спины и позвоночника на всем его протяжении; поясница
может больше приблизиться к полу, спинные мышцы
расправляются и удлиняются. Может захотеться найти
новое, более свободное положение для головы, при котором
шея также будет лежать на полу.
Если по очереди выпрямлять каждую ногу и снова
ставить ступню на пол, это создаст множество новых
ситуаций контакта с полом, вызывающих необходимость
различных тонких приспособлений таза, так что может
привлечь внимание на долгое время. Но пожалуй наиболее
ясные ощущения можно получить, поставив обе ступни
там, где они чувствуют себя наиболее свободно и сильно, и
медленно приподнимая при этом таз, прочувствовав, как
он поддерживается навесу, как это влияет на дыхание, как
потом таз медленно опускается на пол. Благодаря тому, что
в этой области множество различных связок и сочленений,
значительный вес, который сначала удерживается, а потом
опускается, дает возможность почувствовать, что значит
постепенно полностью опуститься и покоиться на полу.
Многие из нас и не представляли себе раньше, какая
88


ясность и тонкость восприятия может осуществляться в
этом столь живом участке, от низа позвоночника до глуби-
ны паха.
Рядом находится наиболее насыщенный тканями учас-
ток организма. Здесь, наряду с местами наибольшей
чувствительности, расположены прикрепления наиболее
сильных мышц. Важнейшие функции организма - волну-
ющая функция воспроизведения рода и жизненно необхо-
димые функции выделения - прокладывают здесь себе
дорогу, которая должна быть свободной и легко проходи-
мой, как путь реки среди лесов и гор. Вместе с тем мы
должны здесь же располагать силой для перемещения
всего нашего веса, когда занимаемся повседневными дела-
ми. Неудивительно, что любое совершенствование созна-
ния в тазе, пробуждение его естественной чувствительнос-
ти и подвижности, поможет нам тысячами способов. Это
сделает сидение более определенным и реальным, стояние,
ходьбу и бег - более легкими, танец - более живым, секс
- более чувственным. Вообще любое пробуждение и свобода
бытия на этом конце, который мы иногда мудро называем
своим «дном», непосредственно ведет к соответствующей
свободе и ощущению покоя «наверху».
89


XXX
Теперь, когда мы поработали над лежанием и исследо-
вали многие из его составляющих, мы можем вернуться к
его явной, хотя возможно до сих пор нереализованной
функции отдыха.
Разумеется, любая перемена деятельности может да-
вать отдых. Энергичная игра в теннис может быть освежа-
ющей после дня в офисе, а чтение детектива может дать
отдых после игры в теннис. Когда я работал в Нью-Йорке
столяром и в силу обычаев местных профсоюзов должен был
выполнять много черной работы, которую в других местах
выполняют чернорабочие, я часто приходил домой настоль-
ко истощенным, что не мог и подумать о том, чтобы куда-
нибудь пойти вечером. Тем не менее дважды в неделю я
втискивал себя в вагон метро и ехал на классы современных
«примитивных» танцев в студию Кэтрин Данхем. Здесь я
90


впервые столкнулся с гаитянскими и конголезскими бара-
банами и различными древними негритянскими танцами;
мы реагировали на взрывные ритмы со скоростью и энер-
гией динамо-машин. Вертясь по полу, можно было оста-
вить позади все неурядицы. Двумя часами позже я возвра-
щался домой, вполне, разумеется, готовый ко сну, но
отдохнувший и освеженный, как после горячей ванны.
И все же сон - это универсальное средство от усталости,
которая в конце концов возникает при всякой деятельнос-
ти. Активный принцип сна - это психически и мышечно-
успокоенное лежание, обеспечивающее непрерывной по-
ток метаболических процессов. А это, как мы видели,
можно, по крайней мере до некоторой степени, получить
и в бодрствующем состоянии. Лежа на полу в перерывах
между различными экспериментами, мы можем теперь
надеяться на реальное освежение, а не на уход в
смутные мечтания.
91


15. СИДЕНИЕ
Значительная часть нашей работы проходит сидя -
иногда на стульях, чаще на полу. Как это ни странно, но
в нашей сидячей культуре люди не готовы к тому, чтобы
сидеть на земле или на полу, как во многих других частях
мира, и как практиковалось в течение длительного периода
эволюции, когда наши предки слезли с деревьев. В нашей
естественной структуре нет ничего, что противоречило бы
такому сидению. В некоторых случаях - на пикниках или
у костра, - мы принимаем такой способ сидения как само
собой разумеющийся. Молодежь, собирающаяся вокруг
гитары, безусловно предпочитает его сидению на стульях.
Наши дети сидят как щенки, чутко и без усилий.
Но многие взрослые на Западе теряют эту способность.
Мы создали себе физическое окружение, которое не требу-
ет ее, и уже в юности наши бедра, таз и спина начинают
терять гибкость. Когда мы сидим на полу, наши связки,
даже наша одежда не дает нам занять удобное положение;
спина и плечи быстро начинают болеть; лодыжки сводит;
мы соединяем и разводим колени, сгибаемся, выпрямля-
емся, мы должны постоянно менять положение. Разумеет-
ся, нас это не очень волнует: ведь у нас есть стулья. Но беда
в том, что когда человек теряет гибкость в сидении, он
теряет ее и для многих других вещей.
Эти факты широко известны, и существует много
упражнений, которыми можно воспользоваться для ис-
правления положения, особенно в танцах и в йоге. Но
растяжки в танце часто форсированы и не вполне прочув-
ствованы; то же можно сказать и о йоге. К тому же в йоге
92


часто возникает стремление к достижению и поддержанию
определенных ригидных поз. Не следует забывать, что
йога возникла в культуре, где все сидели на земле, и
значительная мышечная гибкость была нормой. Как пока-
зывает само название, это «ярмо» (yoke) - ограничение,
освобождение не для движения, а от движения, от подвиж-
ного чувственного мира ради единения с идеалом. В йоге
также нередко, пусть в слабой форме, присутствует стрем-
ление к достижению и к самоконтролю, так что наши
ученики, занимавшиеся йогой или танцами, часто сталки-
ваются с необходимостью многому «разучиться», чтобы
придти к свежему и живому балансу.
93


Тем не менее любое такое упражнение, если оно
делается с терпением и желанием исследовать изменяю-
щиеся пределы нашей гибкости, а не со стремлением
достичь определенной позы, с терпимостью, а не с насили-
ем над собой, может быть полезным (*1).
Специальные упражнения для сохранения гибкости
менее необходимы в тех случаях, - все еще распространен-
ных во многих частях мира, как и на западе среди
пешеходных туристов, - когда современный стиль отправ-
ления естественных потребностей не взял верх, и опорож-
нение кишечника выполняется так же, как в течение
(*1) Было бы несправедливым не упомянуть одновремен-
но и о том, что в дзадзен, - несмотря на то, что Дзен (по крайней мере
сото-дзен) отрицает стремление к достижению каких-либо целей, -
ученикам предлагается вполне определенная поза для сидения,
которую они должны поддерживать. После многих лет практики это
становится легким, поза перестает быть ригидной и ученик чувству-
ет себя в ней свободно; но то же без сомнения происходит и с
индийскими йогами.
94


сотни миллионов лет, - на корточках. Одним из наиболее
ярких впечатлений от Франции сорок лет назад оказался
для меня «скваттуор»; японский эквивалент, без проточ-
ной воды, произвел на меня не меньшее впечатление во
время недавнего визита в Киото. Неудивительно, что эти
в высшей степени цивилизованные люди, французы и
японцы, чьи привычки, по крайней мере до недавнего
времени, поощряли такую гибкость и прямоту при выходе
гастрономии наружу, были такими мастерами на входе
этой гастрономии. Разумеется среди «скваттеров» во всех
частях мира нет нужды в слабительных средствах.
Но не все это в прошлом. Во время недавнего визита в
две общины в Нью-Мехико я обнаружил весьма оригиналь-
ную архитектуру туалетов. С очевидно выдержанным
хорошим вкусом и уважением к часто пренебрегаемым
функциям, с чувствительностью к пространству и свету,
оба туалета имели как унитаз, так и простое отверстие в
полу. Человек имеет здесь свободу выбора: он может
осуществлять эвакуацию сидя, примерно как за едой, или
разделить эти процессы, как делает любая собака или
кошка, и как поступали Моисей, Перикл и Юлий Цезарь.
Но в повседневной жизни мы обычно сидим на стуль-
ях, или, лучше сказать, в стульях или креслах. Чтобы
прочувствовать эту разницу, полезно посетить музей, где
представлена мебель 17-18 века. Стулья и кресла здесь
предназначены для сидения на них, для спины предлага-
ется лишь некоторая поддержка. Сравните это с мебелью,
характерной для последних пятидесяти лет: мягкое кресло
или софа не столько поддерживают, сколько охватывают
человека, так что вопрос о действительном сидении вообще
не стоит. То же относится и к современным автомобилям,
например Детройту. Когда недавно мой Фольксваген ока-
зался в ремонте, и я ездил на современной американ-
ской машине, я обратил внимание, что от меня не требуется
95


96


никакой мышечной деятельности, кроме «пальцевого кон-
троля», как об этом и говорится в рекламе. Сидение
обволакивало и укачивало меня, как младенца в утробе;
предполагается, что это создает максимальный комфорт.
Однако мне вовсе не было удобно. Я полагаю, что дизайне-
ры не учли двух важных соображений. Во-первых, у меня
нет пуповины, так что мне приходится дышать самому, а
в таком положении это возможно лишь в ограниченной
степени. Во-вторых, жизнь на проезжей части шоссе
отличается от жизни в утробе необходимостью быть очень
4 Зах.313
97


внимательным и мгновенно реагировать на изменения
ситуации. В этой машине предполагается функционирова-
ние только головы и конечностей, все остальное рассмат-
ривается как багаж.
Одно из наиболее печальных следствий этого общего
отчуждения от наших реальных потребностей состоит в
том, что мы заставляем наших детей проводить долгие часы
за партами, дизайн которых не имеет никакого отношения
к их органическому функционированию. Предлагаемые
фотографии Фридриха Эверлинга (*2) демонстрируют не-
которые искажения и дисфункции, к которым ведет
нормальных в остальном детей длительное пребывание в
типичных школьных условиях; это отрицательно влияет на
их зрение, дыхание, кровообращение, интеллектуальные
процессы, и, хуже всего, на их переживание свободного
человеческого существования.
В нашей студии есть только табуретки. В других
местах мы предпочитаем сидеть на простых плоских
стульях, которые предоставляют вполне определенную
опору. Мы сознаем соприкосновение ступней с полом,
избегаем перекрещивания ног и опираемся спиной на
спинку стула. Последнее, разумеется, невозможно на
табуретках, и это дает возможность интересного сопостав-
ления: становится очевидным, что сидение на стуле - это
не просто сидение, что мы при этом также прислоняемся.
Часть нашего веса поддерживается вертикально, а часть -
горизонтально.
Уделив этому внимание, мы легко можем почувство-
вать, какую часть веса мы передаем спинке стула. Или это
больше похоже на давление? Можем ли мы сказать, что
(*2) Фридрих Эверлинг - ученик Эльзы Гиндлер, соединяю-
щий уроки ядерной физики, которую он преподает, с классами
чувственного сознавания.
98


вступаем в отношение со спинкой? Мы можем отодвинуть-
ся от спинки, сесть так, что за спиной у нас не будет ничего,
кроме воздуха, и снова - с новым вниманием и чувствитель-
ностью - прислониться к спинке. Чувствуем ли мы пол?
Может понадобиться больше открытости в тазе и ногах,
прежде чем мы реально почувствуем пол внизу. Мы можем
поэкспериментировать, чуть-чуть поднимая и опуская
пятки, двигая коленями, чтобы прочувствовать мышцы,
связывающие ноги с туловищем.
Давайте теперь попробуем действительно сидеть. Ос-
тавим спинку стула, прочувствуем приспособление всего
тела к тому, что эта опора покинута, все больше ощущая
вертикальное положение туловища и его опору в сидении
стула.
Теперь, когда мы реально вступаем в отношение с тем,
на чем сидим, мы должны стать более пробужденными в
том участке тела, который соприкасается с опорой. Попро-
буем немного приподняться, приостановиться и опустить-
ся обратно, не прибегая к помощи рук или глаз. Можем ли
мы найти этот путь назад? Прочувствовав определенное
соприкосновение, мы обнаружим, что нервные окончания
там так же чутки, как и в других местах.
Возникает вопрос: действительно ли там, внизу, где
тело соприкасается со стулом, у нас просто «набивка», как
мы часто себе представляем? Никоим образом! Мы начина-
ем чувствовать определенную структуру, возможно столь
же твердую, как сам стул. Чтобы исследовать ее, давайте
приподнимем одну из ягодиц и просунем под нее ладонь.
Осторожно сядем на свою ладонь. Нечто внизу нас не просто
твердо, но жестко. Можем ли мы приподнять и другую
ягодицу, чтобы сидеть одновременно на двух ладонях? О,
мы и представить себе не могли такой жесткости! Мы с
облегчением распределяем вес между двумя ладонями,
4*
99


100


чтобы им не было больно. Что же там такое твердое? Столь
твердыми не кажутся даже пятки.
Осторожно, одну за другой, вытащим ладони и оста-
немся сидеть на безответном стуле. Что бы там ни находи-
лось в нашем «дне», сидение актуально распределено
между двумя костями. Мы можем распределять свой вес
между ними равномерно или неравномерно, оказывая
большее или меньшее давление на стул, а также, конечно,
на наши собственные ткани. Мы можем «погулять» с
помощью этих костей: мы можем передвигаться по сиде-
нию, пока не прочувствуем его более или менее полно;
возможно, при этом мы обнаружим значительную чувстви-
тельность собственного таза. В конце концов мы можем
усесться на кончик стула, так что бедра уже ни на что не
опираются, а висят. К этому времени наш таз уже вполне
пробужден.
Мы нашли свою архитектурную основу - тазовые
кости, на которых мы сидим. Будучи пробужденными и
свободными, отсюда простираются наши бедра, и хорошо
ощущаемые ноги достигают пола. Ступни покоятся чув-
ствительно и легко. Платформа, которую мы называем
стулом, поднимает значительную часть нас над уровнем
колен, но от колен вниз ничто внешнее нас не поддержи-
вает.
Мы можем снова закрыть глаза для того, чтобы чув-
ствовать более ясно. Что нас поддерживает? Может быть мы
сами себя поддерживаем. Разве нам не говорили постоянно
«сиди прямо»?
Давайте посидим прямо, попробуем действительно
удерживать прямую позу. Как мы себя чувствуем? Чтобы
прочувствовать это, нужно время. Кто-то говорит, что
чувствует скованность в спине и шее, кто-то - ограничен-
ность, поверхностность дыхания. Кто-то рассказывает, что
чувствует себя картиной, а не человеком. Мы удерживаем
101


102


позу, пока она не становится утомительной, а затем, очень
медленно, допускаем изменения, облегчающие положе-
ние.
Через некоторое время наблюдатель может заметить,
что «облегчение» означает совершенно различные вещи
для разных людей в группе. Одни продолжают сидеть
вертикально, другие сильно сгибаются. Мы должны про-
должить исследование.
Теперь нам всем предлагается ссутулиться. Без пре-
увеличения, так, как мы привыкли. Как мы чувствуем себя
теперь? Может быть нам вполне удобно. В конце концов,
это то самое, что мы полагаем « расслаблением »; это удобно,
как старый, разношенный ботинок.
Но побудем в этом положении некоторое время. В этой
ситуации есть нечто необычное. Мы не слушаем лекцию,
не едим, сидя в кафе, не смотрим телевизор. Мы просто
сидим сгорбившись и стараемся прочувствовать свои ощу-
щения при этом.
Наконец звучит вопрос: «Кому все еще удобно?» -
Поднимается лишь одна или две руки.
«Что неудобно?» Ответов много: «Невозможно ды-
шать.» - «Нет места для живота.» - «Болит спина.» - «Я
чувствую себя совершенно зажатым с ног до головы.»
Какие изменения теперь нужно допустить, чтобы
сидение стало более комфортным?
Но делать это нужно очень постепенно. Давайте про-
чувствуем, к чему мы движемся, а не просто будем менять
что-то вслепую, как мы часто делаем. Где нужно больше
пространства внутри для всего, что там живет? Речь не о
том, что мы думаем по поводу этого, но о том, как мы
чувствуем эту потребность.
Давайте положим руку на макушку головы. Простран-
ство необходимо и плечевому поясу, особенно когда руки
легко покоятся на голове, так что голове не приходится
103


104


давить вверх на руки. Как далеко распространяется это
пространство, когда мы не напрягаемся нигде, а просто
открыты и пробуждены, от ладоней, лежащих на голове,
до сидения под тазовыми костями? Чему нужно место для
того, чтобы жить и дышать между тем и другим?
Начинают происходить небольшие изменения, робкие
приспособления, полусознательные внутренние поиски.
Как мы широки, когда допускаем свой естественный
объем, не вытягиваясь? Как много места нам нужно между
грудью и спиной? Есть ли какое-нибудь чувство жизни в
спине? Как глубоко мы позволяем себе быть - вниз до
«дна», когда мы действительно сидим?
Наблюдателю лица кажутся теперь спокойными, как
у спящих, привычное выражение исчезает, веки покоятся,
но излучают глубокую внутреннюю пробужденность. Ник-
105


то уже не сидит в
привычной позе,
каждый исследует
нечто новое. Мы
даем рукам найти
путь к покою на
бедрах, так что ту-
ловище и голова
поднимаются от
опоры свободно и
так высоко, каковы
они есть. Порази-
тельно, что может
быть для многих в первый раз руки спокойно ложатся на
бедра, как бабочки садятся на цветы, не падая в последний
момент. Мы открываем глаза. По обе стороны от нас сидят
другие члены группы, каждый - как пламя свечи. Каждый
чувствует нечто подобное в себе. Мы - живые. Мы сидим.
В других случаях мы работаем с партнером, потому что
нет конца работе над сидением. Один из участников
группы садится на табуретку или на пол, другой подходит
и мягко кладет руки ему на туловище, спереди и сзади,
обнаруживая живого человека. Где чувствуется наша внут-
ренняя жизнь, где мы нуждаемся в пространстве для
бытия? Такие исследования могут продолжаться часами,
чтобы преодолеть бесчисленные часы, проведенные в обре-
тении и укреплении ограничивающих нас привычек.
Никакое время не является чрезмерным, если мы присут-
ствуем в этом. Только лишь если мы выполняем упражне-
ния для создания некоего образа или для исправления себя,
время становится пустым и бесплодным.
Или мы можем пошлепывать или массировать друг
друга, проникая пальцами в межреберные или плечевые
мышцы, чтобы пробудить их и стимулировать их эластич-
106


ность. Можно работать сидя над пробуждением головы и
глаз, потому что если покой и ясность проникают в эту, как
любит говорить Шарлотта, «сторожевую башню», они
распространяются повсюду.
Мы делим работу над сидением между стульями и
полом, поскольку постепенно мы все более пробуждаемся
к своей внутренней жизни и к великолепному сидению
маленьких детей, или тому, что мы можем увидеть в
зоопарке у обезьян, которым вообще не нужна мебель. Мы
можем жить в покое и без усилий, открытые свету нашего
сознания, зажигающемуся в соответствии со своей приро-
дой.
107


К БОЛЬШЕЙ
ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ
ВО ВЗАИМОСВЯЗЯХ
109


Часто говорится, что мы рождаемся и умираем в
одиночку, но это едва ли справедливо. Действительно,
старый индеец назахо, почувствовав приближение сво-
его времени, просит проводить его к заранее выбран-
ному одинокому месту, прощается со всеми и остается
один, чтобы провести там свои последние часы в мире
с окружающим. Но это требует полной зрелости и
происходит в самом конце жизни. Рождаемся мы совер-
шенно иначе. Мы меняем одну человеческую среду на
другую: темноту, тепло и покой матки - на жизнь на земле,
начинающуюся плачем - требованием груди.
Мы проводим свою жизнь прежде всего среди
людей. Кажется ли эта человеческая среда отделенной
от природной среды или воспринимается как ее особое
проявление, зависит почти целиком от культуры. Но
культура некоторым образом сама является средой,
которую каждый из нас понемнцгу, но постоянно,
изменяет. А то, как мы изменяем культуру, зависит от
степени ясности, с какой мы воспринимаем ее саму и
нечто сквозь нее, а также от меры чувствительности и
целостности в нашей взаимосвязи с людьми и объекта-
ми, без которых культура не существует.
110


16. ПОХЛОПЫВАНИЕ КАК СТИМУЛЯЦИЯ
Диких животных постоянно поддерживают в состоя-
нии чувственного сознавания факторы среды: все течение
эволюции формировало их способности для существования
в этой среде, в которой эти способности поддерживаются в
постоянной и хорошо уравновешенной активности. Мы же,
будучи индивидами в хорошо организованном обществе,
должны специализироваться. Управляем ли мы машина-
ми, занимаемся ли бизнесом или юриспруденцией, в
рабочие часы мы направляем нашу энергию по очень
специализированному узкому каналу. Чем более мы про-
дуктивны, тем более вероятно, что при этом мы ограничи-
ваем общее функционирование своего организма лишь тем,
что необходимо для исполнения социальных или экономи-
ческих ролей.
Практика чувственного сознавания может преобра-
зить все это. Я имею в виду не столько описываемые здесь
семинары, сколько вообще спокойное прочувствование
того, что человек делает. Так как мы работаем на занятиях
с любым действием, которое оказывается необходимым по
ходу дела, так же в социальной и экономической жизни нет
деятельности, которая не могла бы осуществляться как
механически, так и с полным вниманием и интересом.
Человек по природе не является машиной, выполняю-
щей задание, будь то кладка кирпичей или сложные
вычисления. Каждый из нас как таковой представляет
собой самую развитую из существующих чувствительных
мыслительных нервных систем. Вот почему мы так любим
наблюдать за птицами и мелкими зверьками. У них свой
111


способ жизни, а у нас - свой, и в каждом из них есть место
для такой вещи, как joie de vivre, радость жизни, и
усталость после радостных трудов, которая влечет нас всех
к отдыху, когда они закончены.
Как бы то ни было, утомление, которые к концу дня
испытывают люди (в том числе и те, которые приходят к
нам на семинар), выражается по большей части в скуке, то
есть состоянии, проистекающем не из перегруженности
определенных способностей, а из недогруженности дру-
гих. В течение дня трудно заметить утечку жизненной
энергии, вызываемую блоками и дисбалансом функциони-
рования, потому что этому препятствуют постоянные от-
влечения - радио, разговоры, курение, и тому подобное, а
вечером мощным средством анестезии становится телеви-
дение. Как трудно преодолеть отвлечения и уделить вни-
мание приглушенным и незнакомым голосам собственных
чувств!
Отдых на полу часто приносит мало облегчения от этого
типа утомления. Более эффективным средством является
стимуляция. Это похоже на перемену во время школьных
занятий. Дети горбятся за партами в течение примерно
часа, вынужденные уделять внимание тому, что скорее
всего не привлекает их интереса, а затем десять минут им
разрешается бегать по школьному двору. Кто не знаком с
криком и визгом, со взрывами энергии, которые вызыва-
ются любым происшествием, мячом или игрой?
Нашим ученикам также необходимо некоторое воз-
буждение, чтобы усилить пульсацию крови, потоотделе-
ние, дыхание - одним словом, чтобы обрести обновление
после дневных занятий. Если бы в комнате, толчком
открыв дверь, появился медведь, утомление исчезло бы
мгновенно. Мы обнаружили бы, какая энергия может
возникнуть, когда, притянутые как магнитом, все наши
молекулы обратятся в одном направлении.
112


В действительности постепенное достижение такого
состояния, когда все в организме работает в согласии -
правда будучи привлеченным не медведем, а важнейшим
для жизни процессом, дыханием - дает некоторым людям
возможность сидеть в медитации день и ночь без обычной
потребности в сне или отдыхе.
Но мы не практикуем буддийскую медитацию и не
можем рассчитывать на приток адреналина в результате
чрезвычайных происшествий. Что же мы можем сделать,
коль скоро находимся здесь ради обретения спокойствия и
чувствительности?
Мы можем, например, пошлепать себя или других -
не в виде наказания, разумеется, а в качестве стимуляции.
Вся поверхность нашей кожи доступна возбуждению -
непрерывная сеть нервных окончаний и кровяных капил-
ляров, ведущих вниз и вглубь.
В том, как мы выполняем эти шлепки, можно многое
исследовать. Большинство людей может лишь начать пох-
лопывать себя или другого, с той же осторожностью и
деликатностью, как играли бы на фортепиано. Тем не
менее, если шлепающий не утомлен, не слишком робок
или агрессивен (а иногда даже и при этих условиях), его
действие пробуждает нервы и кровоток в тех участках,
которые подвергаются шлепку. Так или иначе, мы можем
начать прямо с того, чтобы пошлепать себя, с ног до головы,
обращая особенное внимание на те участки, где могут
застаиваться жидкости, или где ткани оказываются вялы-
ми.
Через несколько секунд может быть стоит остановить-
ся и прочувствовать, что же мы делаем, и как это действует
на нас. Мы можем обнаружить, что незаметно наказываем
или удовлетворяем себя, вместо того, чтобы пробуждать.
Удивительно видеть, как на лицах людей возникает недо-
верие, потом удовлетворение, потом растущий интерес и
113


удовольствие, когда они впервые знакомятся с этим про-
стым средством избавления от вялости.
Когда нужно больше стимуляции, один из участников
группы может встать, вытянув руки в стороны, или
нагнуться к полу, чтобы другой или лучше двое или трое
других похлопали его с разных сторон. Во многих случаях
удовольствие превращается в восторг, когда «реципиент»
обнаруживает себя прыгающим под шлепками, как кусо-
чек пробки в стакане шампанского.
Поскольку при таких действиях легко возникает зара-
зительный энтузиазм, лидеру часто приходится проявлять
осторожность относительно того, что может звучать и
ощущаться как удары; шлепающим, так же как и подвер-
гающимся шлепкам, приходится напоминать о сохране-
нии естественного дыхания. Многие люди в возбуждении
могут атаковать других так же, как они прыгали бы в
холодную воду - задерживая дыхание, чтобы сделать как
можно больше, а почувствовать как можно меньше. В таком
случае сознательное поддержание естественного дыхания
приводит к немедленным изменениям, поскольку зажа-
тость в кистях, локтях, плечах, шее и голове, мешающие
114


чувствительности при похлопываниях (как и при их вос-
приятии) едва ли возможна без соответствующей зажатос-
ти в груди и животе, препятствующей дыханию.
Исследуя похлопывание, нужно обратить внимание на
то, как отзываются ткани, подвергающиеся шлепкам.
Нужно сохранять значительное присутствие, чтобы почув-
ствовать, что мы делаем. И поскольку в нашем опыте
шлепок как правило является наказанием, мы должны
уделить этому специальное внимание.
Когда взрослый в гневе отвешивает ребенку шлепок,
он едва ли чувствует ребенка; он переживает свою собствен-
ную эмоцию и ее высвобождение. Если шлепок отвешива-
ется хладнокровно, так что взрослый не сознает своего
гнева, а лишь выполняет долг, он в еще меньшей степени
доступен чувствованию, и тем большее отчуждение это
вызывает у ребенка. Дружеские шлепки по спине, которы-
ми обмениваются друзья, подбадривая друг друга и полу-
чая удовольствие от контакта, может также означать, что-
де «наше взаимопонимание требует, чтобы ты терпел мое
верховодство и мою агрессию».
Таким образом наши шлепки, сколь бы дружескими
ни были наши намерения, несут подчас значительную
символическую нагрузку, которая требует внимательного
рассмотрения. В частности, что мы шлепаем: спину или
голову? Если это спина, то попадаем ли мы на жесткие
участки лопаток или на чувствительные области почек?
Как можно похлопать глаза, губы, различные ткани в
области ушей? Чувствуем ли мы, где находятся мышцы,
нуждающиеся в подбадривании, а где железы, которым это
не нужно? Как глубоко в переходных участках между
позвоночником и черепом или между позвоночником и
тазом пошлепывание может принести жизненность?
Если читателю уже захотелось попробовать все это на
себе, я порекомендовал бы ему начать с легкого пошлепы-
115


вания головы, где можно непосредственно исследовать и
прочувствовать разницу между чувствительными тканями
вокруг глаз, ушей, носа и челюстей, и жесткой костью, так
близко с ними соседствующей. Точно так же можно
исследовать, насколько глубокой стимуляции мы хотим
между нижней частью черепа и шеей. Но каждый может
найти для себя самого то, в чем он больше всего нуждается.
Шарлотта убеждена, что в основе привычного шлепа-
ния детей лежит примитивное стремление вызвать их
внимание, а не желание наказать их. Как бы то ни было,
это безусловно так в практике дзен, где настоятель исполь-
зует плоскую, тяжелую палку, чтобы нанести звучный и
болезненный удар по плечевым мышцам медитирующего,
который рискует замечтаться или заснуть. Хотя это может
показаться суровым наказанием, в действительности та-
кие удары рассматриваются как рука помощи и часто
реципиент запрашивает ее, кланяясь до удара и после него,
как поступает и настоятель, наносящий удар. Чтобы
эффективно, с максимумом воздействия и без вреда нане-
сти такой удар, нужно такое же знание и внимание, как
для сложнейшего удара при игре в гольф. Разумеется, в
такой точности нет необходимости, когда рука шлепает
детские ягодицы. Но я полагаю, что каждый ребенок
хорошо чувствует, какой импульс вызвал шлепок - нака-
зание за запретное действие или желание вызвать более
пробужденное внимание.
Можно относиться к шлепку как к выполнению опре-
деленного действия или как к импровизации и в обоих
случаях делать хорошую работу. В нашей работе мы
склоняемся к импровизации: почувствовать потребность,
обнаружить возможность, и в результате дать чему-то
произойти. Необходимая энергия возникает из желания
радости в действии, которым руководит актуальное ощу-
щение того, что требуется. Для этого необходима опреде-
116


ленная самоотверженность. Тогда человек шлепает легко,
мягко или оживленно, или резко, в зависимости от того, в
чем ощущается потребность, без сжатых губ и нахмурен-
ных бровей, и со свободно протекающим дыханием.
Таким же образом африканец может часами играть на
своем барабане, тоны и ритмы которого накатываются как
волны морского прибоя, без лишенной жизни монотоннос-
ти и без усталости. Это состояние, когда он полностью
поглощен реакцией барабана на его прикосновения, всем
существом взаимодействует с ним и с танцорами, может
напоминать состояние медитации.
Это может быть захватывающей сценой. Все присут-
ствующие поглощены живыми ритмами, барабан вызывает
реакцию танцоров и сам на них реагирует. Лица блестят от
пота, но никто не чувствует себя усталым; глаза спокойны,
дыхание радостно. Каждая связка и каждый мускул живут
своей собственной жизнью, как звезды на небе ясной
ночью. Барабанщик всего лишь похлопывает барабан, но в
этих похлопываниях звучит такая преданная поглощен-
ность, как в просветлении Будды.
Бог простит нам, если мы воспримем своих партнеров
как барабан и используем их для выражения своего внут-
реннего ритма. Это случается так часто! Но мы можем дать
себе настроиться на похлопывание с глазами, находящи-
мися в покое, и со спокойным дыханием, становясь едины-
ми с живой тканью, с которой мы входим в общение.
117


17. ПРОСТОЙ КОНТАКТ
Наши семинары не имели бы продолжающегося воз-
действия, если бы не побуждали ученика продолжать
экспериментировать с чувствованием самостоятельно. Ког-
да человек почувствует, что жизнь может быть непрестан-
ным исследованием, каждый момент становится моментом
бытия, исполненным собственного значения. В такие
моменты не нужны отвлечения, равно как и интерпрета-
ции. Переживание в настоящем самодостаточно. Вот поче-
му я в начале книги уделил так много внимания экспери-
ментам, которые можно проделать в одиночестве, и кото-
рые читатель может попробовать, если у него достаточно
терпения и интереса.
Тем не менее мы живем не в одиночестве. Каждый
взгляд, каждая интонация, каждая буква - это форма
контакта. Каждая картинка на рекламе - это энергетичес-
кое поле, с которым мы волей-неволей вступаем в какие-
то отношения.
Люди встречаются или избегают встреч бесконечно
разнообразными способами, простыми или сложными. Все
это можно так или иначе изучать. Но я хотел бы начать с
того/что кажется мне лежащим в самом начале.
Почти с самого рождения жизнь ребенка представляет
собой определенный ритм действия и покоя. Наиболее
важной, и разумеется, наиболее разнообразной частью ее
являются отношения с матерью. В Соединенных Штатах
актуальные отношения занимают сравнительно скромное
место; в мексиканской глубинке связь может быть посто-
118


янной, когда ребенок почти весь день проводит привязан-
ным материнской груди.
В нашей соревновательной культуре опыт неактивно-
го, спокойного контакта обычно ограничен влюбленностью
и любовью, когда любящие просто ходят, держась за руки,
или сидят рядом на скамейке в парке. Такая совместность
(с актуальным физическим прикосновением или без него)
более характерна для юного и пожилого возраста, чем для
«зрелой» жизни.
Тем не менее этот феномен вполне заслуживает изуче-
ния. Так что я начну с урока, исследующего простой
физический контакт.
Вначале мы можем уделить некоторое время тому,
чтобы прочувствовать, как мы стоим. Чтобы подойти к
другому, сначала необходимо успокоиться в себе. Затем мы
находим партнера, желательно кого-то, кого мы не знаем
и не выбрали специально. Теперь мы стоим рядом друг с
другом. Когда партнер дает сигнал, что он пришел в
спокойное состояние и готов к контакту, первый партнер
кладет свои руки стоящему на грудь и спину; пусть сначала
это будет верхняя часть груди и противоположный участок
спины, между лопатками.
Что каждый из партнеров чувствует между объемлю-
щими руками? Нужно дать себе время достаточно успоко-
иться, чтобы реально ответить на этот вопрос. Если между
руками есть признаки жизни, прикасается ли партнер
таким образом, чтобы не беспокоить то, что там живет, не
умаляя при этом сам контакт?
В реальной работе за такими вопросами следуют длин-
ные паузы, так что у каждого есть время, чтобы ответ
пришел сам собой. Удается ли отдаться чувствованию без
мыслей? Удается ли прочувствовать полноту моментов,
когда затихает не только думание, но даже и усилие не
думать?
119


120


Через некоторое время можно передвинуть руки.
Можно коснуться низа груди или диафрагмы; противопо-
ложных частей головы, живота спереди и сзади, или боков.
Между касаниями можно делать перерывы, обновляя сто-
яние и начиная каждый раз как бы заново.
Предполагается, что партнер положит свои руки на
тело другого, но не будет им манипулировать. Это может
быть не легко. Нужно понимать, что рукам не следует быть
активными, например поглаживать или массировать. Но у
многих из нас с детства есть предубеждение против просто
полного, доверительного контакта с другим человеком. Нас
учили, что мы должны контролировать себя и свой контакт
с другим человеком, хотя бы это было просто передача
каким-то образом сообщения, что он нам нравится или не
нравится. Мы можем бессознательно контролировать свой
контакт, мешая при этом собственным ощущениям и
направляя другого. А это хотя и бессознательная, но
манипуляция.
Мы действительно работаем, прикасаясь к другому;
мы стремимся использовать руки не как агенты воли, а как
органы восприятия. Для этого необходимо постепенно
восстановить их природную чувствительность и гибкость.
Даже если мы достаточно свободны, чтобы обнаружить
структуру тела партнера и приспособиться к ней, почув-
ствовать колебания его баланса может быть гораздо труд-
нее. Если мы ригидны, тонкие нюансы баланса будут
потеряны. Если мы подходим открыто и чувствительно, это
может помочь партнеру освободиться, и при этом его баланс
изменится, и мы должны последовать за этим изменением.
Это не механическое уравнение, а постоянно меняющееся,
обновляемое равновесие живого существа.
Как бы мы ни прикасались к партнеру, мы можем до
некоторой степени ограничить его свободу. Наши руки
могут показаться ему твердыми, тяжелыми, или легкими
121


и летающими. Он может почувствовать, что им «двигают»,
его ограничивают, на него давят, или - что часто очень
разочаровывает - что его реально вообще не трогают.
Можно подумать, что такие контакты часто вызывают
неудовлетворенность. Однако в большинстве случаев дело
обстоит как раз наоборот. Просто тот факт, что один человек
подходит к другому спокойно и без явной манипуляции,
обычно глубоко трогает человека. Он чувствует, что о нем
заботятся и к нему внимательны. Тот же, кто прикасается
- если он действительно присутствует в том, что делает -
может придти в восхищение от сознательного контакта с
непроизвольными, тонкими движениями живой ткани.
Возможно, что именно этим переживаниям «чувствен-
ное сознавание» обязано той популярностью, которую
наша работа обрела в последние годы. Людям, постоянно
занятым делом, которые редко прикасались друг к другу
без специальной цели в уме, которые приучены сначала
сознательно, а потом привычно контролировать свои при-
косновения, таким людям предложили просто прикоснуть-
ся друг к другу лишь ради переживания этого опыта; не
похлопать друг друга по спине в знак одобрения или
поощрения, не попросить поддержки, не пытаться испра-
вить другого или помочь ему, соблазнить его или наказать,
не прикоснуться друг к другу символически, как в поцелуе
или рукопожатии. Люди встречаются только для того,
чтобы получить контакт друг с другом, при котором, даже
через одежду, происходит обмен жизненными энергиями,
потому что мы живые и излучаем энергию, а также
обладаем чувствами и сознанием и способны воспринимать
живое, как только успокаиваемся в достаточной степени.
Допустить простой контакт значит допустить, а тем
самым и пережить естественную поддержку, которую
живое оказывает живому. Это переживание матери и
ребенка после кормления, когда она мягко покачивает его
122


на руках. Это общее переживание двух переживших катас-
трофу людей или переживание покоя после сексуальной
связи, в которой не было искусственного манипулирова-
ния. Это опыт выхода из неодушевленного мира комнаты
в живой мир сада. Может быть в первый раз к нам
специально обращаются за этим, так же просто, как можно
попросить стакан воды. Неудивительно, что каждый учас-
тник группы «затронут», даже «тронут». И неудивитель-
но, что мы можем работать над этим годами, постепенно
учась все более свободно открывать таинственные внутрен-
ние проходы, от которых зависит протекание пережива-
ния.
Во время этих экспериментов может быть полезным в
качестве интерлюдии исследовать собственные руки или
руки другого, как мы исследовали ноги в одной из пред-
ыдущих глав. Хотя наши руки не живут целый день
упакованными, как ноги, зато мы постоянно пользуемся
ими, причем с годами все более специфическим образом,
так что часто можем узнать друг друга по рукопожатию так
же, как по тембру голоса. Но если руки хотят действитель-
но найти дорогу к тем формам, к которым они прикасают-
ся, они должны начать расставаться со своим приобретен-
ным специфическим характером и восстанавливать со-
бственные возможности. Этому может помочь исследова-
ние их структуры и массирование мышц. Удовольствие,
которое вызывается обнаружением собственной природной
подвижности - мощное средство против привычек, кото-
рые всегда стремятся уменьшить эту подвижность. Когда
после этого мы возвращаемся к тому, чтобы прочувствовать
контуры партнера, к этому добавляется интерес к чувство-
ванию собственной пластичности.
Здесь возможны самые различные вариации. Можно
дать рукам полностью и чувствительно соприкасаться с
головой. Так много чувствительности скрыто в очертаниях
123


124


лба, или в сложном соединении костей и мышц, там где
шее встречается с затылочной костью. Здесь, где находится
источник столь многих головных болей, и может распола-
гаться столь много несчастья, расположены также ткани,
которые наслаждаются контактом, как знает каждая мать,
поддерживавшая тяжелую головку своего ребенка или
клавшая ладонь на разгоряченный лоб над бровями, когда
у него был жар. Эти места известны каждому владельцу
кошки или собаки, и каждому любителю лошадей. Мы,
конечно, привыкли гладить, похлопывать или почесывать,
и получать вознаграждение в виде активной реакции
животного. Но если мы попробуем просто войти в контакт
с той же заботой и интересом, с какой мы работаем на
семинаре, имея к тому же в виду, что время и ритмы
животных очень отличны от наших, мы можем обрести
поразительно новую глубину отношения и незнакомое нам
равенство.
Столь же богатым может быть прикосновение к ступне
или коленям. При этом можно понять, почему фотография
никогда не может заменить скульптурного изображения.
Гибкие и спокойные руки придают сознанию измерение,
которого глаз не может постичь, как бы тонка ни была его
фокусировка.
Можно также исследовать контакт, когда двое прика-
саются друг к другу, например, стоя, касаясь рук друг
друга или положив друг другу руки на плечи. Можно
закрыть при этом глаза или опустить взгляд, чтобы видеть
лишь туловище и замечать дыхание партнера. Сознательно
освобождая собственное дыхание, мы можем сравнить то,
как мы соприкасаемся с другим человеком, и то, как
соприкасаемся с полом (обратив внимание, действительно
ли мы чувствуем разницу, или оцениваем ее критическим
взглядом и умом).
125


126


Если партнеры начинают двигаться - возможно ли
такое движение, при котором ни один не ведет и не
стремится к чему-либо, глаза и ум отдыхают, и двое
становятся единым живым мостом от пола под ногами
одного до пола под ногами другого?
Но разве мы не встречаемся при этом глазами? Разве
мы избегаем этого завершения контакта? На каждом
подобном уроке находятся люди, которым не нравится
избегать смотрения другому в глаза. Читатель тоже может
удивиться, почему я предлагаю произвольно закрыть глаза
или опустить взор.
Более того, когда я предлагаю невизуальный или
полувизуальный контакт - особенно если при этом возни-
кает непроизвольное или полупроизвольное движение - не
ведет ли столь полный сенсорный контакт к сексуальному?
Я полагаю, что в конце этой главы нужно сказать несколько
слов о том, что я думаю об окулярном и генитальном
контактах - двух модальностях, являющихся наиболее
всепроникающими в одном смысле, и наиболее концентри-
рованными и живыми - в другом. Здесь также важно
различие между простым и сложным.
Я полагаю, что как сексуальность, так и смотрение
друг на друга приобрели у нас компульсивный характер.
С детства полные беспокойства, страхов и сомнений, мы
стремимся к прорыву, а не к терпеливому и спокойному
продвижению по естественным для организма путям.
Современные американцы полагают, что всякий путь
можно сократить. Существует очень распространенная
тенденция стараться достичь более глубокого контакта,
непосредственно встречаясь глазами - нечто вроде разру-
бания гордиева узла. Справедливо, что это может дать очень
сильный, часто немедленный эффект. Но это не чувство-
вание. Смотрение в глаза другого, кроме случаев любви и
проверенной временем дружбы (когда это бывает, хотя и
127


редко, необходимым в качестве упрека или поддержки),
ведет к прерыванию чувствования, а не углублению его.
Это чаще предъявление себя другому, а не восприятие его,
вызов, а не приглашение другого к ответу - не говоря уже
о многочисленных случаях, когда люди просто стараются
«переглядеть» друг друга. У нас, американцев, редко
сохраняются невинные глаза ребенка, лишенные соревно-
вательности и намерения. Мы не имеем простого - яростно-
го, дружеского или уклоняющегося - взгляда, присущего
людям более простых культур; у нас нет открытых испы-
тующих глаз животных.
Мы можем работать над этой наиболее естественной из
всех модальностей контакта, но я полагаю, что не следует
с этим спешить. В наших занятиях, когда мы набираемся
смелости почувствовать, что избегание чужого взгляда не
является уклонением, мы можем позволить себе короткий
взгляд, как можем рискнуть бросить быстрый взгляд на
солнце, приспосабливая длительность этого взгляда к
тому, насколько ярко оно сияет. Я полагаю, что большее не
будет полезным для нашей работы, по крайней мере до
очень продвинутых ступеней. Сколь бы ни казалось полез-
ным смотрение в глаза в рамках «групп встреч», оно
принадлежит к другой сфере, нежели наша - скорее
эмоциональной, чем сенсорной. Для нас в результате этого
возникает не столько ясный образ, сколько - как сказал бы
фотограф - «передержка».
Глаза называют «окнами души». Если мы проработали
себя как целостность до такой степени, что можем дать
своим глазам быть открытыми глазам другого, как окна,
открытые потокам воздуха снаружи и изнутри, без преры-
ваний в дыхании и сердцебиении - тогда и, я бы сказал,
только тогда мы можем видеть глазами как истинными
органами восприятия, а не как инструментами взаимодей-
128


ствия (*2). Это тоже можно назвать «простым контактом»
(*3).
Может показаться такой же уклончивостью, если я
скажу, что эта работа со спокойной взаимностью между
партнерами не является ни сексуальной, ни асексуальной.
Она конечно может быть основой для любви, как может
быть основой для дружбы, или для танцев, или для
множества практических жизненных ситуацией - совмес-
тной гребли, передвижения рояля или починки крыши (я
называю то, в чем имею некоторый опыт). Но так же как
нам нужна длительная работа, чтобы восстановить способ-
ность к свободной встрече глазами, работа с простым
контактом ведет в конце концов к такой же свободе в
области первичной способности к отношениям - сексуаль-
ности.
В культуре, где сексуальность - как и глядение -
строго изолирована для ребенка от остального органичес-
кого функционирования, где ее сначала строго запрещают,
а затем жадно требуют, не так легко найти ей правильное
место. Но для людей, которые все еще полагают, что
оргазм, как и встреча глаз, это то, чего нужно достичь, а
не то, что следует допустить - для таких людей исследо-
вание простоты контакта может быть революционизирую-
щим.
(*2) Сравни у Кастанеды необычную технику сканирования
земли перекрещивающимся взором, чтобы воспринять различия,
невоспринимаемые обычным зрением.
(*3) Наш друг Энн Дрейфус однажды пригласила нас с Шарлот-
той в зоопарк, где она работала с трудными детьми, поощряя их
контакт с молодняком животных. Мы пришли к ее зверям-питомцам
в сумерках. Они не боялись нас. Я почувствовал в гаснущем свете
лишь интенсивность и полноту молчаливого присутствия, и ни с чем
не могу сравнить это переживание. Хотя они были целиком одушев-
ленными, наиболее полный поток жизненной силы исходил от голо-
вы, и особенно от глаз. Я не сомневаюсь, что контакт с этими
животными, даже их простое присутствие оказывало на детей силь-
ное терапевтическое воздействие, в чем-то похожее на присутствие
мастера Дзен для учеников.
5 Зах.313
129


18. АКТИВНЫЙ КОНТАКТ
Конечно, это волнующее переживание - обнаружить
себя в одном потоке энергии с другим человеком, тем более
с несколькими другими людьми. Кто не испытывает
мгновенного восхищения, когда стая птиц внезапно однов-
ременно взлетает? В групповом пении или движении, в
хоре или танце, часто возникают энергии, которым невоз-
можно противостоять, и которые либо естественно раство-
ряются в окружающем, как волны, набегающие на берег,
либо направляются на общую цель, создавая чудеса. В
простом контакте с другим человеком, описанном в пред-
ыдущей главе, эта взаимность может быть обнаружена, и
может возникнуть подобное, хотя более спокойное, взве-
шенное чувство совместного бытия.
Но более обычна ситуация, когда мы намеренно делаем
что-то другому или для другого, то есть когда наши
контакты не являются простыми и взаимными, а становят-
ся действием, в котором один действует, а другой является
тем, над кем совершается действие. Такова ситуация врача,
медсестры, няни, терапевта, массажиста и пр. по отноше-
нию к пациенту, консультанта по отношению к клиенту,
учителя по отношению к ученику. Это обычное повседнев-
ное отношение внутри и вне дома. Кроме того, мы посто-
янно делаем что-то для наших детей и с ними. И все это,
разумеется, с самыми лучшими намерениями.
Размышляя о многих случаях, когда непривилегиро-
ванные дети вырастают более здоровыми, чем «привилеги-
рованные», то есть когда родители, хотя и не способные
дать своим детям много материальных благ или открыть
130


легкую дорогу к успеху, просто радуются и по-человечески
доверяют им, мы можем пересмотреть свои
добрые намерения. Поистине, как известно, добрыми
намерениями вымощена дорога в ад, причем не только
теми, которые не реализовались, но теми, которые
реализовались даже может быть в еще большей степе-
ни.
Насколько чувствительно и адекватно мы действуем с
другим человеком - это, таким образом, жизненно важная
часть наших исследований. Мы обнаружим, что это едва ли
отличается от того, как мы обращаемся с вещами. В обоих
случаях то, что мы делаем, функционально лишь в такой
степени, в какой наше восприятие не искажено и реакции
не блокированы. Хороший игрок в гольф во время сложного
удара и мать, внимательно, осторожно и точно поднимаю-
щая ребенка из кроватки - функционально один и тот же
феномен: полная и непосредственная реакция на данную
ситуацию.
В наших группах мы располагаем многими способами
воздействовать друг на друга или создавать ситуации,
когда мы можем назвать себя «помощниками». Например,
один человек лежит на полу, в то время как другой
поднимает и опускает его руку или ногу, вместо того,
чтобы, как я ранее описывал, он делал это сам. В этой
ситуации, разумеется, есть много других возможностей:
тот, кто лежит, может принять помощь или сопротивляться
ей, или делать работу самостоятельно, или осуществлять
все эти три действия одновременно в каком-либо сочета-
нии. Помогающий также может действовать множеством
способов, часто бессознательно.
В этом эксперименте одному из партнеров предлагает-
ся лечь удобно и, успокоившись, дать сигнал, когда он
почувствует себя готовым для принятия действия другого.
Это помогает избежать рефлекторных реакций, которых
5*
131


можно ждать, если поспешить с началом взаимодействия.
Другой партнер, устроившись на коленях или усевшись
так, чтобы ему было удобно работать, берет первого за
ступню и поднимает его ногу на высоту около десяти
сантиметров от пола, чувствуя ее вес. Этот вес за то время,
пока нога поддерживается, может существенно изменять-
ся, по мере того как лежащий начинает все более доверять
помощнику или, наоборот, сокращает мышцы. Помощник
может заметить сжатие или релаксацию в паху и бедрах и
132


изменения в дыхании. Он поддерживает поднятую ногу, по
возможности стараясь почувствовать, что происходит меж-
ду ногой и туловищем партнера. Может быть он осторожно
подвигает ногой партнера в стороны, заботясь о том, чтобы
его действие не было насильственным. В конце концов он
кладет ногу партнера на пол. Весь этот эксперимент
занимает около пяти минут.
В девяти случаях из десяти лежащий чувствует в ноге
облегчение, удлинение, большую жизненную энергию.
Часто эти ощущения распространяются по всей соответ-
ствующей стороне тела. Что же в действительности проис-
ходило?
Как и тогда, когда мы дотрагивались друг до друга,
благодарность по поводу осторожного и внимательного
обращения с собой, в отличие от грубой манипуляции,
может быть очень сильной. Внимательное и осторожное
действие партнера переживается как любовь. Мы еще
далеки от того искусства любви, которому Эрик Фромм
посвятил свою книгу, над этим нам еще предстоит рабо-
тать. Но в этой работе мы не будем изучать техники и
методы, и не будем занимать себя мыслями о любви.
Создавая сад, мы высаживаем не цветы, а семена. Если
позаботиться о почве, цветы появятся сами.
На вопрос о том* что происходило, можно получить
ответы о доверии и доброте. Но нас интересуют и специфи-
ческие детали. Была ли нога тяжелой или легкой? Часто
она бывает очень легкой, если об этом подумать, и помощ-
ник может вспомнить, что лежащий делал значительную
часть работы сам, вместо того чтобы дать о себе позаботить-
ся. Сознавал ли он это? Обычно нет. Но может быть осталось
воспоминание, что помощник не обеспечил достаточной
безопасности, казался неуверенным, менял свое положе-
ние, когда держал ногу, или держал ее слишком сильной
хваткой; все это могло помешать лежащему полностью
133


доверить свою ногу помогающему. Или, может быть,
помогающий действовал слишком поспешно, не давая
лежащему достаточно времени, чтобы полностью прочув-
ствовать ситуацию и принять и допустить предлагаемое
движение, так что он контролировал его, либо сопротивля-
ясь, либо пытаясь осуществить его самостоятельно.
Если столь многое было несовершенным, почему же в
столь многих случаях это так трогает того, кому помогали,
иногда до слез? Может быть потому, что со временем
помогающий начал чувствовать, что следует изменить, и
это дало возможность лежащему также допустить измене-
ния. И на мгновение дверь, о которой никто не подозревал,
открылась, показав мир реального взаимодействия.
Нога могла показаться не только слишком легкой, но
и слишком тяжелой. Это почти никогда не происходит
потому, что человек физически не приспособлен к выпол-
нению задания. В обоих случаях лежащий не готов в
данный момент допустить, чтобы с ним что-то было сдела-
но. Он либо руководит действием, либо мышцы в области
его таза зажимаются и сопротивляются ему. При этом
помощник, встречаясь с нежеланием отдаться действию,
может проявить нетерпение и попытаться немного потряс-
ти двигаемой ногой, прорываясь через сопротивление, и
таким образом, лишь увеличивая его.
Кроме того, большинство людей никогда не пытались
поднимать что-либо, сидя или стоя на коленях, так что не
умеют внимательно приспособить свое собственное тело к
задаче. В результате они борются с тем, что делают, и не
могут обеспечить того спокойствия и безопасности, кото-
рые вызвали бы желание довериться. Некоторые люди
даже обнаруживают, что нога неприятно тянется в бедрен-
ном суставе, вместо того, чтобы быть освобождаемой в этой
области.
134


После нескольких попыток, когда люди получают
возможность освоиться с экспериментом и подойти к тому,
что они делают, более чувствительно и дифференцировано,
почти все получат удовольствие от переживания. Если
поддержка другого человека принимается (хотя бы и не без
неуверенности), если делается попытка свободно поддать-
ся ей, то вместе с этим приходит признание, воспринима-
емое глубоко в тканях тела, что человеческий контакт не
обязательно манипулятивен, что он может быть поддержи-
вающим и дающим.
Как я не раз упоминал, мы не изучаем технику и не
ищем «правильного» способа делать это. Наше исследова-
ние - это почва, на которой растут растения. Если почва
кажется слишком твердой, мы можем найти средства
взрыхлить ее; если мы видим сорняки, мы можем их
выполоть. Мы просто работаем, чтобы стать более спокой-
ными и более полно присутствовать в задании, с меньшим
количеством мыслей и более открытыми чувствами. В
такой задаче, как поднимание ноги или руки другого, мы
135


можем видеть глазами и чувствовать руками, что от нас
требуется.
Попросту говоря, вопрос сводится к формулировке,
которой Шарлотта однажды назвала один из своих семина-
ров: «Быть полностью здесь», не только умственно, но и
спиной, животом, руками, ногами, умом и сердцем быть в
том, что ты собираешься делать. Если это происходит,
дыхание тоже будет в этом участвовать.
Например, оказываются неподходящими для помощ-
ника многие способы сидения, поскольку они делают
полное присутствие в задании невозможным. Но по мере
того как растет интерес к заданию и люди полностью им
увлекаются, они принимают такое положение сидя или на
коленях, в котором действие поднимания ноги естественно
включает определенное мягкое оттягивание от туловища.
В этом положении все возможности помогающего включа-
ются в действие, создавая свободное протекание энергии и
беспрепятственное дыхание. Действие будет легким и
приятным для всех его участников. Тот, кому помогают,
обычно почувствует явное освобождение и совершенно по-
новому воспримет отношение с полом после того, как
прочувствовал поддержку.
Последнее очень важно, потому что ощущение давания
другому человеку и принятия от другого является лишь
частью более широкого вопроса о том, как мы вообще даем
и получаем в наших взаимоотношениях с миром, в особен-
ности в отношениях с вездесущим воздухом вокруг нас и
с поддерживающей нас землей. Помощник - только сред-
ство (хотя и живое, чувствующее и получающее удовольст-
вие от своей части действия), пробуждающее нас к среде
в целом.
136


19. РАБОТА С ОБЪЕКТАМИ
Большинству из нас, несмотря на интерес к работе с
другим человеком, часто трудно полностью присутствовать
в задаче которую мы выполняем. Вместо того, чтобы видеть
и чувствовать человека, с которым мы работаем, мы заняты
самооценкой. Делаю ли я это правильно? Чувствителен ли
я? Как я подхожу к другому? Воспринимаюсь ли я дружес-
твенным, сильным, заботливым и пр.?
Все эти соображения являются барьерами между людь-
ми, отбрасывая внимание помогающего к нему самому и
ослабляя контакт. Столь же разрушительна тенденция
применить для обращения с другим какие-то известные
человеку методы. Основным же препятствием является
критическое отношение к тому, кому человек помогает.
Необходимо распознавать мышечные реакции партнера на
наши действия. Это невербальная, как правило бессозна-
тельная коммуникация, которая прямо обращается нашей
интуиции. Только посредством такого рода обратной связи
можно действовать адекватно. Но критиковать или оцени-
вать, как мы привыкли, значит помещать между собой и
другим мысленные формации, и таким образом, терять
полноту непосредственной связи, которая должна нами
руководить.
Здесь может быть полезной работа с неодушевленными
объектами, которые не могут вызвать в нас подобные
мысли. Годится любой объект. Идеально подходят вещи, с
которыми мы имеем дело в повседневной жизни: ножи .и
вилки, коробки, мебель, посуда, обувь, материалы нашей
профессиональной работы, игрушки. Мы с Шарлоттой
137


находим очень удобным и полезным работать с камнями,
прекрасные экземпляры которых можно найти на любом
морском или речном берегу по всему миру.
Чему можно научиться у камня? Прежде всего, он
находится здесь. У него нет цели и предназначения, нет
направления и намерения, он не имеет к нам никакого
интереса. Но он совершенно определенно существует. Если
мы держим его таким образом, что можем ясно видеть,
нашим вниманием овладевает его форма. Но если мы
закроем глаза, все меняется: форма и цвет исчезают;
возможно, камень сразу становится холодным. Мы может
быть до некоторой степени чувствуем его форму, а также
ощущаем его вес.
Как можно почувствовать его вес яснее? Многие на-
чнут трясти камень в руке или сжимать его, пытаясь
«вычислить» вес. Но есть ли изменения, которые мы
допускаем в себе самих, которые дадут нам более ясное
ощущение? Например, пропускает ли кулак ощущение
камня вверх по руке? Доходит ли оно до локтя, до плеча?
Может быть оно изменяет всю нашу посадку? Вмешивается
ли оно в дыхание?
138


Это может показаться трудным и утомительным. Вмес-
то того, чтобы более ясно прочувствовать ощущение
камня, мы переживаем собственные трудности. Это старая
проблема: мы переживаем сознание себя, а не в себе.
Давайте откроем глаза и переложим камень в другую
руку. Ощущение формы станет более свежим, и более
ясным станет ощущение веса. Что мы теперь чувствуем,
когда одновременно и смотрим? Как мы держим камень?
Мы можем заметить, что схватили камень большим и
139


остальными пальцами и сжимаем его, когда нам предложи-
ли только лишь подержать его и почувствовать. Раскрыв
ладонь, мы можем по-прежнему чувствовать вес камня, и
у него есть опора, удерживающая его от падения.
Но произошло нечто иное. Куда исчезла его форма? Мы
потеряли ее, раскрыв ладонь и расслабив пальцы. Но ведь
именно форма придавала камню его индивидуальность.
Оказывается, чтобы прочувствовать камень нам не нужно
ни сжимать его, ни терять соприкосновение с ним. Мы
можем заметить в себе тенденцию либо контролировать,
либо отдаляться, и можем отказаться от этой тенденции.
Тот, кто созрел для этого, может понять, что для того, чтобы
обнаружить камень, нужно в то же время обнаружить себя
самих - нашу гибкую, чувствительную, склонную к
исследованию природу. Мы начинаем исследовать камень
ладонями и пальцами, как, возможно, ранее искали
ощущение живота или плеча другого человека, подходя к
нему спокойно, с тонким прочувствованным ощущением.
Через некоторое время нам может захотеться прервать-
ся и отдохнуть. Затем мы заново сядем и возьмем свой
камень. Кто-то может заметить, что температура камня тем
временем изменилась. Камень не является неизменным.
Мы можем также заметить, что меняется его форма, когда
мы по-разному его берем: она круглее с одного края и более
плоская - с другого.
Давайте попробуем сильно сдавить камень. Что мы
теперь чувствуем, кроме его твердости и того давления,
которое мы сами создаем для своих тканей?
Теперь постепенно ослабим сжатие, пока камень не
будет снова покоиться в нашей руке. Произошло ли что-
нибудь с его весом? Многие, возможно, скажут, что пока
они сжимали камень, он вообще практически не имел
никакого веса.
140


Такие эксперименты могут иметь для нас очень важ-
ное значение. Мы живем в мире статистики, стандартов и
измерений, которые лишь косвенно связывают нас с
реальным миром, как каталог какой-нибудь крупной
торговой фирмы. Мы ищем абстрактные символы - меру
и вес, список бейсбольной команды, рейтинг знаменитых
людей и т.п. В мире «общей семантики» мы принимаем
карту за территорию.
Иными словами, мы судим о вещах не по своим
ощущениям и своему опыту, а соотнося их с каким-то
третьим, совершенно условным фактором. На хорошо
откалиброванных весах данный камень всегда приведет
стрелку в совершенно определенное положение; но это
очевидно противоречит тому, что мы только что обнаружи-
ли: вес камня может изменяться. В детстве мы безошибоч-
но знали, что один и тот же снег может вызвать восторг и
быть большой неприятностью, что дорога в школу может
быть одним утром короткой, а другим - очень длинной, что
камень, который весил очень мало, когда мы чувствовали
себя хорошо, может быть очень тяжелым, когда мы больны.
И мы обнаруживаем, что повсюду под поверхностью наше-
го условного «объективного» мира таится забытый мир
настоящей подлинности, который не чужд нам: это наш
мир.
141


142


Мы обнаруживаем, что наигр восприятие камт;я ави-
сит от того, как мы ведем себя по отношению к нему. Если
мы находим возможность более мягкой и полной связи, мы
воспринимаем больше, так же как было и в работе с
партнером, так же как пол становился мягче или в большей
степени предоставлял себя нам, когда мы в большей
степени отдавали себя (*1). Наше чувство формы и веса,
которое почти исчезало, когда мы пытались действовать на
камень или расслабляться, вновь появляется, принося
камню его сущностные характеристики, когда мы сопри-
касаемся с ним сенситивно и с поддержкой. Теперь, когда
мы будем заниматься мытьем посуды или чисткой одежды
- этими важными задачами, которые в нашей культуре
считаются неприятными и низкими, и которых промыш-
ленность скоро совсем нас лишит - это может стать столь
же интересным, как вождение машины, и гораздо более
удовлетворяющим, чем смотрение телевизора. Когда мы
становимся чувствительными к тому, что существует в
пространстве, нет необходимости «убивать время».
(*1) Американские мужчины (а нередко и женщины)
боятся мягкости, боятся, например, показаться «мягкотелыми» по
отношению к преступлениям, к коммунизму и тому подобным
вещам, что представляется чем-то вроде изнеженности и связывается
с сексуальной импотенцией. С другой стороны обращает на себя
внимание, с каким упорством мы избегаем жесткой (hard) мебели,
трудных (hard) задач, черной (hard) работы, и других «жесткостей»,
которые считаются неизбежными в более здоровых культурах. Я
полагаю, что это связано с глубоким и весьма распространенным
предрассудком, связывающим твердость фаллоса не с тонусом
организма, а с крепостью мышц. Вытекающая из этого связь мягкости
и податливости со слабостью, а жесткости с силой, может объяснить
ту нечувствительность и жестокость, которые проявляются в действиях
нашей иностранной полиции, в нашей анестезирующей мебели и
автомобилях, и те многочисленные страхи и зажимы, с которыми мы
с Шарлоттой постоянно сталкиваемся на наших семинарах. Это
также объясняет реактивный гнев, ' вызываемый
«податливостью».
143


Несколько лет назад Шарлотта совместно с Аланом
Уотсом проводила в Нью-Йорке семинар по японской
чайной церемонии. Первое утро Алан рассказывал об
истории церемонии и ее отношении к Дзен-буддизму.
Затем в течение часа Шарлотта работала с группой, приводя
ее в спокойное состояние, от стояния к сидению, после чего
людям предлагалось сидя протянуть руку и взять с пола
камень. После обеда происходило такое же разделение
теории и практики. На второй день Алан надел свои
буддийские одежды, приготовил хибачи, чашки, черпак и
другие принадлежности древнего ритуала и продемон-
стрировал функции каждой из них. Затем Шарлотта
работала над ощущением веса камней (примерно так, как
я только что описывал), над подниманием их и опусканием
на место; потом группа передавала камни друг другу,
кланяясь при этом. Благодаря этому между участниками
группы возникло определенное единство. В конце этого
дня Алан попросил троих участников группы сесть перед
всеми напротив него с поджатыми ногами, по-японски,
Алан же в это время налил воду в чайник, формально
очистил чашки, отмерил бамбуковой ложечкой порцию
ярко зеленого чайного порошка, зачерпнул кипящей воды,
помешал чай, и, поднимая каждую чашку как нечто
священное, с поклоном предлагал ее кланяющимся гос-
тям.
Мало кто из участников видел нечто подобное, разве
что в церкви. Люди смотрели с почтительным восторгом.
После этого была устроена пятнадцатиминутная перемена,
чтобы размять ноги. В это время помощники внесли в
студию две большие миски воды, одну - с мылом, другую
- чистую, несколько посудных полотенец, и тарелку
бисквитов. Группа снова собралась. Когда все расселись,
Шарлотта попросила одного из участников протянуть
руку и взять тарелку, почувствовать ее вес, и передать
144


другому. Когда все восстановили свободное дыхание, чтобы
принять тарелки, они были розданы, и люди поставили их
перед собой на пол. Другой помощник разнес бисквиты.
Каждый участник складывал руки и кланялся по-японски,
прежде чем взять бисквит, и держал его, пока все были
обслужены. Затем каждый попробовал вкус бисквита,
откусив по кусочку; в конце концов бисквиты были
съедены. Многие рассказывали потом, что до того они ни
разу не чувствовали вкус бисквита.
Посуда не была так уж испачкана, но тем не менее в
ее мытье состояла важная часть опыта. Ближайший к
миске человек взял свою тарелку, вымыл ее посудной
тряпочкой, сполоснул чистой водой и аккуратно вытер
посудным полотенцем. Все остальные зачарованно смотре-
ли. Затем он поставил свою вытертую тарелку на пол,
сложил посудное полотенце и сел; тогда поднялся следу-
ющий.
Участников было тридцать человек, и разумеется не
было возможности, чтобы каждый прошел всю процедуру
на глазах у остальных, так что вскорости около миски с
мыльной водой выстроилась небольшая очередь. Шарлотта
спросила, просто ли стоящие ждут своей очереди, или они
могут стать более присутствующими для тарелки в своих
руках, давая рукам и плечам открыться к ней, давая
дыханию поддержать их.
Не было необходимости думать. Каждый мог убедить-
ся, что если в замечательном ритуале чайной церемонии
или в простом мытье и вытирании фарфоровой тарелки
присутствуют элементы чувствования и реагирования, это
вызывает все изящество и магию человеческого присутст-
вия.
В другое время и при других обстоятельствах, в Лос-
Анджелесе, мы встретили человека, который не присут-
ствовал ни на одном подобном семинаре. Это было в
145


известном дневном ресторане, где подавали мясные блюда
и салат. Человек, о котором идет речь, был поваром; он
царствовал навеем пространстве, включая стол, за которым
мы сидели, соседние столы, на которые складывались
тарелки и где стояли большие миски с салатом, плиту с
жарящимся картофелем, холодильник с кусками разного
мяса, и черный гриль из нержавеющей стали, где жари-
лись от шести до двенадцати бифштексов одновременно.
Официантки приходили и уходили, получали заказы,
молчаливо группировали их на своих подносах, и приноси-
ли использованную посуду, в то время как два помощника
вносили чистые тарелки и уносили грязные, поливали
маслом картофель и время от времени бросали мясо на
гриль.
Все мужчины были неграми, высокими и мускулисты-
ми, они могли бы быть танцорами. Некоторые из офици-
анток были черными, другие белыми. Все были вниматель-
ны и полностью заняты, поток посетителей не прекращал-
ся, всех их конечно же держали за то, что они были
расторопны и эффективны. Но все это было похоже на
сцену, организованную ради центральной фигуры повара,
который двигался без усилий, как ручеек в скалах, во всех
направлениях, часто в нескольких направлениях сразу.
Каждая его рука делала свое дело, выполняя различные
детали работы, и все же в союзе с другой.
Повар стоял или двигался с предельным равновесием,
каким обладает рыба в воде, и хотя движения его были
такими же быстрыми, как движения рыбы, в них не было
ни намека на торопливость или спешку. Его глаза, когда
нам удавалось их увидеть, были совершенно спокойны. Его
губы и щеки были расслаблены, он излучал комфорт. Его
лоб не бороздили морщины озабоченности, на нем не было
ни следа мысли или концентрации. Но каждый бифштекс
был брошен или перевернут точно вовремя, и каждая
146


тарелка ставилась на поднос официантке не только без
шлепка, но вообще без единого звука. Можно было видеть,
что каждое движение этого человека было прочувствовано
до самого конца и доставляло ему радость, и конец одного
движения перетекал в начало другого с легкостью и
неизбежностью дыхания спящего человека.
В течение нескольких лет каждый раз, когда мы с
Шарлоттой бывали в Лос-Анджелесе, мы заходили посмот-
реть на эту сцену, стараясь по возможности занять места
поближе к повару. Если представлять себе жизнь как
танец, я никогда не видел более законченного танцора. На
сцене, где он был бы окружен знатоками, он мог стать
мировой знаменитостью. В действительности же он был
всего лишь прекрасным поваром.
Однажды, вновь оказавшись в Лос-Анджелесе, мы
обнаружили, что он получил повышение. По-видимому все
чувствовали в нем некое присутствие и значительность,
которую он излучал на людей и на вещи, так что его сделали
менеджером. Он стоял, красиво одетый, неподалеку от
кассы, рассматривая посетителей. И мы могли заметить,
что его глаза скучали, а живот округлился. Он все еще
стоял с изяществом, но был отделен от своих орудий, и
значимость его деятельности была разрушена. Для других
это могло быть признаком успеха, для нас - поводом для
сожаления. С тех пор бифштексы потеряли свою прелесть,
и мы постепенно перестали ходить туда.
Этот человек был связан с множеством конкретных
аспектов своей работы подобно тому, как мы работаем,
чтобы соотнести себя с камнем. Он реагировал полно и
непосредственно, без мысли, на все, что, как он полагал,
входило в его ситуацию, и он чувствовал все, чего касался.
Он не делал работу; он просто от всего сердца реагировал
на то, чего требовала от него ситуация. Его чувства были
147


открыты, ум спокоен и внимателен, его энергии реагиро-
вали свободно.
Видя его, мы с Шарлоттой глубоко погружались в ту
реальность, к которой мы стремимся, где смыкаются
работа в студии и внешняя жизнь.
148


20. РАБОТА С СИЛОЙ ТЯЖЕСТИ
В действиях повара, о котором я рассказал, особый
интерес представляло его взаимодействие с силой тяжести.
Он расходовал свою энергию в столь же точном соответст-
вии с притяжением земли, действующим на него самого и
на все, с чем он имеет дело, как соответствуют друг другу
линзы сфокусированного на предмете бинокля. В его
движениях никогда не было ни неуверенности, ни преуве-
личения. Движение его рук и точность пальцев, когда он
переворачивал бифштекс, не уступали по своей гармонич-
ности архитектуре Парфенона, когда он ставил тарелку на
стол, ясно ощущался момент соприкосновения фарфора с
поверхностью стола. Эта восхитительная точность конечно
же была не показной, а просто и неизбежно возникала из
соотнесенности человека с силами, с которыми он имел
дело.
К сожалению большая часть нашей работы по необхо-
димости проходит в пустой комнате. Многое становится
яснее, если возникает возможность поработать со знакомы-
ми, повседневными действиями. Однажды в Эсаленском
Институте нам удалось провести необычный эксперимент.
Как правило там ощущалось некое противостояние
между персоналом, полагавшим Эсален своей коммуной, и
«семинаристами», приезжавшими на уикенд из чуждого
внешнего мира, привозя сомнительные затеи, которые
персоналу казались «авангардистскими» причудами. В
нашем случае недовольство выражалось в некотором из-
лишнем шуме, с каким передвигались стулья и столы в
соседней комнате, где проводили уборку. В тот раз кухон-
149


ного персонала не хватало, и мы договорились, что в
определенный момент весь класс перейдет в столовую и
переставит все шестьдесят или восемьдесят стульев на
столы, чтобы персонал мог вымыть пол. После этого мы
должны были поставить стулья на место. Это предложение
казалось настолько полезным, что было принято.
Класс работал с камнями, и когда пришло время, было
естественно и просто перейти от камней к стульям. Каж-
дый из нас уделил некоторое время тому, чтобы войти в
соприкосновение с весом стула и найти хорошую связь с
полом, чтобы он помогал нам. Никто не упоминал о
необходимости соблюдения покоя и тишины, тем не менее
стулья были подняты и поставлены на столы почти без
звука. Разумеется, многие из персонала выглянули, чтобы
посмотреть, как эти «семинаристы» справятся с реальной
жизненной задачей, и то, что они увидели, их удивило. В
задумчивости они убрали комнату, и нас снова позвали.
Стулья вновь как бы по собственному импульсу оказались
в наших руках и мягко и уверенно заняли свое место на
полу. Нас можно было бы прямо на месте нанимать на
работу. На несколько дней противостояние между группа-
ми заметно пошло на убыль.
Я пожалел, что не было возможности осуществить и
уборку и постепенно проработать все действия, которые
делались вокруг нас в столовой и на кухне. В сложных
условиях короткого семинара в Эсалене это не было бы
уместным. Но в дзенском монастыре в калифорнийской
Тассаджаре, где мы каждую весну работаем в течение
недели, некоторые наши ученики прорабатывают все пов-
седневные действия, так же гармонично соединяясь с
буддийскими учениками и монахами, как окрестные
ручейки вливаются в Тассаджару. То, что в других случаях
могло бы быть понято как вторжение - на кухню, в
магазин, в бельевую - здесь становилось естественным
150


союзом. Люди осуществляли работу без духа соревнования,
основываясь лишь на общем восприятии того, что нужно,
и ощущении способности делать это.
Эльза Гиндлер, основатель нашей работы, часто пред-
лагала своим ученикам подметать и мыть пол, связывая
мобилизованную энергию с делом, которое нужно выпол-
нить.
Но мы можем работать и с камнями. Гравитация не
имеет предпочтений, здесь участвуют те же силы и элемен-
ты, так что мы можем сесть, взять камни и начать заново.
Прежде всего мы можем почувствовать, держа камень
в руке и ощущая его форму и вес, что для большей
внутренней свободы и более легкого дыхания нужно допус-
тить изменение в том, как мы сидим. Это может привести
и к изменению в весе камня.
Что такое вес? Не «сколько» весит камень, а что это
такое? Если этот вопрос займет наше внимание, мы можем
почувствовать, что вес камня - это просто его тенденция
(сильнее проявляющаяся у одного камня и слабее у друго-
го) вести нас куда-то. Куда она нас поведет, если мы за ней
последуем?
Разумеется, «следовать» означает не вмешиваться. У
нас слишком много коленей, локтей и прочего, слишком
много собственного веса, с которым приходится бороться;
вообще «нас» слишком много.
Чтобы выяснить, что происходит, мы можем попро-
сить кого-то одного сесть в середине круга и поработать,
давая камню следовать его весу до пола, пока остальные
смотрят. Камень опускается неровным движением. Пусть
попробует кто-нибудь другой. На этот раз камень явно
движется по кривой.
В чем состоит проблема? Мы обращаем внимание на
поведение самого экспериментирующего. Целиком ли он
присутствует в эксперименте? - Не вполне. Прежде всего,
151


он хмурится. Это означает, что нечто в нем занято контро-
лированием чего-то. Кроме того, плечо его может быть
прижато к телу, как будто он прижимает к себе что-то, чего
там нет. Может быть ему неудобно сидеть, и это отвлекает
его от небольших изменений, которые становятся необхо-
димыми по мере того, как камень опускается. Или, может
быть, он оценивает путь камня вниз глазами, как будто он
может видеть, куда должен вести вес, разделяя и отвлекая
таким образом свое внимание от того, куда он на самом деле
ведет.
Мы понимаем, что было бы чудом, если бы кто-то был
столь гибок и реактивен, чтобы полностью дать камню
вести себя. Зачем тогда мы работаем над этой невыполни-
мой задачей? - Но давайте попробуем еще раз.
Мы сидим с закрытыми глазами, держа своим камни.
Куда камень ведет нас?
Ведущий может спросить: «Спокойны ли ваши глаза?»
- Нет, они не спокойны. За закрытыми веками мы можем
почувствовать старание увидеть, что происходит. Или
ведущий спрашивает: «Свободно ли ваше дыхание?» По
мере того как каждый из таких вопросов проникает в нас,
нечто внутри пробуждается и, возможно, ищет нового,
непредвиденного приспособления к ситуации. Мы как бы
изнутри открываемся камню. Он становится более присут-
ствующим для нас, мы начинаем чувствовать, куда он
может нас повести, и следовать за ним.
Но это не все. Отказавшись от части столь лелеемого
нами контроля, мы становимся более живыми, поскольку
отдаемся заданию: это важнее, чем выполнение задачи,
возможно оно или нет.
Для внешнего наблюдателя небольшие внутренние
изменения могут быть незаметными. Но для того, кто
умеет смотреть - хотя бы даже камни по-прежнему опус-
152


кались криво и неровно - каждый из нас излучает теперь
ауру покоя и присутствия.
Мы можем попробовать делать это по-другому. Мы
можем положить камень себе на голову.
Давайте для этого встанем. Стоять - значит дать своему
весу пройти вниз до земли. Если мы замечаем, что каким-
то образом вмешиваемся в этот процесс, мы постараемся
прочувствовать это вмешательство и отпустить его, на-
сколько удается. Может последовать изменение баланса,
появится больше свободы в шее или спине, большая
гибкость коленей и ступней, и так далее.
Можем ли мы, положив теперь камень на голову,
сознательно пропустить через себя этот небольшой добавоч-
ный вес до земли? Поддерживаем мы его или нет, земля так
или иначе его принимает. Мы не можем теперь схватить
камень, как могли схватить его рукой. Но кто-то может
почувствовать, что шея сжимается, как бы «схватывая»
голову, чтобы не дать камню упасть. Кто-то сдерживает
дыхание или каким-то иным образом ведет себя опасливо.
Если мы начинаем сознавать нечто подобное и оказываемся
способными отказаться от этого, может возникнуть ощу-
щение облегчения и произойти много изменений.
Если мы просто попытаемся «расслабиться», мы отка-
жемся не только от ненужных напряжений, но и от
нужных, и в конце концов потеряем соприкосновение с
полом и с камнем. Камень - если только он не совсем
плоский - может упасть; это хорошо, потому что это может
разбудить нас. Но если мы откажемся только от того, что
мешает нам более полно почувствовать связь с камнем и
полом, это приведет нас к более уравновешенному стоянию
и ясности в отношении со всем окружением, включая нас
самих, когда мы не столько удерживаем камень наверху,
сколько просто даем себе подняться под ним, как мы
естественно поднимаемся в своей реакции на гравитацию.
153


Наш вес плюс вес камня пропускается вниз к тому, что
легко и определенно принимает его под нами. Наша полная
естественная поза стояния сама тянется вверх. Наверху
покоится камень; внизу лежит земля.
154


21. ВВЕРХ И ВНИЗ
Что же мы обнаружили, работая с нашими камнями?
Камень обладает, среди прочего, температурой, формой и
весом; каждое из этих качеств воспринимается в соответ-
ствии с нашим собственным состоянием. Для каждого из
этих аспектов существования камня мы располагаем соот-
ветствующими модальностями ощущений, а также связка-
ми и мышцами, необходимыми для того, чтобы привести
нас туда, где наше чувствование эффективно.
Мы работали в основном с весом и обнаружили, что
когда наше отношение с камнем меняется, меняется
соответственно и ощущение веса. Но это не касается того
направления, в котором этот вес нас ведет. Внешнему
наблюдателю направление, которому мы следуем, может
казаться неоднозначным и искривленным, но для нас это
всегда направление вниз. Если наше чувство направления
не согласуется с чувствами других, значит где-то возника-
ет искажение, потому что каждому, включая нас самих,
ясно, что если мы дадим камню упасть, то он будет падать
в одном определенном направлении.
Наши искажения, так же как наше чувство вертикали,
очевидно, не являются визуальными; они заложены в
кинестетических ощущениях, в нашей способности - или
недостаточной способности - чувствовать собственную
мышечную деятельность и просто отдаваться весу камня.
Мы недостаточно чувствительны, чтобы сказать, где мы
просто поддаемся гравитации, а где добавляем какое-то
собственное усилие.
155


156


Стоит обратить внимание на столь постоянную силу,
как сила тяжести, которая заставляет камень падать всегда
в одном и том же направлении. Точнее можно назвать эту
силу притяжением земли, ведь именно оно тонким образом
постоянно воздействует на нас. Более того, нетрудно
обнаружить, что направление этого притяжения, в котором
падает камень, и в котором мы также с большей или
меньшей ясностью чувствуем притяжение, отличается в
отношении своего постоянства от всех остальных направ-
лений. Днем или ночью, в хорошую и плохую погоду, оно
всегда присутствует, независимо от компаса, встающего
или садящегося солнца или Полярной звезды. Оно не
зависит от наших пяти чувств и воспринимается нами
лишь посредством всепроникающей внутренней реактив-
ности, проприоцептивных или кинестетических ощуще-
ний, без которых мы не могли бы стоять прямо или
соотноситься с чем-либо вокруг. Если мы позволяем себе
стать более спокойными и пробужденными, эти ощущения
повсюду внутри нас оживают.
Мы можем быть уверены, что каждый ребенок и
каждое животное инстинктивно реагирует на притяжение
земли. Мы видим, что растения отвечают на соотношение
между притяжением земли и направлением к источнику
света. Направление притяжения совершенно ясно: это
единственное направление, в котором нам всегда есть к
чему прийти - нечто, на чем мы, при чувствительном
приспособлении, можем отдохнуть. Может быть это одна из
причин того, что землю называют матерью, и того что нечто
в нас - по крайней мере во мне - жаждет вернуться к ней.
Это фундаментальное направление вниз, что в конце
концов всегда означает вниз к земле, то, куда ведет нас
камень, определенно и несомненно, если мы поддадимся
ему.
157


158


Но работая с камнем на голове мы кже обнаруживаем
нечто иное. Приближаясь к гибкости и равновесию, кото-
рые нужны, чтобы просто пропустить вес камня через себя
к земле, мы в то же время должны давать своему телу стоять
вертикально вверх (ср. Главу 12). Внутренние пути, от-
крывшиеся в ответ на притяжение камня землей, откры-
ваются также для протекания энергий, необходимых для
поддержания в нас высоты, ширины и глубины, которые
обеспечивают свободное функционирование наших тканей
и органов. Наперекор приобретенным тенденциям контро-
лировать и сжиматься, мы вынуждены уступить стремле-
нию вверх и наружу, вызываемому нашими внутренними
потребностями, также как стремлению вниз, вызываемому
силой тяжести. В этом мы не отличаемся от любого
здорового цветка или ростка травы.
Равновесие для человека, как для любого земного
существа, не сводится к уравновешиванию сторон, как на
весах, но включает также не менее важный - и совершенно
спонтанный, если ему не мешают болезнь или обусловлен-
ность - процесс уравновешивания противоположных сил
по вертикали. Будучи рожденными для непроизвольного
противостояния притяжению земли, мы должны лишь
поддаться спонтанному порождению в собственном орга-
низме нужной для этого энергии.
В действии метаболизма, как называется это порожде-
ние энергии, многое можно почувствовать. Оно дает ощу-
щение легкости и благополучия. Если мы не больны,
энергия, необходимая для стояния, поступает автомати-
чески, нам нужно лишь чувствовать. Не делать усилий и
снять зажимы, препятствующие естественному движению
энергии по артериям и венам.
Мы стоим, как стоят все животные, даже слоны,
удерживая свой полный вес, но свободно и без усилий, в
полный рост, но не вытягиваясь вверх. Когда мы говорим
159


ребенку, чтобы он стоял прямо, или навытяжку, как во
многих случаях мы говорим и себе самим, мы пытаемся
внедрить произвольные процессы туда, где совершенно
достаточно непроизвольных, данных нам природой. Если
люди, обладающие военной или аристократической «вы-
правкой», будут практиковать отдавание себя стоянию,
они ничего не потеряют из своей позы, но смогут отказать-
ся от служения своему надуманному образу, отделяющего
их от действительного мира.
В стоянии, с камнем или без него, важно дать свободно
циркулировать своим естественным энергиям и ощутить
направление, на которое они должны реагировать. В этом
камень на голове может нам помочь. Успокаиваясь и
становясь присутствующими для него, мы чувствуем, как
его вес постоянно направлен через нас вниз, вызывая в нас
равную и противоположно направленную энергию, приво-
дя наши конечности и внутренние массы в естественное
взаимоотношение с землей, которая одновременно и при-
тягивает нас к себе, и поддерживает против собственного
притяжения.
Зная направление вниз, мы знаем направление вверх.
Зная направление вверх, мы свободно стоим (а не наоборот).
Чувствуя и допуская то, что необходимо, мы снова начина-
ем переживать глубокую внутреннюю способность соотно-
сить себя с миром.
160


22. РАБОТА НА ПРИРОДЕ
Лучшее условие для изучения силы тяжести - не
студия, а повседневная жизнь: лестницы, по которым мы
поднимаемся и спускаемся, неся сумки в руках; посуда,
которую мы ставим на стол, уносим и моем; то, как мы
встаем и садимся; и, лучше всего, ходьба по неровной
земле. Летом наши ученики в Майне большему учатся на
неровных, лесных дорожках и скалистых подъемах, чем на
любых занятиях в студии. Нам достаточно лишь вывести
их туда, избавить на время от «практических» забот и
отвлекающих грез и предложить отдаться непосредствен-
ному присутствию. В этом нам очень помогает живое
участие природы.
Когда человек идет, он заботится о своей дороге. Это,
конечно, не значит, что он постоянно высматривает камни
и корни на тропинке, хотя с этого может быть полезно
начать. Постепенно мы можем и избавиться от мнимой
альтернативы рассеянности и настороженности. Ведя ма-
шину в Нью-Йорке столь же опасно «следить за дорогой»,
как и предаваться грезам. Нужно научиться быть откры-
тыми и внимательными ко всему, неподвижному или
движущемуся, по сторонам и сзади: не всматриваться, а
просто быть целиком здесь.
То же относится к прогулке по лесу или лазанию по
скалам. Нам нужно «смотреть, куда мы идем» не в большей
степени, чем оленю или лани. Мы обладаем теми же
способностями, что и они, нам может быть только не
хватает практики. Когда мы внимательны, мы видим все,
что необходимо, и не спотыкаемся.
6 3ai.313 161


Точно так же нам не нужно карабкаться на склон или
сдерживать себя при движении вниз. В том или ином месте
нам может захотеться пойти быстрее или медленнее; мы
можем соскочить со скалы или подняться на склон,
пользуясь руками и ногами; когда мы видим дорогу,
чувство равновесия и энергия автоматически приспосабли-
ваются.
Это само собой происходит при ходьбе на лыжах. Без
мгновенного приспособления баланса и энергии к быстро
меняющемуся уклону невозможно съехать даже с неболь-
шой горки. Я полагаю, что ходьба на лыжах лучше всего
приспособлена для овладения чувственным сознаванием.
Но в том или ином смысле мы все к этому способны, если
даем себе время. Чем мягче наш взгляд и чем спокойнее
выражение лица, тем легче это дается.
Время от времени мы проводим целый семинар в
Майне на морском берегу. Группа встречается у дверей
гостиницы, и когда все собрались, мы можем отправиться
вверх по сосновому обрыву. Мы договариваемся, что про-
йдем весь путь туда и обратно в молчании.
Пока мы, около тридцати человек, поднимаемся вверх
по холму, я начинаю сознавать, как мощно приходят в
действие мои ноги, подобно ногам лошадей, на которых я
ездил. Другие, молча взбирающиеся по обе стороны от
меня, похожи на кавалькаду или группу паломников. Но
эти ассоциации исчезают, сменяясь сложным ощущением
меняющейся поверхности под ногами и различных энер-
гий, которые я - так же как и другие - мобилизую, по мере
того как путь становится то более крутым, то более
пологим.
По мере движения вверх я чувствую, как дыхание
становится глубже. Я замечаю, что дыхание изменяется и
у других. В отсутствии разговоров можно тратить меньше
162


усилий, действия более экономны. Прогулка становится
экспериментом чувствования.
Дорога покидает поселок и превращается в тропинку,
ведущую в лес. Многие из нас снимают ботинки. Под
ногами все меняется: трава, голая земля, еловые иголки,
корни, камни. Босиком мы чувствуем каждую повер-
хность, на которую ступаем. Время от времени кто-то на
момент останавливается, чтобы прочувствовать освежаю-
щую прохладу сырой земли. Перемены касаются и темпе-
ратуры, и акустики. Под густо растущими деревьями не
просто отсутствует звук - тишина обладает живым присут-
ствием. Можно ощутить молчаливое присутствие множес-
тва организмов: деревьев, подлеска, цветов, травы, - почти
что почувствовать их рост. Мы можем услышать наше
молчание: каждый идет по тропинке, просто ощущая свое
существование, чувствуя дыхание, сердцебиение.
Один за другим мы выходим из защищающего леса на
гранитные уступы высоко над океаном. Здесь, открытые
ветру, стоят маленькие, остроконечные елочки. В расще-
линах растет трава и восковница. На небольших лужайках
среди травы цветут розы и маргаритки. Несколькими
сотнями футов ниже, под нами, раскинулся океан; на его
поверхности сверкают набегающие друг на друга и ударя-
ющиеся о скалы волны. Там, где пена отступает, темные
водоросли отмечают линию прибоя. Выше и ниже нас на
фоне голубого неба, синего моря и серых утесов парят
чайки. Воздух над скалами находится в движении, и море
звучит. Мы совсем рядом с лесом, но это совершенно другой
мир.
Мы пришли сюда молча, каждый сам по себе; каждый
садится или остается стоять там, откуда удобно смотреть,
или, может быть, растягивается на прогретом солнцем
камне. Никто не разговаривает, не только потому, что мы
договорились об этом: величие сцены захватывает нас.
7*
163


И все же вскоре, несмотря на состояние покоя и даже
благоговения перед природой, сосредоточенность наруша-
ется. Кто-то разомлел на солнышке; другие потеряли связь
с окружающим и ждут, что же будет дальше. Для многих,
временами, сцена теряет реальность, превращаясь в подо-
бие пейзажа с почтовой открытки, стереотипную «красо-
ту», и перестает быть собственным переживанием. Там и
тут побуревший на ветру окурок доказывает, что для
других это место также обладает слишком большой силой,
чтобы воспринять его как таковое.
Как снова вернуться к себе, обрести почву под ногами?
Вот и ответ: почва под ногами. Что может быть более
подходящим, после обилия внешних впечатлений, чем
попросить всех закрыть глаза, где бы кто ни оказался, и
прочувствовать, как мы стоим: что находится под нами -
голая ли скала, земля или какая-нибудь растительность.
Это предложение вновь возвращает нас к ощущению
взаимодействия. Мы уже не пассивны. Некоторым нужно
сначала осмотреть землю, на которой они стоят, другим она
и так кажется безопасной. Один аспект для всех выступает
с очевидностью: под нами нет искусственно сделанного
пола.
Где бы мы ни стояли, поверхность земли оказывается
неровной. Нам нужно специально приспособить к месту,
где мы стоим, ступню, всю ногу, все тело, постепенно учась
стоять на неровной земле без усилий. Босые ноги, получив-
шие свой урок в классе, пробуждены к тому, чтобы
прочувствовать форму скал и растений, которым мы можем
передать свой вес, находя контакт и получая поддержку
для свободного стояния.
Закрыв глаза, мы можем стать гораздо более чуткими
к ветру и звучанию прибоя внизу. Мы можем поэкспери-
ментировать далее, закрыв уши. Отгородившись от внеш-
него звучания, мы переполняемся внутренними звуками.
164


Через некоторое время мы убираем руки, и рев моря
переполняет нас. Даже земля под нами не кажется такой
мощной. Мы даем векам открыться. Безбрежная широта
моря и неба открывается перед нами. Наши ноги ищут
опоры и поддержки. Это уже не открытка.
Открыв глаза, можно начать медленно поворачиваться
на месте, давая себе достаточно времени, чтобы прочувство-
вать каждую новую поверхность, на которую ступают ноги.
По мере того, как мы поворачиваемся, панорама меняется.
Повсюду мы видим другие живые организмы; некоторые,
подобные нам, поворачиваются и каждый раз по-новому
165


приспосабливаются к силе тяжести, другие - маленькие
елочки с кругами ветвей и нацеленными в небо верхушка-
ми - стоят прямо, как свечи в подсвечнике. Ветер шевелит
ветви елок, вызывая множество мелких движений, неиз-
бежно заканчивающихся возвращением к покою. Мы
также можем почувствовать непрекращающуюся внутрен-
нюю реакцию на присутствие воздуха, тонкие движения
вдоха и выдоха с мгновенной паузой между ними.
Теперь можно поделиться впечатлениями. Мы садим-
ся в тесный кружок, кто-то говорит о том, чем хочет
поделиться из своих переживаний. Потом мы, может быть,
по-разному ляжем на поверхность, предлагаемую землей.
Возможно мы и не заметили, что изучаем модальности
восприятия. Начав в ситуации, когда чувственных впечат-
лений слишком много, мы затем ограничивали себя, чтобы
справиться с ними, отдельными каналами восприятия.
«Гештальты» (*1) формируются и растворяются, каждый
в свое время занимает сцену и уходит. Мир приходит к нам
то через уши, то через глаза. Даже разговор о наших
переживаниях заставляет нас определенным образом фо-
кусироваться - на сей раз на словах и голосе.
Кто-то говорит: «Я чувствовал, как земля принимает
мой вес, а сам я принимаю воздух». Он говорит не обычным
тоном, а с прямотой и простотой, которые заставляют нас
посмотреть на него. Это утверждение могло бы прозвучать
слишком напыщенным и фальшивым, но выражение лица
говорящего сообщает ему ту же подлинность, что и тон
голоса. Как будто само переживание говорит через него,
так что обычная манера разговора уступает свое место.
Глубоко в нас что-то отзывается, мы верим ему. Он на
мгновение вернул нас к осознанию более широкого мира,
от которого мы, как бы редко мы это ни сознавали,
неотделимы.
(*1) Гештальты - организованные явления, изучением кото-
рых занимается гештальтпсихология; их динамика, вместе со мно-
гими аспектами чувственного сознавания, лежит в основе геш-
тальттерапии.
166


23. РАБОТА НА ПРИРОДЕ
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)
В этой привлекательной обстановке можно делать то
же, что мы делаем в студии, со многими вариациями. Но
нет смысла игнорировать то окружение, ради которого мы
пришли сюда. Так что мы остаемся с тем, что нам здесь
предлагается. Под нами неровная почва. Мы можем взять-
ся за руки в кругу и с закрытыми глазами двигаться вправо
или влево, внимательно, чтобы не споткнуться или не
ушибить ногу, сознавая руки и равновесие обоих партнеров
справа и слева, поддерживая других и будучи поддержи-
ваемыми, без давления и преувеличения. Это повод, как и
во многих других случаях, чтобы прочувствовать дыхание
и дать ему разворачиваться свободно.
Или мы можем походить по скалам и склонам, время
от времени, там где скользко или круто, подавая друг другу
руку. Можно полазать по склонам на четвереньках, прочув-
ствовав перераспределение веса и энергии там, где дей-
ствительно удобнее опираться на руки.
Мы можем вновь и вновь практиковать смотрение и
закрывание глаз, находя покой в пространстве между
ними, давая время успокоиться векам, и позволяя им затем
спокойно раскрыться, без напряженного всматривания
воспринимая то, что находится перед нами - траву, далеко
внизу ударяющиеся о скалы волны океана или линию
горизонта между морем и небом. Мы можем позаимство-
вать нечто у формальной медитации, и провести пять или
десять минут, рассматривая один определенный объект -
167


ветку или цветок - следуя метаморфозам, которые проис-
ходят, когда мысли успокаиваются, и мы отпускаем себя
в этот странный мир (*1).
Многим понравится использование другой возможнос-
ти: подняв нисколько сосновых иголок или листьев восков-
ницы, растереть их пальцами и понюхать самим, или
предложить понюхать другим. Это также может быть
исследованием нас самих и нашего воспитания. Например,
нюхаем ли мы активно, как делаем, когда нам нужно
определить что-то по запаху, и как постоянно делают
животные, или мы просто даем запаху войти в нас?
Что будет, если мы не будем активно принюхиваться?
Мы вновь растираем иголки или листья пальцами, чтобы
обновить запах. Он входит в нас со спокойным вдохом, сам
по себе, так же определенно, как запах пирога в духовке.
Нам нужно лишь быть пробужденными и присутствующи-
ми. Для сравнения, мы вновь активно принюхиваемся.
Конечно, мы и так чувствуем аромат. Но есть разница.
Когда мы вдыхаем запах активно, ощущение ограничено
ноздрями, где оно подвергается оценке. Глаза не остаются
в покое, дыхание контролируется. Мы снова даем запаху
естественно войти в нас. Он приходит медленнее, может
быть более тонко, но он проникает в нас целиком. Нечто от
сущности дерева или кустарника смешивается с нашей
субстанцией. Мы обнаруживаем, что даже в обонянии у нас
есть выбор: быть открытыми к миру или манипулировать.
Как происходит с едой во время пикника, все становит-
ся более значимым в присутствии свежего воздуха и
растительности, скал, цветов, моря, одиноко парящих
чаек. Это не наше достижение, это свободный дар. Но он
может быть дан нам, только если мы получаем его свободно,
а не заняты попытками овладеть им.
(*1) Этим немедикаментозным психоделическим экспери-
ментом я обязан Клаудио Наранхо, который показывал его во время
одного нашего совместного семинара.
168


Когда мы попросили в одной группе отчеты о таком
семинаре, один из участников написал: «Я полностью
радуюсь всему, но просить меня описать свои переживания
то же, что просить чашку пенящегося в скалах прибоя,
который мы вчера видели». Этот отчет, конечно же самый
тонкий из всех, принадлежит опытному пейзажисту и
архитектору.
За скалистыми уступами, рядом с еловым лесом, есть
лужайка, площадью около четверти акра, на которой
растут травы, дикие цветы и кусты восковницы. К ней
ведет теряющаяся между деревьями тропинка. Проведя
около часа на уступах, мы можем пройти к иному миру
природы.
Здесь, где бы мы ни стояли, сидели или лежали,
невозможно избежать определенного ощущения насилия
над природой. Здесь нет не только деревянного пола или
скал под ногами, здесь нет даже луговой травы, пастбища,
169


которое объедают животные, и которое растет под ногами.
Здесь земля полностью занята живыми организмами,
тянущимися вверх к воздуху и свету; мы вынуждены
вторгаться на сцену, которая полна и без нас.
Оставляя тропинку и расходясь по лужайке, некото-
рые из нас могут все еще быть заняты своими мыслями,
пребывать в рассеянности; в таком состоянии человек
тяжело ступает по траве. Другие, остающиеся вниматель-
ными в своих чувствах, ступают по испещренным солнеч-
ными пятнами листьям мирной лужайки в полном присут-
ствии. Сохраняя весь свой вес, они тем не менее ступают
более мягко; растительность, разумеется, приминается, но
после таких легких шагов она поднимается быстрее.
Можно сказать, что растения потревожены, но не повреж-
дены (*1).
Когда мы собрались и каждый нашел себе место,
настоящее начинает овладевать нами. Нечто из жизненно-
го процесса мириадов организмов, окружающих нас, некое
ощущение их взаимодействия с землей, воздухом, светом,
входит в нашу кровь. Как будто их химические процессы
смешиваются с нашими.
Время от времени кто-то отмечает утоньшение дыха-
ния, или начинает чувствовать проникновение воздуха в
поры кожи. Можно предложить закрыть глаза и прочув-
ствовать дыхание. В растущем ощущении сосуществова-
ния с природой мы можем отметить новые моменты
приспособления. Может расправиться какой-нибудь за-
жим в пояснице, шее или плечевом поясе; поза изменяет-
ся; лед застарелой тревоги несколько тает, высвобождая
энергию, приносящую влагу глазам, или новый поток
чувствительности подошвам ног. Человек может почув-
ствовать новый импульс любви к жизни и всему живому.
(*1) Уже после того, как эти строки были написаны, я
познакомился с книгой Томпкинса и Вер да «Тайная жизнь растений»
(Peter Tompkins and Christopher Bird. The Secret Life of Plants. N.Y.
Harper & Row, 1973), в свете которой эти утверждения могут звучать
вполне реалистично.
170


Когда мы теперь откроем глаза, лужайка может пока-
заться сияющей в своем покое. Мы можем пройтись по ней
с новым ощущением чувствительности и уважения, в более
сознательной связи с воздухом и собственным весом, более
сознающими каждое соприкосновение, вызываемое наши-
ми шагами.
Может быть двое встретятся, и их руки ощутят при-
косновение другого. Здесь тоже есть жизнь. Как мы
чувствуем босыми ногами землю и траву лужайки, так
открытыми руками мы можем прикасаться сенситивно,
ища и приспосабливаясь, без намерения. Глаза спокойны,
а не испытующи. Поры открыты. Энергии протекают так
же мягко и свободно, как воздух, входящий в наши ноздри.
Жизнь нуждается в том, чтобы наше сознание давало ей
свободно функционировать, и мы практикуем податли-
вость.
Никому не трудно соблюдать договоренность о молча-
нии, когда группа постепенно расходится, и кто-то остает-
ся медитировать на лужайке, кто-то возвращается к деревь-
ям или скалам или идет в деревню.
171


24. СЛОВО И ГОЛОС
В последних главах я упоминал два отчета участни-
ков семинаров об их переживаниях. Первый в самых
простых словах рассказывал об ощущении принятия
воздуха и принятости землей. Второй в письменной
форме утверждал, что переживание может быть выра-
жено в словах не в большей степени, чем морскую пену
можно удержать в стакане. И то и другое было подлин-
ной и непосредственной коммуникацией. В том, кото-
рое было произнесено вслух, слова могли быть замене-
ны тоном голоса. Как правило большинство из нас в
своей жизни избегают обеих сторон этой альтернати-
вы. Мы не сохраняем молчание перед тем, что реально
невыразимо в словах, как поступают дети, и не даем
выражению просто найти подходящие слова. Вот поче-
му звучание нашего голоса, как и сопровождающее его
выражение лица, исходят из многих уровней нашего
существа, но только не из его глубины.
Самовыражения ребенка, как бы быстро они ни
сменяли друг друга, совершенно недвусмысленны.
Лукавая улыбка или озабоченно нахмуренный лоб не
стоят между тем, что ребенок чувствует, и что мы
видим. Многозначительный смех или саркастическая
интонация не перебивают его чувства, доходящие до
наших ушей. Он говорит прямо. Его «да» - это да, его «нет»
- это нет.
Но как правило такое положение вещей длится недо-
лго. В отличие от инстинктивной голосовой коммуникации
младенца - плача или «гудения», передающих его чувства
172


- речь, состоящая из дискретных условных звуков, кото-
рые мы называем словами, полностью подражательна.
Учась воспроизводить слова и комбинации слов, которые
мы слышим, мы в то же время бессознательно подражаем
и модуляциям, и интонациям голоса, вариациям произно-
шения и ударения, которые выражают индивидуальные
или культурные установки, лежащие за словами. Благода-
ря этому из-за определенной интонации у нас могут встать
дыбом волосы. И так же из-за этого наши слова редко
соответствуют нашим собственным глубоким чувствам.
Речь, являющаяся уникально-человеческим способом ком-
муникации, включает множество полезных невербальных
компонентов, далеко выходящих за пределы всего, что
доступно животным.
Над этим можно работать. Однажды, когда я проходил
обучение у коллеги Эльзы Гиндлер, Хайнриха Якоби,
группа провела всю трехчасовую утреннюю сессию, прого-
варивая одну фразу. Якоби начал с того, что предложил нам
высказать какое-нибудь утверждение. Несколько выска-
зываний показались неподходящими для работы. Наконец
кто-то, глядя на сияющие в это ясное утро вдали вершины
Альп, сказал: «В такой ясный день можно видеть горы».
Мы проработали целое утро, стараясь прочувствовать,
что каждый из нас невербально добавляет к этому утвер-
ждению, когда повторяет его. Каждый из нас начал
слышать, когда оно звучало у других с большей или
меньшей правдивостью. Когда подходила очередь каждого,
он начинал чувствовать, что происходит внутри него.
Конечно, каждый жест и каждое высказывание будет
менее естественным, когда человек оказывается как бы на
сцене. Как я могу, находясь перед другими, повторить
наблюдение, как будто оно только что реально и спонтанно
пришло мне в голову? Действительно, если читатель поп-
173


робует повторить это, даже в одиночестве, он почувствует
себя как бы перед публикой.
Но мы не стремились достичь спонтанности. Мы лишь
повторяли простое предложение, в значимости и осмыс-
ленности которого каждый мог убедиться для себя, и
старались осознать, что происходило в нас, когда мы это
делали. То, что происходило, было не просто результатом
смущения перед группой, неловкости вообще; особенное
чувство смущения каждого участника выражалось не-
сколько иначе, чем у других. Фактически это так или
иначе происходит в нашей обычной речи, и здесь было
лишь несколько преувеличено. Благодаря этому преувели-
чению зажатость и смущение было легко почувствовать, и
формы их выражения было легко воспринять у других,
если проявить реальный интерес, но труднее заметить у
себя. Собственные искажения мы слышим так часто, что
они становятся практически неосознаваемыми.
Изучению собственного голоса может очень способ-
ствовать магнитофонная запись. Я до сих пор помню, как
пережил это летом 1948 года, когда магнитофоны только
появлялись. Мы с моей первой женой и моими родителями
были приглашены на обед к невестке. Мы вшестером
сидели и оживленно разговаривали, в то время как муж
невестки, незаметно для гостей, включил под столом
магнитофон. После обеда, когда в разговоре возникла
пауза, он сообщил о записи и предложил ее послушать.
Качество записи в те времена было, разумеется, дале-
ким от идеала, но все узнавали голоса друг друга, так же
как обычные интонации и манеру речи. Лишь собственный
голос шокировал каждого из нас. То, что казалось цивили-
зованной беседой, прозвучало как сражение: никто не
давал другому кончить фразу, начиная свою собственную
как только его голос мог быть услышан.
174


Мой отец побледнел; мачеха, которая «культивирова-
ла» свой голос, слушала в изумлении, не веря своим ушам.
Что касается меня, то я был переполнен эмоциями; черты
речи, которые я так не любил у отца и брата, проявлялись
еще сильнее в моем собственном голосе. Только невестка и
ее муж, которые давно познакомились с тем, как звучат их
голоса в записи, получали удовольствие от спектакля. Из
нас же никто не слышал свой голос таким же образом, как
слышит голоса других.
Многие читатели узнают в этом эффективную форму
психотерапии, которая позже получила широкое распрос-
транение: видеотренинг. Аудиозапись может принести
значительные открытия. Наши голоса, бессознательно
подражающие кому-то, неестественны. Люди привыкают
к своему голосу, так что он становится «второй натурой».
Но на пленке мы слышим свой голос снаружи, а не
изнутри, как обычно, а кроме того вне контекста ситуации,
которая обычно занимает все наше внимание. Так что наш
голос приходит к нам, так сказать, «объективно», и мы
можем слышать не только слова, но и сопровождающие их
бессознательные интонации и обертоны, манеру речи,
которую мы выработали для поведения в нашей привычной
среде. Поскольку это лишь один из аспектов нашей
обусловленности, это ведет нас прямо к нашим фундамен-
тальным социальным установкам.
Речь - это лишь особая разновидность звучания, и в
наших классах мы можем поработать с «издаванием зву-
ков» , подобно тому как работают на уроках пения. Но, как
всегда, мы будем двигаться противоположным образом,
стараясь почувствовать, что происходит, не обращая вни-
мания на все принятые нормы. Мы можем попробовать
«звучать» на выдохе - «а-а-а», «о-о-о», «ум-м-м»; может
быть при этом нам захочется почувствовать руками, где
можно обнаружить спонтанно возникающие вибрации.
175


Удивительно обнаружить, сколь большой диапазон вибра-
ций возможен для голосовых связок человека, и как они
распространяются по нашим тканям, вызывая резонанс.
Когда звучание практикуется в группе, возникают естес-
твенные гармонии, хотя мы договариваемся, что постара-
емся не попадать в наши привычные паттерны. Отсюда
один шаг до полнозвучного выражения; мы опять догова-
риваемся, что не будем стремиться к оригинальности,
будем избегать знакомого и известного, и продолжать свое
исследование.
Еще один шаг ведет от вокализации к вербализации.
Звучание слова может теперь быть прочувствовано, едва ли
не впервые, не только как условное, но и как органическое
выражение, также как «издавание звуков» и пение. Каж-
дый обладает собственной индивидуальностью. У каждого
есть свой естественный тембр звука, соответствующий
устройству его рта, голосовых связок, плечевого пояса,
диафрагмы, живота, его реальным чувствам и интересам -
короче говоря, ему самому.
Мы знаем об этом, поскольку ясно узнаем друзей по
голосу. Можно узнать по телефону голос, который мы не
слышали несколько лет. Но у нас есть другой голос, тоже
наш собственный - даже более глубоко наш собственный,
который появляется лишь изредка, в определенные момен-
ты, как редкий, незаметный цветок. Такие моменты могут
быстро забываться, или наоборот долго оставаться в памяти
как волнующий фрагмент сна. Это моменты, когда мы
говорим спонтанно, движимые не внутренним давлением,
а тем же чувством простого контакта, какой мы исследо-
вали в прикосновении. В эти мгновения нас покидает
потребность удовлетворять чужие ожидания, и мы оказы-
ваемся просто собой.
Мы можем работать над обнаружением и проявлением
собственного голоса так же, как годами можем работать над
176


восстановлением способности к простому контакту. С
голосом это труднее, потому что мы привыкли постоянно,
в каждой ситуации им пользоваться, в то время как
сознательное прикосновение к другому - это нечто особен-
ное. Первый шаг состоит в том, чтобы просто начать
слышать собственную речь.
В классе мы можем начать с простой переклички,
вслушиваясь в ответы, а после работы повторить ее и
послушать, какие поразительные отличия могут появить-
ся. Или мы можем, встав в круг и держась за руки или
положив руки друг другу на плечи, друг за другом
называть свое имя (которое мы во многих случаях не до
конца принимаем). В более сильном варианте вся группа
может по очереди повторять имя, которое человек назвал,
стремясь к тому, чтобы оно звучало полно и просто, как
некий звук. Мы можем поработать над этим, пока каждый
не произнесет свое имя несколько раз, не потому, что
подошла его «очередь», а потому что возникает потребность
испытать, как оно звучит.
Это может быть очень полезным. Не всегда легко
произнести свое имя ясно и просто. И мало кто может
действительно назвать себя перед группой без оттенка
вызова или юмора. В более вежливые времена это было
легче, потому что к имени добавлялось «ваш покорный
слуга», как до сих пор нередко говорят в латиноамерикан-
ских странах. Но когда это фундаментальное препятствие
преодолено, все остальное сказать намного легче.
177


25. ВКУС
Однажды в пасхальную неделю, в ранние годы Эсале-
на, мы с Шарлоттой проводили там семинар. Мягкий
весенний воздух, несущий запах океана и благоухающих
кустов, струился в открытые двери большой комнаты, в
которой мы собрались. Снаружи сверкал под лучами солн-
ца широкий деревянный настил двора, окаймленного
густой массой кипарисов и железным забором, сквозь
который было видно, как далеко на горизонте встречаются
море и небо.
Утром Шарлотта работала над успокоением глаз и
чувствованием дыхания. Для многих из нас дыхание
определяет сознание. Мы сидели в полном внимании,
почти не замечая звуков, доносившихся с кухни, и немно-
гих любопытных, появлявшихся во дворе.
После примерно получаса работы Шарлотта попросила
нас лечь. Мне не хотелось останавливаться. Другие также
рассказывали позже, что им казалось, что можно было бы
продолжать. Но точность оценки Шарлотты стала очевид-
ной, когда я почувствовал, с какой благодарностью прини-
маю поддержку пола по всей своей длине.
Мы полежали несколько минут, отдыхая, затем по
предложению Шарлотты сели в круг. В центре круга на
полу появилась небольшая тарелочка с неочищенным
миндалем и блюдо апельсинов.
Шарлотта улыбалась. С радостью хозяйки она подошла
к тарелочке, подняла ее с пола и предложила всем по ореху.
Некоторые, повинуясь привычному рефлексу, тут же его
съели. Другие держали в пальцах, нюхали или пробовали
178


губами. Тем, кто уже съел свой орех, Шарлотта предложила
другой, на этот раз попросив не съедать немедленно.
Ожидание наполнило комнату.
- Можете ли вы почувствовать вес миндаля в своей
руке? - спросила Шарлотта, вернув тарелку на пол и сев.
После тонкости нашей утренней работы мы явно могли.
- Как близко нужно поднести его к носу, чтобы
почувствовать его запах?
Все в группе были заинтересованы.
- Что вы можете почувствовать во рту? - Улыбки
удовольствия. Там и тут еле внятные движения проглаты-
вания. Слюна уже выделялась. Шарлотта напоминала
маленькую девочку, которая держит перед собакой вкус-
ный кусочек, не давая его съесть и поддразнивая ее. Она
полностью использовала магию контакта и, при всей
шаловливости, вполне серьезно работала с нашим сознани-
ем.
- Можете ли вы почувствовать свои зубы?.. Язык?..
Попробуйте орех, - сказала наконец Шарлотта, - но не
спеша, прочувствовав его вкус. Что с ним происходит после
того, как он попал к вам в рот?
Я почувствовал, как половина ореха, которую я отку-
сил, размалывается зубами и смешивается со слюной.
Слабый аромат первоначального вкуса исчез, оставив стран-
ный, почти что горький осадок. Я не был уверен, что он мне
нравится. Он захватывал сознание, становился вторжени-
ем.
- Как долго вы можете чувствовать этот вкус? -
спросила Шарлотта.
Хотя вкус не доставлял того удовольствия и стал совсем
иным, он не стал слабее. Я хотел бы, чтобы он стал слабее!
Более того, я не мог проглотить. Этого просто не происхо-
дило, как происходило всегда. Это требовало акта воли. Я
взял в рот вторую половину ореха, и когда начал жевать его,
179


кашица, которая была у меня во рту, любопытным, полу-
непроизвольным движением горла проскользнула вовнутрь.
- Поднимите руки, кто закончит есть, - сказал
Шарлотта. Медленно, в течение некоторого времени, нача-
ли подниматься руки. Прошло несколько минут, пока
последние страдальцы присоединились к остальным.
- Как бы вам понравилось есть таким образом все
время? Выражение удивления, невероятности прозвучали
в группе. Кто-то сказал, что бакалеи разорились бы. Никто
не подозревал, что деятельность, которая повторялась
каждым столько тысяч раз, содержит столько возможнос-
тей новых переживаний. Я, например, понял, что вкус
фисташкового ореха не был для меня важен, а действитель-
ная чувственная связь с ним еще подлежала исследованию.
Если здесь и был «естественный» вкус и «естественный»
момент в процессе жевания, в котором присвоение этого
чуждого тела происходило само собой, я никогда его не
чувствовал. Что это могло значить для пищеварения и
питания?
Когда обсуждение иссякло, мы немного похлопали
себя по телу. Затем Шарлотта попросила нас взять апель-
сины и начать чистить их, передавая друг другу для
продолжения. По мере того как ногти с переменным
успехом вгрызались в толстую кожуру, вокруг распростра-
нился горький запах. Апельсины переходили из рук в
руки, и каждый оставлял себе кусочки кожуры, которые
отрывал. Наконец, когда апельсины были очищены, мы
начали разделять их на дольки, пока каждый из около
тридцати присутствующих не получил по крайней мере по
дольке и по кусочку кожуры. Все ясно чувствовали аромат
самого фрукта и острый запах кожуры.
- Приходит ли к вам запах, когда вы только допускаете
его, - спросила Шарлотта, - или вам приходится приню-
хиваться?
180


Оттенок агрессивности, вызванный у многих в группе
процессом очистки апельсинов, сменился на более медита-
тивное состояние. Глаза смягчились, выражение лиц стало
более спокойным.
- Что происходит, когда вы подносите апельсин бли-
же? Снова все существо обратилось в нос и рот. В отличие
от переживаний с фисташками, воздействие апельсина
было очень сильным. Слюна заливала мой язык и сочилась
сквозь зубы.
- Что произойдет, если вы откусите кусочек? На этот
раз это было сложнее. Кожица на мгновение сопротивля-
лась зубам, затем прорвалась, сок залил мой рот. В сладости
был оттенок кислоты, и когда я стал жевать, тонкий запах
проник через различные ткани мякоти и кожицы. Сводя
эту сложную смесь к единству, которое мог принять мой
желудок, я вдруг отметил похожесть моих зубов и слюны
на то, что я видел у собак и лошадей. Эти зубы действитель-
но были созданы, чтобы рвать и разрушать; но также чтобы
готовить организованную ткань к следующей стадии жиз-
ни.
Это было радостное и серьезное событие. Когда мы
кончили, по кругу был пущен бумажный мешок, в кото-
рый каждый мог выбросить остатки еды в полном сознава-
нии. Когда мешок дошел до Шарлотты, она положила его
на пол и, заканчивая занятие, слегка поклонилась, сложив
ладони вместе, как практикуется в Дзен, и остальные
также, почти непроизвольно, поклонились в ответ. Шар-
лотта нашла способ внести сознание в функцию, которая,
наряду с дыханием, является самой повседневной из
деятельностей, и в то же время фундаментальным таинст-
вом: в развертывание жизни от одной формы к другой.
Это был поистине новый вариант «Медитации в повсед-
невной жизни» или внимания к тому, что мы так или иначе
181


постоянно делаем. Позже, встречая участников этого заня-
тия, я обнаружил, что они помнили его очень живо.
ххх
Область чувственного сознавания хорошо очерчивает-
ся контрастным сопоставлением утреннего занятия, кото-
рое я только что описал, и занятием, проведенным мною
после обеда. Оно также имело свою красоту и свой интерес,
но фундаментальным, хотя и тонким образом явно откло-
нялось от области восприятия и касалось символизма и
философии. В этом очень важном аспекте следующее
описание отличается от всех остальных в этой книге. Я
предлагаю его не как еще одно описание нашей работы, а
как пример своего рода отклонения от чистого чувствова-
ния, которое столь соблазнительно для многих, не только
для меня.
182


После обеда, как я уже сказал, была моя очередь вести
семинар. На склонах Эсалена благоухали травы, кустарни-
ки и деревья: полынь, ели, кипарисы, эвкалипты. Я
приготовил две или три корзины листьев, которые мы
могли предлагать друг другу, чтобы понюхать их запах.
Восприятие запахов было очень естественным после утрен-
него исследования вкуса, но теперь каждый становился и
хозяином и гостем, дающим и получающим.
Наконец мы вышли во дворик. Соленый воздух мягко
поднимался от моря к горам. С ближайшего склона на нас
смотрела гроздь калифорнийских маков. Мы поднялись
немного по склону, и каждый сорвал себе по цветку.
Возвратившись на дворик, мы постояли несколько мгнове-
ний с закрытыми глазами, чувствуя стебель мака в своих
руках, вдыхая вместе с дыханием его слабый запах. Затем
мы мягко позволили векам открыться. Золотая чаша
цветка в наших пальцах чем-то напоминала восход солнца.
Но это был не просто прекрасный весенний день в
прекрасном окружении. Это была Страстная Пятница,
последний день семинара и первый день Пасхального
уикенда. Желание молиться, даже без слов, охватило меня.
Этому календарному факту и эмоциональным ценностям,
которые меня охватили, я посвятил следующие действия.
Они, как мы сейчас увидим, были основаны не на опыте,
настоящем или прошедшем, а на чисто философских
соображениях, что не изменяет своего значения от того, что
мне удалось воплотить их в живой чувственный опыт.
Мы постояли некоторое время, глядя на цветы в наших
руках, и затем я попросил всех смять свой цветок, видя и
чувствуя перемены по мере того, как его форма превраща-
ется в почти бесцветную массу. Мы медленно подошли к
краю дворика и выбросили остатки цветов в траву. Потом
мы снова закрыли глаза, и через мгновение позволили им
открыться. Со склона на нас смотрели бесчисленные
цветы.
183


Ребенок мог бы спросить, зачем было без всякой
причины сминать цветок. Но я не был ребенком, и
участники семинара тоже не были детьми. По возвраще-
нии я мог лишь попросить группу по возможности пере-
стать думать и просто отдать свое внимание переменам в
окружающем. Босыми, мы перешли с сырой земли на
горячие, ровные доски дворика, затем прошли в комнату,
стены которой закрыли от нас море, цветущие склоны и
ветерок, овевавший пространство, которое мы только что
покинули. Запахи и виды были здесь сведены к минимуму,
но здесь также был пол, на котором мы могли стоять,
воздух, которым мы могли дышать, и живые центры
восприятиям функционирования, которыми были мы сами.
После этого, для многих смущающего, способа симво-
лизации Распятия, я постарался вернуть нас всех к чув-
ствованию, от которого Шарлотта никогда не отклонялась.
184


26. ЗНАТОК
Эксперименты со вкусом и запахом привели меня к
определенным выводам. Прежде всего, после изменения
вкуса миндаля и апельсина стало очевидным, что то, что я
считал вкусом, было непостоянным и в действительности
нередко оказывалось запахом. Разумеется я часто про это
слышал, но раньше это не было моим собственным опытом.
Теперь я сделал шаг в этом направлении, шаг к тому, чтобы
стать знатоком.
Я начал более сознательно экспериментировать с запа-
хами. Я отметил, что у апельсинов помимо запаха мне
приятна сладость, если только она имеет привкус кислин-
ки. Что касается миндаля, то его вкус едва ли вообще был
значим: мне нравился тонкий запах, когда я раскусывал
его и еще больше то, как я жевал его своими зубами. Будучи
прожеванным, орех терял всякий интерес.
Стало также очевидным, что вкус и запах, которые
животные, несмотря на их предпочтения, используют
скорее для идентификации, чем для удовольствия, выпол-
няют все меньше функций в мире, где пища предлагается
в упакованном виде. Мало кто сегодня имеет случай
проверить на запах, свежа ли определенная еда, как бывало
во времена до холодильников, быстрозамороженных про-
дуктов и массового производства пищи. И хотя из кухон-
ных шкафов исчезли многие сомнительные запахи, с ними
вместе исчезли и тонкие, и вкусные запахи. Благоухания,
которые ранее были делом сугубо индивидуальным, теперь
вычисляются компьютерами, которые не располагают ни
вкусовыми присосками, ни способностью суждения.
185


Но с рождением каждого ребенка возникает новая
возможность. Мои собственные сознательные вкусовые
стандарты восходят более чем на пятьдесят лет назад. Я
редко с тех пор пробовал персики или ежевику, подобные
тем, которые рвал в детстве. И это не просто очарование
детства, потому что я хорошо помню испанские апельсины
в 1934 году, итальянскую хурму в 1937, абрикосы в саду
моего приятеля в Калифорнии в 1947 году и даже немецкие
отбивные котлеты в 1930 году, как старый бургундец
может помнить вина. Я помню эти события по очень
реальной причине: мне редко доставались фрукты, сорван-
ные лишь потому, что они вкусно выглядели и пахли.
В детстве я много слышал о «благоприобретенных
вкусах», что означало, что вкус взрослых воспринимает те
тонкости, которых наивные вкусовые бугорки ребенка не
может оценить. Но мои путешествия среди рабочего люда
латиноамериканских стран убедили меня в том, что взрос-
лые ценят то же, что дети - кроме, разве что, алкоголя.
Пища там была пищей, и хорошая пища - хорошей пищей.
Ярким примером приобретенного вкуса может слу-
жить вкус к табаку, который, разумеется, вообще является
не вкусом, а чувством запаха. Я отказался от курения много
лет назад, после того, как четверть века пытался убедить
себя в том, что вкус сигарет таков, как написано в рекламе;
одна-две сигареты, которые я выкурил с тех пор, были
столь же тошнотворны, какими они показались мне, когда
в двенадцать лет я мужественно с ними боролся. Мне было
сказано, что сигареты для меня плохи, а я уже знал, что
многое из того, что считалось плохим, было для меня
хорошо, а то, что считалось «хорошим для меня», было
очевидно плохим. В этом мой опыт был вполне сходен с
опытом Тома Сойера и, как я полагаю, многих миллионов
моих сботечественников. К сожалению, чтобы исправить
186


такое начало нужны многие годы жизни, а эта роскошь не
всем доступна.
Во вкусовом мире моего детства было два общепризнан-
ных ужаса - касторовое масло и рыбий жир. Каждый в моем
возрасте должен был их принимать: касторку как средство
от желудочных болей, как правило с вербальной добавкой
относительно глупости, приведшей к ней, а рыбий жир
«для здоровья», с таким же добавлением общего правила,
что все хорошее достигается лишь посредством страдания.
Мы с моими юными друзьями привыкли отказываться от
всего «хорошего», с чем могли столкнуться, чтобы не
нарваться на «плохое».
Поколением позже жизнь принесла поразительные
откровения относительно моих старых врагов. С первым я
столкнулся, когда моему собственному ребенку прописали
перкоморфное масло, причем несколько капель, а не
столовую ложку, поскольку оно во много раз действеннее
касторки из моего детского опыта. Но мне оно показалось
на вкус еще более неприятным, и вкус его во рту оставался
очень долго. Однако когда ребенку его предложили, он
принял его с восторгом. В нашем маленьком прогрессив-
ном детском саду все дети любили это масло, и многие
смаковали его, как любитель смакует вино. Почему? -
Просто потому, что детям его предлагали, как все остальное
и никогда не навязывали.
Другое открытие пришло, когда я впервые увидел
прекрасный документальный фильм Роберта Флаерти
«Нанук с севера». Когда в фактории на гудзоновском
заливе появились сокровища белого человека, маленький
шестилетний эскимосский мальчик наелся пирожных до
того, что почувствовал себя больным. К счастью, лекарство
было под рукой. Огромная ложка касторки была поднесена
к его губам. Он открыл рот, ложка мягко вошла в него, он
стал понемногу тянуть густую жидкость. Сидя в своем
187


кресле, я весь собрался, чтобы сдержать эмпатию. Но когда
я прочувствовал, как масло разливается по его языку и
наполняет его ноздри запахом, на его лице появилось
выражение незабываемого восторга. Что бы ни произошло
потом с его болезнью и с ужасными пирожными, по
крайней мере на тот момент, когда его зафиксировала
камера, болезнь была забыта, а жизнь - прекрасна.
В английском языке нет различия между двумя рода-
ми знания, которое есть в латинских языках: между
эрудитом, ум которого полон информации, и знатоком-
конносьером, который знает мир, как можно знать челове-
ка. Эрудит - наученный человек, знаток же приучен к
различению. Первый собирает факты, иногда сомнитель-
ные, принадлежащие другим людям; последний - со-
бственные чувственные впечатления.
Один из учеников Шарлотты сумел запечатлеть выра-
жение лица младенца в фотографиях, которые воспроизве-
дены на следующих страницах. В первой группе фотогра-
фий в бутылочке знакомый ребенку апельсиновый сок.
Полнота внутренних приготовлений, полнота принятия и
полное ясное наслаждение вкусом демонстрирует процесс,
в котором ребенок дает себе время и возможность узнать
нечто, в том смысле, в каком это подразумевается француз-
ским словом «конносьер». Снимки второй группы расска-
зывают другую историю.
В какой точке жизни «знание» начинает разделяться
на эти две категории - информацию и опыт? Может быть
посреди одной из многих ситуаций, к которым миллионы
лет эволюции нас уже подготовили, когда в первый раз
ребенку говорят, что «мама лучше знает».
Можно пробовать эти фотографии «на вкус», как сам
ребенок пробует сок. Понадобится больше времени, чем
нужно ребенку, и такое же спокойствие. Если мы хотим
обнаружить для себя то, что здесь выразилось - присутст-
188


вие, алертность, чувствительность - нужно отказаться от
всех стереотипных реакций. В этих фотографиях нет
ничего претенциозного. Глубоко за стереотипами можно
обнаружить то, в чем существуем мы сами - присутству-
ющие, алертные, чувствительные - когда мы заходим
достаточно глубоко. В младенце мы видим себя попробовав-
ших. Такова функция искусства - открывать для нас
жизнь посредством органов чувств других людей, которые
не отличаются от наших собственных: вкусовых бугорков
младенца, глаз фотографа. Художник лишь использует
свои средства так, как мы еще не использовали свои.
Магия вкуса, к которой с компульсивным или подлин-
ным уважением относится каждый, кто понимает это
слово, и которая так ценится на рынке искусств, дизайна,
декорации и моды, это не тайна, мучительно добываемая
у других. Это универсальная и общедоступная магия
нашей чувствительной нервной системы, в центре которой
находятся вкусовые бугорки, постоянно - когда им дается
такая возможность - различающие, наслаждающиеся или
отвергающие, постоянно делающие тонкие наблюдения и
выносящие тонкие суждения, столь часто отвергаемые
родителями и учителями, собственные вкусовые бугорки
которых притупились и врожденное различение заменено
чужими стандартами. От этой простой животной функции,
которую цивилизация лишь сделала более тонкой и слож-
ной, исходит слово, которое используется для обозначения
суждения о человеческих достижениях и с которым невоз-
можно поспорить.
Таким образом, ошибочно было бы думать, что знаток-
конносьер принадлежит к избранной и привилегирован-
ной группе взрослых, у которых достаточно досуга и
интереса (или мы понимаем под этим время и деньги?)
чтобы проводить жизнь в тонких сопоставлениях еды или
напитков, или произведений искусства. Ни один дом не
189


190


191


останется без «знатока», если у нас, родителей, хватит
здравого смысла уважать его мнение. Мы сами будем
хорошими знатоками, если используем наши естествен-
ные способности. Ни один любитель искусства, всматрива-
ющийся в картину, ценитель музыки, вслушивающийся в
квартет, да и просто чувствительный человек, остановив-
шийся, чтобы послушать пение птиц и насладиться зака-
том, не занят ничем иным, нежели младенец, пробующий
сок, когда ему предоставляется такая возможность. Невоз-
можно научить вкусу, он приходит естественно; можно
только отвлечь от него.
Не объясняет ли это, почему каждая примитивная
культура порождает произведения искусства таких исклю-
чительных форм и цвета? Здесь не нужны эксперты, чтобы
указывать на ценности, которые каждый может видеть сам
для себя.
Наши классы чувственного сознавания существуют
для того, чтобы культивировать знатока в каждом из нас.
Еще лучше, если есть такая возможность, учиться у
собственного ребенка. Это требует отказа от предвзятости
и готовности постигать способ бытия ребенка. Человек,
который сумеет это сделать, действительно станет коннось-
ером жизни.
192


27. ЗЕВАНИЕ И ПОТЯГИВАНИЕ
Дети могут также научить нас зевать. Кто не видел,
как зевает ребенок - или, еще лучше, кошка или собака
- тот упустил пример полного организмического выраже-
ния. Когда я только начинал ходить на классы Шарлотты
в Нью-Йорке и впервые получил поощрение не прятать
зевок, а допустить его и получить от него удовольствие, я
болезненно осознал, насколько ограниченно мое зевание.
Импульс появлялся достаточно часто, но каждый раз это
напоминало почку, которая многообещающе начинает рас-
крываться, но таинственным образом разрушается. Че-
люсть и гортань раскрывались для вдоха, а затем, когда
вовлекались шея и плечевой пояс, наступал обрыв, подобно
тому, как лодка начинает двигаться под действием бриза,
но тут же останавливается, удержанная якорем. Это начи-
налось так сладко, и так грубо прерывалось. Бороться было
бесполезно. Я оказывался импотентным на краю раскры-
тия (сексуальные коннотации этого описания, в особеннос-
ти для женщин, кажутся столь очевидными, что дальше я
даже не буду их упоминать).
Однажды я спросил Шарлотту, могут ли ньюйоркцы
когда-либо научиться зевать, как кошки и собаки. Ее ответ
был немедленным и загадочным, как ответ дельфийского
оракула: «Собаки и кошки тоже могут быть ньюйоркца-
ми». Мне пришлось долго размышлять над этим ответом,
чтобы переварить его.
Жесткая рука на моем плече, которая препятствовала
расцветанию зевка, выражала собой норму поведения,
принятого в нашей культуре, хотя отсутствующей во
7 Зак.313 193


многих других. Мы прерываем зевки не только потому, что
временами они выражают скуку, или потому что мы
стесняемся показаться сонями, но и потому, что не пре-
рвать зевок значило бы обнаружить отдавание себя сфере
непроизвольного, что наши социальные правила не одобря-
ют. Мы говорим о «скрывании» и даже о «подавлении»
зевка, как говорят о подавлении бунта.
Но если бы мы могли принять свою потребность зевать
и позаботиться о ней, она могла бы стать относительно
безопасным и надежным клапаном и руководителем, даю-
щим нам ключ к моменту, когда нужно начать нечто заново
и обратиться к более уравновешенной деятельности или
более подлинной коммуникации - смотря по обстоятельст-
вам. Когда в ситуации каждый признает подлинность
зевка, мы можем получить хороший зевок и хороший смех
вокруг.
Смех является в некотором смысле обратной стороной
той же монеты. Это праздник выживания и благополучия,
в одиночку или с другими, в мире опасности и абсурда.
Зевание и смех, как известно каждому, одинаково зарази-
тельны, это две замечательные лодки, которые мы можем
разделить с другими в нашем длительном путешествии.
Мы не будем пытаться непосредственно работать с
зеванием, так же как со смехом, плачем или сексом. К этим
основным рефлексам, как к «истине», можно приблизить-
ся лишь косвенным образом. Мы поработаем над тем, чтобы
наш дом был готов к ним, когда они захотят нас посетить.
Они принадлежат к более глубокому порядку вещей, чем
наши идеи и намерения, они не выносят требований и
попыток совершенствования.
Однако есть действие, очень близко подходящее к
зеванию, даже до некоторой степени включающая его,
представляющее собой своего рода обобщенное и универ-
сальное стремление к свободе, над которым работает почти
194


каждый, кто занимается «движением». Это потягивание,
которое у львов, волков и детей получается так же вырази-
тельно, как зевание. Кто не отмечал удовольствия, вкуса и
мощи, с какими кошка выпрямляет и растягивает свои
лапы, или собака распрямляет конечности и спину, пре-
жде чем окончательно подняться? Когда мы просыпаемся
утром и все еще пахнем сном, пока наш ум еще только
наполовину в этом мире, и мы не столь стремимся к
контролю, мы часто спонтанно потягиваемся в позе, в
которой лежали, наслаждаясь гибкостью и полным растя-
жением, непроизвольно готовя себя к новому дню.
Но, как и в случае лежания, прежде чем потягивание
станет приносить отдых во вполне бодрствующем состоя-
6*
195


нии, нам придется работать над ним. Многих из нас учили,
как потягиваться, как будто возможен правильный метод
для этого самого простого и самого спонтанного из всех
выразительных движений. Нам нужно начать совершенно
иным образом. Прежде всего мы должны прийти в состо-
яние внутреннего покоя, которое даст нам возможность
почувствовать, что реально нужно в этот момент. Тогда
потягивание станет открытием, а не «выполнением»,
медитацией, а не упражнением. Когда мы приблизимся к
реальной тишине, в которой можем почувствовать самое
начало движения, мы дадим ему начаться в свое время и
будем затем следовать за ним по мере того, как оно
разворачивается и обретает силу, ведя нас по своим путям
на девственную территорию, где не появлялся ни один
эксперт.
Это в высшей степени интуитивное потягивание -
сознательный эквивалент того, что просто происходит у
детей и животных (но чего мы никогда не сможем достичь
путем механической имитации детей и животных), можно
практиковать кому угодно и когда угодно даже на людях.
Многое из того, что человек может почувствовать внутри
себя, настолько спрятано от чужих глаз, что человек может
потягиваться незаметно для других. Это действительно
стоит попробовать. Тогда придется потягиваться тонко и
чувствительно - практика, к которой стоит прибегать и в
одиночестве, и работая над потягиванием в группе, когда
есть соблазн ко всякого рода преувеличениям. Такие
преувеличения затемняют разницу между тем, что дей-
ствительно чувствуется как нужное (и может быть допуще-
но) и тем, что человек воображает как нужное и совершает
посредством усилия. Потягивание, которое совершается
лишь в меру того, чего требуют сами ткани, и не прокла-
дывает себе путь посредством усилия, становится пробуж-
196


дением к более точному функционированию и подлинному
благополучию.
Я уверен, что читатель получит много удовольствия и
значительное облегчение, если уделит десять-пятнадцать
минут исследованию потягивания. Я бы рекомендовал
начинать стоя, но годится любая поза. Это может и должно
практиковаться как настоящая медитация, то есть нечто,
чему отдается полное и беззаветное внимание. Сбросить
напряжение там или тут, как многие делают, воображая
некое «расслабление», или расслабить все, что удается,
воображая «отпускание себя» - это такая же форма само-
контроля, как и любые другие намеренные паттерны
поведения. Это может приносить удовлетворение, так же
как, например, осуществление правильного шага в танго,
или свободный прыжок в рок-н-ролле; но так же как сумма
па это не танец, такое «отпускание себя» никоим образом
не следует путать с внимательным прочувствованием воз-
никающих изнутри спонтанных движений.
Каждое мгновение, которое читатель сможет уделить
подобным открытиям, будет памятным. Как и во всякой
медитации необходимы сила и терпение, потому что голоса
прошлого - советы, методики, образцы, которыми человек
восхищался - будут все время пробивать себе дорогу.
Трудно выключить эти голоса и ждать в незнакомой
пустоте, пока организм сам выразит то, что ему нужно. Но
следует твердо придерживаться этой пустоты и ждать
голоса, который всегда узнается по тому, что он не коман-
дует и не требует, а просто сообщает: «Я здесь». Можно
распознать его по тому удовольствию, которое вызывается
его присутствием, и дать руке раскрыться и вытянуться,
если этого просит рука, или шевельнуться тазу, если это
нужно тазу, или расслабиться челюсти и горлу, если это
касается их, или постепенно всему организованному ске-
лету, если это зашло столь далеко.
197


28. ДОСТАВАНИЕ РУКОЙ И
НАКРЫВАНИЕ НА СТОЛ
Другая, тесно связанная с предыдущей практика в
наших классах - доставание чего-то рукой. Как бы много
или мало мы ни зевали или потягивались, доставать что-то
нам в обыденной жизни приходится постоянно. Правда,
ничто не вынуждает нас делать это столь полно и всем
существом, как на приведенных фотографиях, и мы редко
так делаем.
Если мы сядем на пол, скрестив ноги и положив на
некотором расстоянии от себя камень, мы не можем достать
его, не вовлекая в движение туловище и бедра. Даже
мышцам ног придется участвовать в движении. Может
понадобиться сознательный выбор: либо остаться настоль-
ко инертным, насколько позволяет ситуация, может быть
даже напрягшись, чтобы избежать движений, которые не
являются строго необходимыми, либо принять приглаше-
ние к более целостной реакции. Очевидно, что это не
механический, а психосоматический выбор, вопрос уста-
новки.
Допустим, нас всего лишь попросили поднять камень.
Это задание, которое представляется однозначным, если
его произнести или написать, или если адресовать его
машине, вызывает множество различных реакций, будучи
обращенным к двум десяткам различных людей. Один
стремится выполнить задание, другой колеблется, кто-то
агрессивен, кто-то робок, один легок, другой тяжел. По
крайней мере до некоторой степени индивидуальное на-
строение и характер человека проявится в его движении.
198


199


Для каждого, однако, задача достать камень сидя на
полу со скрещенными ногами представляет механическое
затруднение. Фундаментальный выбор, независимый от
индивидуальных различий, состоит в том, чтобы либо
выполнить минимум того, что буквально требуется, либо,
кроме того, прочувствовать, что мы делаем. Если просто
поднять камень, мы вряд ли что-то приобретем. Но если
прочувствовать, как мы с этим обходимся, могут возни-
кнуть ценные открытия. Мы можем обнаружить, напри-
мер, насколько не привыкли уступать там, где это необхо-
димо, чтобы достать камень свободно, без напряжения всех
тканей внутри нас. Мы можем отметить, что в течение
многих лет выполняли подобные задачи как бы вопреки
себе, хотя бы на мгновение вынуждая себя напрячь спину
и живот, чтобы справиться с возрастающим сопротивлени-
ем таза и ног.
Столкнувшись с подобным выбором, некоторые начнут
тянуться к камню, произвольно вытягиваясь и используя
таз, как часто делается в танцевальных упражнениях и в
йоге. Мы приходим к вопросу, о котором уже шла речь: до
какой степени мы позволим себе отклониться от задания
свободно достать до камня, механически принуждая лени-
вые мышцы, чтобы достичь большей гибкости. Это очень
деликатный и тонкий вопрос. Несколько упрощая, я бы
сказал, что альтернатива состоит в том, следовать ли идее
правильного дотягивания до камня, тренируя себя, как
можно было бы тренировать собаку, или потратить время
на исследование того, каким образом в качестве живого,
дышащего организма можно более полно отдаться задаче.
Эта альтернатива может не проявиться в начале движе-
ния: мы можем начать с того, что я снова назову «упраж-
нением». Но постепенно две возможности все более ясно
разделяются. Как и во всей нашей практике, путь иссле-
200


дования все более отделяется от пути следования авторите-
ту.
Но читателю нет необходимости садиться на пол со
скрещенными ногами, чтобы поэкспериментировать с
протягиванием руки к чему-то. Пусть он, прежде чем
отложить книгу или потянуться к выключателю лампы,
уделит внимание своему дыханию, пока не почувствует,
каким образом воздух входит в него, и может быть, как
можно было бы впустить его более свободно. Затем, протя-
нув руку к чему бы то ни было, он может сделать это
достаточно медленно, чтобы прочувствовать, как это дви-
жение влияет на него, и как более свободное и открытое
движение сказалось бы на дыхании, что, в свою очередь,
определило бы то, как он берет или кладет предмет, о
котором идет речь, независимо от его веса.
Мы постоянно тянемся к чему-то в течение дня, стоим
мы или движемся: мы открываем и закрываем двери,
перемещаем с места на место различные предметы, нажи-
маем на кнопки лифтов, пожимаем друг другу руки.
Наконец, домашняя хозяйка (или хозяин) осуществляет
много подобных действий, когда готовит еду или накрыва-
ет на стол. Она может поставить полную сковородку на
плиту или достать тарелки с полки; она может накрыть на
стол - действие, в котором важны отношения всех тарелок
между собой и их взаимоотношения с людьми. Именно
мгновенное, неразмышляющее и точное разрешение всех
подобных мелких проблем составляло красоту передвиже-
ния у лос-анджелесского повара, о котором я рассказывал.
Я посоветовал бы каждому, кого интересуют движения
тела или социальные отношения, поработать официантом.
Половина хороших танцоров, которых я знал, в свое время
зарабатывали на жизнь таким способом. Это прекрасное
занятие для работы над кинестетикой. Но нужно идти либо
в такой ресторан, где каждая секунда на вес золота, либо,
201


наоборот, в укромный отдаленный ресторанчик, куда
пища поступает из сада или из погреба, и доставляет
истинное наслаждение тем, кто ее готовит, и тем, кто ее
ест. Потому что ни один официант не может полностью
освободиться от нечувствительного и отчужденного отно-
шения к еде, которое преобладает в большинстве американ-
ских ресторанов. Если обстоятельства не напоминают ему
о внутренней ценности его работы, он едва ли сможет
отдаться ей всем сердцем.
Но для чувствительного официанта в обстановке, под-
держивающей уважение к этому наиболее фундаменталь-
ному из органических процессов, когда одна форма жизни
приготавливается к съедению и съедается другой, его
работа становится практикой чувственного сознавания.
Внутренняя социальная и индивидуальная значимость
является, может быть, причиной, по которой в хороших
ресторанах по всему миру официанты носят самую простую
одежду, выдержанную в черных и белых тонах, представ-
ляющих чистоту и незамутненность линий и допускаю-
щую психологическую свободу. Что же делает Америка со
своими официантками, одевая их в мини-юбки и даже
требуя обнажения груди, чтобы отвлекать их и нас от их
реальных функций?
Не все мы можем стать профессиональными официан-
тами и официантками, но я полагаю, что каждый читатель
время от времени переживал приятное возбуждение, на-
крывая на стол для своих друзей, детей или супруга. Было
ли это просто приятное ощущение предложения дара,
может быть работы своих рук, и сервировки его перед
принимающим? Или в этом был и другой элемент, присут-
ствующий также и тогда, когда посуда убирается и отно-
сится для мытья, с заботой и уважением к присутствию
другого, но тем не менее быстро и эффективно? Можно
нагромоздить посуду в случайном порядке или уложить
202


одну тарелку в другую, или интуитивно и безошибочно
следовать за ситуацией, расставив что-то там, подняв здесь,
и не разрушая компанию за столом. Удалось ли при этом
пережить удовлетворение от хорошего функционирования
в ситуации?
Может быть, в следующий раз сервируя стол или
относя посуду в мойку, читатель захочет поэксперименти-
ровать с этими действиями для самого себя. Нужно дать
себе время прочувствовать собственное дыхание, вес и
объем предметов, с которыми мы имеем дело. Нужно
уделить также внимание своим отношениям с полом во
время движения, прохождению по пространству комнаты.
Эти способы чувствования могут быть взаимозаменяемы-
ми. Все подобные действия, включающие размещение
различных объектов в зависимости от целостной ситуации,
требуют внимательности, но редко - размышлений, и их
можно изучать так же, как можно исследовать протягива-
ние руки к камню.
Но не поведет ли это к невыносимому нарциссизму при
обслуживании других, когда голодные люди окажутся
вынужденными ждать, пока накрывающий на стол будет
совершенствоваться? - Никоим образом. Разве сила тяжес-
ти ждет, пока лыжник усовершенствует свои движения?
Все наши действия, если они функциональны, направлены
к центральной цели данного момента, в нашем случае это
приготовление стола для еды. Исследование нисколько не
уменьшит связи с присутствующими людьми, оно может
лишь усилить ее.
203


29. ДАВАТЬ И ПРИНИМАТЬ
Поработав с неодушевленными объектами, мы можем
вернуться к работе с другими людьми, будучи более
внимательными к тому, что происходит. Можно многое
узнать о другом человеке посредством сознательного кон-
такта, особенно посредством того, что называется «физи-
ческим» контактом - открытого, сенситивного соприкос-
новения (даже через одежду) с плотью и кровью другого
человека. Я сказал «даже через одежду», но я чувствовал
это и через двадцатифутовую балку, когда один ее конец
был на моем плече, а другой - на плече партнера, и мы шли
по узкой стене высоко над землей, чтобы уложить балку на
место. Если бы каждый из нас не чувствовал другого через
всю длину этой балки, ни один из нас не выжил бы.
Контакт кожи с кожей может быть восхитительным, но
глубокая внутренняя природа человека должна пройти
сквозь кожу, и конечно, пройдет и через одежду.
Много лет назад я, приходя домой после тяжелой
работы на ферме, проводил каждый вечер полчаса, занима-
ясь борьбой со своим пятилетним сыном. Это было удоволь-
ствием для него и прекрасным отдыхом для меня. К нам
стали присоединяться его друзья, так что иногда могла
возникнуть целая группа. Я с удивлением наблюдал,
насколько явно сквозь покровы воспитания проявлялся
характер каждого ребенка: один радостно и благородно
использует свою силу, другой - хитрит и ведет себя
безжалостно, кто-то волнуется, кто-то боязлив и осторожен
- каждое испытание силы открывает больше, чем месяцы
ежедневных встреч. Я полагаю, что во время борьбы узнал
204


каждого мальчика, каким он был на самом деле за тем
социальным фасадом, которому он научился дома, икаким
он мог никогда не узнать себя сам.
В наших экспериментах, которые до сих пор избегали
борьбы, нечто подобное может проявиться относительно
взрослых. Силы, находящиеся под поверхностью, дают
себя чувствовать. Стеснительный человек может обладать
205


теплым и позитивным подходом, а говорун может оказать-
ся неуверенным и неуклюжим. Самоуверенный всезнайка
может в реальном действии быть беспомощным. Эксперты
по чувствительности могут быть холодными, мастера выра-
зительных танцев - преувеличенно экспрессивными. Кто-
то, кто чувствует себя (и оказывается) некомпетентным
среди стрессов социальной жизни, может действительно
«прийти в себя», спокойно работая с другим человеком.
Внимательное восприятие того, что реально происходит,
может многое рассказать нам о различиях между внешней
видимостью и внутренней реальностью.
Реальные человеческие отношения состоят в постоян-
ном обмене. Сознательно или бессознательно человек всег-
да дает и получает. Иногда кажется, что он больше дает или
больше получает, но в действительности в некотором
смысле всегда то и другое происходит одновременно.
Теплая и холодная рука встречаются, одна рука отдает свое
тепло, другая получает его; но холодная рука дает пригла-
шение теплу, а теплая - принимает приглашение. Возмож-
но и сопротивление, и неприятие, а можно отдавать и
принимать свободно. Один дает другому стакан вина, но
принимающий уже дал дающему такую возможность.
Гость дает хозяину лучшее или худшее принятие предла-
гаемой еды. Эти функции невозможно разделить, можно
лишь присутствовать в них в большей или меньшей
степени.
Способы работы друг с другом бесчисленны. Когда
человек действительно понимает, что эта работа - не
собрание методов, а исследование нового подхода к жизни,
новые пути появляются спонтанно, из самой ситуации, как
листья весной. Но некоторыедействия столь хорошо при-
способлены для работы в студии, и как правило столь ярко
воздействуют на людей, что мне хочется здесь их описать.
206


Читатель может вместе с друзьями исследовать, что
происходит, когда один человек стоит, а двое других
предлагают поддержку его рукам. Это работа для троих;
один стоит, вытянув руки в стороны, двое стоят по бокам
от него, готовые предложить поддержку. Когда все чув-
ствуют себя готовыми, двое поддерживающих подкладыва-
ют свои руки под локти и кисти стоящего с вытянутыми
руками; ему предлагается отдать им вес своих рук. Ему не
следует висеть на поддерживающих всем телом, он может
лишь дать держать свои руки, во всех остальных отноше-
ниях стоя самостоятельно.
Помогающие терпеливо стоят, предлагая поддержку,
которую они, конечно же, не могут оказать, пока стоящий
не отдаст им вес своих рук. Когда по их ощущению они
получают весь вес или большую его часть, они могут
попробовать мягко подвигать руками стоящего, стараясь
прочувствовать, дает ли он им осуществить движение или
сопротивляется, или может быть старается угадать намеча-
емое движение и осуществить его самостоятельно. В конце
концов поддерживающие опускают руку вниз, пока она не
виснет, и когда они чувствуют, что поддержка больше не
нужна, спокойно отстраняются.
Часто в тот или иной момент помогающий может
почувствовать, что его поддержка не принимается. Он
может захотеть сказать об этом, или спокойно ждать,
просто присутствуя. Через некоторое время, если вес по-
прежнему не отдается, он может мягко отодвинуться,
оставляя руку, которая должна была бы покоиться в его
руках, но останется неожиданно вытянутой, чего сам
получающий поддержку человек мог не чувствовать, пока
его внимание не было к этому привлечено. Это особенно
часто происходит, когда рука опускается, но при этом вес
ее вообще не отдается.
207


Открытия, обретаемые в этом эксперименте, почти
всегда производят на людей большое впечатление. Но еще
важнее изменения, которые могут произойти: рука, кото-
рая не отдавалась, начинает отдаваться, и наоборот; эти
изменения может заметить кто-то один, или две, или все
три партнера. Одна очень интеллигентная женщина, рабо-
тавшая с нами много лет, но так и не расстававшаяся со
своим жестким самоконтролем, в конце концов в восхище-
нии воскликнула: «Я впервые смогла действительно отдать
себя», - между тем оба ее партнера были согласны в том,
что она совершенно не отдавала вес своих рук. Она была
ошеломлена, но затем допустила, что не отдавала вес
сначала: «Но когда я почувствовала, что могу им доверять,
- сказала она, тепло улыбаясь влажными глазами, - тогда
я уступила». Партнеры, которых попросили вспомнить
процесс внимательно, согласились, что каждый из них в
208


определенный момент почувствовал больший контакт.
Какая часть веса была действительно вовлечена в этот
контакт, они не могли сказать - по-видимому, незначи-
тельная. Но изменение действительно имело место.
Трудно найти лучший пример относительности пере-
живаний. Несколько граммов мало что значили для помо-
гающих, но для человека, который доверил им эти несколь-
ко граммов, это была первая брешь в стене самоконтроля,
которая после этого начала разрушаться. Как самые
тяжкие грешники, когда они раскаялись, с наибольшей
радостью принимаются на небесах, так человек с наиболее
прочной стеной между собой и другими приходит в восхи-
щение, когда камни этой стены один за другим, каждый
в свое время, начинают падать.
Независимо от того, в какой степени человек может
отдать себя, малейшая податливость руки, отдавание ее
другому - это отдых, и даже когда поддерживающие
двигают руками, это ощущается как свобода, часто -
отсутствие веса и даже полет. Люди возвращаются к
стоянию как с ковра-самолета, взволнованные и смягчен-
ные. Они благодарны тем, кто оказывал поддержку, и
благодаря заразительности обмена поддерживающие бла-
годарны также.
Если группу можно разделить на подгруппы из четы-
рех, шести или восьми человек, можно осуществить еще
один живой эксперимент, касающийся давания и приня-
тия. Половина участников, допустим, четверо из восьми,
встанут в кружок, положив руки на плечи друг другу.
Остальные четверо сядут или встанут на колени за спинами
каждого из стоящих. Стоящим следует хорошо распреде-
лить вес и почувствовать связь друг с другом. Затем,
пользуясь поддержкой друг друга для сохранения равно-
весия, они поднимают пятки от пола, встав на носки.
Помогающие в это время подкладывают свои руки под
209


поднятые пятки (позаботившись о том, чтобы снять кольца
и т.п.), которые таким образом получают возможность
вернуться на совершенно иную опору.
Стоящим предлагается постепенно встать на всю ступ-
ню; носки опираются на пол, а пятки стоят на руках
поддерживающих. Поддерживающим следует сказать, если
им становится больно или слишком тяжело; если все в
порядке, стоящие могут распределить свой вес, отдавая его
поддерживающим. Когда они почувствуют, что действи-
тельно стоят на том, что находится под их ступнями, они
могут снова приподняться на носки, давая возможность
поддерживающим вынуть руки; потом, снова опустившись
на пятки, они смогут по-новому почувствовать опору на
пол.
Пока строящие прочувствуют свои более живые отно-
шения с полом, партнеры за их спинами передвигаются по
кругу. Стоящие опять поднимаются на носки, и поддержи-
вающие вновь подкладывают ладони под их пятки. Каж-
дый таким образом получает ряд возможностей нового
приспособления и свежего подхода, ища наилучший спо-
соб предложить свои руки или, для стоящих, отдать свой
вес другому, не раздавив его руки.
Когда наступает время поговорить о своих находках,
может оказаться, что самый тяжелый по весу стоящий
участник ощущался как самый легкий, и наоборот. Лишь
часть этих различий связана с опасением повредить руку
поддерживающего; многое зависит от того, как отдается
вес. Зажатый человек либо вообще не отдает свой вес, либо
отдает его ригидно в форме давления, что может быть также
справедливо относительно менее чувствительных людей. А
поддерживающие, потиравшие болящие пальцы после
первого раза, могут найти способ совершенно иного и
может быть более полного и менее болезненного принятия
веса.
210


Чаще, однако, поддерживающие обнаруживают, что
могут выдержать гораздо больше веса другого, чем им
казалось, и что они воспринимают его не как навязывание,
а как отдавание, которое им приятно принимать. Стоящие,
которые имеют возможность выбирать, сколько веса пере-
дать полу, а сколько рукам партнера, постепенно приходят
к тому, чтобы все больше стоять на предлагаемых руках,
и получают удовольствие от способности рук принимать их
и от чувствительности собственных ступней, которые
могут сказать им, отдают они свой вес или навязывают его.
В главе о лежании я описывал эксперимент, в котором
мы ставили ногу на ступню и затем поднимали таз от пола,
обращая особенное внимание на обратный путь к полу. Тот
же эксперимент, если он осуществляется с партнером,
обретает новые стороны: партнер может подложить ладонь
под поднятый таз, чтобы принять его вес, когда он опус-
кается.
211


В пояснице так много подвижности и нереализованной
чувствительности, что их встреча с чувствительной рукой
может быть прочувствована и пережита очень полно, и
можно отдавать и принимать весьма значительный вес без
повреждений и стресса. И когдатаз снова поднимается,
чтобы освободить руку поддерживающего и вновь вернуть-
ся на пол, теперь, возможно, с гораздо более пробужденны-
ми нервными окончаниями, поддержка пола и отдавание
таза этой поддержке могут обрести гораздо большую реаль-
ность иценность.
212


30. ДАВАТЬ И ПРИНИМАТЬ
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Один из лучших способов вызвать в группе ощущение
взаимосвязи - это просто предложить людям что-нибудь
передавать друг другу. Поскольку мы с Шарлоттой обычно
повсюду возим с собой камни, даже на самолете и даже
через таможни, мы часто используем их для этой цели.
Обмен в наших классах имеет то преимущество перед
обменом рождественскими подарками, что наши дары
временны, не стоят ничего и без сомнения прекрасны.
Нам нужно лишь попросить участников оставаться в
соприкосновении с камнем, когда они передают его друго-
му, чтобы обмен становился значимым. Нечто реальное
переходит от одного человека к другому, и то, как это
происходит, целиком зависит от людей, которые это осу-
ществляют. Если человек чувствует камень, он чувствует
также, как другой принимает его. Получающий, со своей
стороны, может сознавать, как человек отдает свой камень
- заботливо, сенситивно или как-то иначе.
Когда я говорю о заботе и сенситивности, я не имею в
виду беспокойство и привязанность, хотя вполне возмож-
но, что эти эмоции возникнут по ходу дела. Я имею в виду
поддержание интереса во взаимодействии, пока оно не
закончено, чувствование, когда оно заканчивается, когда
форма и вес целиком переданы получающей руке, и отход
в подходящий момент, без поспешности и без промедле-
ния. Все это может быть почувствовано получающим. Он
также чувствует вес камня, когда камень ему передается,
213


и он чувствует, просто ли это вес, или к нему добавляется
дополнительный небольшой толчок, как будто отдающий
хочет избавиться от камня или произвести впечатление на
принимающего; или, наоборот, он почувствует некое неже-
лание отдать, как будто отдающий привязан к своему
камню.
Могут оказаться полезными несколько вопросов. Нап-
ример, сознают ли участники просто передачу камней, или
постепенно вовлекаются в фантазии и в переживание
своего образа? Остаются ли их движения, будучи чувстви-
тельными, в то же время простыми и практичными, или
они начинают делать жесты?
Чтобы облегчить обмен, мы предлагаем людям пере-
двигаться по комнате, пока не возникнет импульс отдать
свой камень и получить другой. Сразу возникает вопрос об
использовании зрения. Высматриваю ли я подходящего
человека для обмена? Может быть есть какой-либо иной
способ найти его? Есть ли какой-нибудь иной, кроме
переглядывания, способ передать свое желание и почув-
ствовать желание другого; может ли помочь кинестетичес-
кое сознавание?
Если эти возможности в группе осознаются, все дейст-
вия становятся спокойными и полными внимательности.
Когда встреча происходит, перерастает в обмен и заканчи-
вается, забота и чувствование перерастают в большее
ощущение присутствия. Мы вновь обнаруживаем способ-
ность быть, без размышления, возможность просто и полно
обмениваться.
В нашей нью-йоркской студии есть для такой работы
много красивых камней, как раз по размеру рук. Но у нас
есть и большие камни весом в десять-двадцать фунтов из
Вайоминга, Калифорнии, Канады, Мексики. Один ка-
мень, похожий на яйцо птицы Рух из «Арабских ночей»,
мы привезли из Новой Скотий; он весит шестьдесят
214


фунтов. С этим камнем, замечательно отшлифованным
североатлантическими штормами, хорошо работать над
поднятием тяжести. Это мое любимое занятие.
Я прошу кого-нибудь наклониться и всего лишь обхва-
тить камень: принять удобную позу, дать его обточенным
краям быть захваченными своими руками, и затем посте-
пенно принимать небольшую часть его веса. Работающему
рекомендуется следить за дыханием, дать спине и животу
полную свободу и не напрягаться. Задача состоит в том,
чтобы прочувствовать разницу между работой и напряже-
нием. Если человеку хочется принять на себя больше веса,
он так и сделает, но ему ни в коем случае не следует
поднимать этот действительно тяжелый камень с пола. И
все же даже у невысоких пожилых дам в этих нью-
йоркских классах камень каким-то непонятным образом
покидает пол - никто не знает как.
Тяжелые камни, как и небольшие, выбирались за их
красоту, и они стоят, хорошо освещенные светом из окон,
как произведения искусства. Со временем их набралось
столько, что для них уже не хватает места.
Однажды утром я попросил класс образовать круг, а
затем попросил кого-то пойти к окну, взять один из
тяжелых камней и передать его тому, кто ближе всего. Это
следовало делать осторожно, потому что если бы камень
неожиданно упал кому-нибудь на ногу, это могло бы
привести к реальной травме. Принимающий с некоторой
осторожностью и сомнением принял его вес, повернул и
осторожно передал соседу, и наконец пошел сам к окну,
чтобы взять еще один камень. Скоро некоторое количество
тяжелых камней, а также горшки с цветами и другие
объекты, двигались по кругу; все они отличались друг от
друга по размеру, весу, характеру, и каждый передавался
и брался с большой внимательностью и заботой, обуслов-
ленной интересом к его индивидуальности и его весом.
215


Постепенно сомнение исчезало. Люди стали легче стоять,
дыхание стало свободнее. Когда первый камень достиг
последнего человека в круге, тот отнес его на место.
Полтора часа, которые длится нью-йоркский класс,
вскоре подошли к концу. Помимо подготовительной фазы,
в которой использовались обычные небольшие камни, мы
были почти все время заняты тем, что брали эти тяжелые
камни с их места, приносили их в круг и передавали в
ожидающие руки другого человека, получая камни в свою
очередь и относя в конце концов туда, откуда они были
взяты. В конце этого урока одна женщина подошла ко мне
в слезах; по недосмотру получилось так, что ее не попро-
сили ни взять камень со своего места, ни вернуть его
обратно.
ххх
Однажды вечером мы с Шарлоттой работали на другом
краю континента, в Сан-Франциско. Это был последний
день семинара в дзенском центре, на котором присутство-
вало около двухсот человек. Шарлотта работала над чувство-
ванием дыхания - сидя, стоя и двигаясь, что особенно
соответствует задаче соотнесения практики дзен с повсед-
невной жизнью. В определенный момент она остановилась,
и в зал были внесены (согласно заранее сделанным приго-
товлениям) пятьдесят свечей в поддонах. Их раздали, и те,
у кого были спички, зажгли их, так что точки света
мерцали со всех сторон.
Свет в зале был погашен, и людям было предложено
бродить по залу случайным образом. Человек, у которого
была свеча, мог почувствовать импульс отдать ее другому.
В полутемном большом зале началось движение успокаи-
вающихся форм; свет каждой движущейся свечи приот-
крывал немногое вокруг себя и скрывал остальное; там и
тут кто-то отдавал свою свечу на мгновение освещенному
216


незнакомцу или получал свечу от него. Глаза следили за
движущимися точками света, которые мерцали, передви-
гаясь, но тепло освещали каждую мимолетную встречу,
формирующуюся и исчезающую. Каждый то медленно
передвигался в молчаливой темноте, то моментами нес
зажженную свечу, принимая эту роль, когда она предла-
галась ему, и отказываясь от нее, когда чувствовался
подходящий момент, чувствуя правильность и неизбеж-
ность каждой перемены. Это создавало глубокое ощущение
ритма, и лица участников светились внутренним светом,
вызываемым не только свечами. Среди двух сотен людей,
бродящих по залу - кто-то со свечей, кто-то без - постепен-
но распространялось воодушевление, не уменьшавшееся
по мере того, как проходило время.
Примерно через полчаса Шарлотта попросила тех, кто
нес свечи, установить их в центре зала на полу. Даже от
людей, которые занимались практикой дзен, это потребо-
вало довольно значительного времени. Когда наконец это
было сделано, те, кто был ближе к центру, сели или встали
на колени, чтобы остальные могли видеть свечи поверх их
голов. Наконец Шарлотта предложила, чтобы кто-нибудь
вышел вперед и задул одну из свеч. Комната наполнилась
ожиданием. Уголками глаз люди могли видеть кольцо
фигур, окружающих пятьдесят свечей, пламя которых
освещало лица со всех сторон. Поднялся молодой человек;
его глаза сосредоточились на сверкающем море огня, он
постоял немного, как бы собираясь с духом. Затем он
прошел вперед, встал на колени и задул ближайшую к себе
свечу одним дуновением, а потом вернулся на свое место.
Одна из белых свеч стояла у всех перед глазами, и на ее
вершине лишь чернела полоска фитиля.
Потом встал кто-то еще, и кто-то с другой стороны.
Задание выполнялось, сомнения исчезали. Без спешки и
замешательства трое или четверо подходили одновремен-
217


но, каждый задувал по свече и возвращался на свое место.
Все двигались уверенно и с изяществом, исходящим из
глубокой внутренней мотивации.
Наконец осталось около десятка свечей. Шарлотта
дотронулась до маленького колокольчика, который был у
нее с собой. Движение людей, которые начали было
подниматься, приостановились, когда звук колокольчика
разнесся по залу, постепенно затихая. В центре ровно
горели оставшиеся свечи. Шарлотта ступила вперед, сло-
жила ладони вместе в дзенском приветствии и поклони-
лась, заканчивая урок.
218


31. ОТДАВАТЬ И ПРИНИМАТЬ ГОЛОВУ
Один из обычных способов работы друг с другом,
может быть наиболее яркий - это поднимание головы
партнера. В этом эксперименте один партнер лежит на
полу на спине, другой сидит или стоит на коленях за его
головой, так чтобы легко доставать до нее. Если мы уже
поработали с ногой партнера, как это было описано ранее,
или с поддерживанием его рук, мы подготовлены к неко-
торым из возможностей этого эксперимента.
Доверяет ли партнер нам свою голову? Можем ли мы,
в свою очередь, видеть или чувствовать изменения, которые
его реакция на наше предложение поддержки вызывает в
нем? Можем ли мы сами доверить голову партнеру?
Прежде всего, теперь мы больше заботимся о том, как
приступить к выполнению задания. Мы даем себе время,
чтобы удобно устроиться, чтобы работа не стала для нас
неудобством. Мы также ждем, пока партнер просигнали-
зирует нам, что он успокоился и готов начать. Затем мы
мягко подсовываем ладони под шею лежащего партнера,
находя сквозь волосы место, где шея соединяется с чере-
пом: в этом месте мы можем поднять вес головы, не рискуя
вдавить ее в туловище.
Мы даем себе время, чтобы почувствовать партнера, и
также даем ему время почувствовать наши руки. Затем мы
начинаем поднимать. Мы внимательно смотрим на все, что
происходит с телом нашего партнера. Заметны все измене-
ния дыхания, флуктуации мышц гортани и груди, каждое
вздрагивание век. Мы учитываем эти ясные сообщения и
продвигаемся в выполнении задания, приподнимая голову
219


на некоторое расстояние от пола, поддерживая ее, так что
партнер может (или не может) довериться нам. Может быть
мы мягко двигаем его головой из стороны в сторону, если
партнер дает нам такую возможность. Наконец мы опуска-
ем его голову, пока не почувствуем, что пол полностью ее
принимает, и наша поддержка уже не нужна. Мы спокой-
но оставляем партнера, как мать может оставить спящего
ребенка, не беспокоя его жестами прощания.
Но это еще не все. Еще некоторое время лежащий
может чувствовать сами по себе возникающие изменения,
и некоторые из них могут быть видны поддерживающему.
Или поток мыслей может охватить его до такой степени,
что для чувствования не останется места; это тоже видно по
выражению лица.
Этот эксперимент вызывает к жизни столько энергии
и возбуждает столько интереса, что иногда приходится
прерывать оживленный разговор партнеров, обмениваю-
щихся впечатлениями, и просить их поделиться своими
открытиями со всей группой. Чаще всего обсуждается
вопрос, отдавал ли лежащий свою голову или двигал ею сам.
Однако может проявиться и многое другое. Кто-то может
вспомнить, что уже при первом полном контакте, еще до
того, как голова поднималась, он почувствовал значитель-
ные изменения в своих отношениях с полом. Приняв
предложение отдать голову в руки партнера, лежащий мог
обнаружить, что пах раскрылся и ноги стали лежать более
свободно. Эта открытость может чувствоваться и позже,
даже когда человек уже встал. Другой мог бояться, что его
голову уронят. Руки партнера не кажутся ему надежными,
даже если крепко его обхватывают. Все, что было возможно
при работе с ногой, возможно также и здесь, но с драмати-
ческим добавлением особой ценности, которую мы прида-
ем своей голове.
220


Одно из моих наиболее поразительных воспоминаний
о начале работы в группе Шарлотты касается одного из
семинаров, где проводился этот эксперимент. На этот раз
поднимали мою голову, и руки поднимавшего казались
настолько неуверенными, а сам человек, которому они
принадлежали, настолько ненадежными и слабым, что мне
потребовалась вся моя решимость, чтобы отдать вес своей
головы. Я чувствовал, что в любой момент меня могут
уронить, и мне приходилось напоминать себе, что от пола
мою голову отделяет лишь несколько сантиметров. Пока
эти дрожащие руки держали меня, глаз моего ума, неспо-
собный успокоиться, вспоминал те тридцать человек,
которых я видел в комнате; я решил, что моим партнером
оказалась одна из двух пожилых и неуверенных леди,
которых я заметил. Я не мог дождаться окончания проце-
дуры, чтобы посмотреть, кто же это; мои глаза скользнули
назад к фигуре, стоявшей сзади меня на коленях. К моему
изумлению я обнаружил лицо наиболее живого и самоуве-
ренного члена моей постоянной вечерней группы; этот
человек когда-то был атлетом, и мог поднять вес, равный
его собственным двум сотням фунтов, он также был
лидером на своем предприятии.
И всего лишь две недели тому назад, пятнадцать лет
спустя после предыдущего случая, мою голову снова
поднимали, на этот раз руки столь уверенные и сильные,
что если бы в группе был японский борец, я был бы уверен,
что это именно он. За эти пятнадцать лет я научился
оставаться в состоянии чувствования и не пытаться дога-
даться или вообразить, кто со мной работает. Когда работа
была закончена, я имел возможность увидеть, и был столь
же изумлен, когда увидел тоненькую, выглядевшую хруп-
кой, девушку.
Приняв участие в сотнях подобных экспериментов, я
убедился, что участников часто занимает вопрос, есть ли
221


различие между мужчинами и женщинами в качестве
поддерживающих. Мне этот вопрос всегда казался несу-
щественным. Но те, кого это интересует, могут проверить
это на опыте.
Тот, кто поддерживал голову, может также рассказать
о своих переживаниях. Возможно, он заметил изменения
в дыхании партнера, поверхностные или глубокие. Часто
оказывается, что сам партнер их не замечал, и в том случае,
когда дыхание становилось глубже, помнит лишь прият-
ное чувство безопасности и доверия. Или поддерживаю-
щий мог заметить сильную пульсацию и прокатывание
комков в гортани партнера, указывающие на желание
поддаться и мешающую этому тревогу. В таком случае,
если онмог продолжать все более спокойно, мягко и
уверенно предлагать поддержку, давая себе быть откры-
тым к этим сигналам реагирования и дистресса, он мог
222


почувствовать более ясно, каким образом он может помочь,
и для партнера это создавало хотя бы намгновение возмож-
ность отдаться. Часто, когда все шло хорошо, человек
остается лежать в восхитительном ощущении благополу-
чия, которое он переживает как новую открытость к
существованию снаружи и изнутри.
Этот эксперимент, отдавание наиболее сложной и
ценной «конечности», которая для большинства людей
является месторасположением их самотождественности,
местом, где находится личность, в руки партнера, произ-
водит на всех большое впечатление и вызывает множество
вопросов. Он превращается в одну из наиболее популярных
«сенсорных техник», и часто используется именно ради
связанных с этим ощущений. Но при действительно
серьезной, сенситивной проработке, это исследование тре-
бует много времени, заботы и приносит много ценного.
223


Полезной вариацией может быть получение двух сиг-
налов от лежащего партнера: первый - когда он достаточно
успокоился и чувствует себя готовым начать, и второго -
когда руки партнера пришли в соприкосновение с его шеей
таким образом, что он чувствует себя в безопасности, когда
активный партнер может начать поднимать его голову.
Если при этом поддерживающий достаточно внимателен и
заинтересован в задаче, голова партнера может покинуть
пол и вернуться к нему также незаметно и с той же
неизбежностью, как плавник на защищенном от волн и
ветра береге поднимается приливом, всплывает, может
быть немного передвигается и затем тихо возвращается
назад на твердый песок.
224


Как и при поднимании ноги за моментом, когда голова
за основание черепа поднята от своей опоры, может после-
довать ее равномерное, мягкое вытягивание - приглаше-
ние отказаться от ее привязанности к шее и плечам. Если
качество этого приглашения позволяет ему отдаться, это
даст лежащему совершенно новое ощущение свободы. Это
возвращает нас к тому времени, когда мы лежали, или по
крайней мере хотели лежать, в материнских руках. Это
может вызвать самые различные чувства, от тревоги до
блаженства. Как с памятными запахами, напоминающими
нам времена, от которых почти не осталось иных воспоми-
наний, такое событие может вернуть нас в полузабытое
состояние блаженства или вызвать на поверхность (и дать
возможность преодолеть) застарелую тревогу.
Ко мне в этой связи естественно приходят образы сил
природы. Я вижу поднимающийся прилив и чувствую
нечто подобное в самом себе. О двух других подобных силах
прекрасно говорится в басне Эзопа, которую можно считать
характерной максимой для всей нашей работы друг с
другом.
Солнце и северный ветер встретились на древнем
афинском склоне и поспорили, кто скорее сбросит плащ с
путешественника, бредущего по земле внизу. Северный
ветер, полный сил и устремления, начал первым, но чем
сильнее он дул, тем туже заворачивался путешественник
в свой плащ. Истощившись, он прекратил свои попытки и
уступил очередь солнцу. Но Солнце не делало ничего
особенного. Как всегда после бури, оно просто улыбалось,
сияя на чистом греческом небе и, в полном присутствии,
посылало путешественнику свои лучи. Оно продолжало
улыбаться, когда путешественник, сбросив плащ, спус-
8 Зак.313
225


кался по дороге, а северный ветер, неистовствуя, умчался
прочь.
Мы работаем, чтобы культивировать такого рода при-
сутствие.
226


32. ИГРА С МЯЧАМИ
Когда я впервые поработал с камнями в студии
Шарлотты, меня это настолько восхитило, что я не мог
дождаться, когда же я найду себе собственный камень.
Я искал при каждом путешествии за город, и наконец
мне он мне попался - хорошо закругленный и как раз того
размера, какой был нужен. Я принес его домой, и он стал
моим товарищем по действию, подушкой, ношей - всем,
что предлагала моя фантазия. Но если можно сказать, что
у Шарлотты есть любимые объекты, то это - мячи.
Первая проблема при работе с мячами - выдержать
взрыв рефлексов, которые немедленно возникают,
когда мячи розданы в группе. Если для многих людей
и без того трудно быть спокойными и внимательными,
то с мячом в руке это просто невозможно. Это все равно
что требовать от собаки, чтобы она была спокойна,
когда ей дали кость.
Если камень обладает определенным молчаливым при-
сутствием, призывающим к размышлению, то мяч просит,
чтобы с ним играли. Его форма геометрична, идеальна, он
не имеет индивидуальности. Единственный повод для его
бытия - действие, и этим действием может быть то самое
отдавание и принятие, которое мы изучаем. Так что когда
Шарлотта выносит корзину мячей, и каждый участник
группы, взяв свой мяч характерным для него образом,
стоит, чувствуя его в руке и глядя на него, или, чаще,
поигрывая с ним, бросая его об пол, подбрасывая в воздух,
или дразня соседа, наша задача состоит в том, чтобы начать
чувствовать, что мы делаем.
8* 227


Прежде всего мы остановимся и подождем, пока не
почувствуем, что находится у нас в руках, и не будем
спешить что-то с этим делать. Мы постараемся прочувство-
вать то, в каких отношениях мы находимся с мячом. В
группе могут быть значительные индивидуальные разли-
чия в том, как люди относятся к своему мячу. Может быть
кто-то только вчера играл в бейсбол или баскетбол и
благодаря длительной привычке сосредотачивается на мяче
быстрее и полнее, чем на чем-либо ином; такой человек
приходит в возбуждение, как только мяч оказывается
поблизости. У кого-то другого обязанность играть в мяч
228


может быть когда-то вызвала значительную фрустрацию и
вынудила к защите. И найдутся многие, просто годами не
державшие мяча в руках.
Мы все начнем с того, что постараемся привести себя
в спокойное состояние. Обратим особенное внимание на
глаза: для многих из нас держать мяч в руке значит быть
настороже. Затем мы можем прочувствовать свое дыхание.
Здесь мы также можем ясно почувствовать возбуждение и
постепенное его успокоение. Мы дадим себе некоторое
время, чтобы осуществились происходящие изменения.
Теперь мы начнем бросать мяч об пол. Как он прыгает?
Реакция мяча на пол зависит от нашей собственной
энергии. Мы можем заставить его подскакивать выше или
ниже. У некоторых накопилось так много энергии, что им
трудно упустить эту возможность дать ей выход - мяч
взлетает высоко. Хорошо, но как обстоит дело с дыханием?
Может ли какая-то часть сдерживаемой энергии быть
выпущена таким образом? Не усилие: выпускание энер-
гии. Не сдерживаем ли мы дыхание, чтобы энергичным
усилием стукнуть мяч об пол? - Давайте попробуем не
бросать мяч, не почувствовав в то же время собственное
дыхание.
Мы можем уделить какое-то время тому, чтобы дать
дыханию стать свободнее, пока мы бросаем мяч. Мы можем
поработать также над тем, чтобы наши губы и брови также
стали свободнее. Многие хмурятся и сжимают губы с
каждым усилием. А нужно ли усилие? Не может ли
энергия сама по себе возникать в глубине, как глубокий
вдох, без того чтобы быть пойманной и остановленной в
своем выражении?
Но бросая мяч об пол, нужно поймать его, когда он
возвращается. Здесь исследование может быть еще более
интересным. Многие испытывают больше беспокойства,
когда ловят мяч, чем когда бросают. Часто мы хватаем и
229


сжимаем мяч, когда он подпрыгивает к нам, давая ему
вывести нас из равновесия, внезапно становясь ригидны-
ми; руки напрягаются, протягиваясь к мячу, а ладони
сжимаются.
Нам следует медленно продвигаться в изучении того,
как мы принимаем мяч. Чтобы прояснить это, мы можем
теперь попробовать подбрасывать мяч в воздух. Это требует
несколько большей точности при отдавании мяча про-
странству. Все теперь смотрят вверх; возможны столкнове-
ния мячей. Мяч подбрасывается вверх, с большим или
меньшим чувством равновесия, более или менее прямо. Что
мы чувствуем, подбросив мяч? Стоим ли мы с напряженно
вытянутыми руками, тревожно ожидая возвращения мяча?
Если так, мяч просто пролетит мимо напрягшихся ладо-
ней. Хотя мы сосредоточились сейчас на получении мяча,
в этот момент мы должны также ему отдаться.
Не так уж трудно понять идею отдавания себя мячу.
Многие начинают принимать мяч, сгибая руки, сгибая
спину, даже глубоко согнувшись в коленях, как бы не-
сколько напоказ. Это вовсе не отдавание себя мячу - это
отдавание себя идее отдавания. Может быть это делается
ради группы, или перед лицом бессознательной внутрен-
230


ней аудитории. В любом случае речь идет о ментальном
образе «правильного» способа поведения. Это не функци-
онально.
Но это только начало. Преувеличение - это по крайней
мере не атрофия. И это легко исправить; когда, например,
Шарлотта воспроизводит эти преувеличенные движения
перед группой, урок сразу усваивается. Труднее с «масте-
рами», которые также любят делать красивые движения.
Такой человек может быть глубоко вовлечен в свое испол-
нение движения, и может выполнять его очень красиво и
тонко, но все же это не отдавание себя мячу. Это трудный
вопрос для работы. Но такие трудные вопросы часто
оказываются наиболее интересными. Это может быть под-
ходящим моментом для введения нового измерения: вместо
того, чтобы играть с пространством, отдавая ему мяч и
получая его обратно, мы можем вступить посредством мяча
в дающий и принимающий контакт друг с другом.
Мяч - нечто par excellence промежуточное, передат-
чик отношений и установок от одного человека к другому.
Это отношение может быть сотрудничеством, соревновани-
ем, враждебностью или дружелюбием, попыткой эксплу-
атации, наконец смесью всего этого и много другого. Оно
также может быть живым или тусклым, глубоко прочув-
ствованным или поверхностным. Как бы то ни было, оно
заслуживает исследования.
Для этой цели можно разделить группу на две полови-
ны, стоящие у стен напротив друг друга. Каждая пара
имеет свой мяч, и люди просто перекидывают его друг
другу. Через некоторое время одна из групп сдвигается на
одного человека, так что каждый получает нового партне-
ра, и некоторое время эти пары продолжают играть друг с
другом, затем пары снова меняются, пока у каждого не
сменится около полудюжины партнеров.
231


Теперь мы можем обменяться впечатлениями. Была ли
какая-нибудь разница в том, как различные партнеры
бросали и ловили мяч? Возможно, что все были настолько
заняты требованиями самих действий, что почти ничего не
заметили. Иногда мяч поймать было труднее, иногда легче;
иногда поймать его вообще не удавалось. Вот и все.
Давайте продолжим, но теперь с мячом будет играть
лишь половина группы, а другая половина встанет в конце
зала и будет наблюдать за перекидыванием мяча. Траекто-
рии полета мячей весьма различны: одни выше, другие
ниже, у одних мяч летит быстро, у других - медленно. Мы
останавливаемся, одна из играющих шеренг сдвигается на
одного человека, и продолжаем.
Теперь некоторые из наблюдающих замечают, что
одни и те же люди бросают мяч сильно, независимо от
меняющихся партнеров. Красиво ловить мяч стараются
также одни и те же люди, независимо от того, кто бросает
им мяч. Это оказывается не простым функциональным
обменом, в этом есть что-то еще.
Рассказав о своих наблюдениях, эта группа берет
теперь мячи. Все, что они только что рассказывали о первой
группе, забывается, когда они сами начинают действовать.
Такие идиосинкразии проявляются не в силу забывчивости
или невнимательности, это глубокие внутренние черты.
Но по крайней мере по отношению к другим группа
становится все более наблюдательной. Отмечаются уже не
только те, кто особым образом бросает и ловит мяч; кто-то
хмурится с каждым пойманным мячом и сжимает губы при
каждом броске. Иные кажутся все время напуганными или
излишне осторожными. Отмечаются все более сложные
особенности.
Мы можем попробовать начать иначе. Участники
группы снова встают друг напротив друга, но на этот раз,
прежде чем начать, каждого просят позаботиться о партне-
232


ре; не смотря в его глаза или улавливая выражение его
лица, не оценивая его критически и не пытаясь что-то
вычислить, а просто полностью его рассматривая. После
этого предлагается бросить мяч этому человеку. Принима-
ющему мяч предлагается стать более открытым и более
присутствующим для мяча, который он получает. Теперь
игра идет медленнее. При такой новой ориентации могут
быть промахи; это не важно. Мы исключаем соревнование
и вообще привычные установки и стараемся подходить к
игре с настроением сотрудничества.
По мере смены пар кооперация может выразиться в
некоторых случаях в том, что определенные броски адре-
сованы партнеру, который может совершить более слож-
ные действия, чем другие. Такие возможности легко
обнаруживаются и с удовольствием используются. Это то,
что придает игре удовольствие и дает возможность каждо-
му играющему реагировать более живо.
Но давайте посмотрим, возможна ли более полное
сотрудничество в самом простом и легком давании и
принятии, можем люди мы быть такими же пробужденны-
ми и присутствующими, когда мяч нам просто передается.
Группам, стоящим напротив друг друга, предлагается
теперь, продолжая перекидываться мячами, сходиться все
ближе друг к другу. Броски, которые потребовали бы
особой ловкости от принимающего, теперь покажутся
экстравагантными. По мере того как партнеры все ближе
подходят друг к другу, броски становятся короче; люди все
больше ощущают мяч и друг друга. Приходит момент,
когда пространства между ними не остается, мяч должен
переходить прямо из рук в руки. Мы передаем его очень
медленно, и постепенно останавливаемся. Каждый посред-
ством мяча может прочувствовать присутствие партнера.
Потом мы начинаем расходиться, назад к стенам, продол-
233


жая перебрасываться мячами, но наше тело уже каким-то
образом знает того, кому мы бросаем мяч.
В другом случае можно поработать, передавая мячи
друг другу, не бросая их об пол или в воздух, а подходя к
другому и отдавая мяч ему в руки. Мы стараемся почувство-
вать, как мы принимаем мяч, когда его нам дают. Мы уже
делали это с более красивыми и интересными камнями. Но
если мы даем себе достаточно времени для подготовки,
отдавание - что бы ни было у нас в руке - становится
действительно отдаванием, так что собственные свойства
объекта значат меньше, чем само взаимодействие. Забота,
серьезность и радость на лицах людей показывают, на-
сколько глубоко они погружены в задание.
Вот один из любимых способов Шарлотты заканчивать
урок. Каждый из участников стоит около своего мяча,
который лежит на полу. Затем он толкает его ногой, и когда
тот катится, следует за ним, как будто он - его тень, справа
или слева, быстро или медленно, через все возникающие
препятствия, пока мяч и человек не замедляют постепенно
свое движение и не останавливаются, может быть немного
раскачиваясь, и обретают окончательный покой.
Ничто не требует большего внимания, чем это. Реак-
ция должна быть точной и мгновенной. Сначала кажется,
что невозможно уменьшить разрыв между тем, что человек
делает с мячом, и как он потом следует за ним. Чтобы
толкнуть мяч, нужно приложить энергию. И все же в этом
нет никакой магии: каждая птица, каждая рыба в стае
движется подобным образом. Каждый лыжник должен
реагировать на все изменения склона. Если мы не чувству-
ем себя в опасности, не соревнуемся, тут нет никакого
требования специальных достижений. Если нам не удается
следовать за мячом, это неважно. Но если мы начинаем
чувствовать, что от нас требуется, мы можем пережить
откровение.
234


33. ЧУВСТВОВАНИЕ СОБСТВЕННОЙ ГОЛОВЫ
Сущность чувственного сознавания состоит в том,
чтобы отличать актуальный опыт от мыслей и фантазий, с
которыми мы, тем не менее, как правило себя отождествля-
ем. Нам нравится думать, что способность осуществлять
интеллектуальные процессы делает нас ближе к космичес-
кому порядку и космической гармонии, чем наших «мень-
ших братьев». Я предполагаю, что это довольно сомнитель-
ное утверждение. То, что Уильям Блейк видел в глазе,
осмелившемся оформить тигра (и что, возможно, было как
раз глазом самого тигра), и то, что мы может увидеть в
внимательных глазах животных, которые смотрят на нас
в зоопарке, может быть тем самым удивлением, которое мы
чувствуем также, когда сознание свободно играет в органах
и тканях нашей головы, не ограничиваясь рассуждениями.
Тем не менее, хотя мы все стремимся к тонкости чувств
и получаем много удовлетворения от ясности видения,
точности слышания и чувствительности в занятиях любо-
вью, это не сравнится с тем восхищением, с каким мы
относимся к ясному и точному мышлению в себе и в других.
Мы убеждены, и может быть не без оснований, что разум
- это высшая слава человека.
Но другой вопрос, как мы приходим к разуму. Нас
учили, что ясное мышление зависит от концентрации,
отставляющей в сторону все неважное, а концентрация в
свою очередь зависит от акта воли. С детства от нас требуют
быть внимательными и думать. Послушно подражая учи-
телям, мы хмурим лоб и сжимаем губы, сталкиваясь с
арифметической задачей или моральной проблемой - как
235


мы делали, когда бросали и ловили мяч. Далее следуют
сжатые челюсти, поднятые брови и прочие проявления
насилия над собой, которые дают нам ощущение, что мы
контролируем себя и ограничиваем себя решением задачи.
Но к сожалению это не обеспечивает того, что предпол-
агается. Это лишь искажает наше восприятие и делает
мышление ригидным и компульсивным. Вот почему так
шокирует сравнение усилий, видимых на лице школьни-
ка, выполняющего домашнее задание, с тем покоем,
который мы могли видеть на его лице несколько лет назад,
М можем видеть на портретах Эйнштейна и Шекспира.
Мы не говорим здесь о том, что «гении» следуют
глубоким естественным интересам, в то время как школь-
ник может быть занят чем-то диаметрально противополож-
ным. Мы занимаемся не критикой образования, а нашими
собственными реакциями на школьные методы принужде-
ния, которому, без всякой вины с нашей стороны, мы
подвергаемся.
Беда в том, что мы приходим к созданию проблемы там,
где ее нет. Как кошка полностью внимательна и чувстви-
тельна, и ее внимание концентрируется, когда появляется
мышь, так наш ум сам полностью сосредотачивается, когда
для этого есть реальный повод. Это всего лишь фантазия,
что нужно «схватить» идею, как мы хватаем палку, или
«вбить» нечто в мозги, чтобы заставить их работать. Но
именно это с нами происходит. И чтобы обнаружить для
себя некую непрекращающуюся деятельность, происходя-
щую у нас под скальпом и за фасадом, мы в семинарах
иногда работаем над чувствованием собственной головы.
ххх
Стоя или сидя, мы можем закрыть глаза и дать голове
в большей степени покоиться на тканях под ней.
236


Мы можем спросить, как часто спрашивала Эльза
Гиндлер: «Чувствуете ли вы что-нибудь там, где, по
вашему предположению, находится голова?»
Чувствование как правило оказывается довольно смут-
ным. Мы уделяем ему некоторое время.
«Можете ли вы почувствовать что-нибудь в простран-
стве между своими ушами?» - Еще через какое-то время:
«Между висками?»
Если кто-нибудь увидит группу в этот момент, его
поразит выражение лиц. Маска повседневной жизни исче-
зает, на лицах появляется - и распространяется по всей
фигуре - непривычная внимательность.
«Можете ли вы почувствовать расстояние между гла-
зами?.. Даете ли вы достаточно места для того, что там
живет? »
За время, которое отводится на чувствование района
между глазами, в сознании может развернуться целый
микрокосм. Мы продвигаемся очень медленно.
«Можете ли вы прочувствовать, что находится между
вашими щеками? ... Где входит в вас воздух? ... Простран-
ство между челюстями? ... Можете ли вы почувствовать
свое нёбо?»
Любое выражение лица, с которым мы привыкли
приветствовать мир или противостоять ему, или за которое
мы прячемся от него, имеет свои корни под поверхностью.
Теперь, когда наше внимание привлечено к той почве, где
переплетаются эти корни, начинают обнаруживаться пора-
зительные связи. Переплетение глубоко лежащих мышц
может проявиться, сдвинуться, уступить место другому, по
мере того как различные черты и органы, с которыми мы
рождены, начинают после многих лет обуславливания
стремиться к своим естественным местам и отношениям.
Глубокое внутренне освобождение стирает с наших лиц
характеристики, по которым узнают нас знакомые. Тот,
237


кто увидел бы нас сейчас, нашел бы многие из этих лиц
пустыми, поскольку наши черты еще не способны запол-
нить собой ту свободу, которую мы смутно начинаем
чувствовать. Это потребует длительной практики. Однако
в нас нарастает атмосфера внутренней пробужденности и
присутствия. Сознание не уменьшается, а усиливается,
оно лишь обращается внутрь.
Может быть теперь нам предложат открыть глаза и
посмотреть вокруг себя. На мгновение вся сцена выглядит
как свежее утро с росой на каждом цветке.
Рассказывая о своих переживаниях, многие указыва-
ют на напряжение вокруг глаз, ноздрей и т.д., которые
сами растворяются, когда поддерживается внимание и
дается достаточно времени. Некоторые отмечают сопро-
вождающие это изменения в дыхании и большую свободу
сидения или стояния. Местами начинают чувствоваться
мышцы скальпа, проявляя чувство объема и массы внутри
(иногда при этом расслабляются напряжения, бывшие
причиной головных болей). Повсюду ощущаются перепле-
тения мышечных тканей, связанных с теми или иными
органическими функциями. Сознаются и до некоторой
степени ослабляются зажимы вокруг глаз, ушей, носа и
гортани, и в других местах.
Удивительно обнаружить, что голова состоит из такой
же живой ткани, и как и остальной организм. Можно
почувствовать, что по своей сложности это наиболее плотно
насыщенный мышцами район, где сосредотачивается боль-
шое множество произвольно управляемых мышц, привы-
чно работающих непроизвольным образом. Эти непроиз-
вольные действия или рефлексы, по которым нас узнают
знакомые - наши характерные выражения лица, характер-
ный образ речи и пр. - влияют на чувствование, установки,
мысли, так что они могут измениться и обрести новую
238


жизнь по мере того, как начинает осознаваться их мышеч-
ная основа.
Когда проприоцептивные сенсорные нервы пробужда-
ются, так что глаза, уши, ноздри становятся объектами
чувствования, а не просто органами восприятия, сознание
начинает протекать естественно через весь организм, как
циркулирует кровь. По мере того как уменьшается насто-
роженность и ослабляются зажимы в мышцах, которыми
снабжены эти органы, можно почувствовать ослабление
напряжения и в других связанных с ними мышечных
системах. Мы перестаем быть «телом и головой» или «умом
и телом». Ум перестает быть функцией вычисляющего
мозга и начинает чувствовать себя как дома не только
поблизости от него, в области специальных чувств, с
помощью которых которыми мы получаем свое повседнев-
ное представление о мире; он становится функцией всего
организма в целом. Десять биллионов клеток мозга, зани-
мающих пространство внутри головы, где мы ничего не
можем почувствовать, становятся лишь бесконечно слож-
ным переключателем.
240


34. К РАСШИРЕННОМУ СОЗНАНИЮ
То, что Шарлотта позже назвала «чувственным созна-
ванием», Эльза Гиндлер вначале называла Nachentfaltung
- «разворачиванием впоследствии». Действительно, не-
редко наиболее важно то, что происходит с человеком после
урока. В первые годы моих занятий у Шарлотты в Нью-
Йорке, когда я в течение дня работал, а вечером посещал
классы, я часто после этого некоторое время ходил по
темным улицам, получая удовольствие просто от спокойно-
го ощущения себя живым. Я с радостью чувствовал со-
бственные движения при ходьбе, непрекращающуюся
деятельность дыхания. Большие темные деловые здания
высились вдоль почти пустых авеню к северу от Таймз
Сквер. Я ощущал полноту жизни в немногих фигурах,
которые появлялись на фоне их стен и мощеных тротуаров.
Иногда по ночам, а чаще даже на переполненных
улицах днем, мне вдруг приходило в голову, что, так же как
и мне, им всем, даже если они этого не сознают, свойствен-
но быть живыми в этот момент. Каждый, как и я сам, был
почкой, сформировавшейся в этом году на дереве жизни,
развернувшейся и выросшей - независимо от того, на-
сколько обуславливают каждого из нас обстоятельства -
своим собственным способом, прежде чем умереть. Это
отбрасывало на каждого свет некоей красоты за пределами
всякого добра и зла, за пределами всего, что каждый из нас
мог сделать другому. В эти моменты нечто во мне невидимо
кланялось прохожим.
Многими годами позже, после концентрированной
работы, когда я сам был лидером группы, я пережил
241


похожее расширение сознания. Переживание длилось
чуть больше шести часов, и я имел возможность его
записать. Я привожу здесь это описание довольно близко
к его первоначальной форме.
ххх
В апреле 1971 года меня пригласили в южный городок
штата Айдахо провести семинар в течение уикенда. Когда-
то эта земля, пересекаемая Змеиной Рекой, была поросшей
полынью пустыней. Все участники семинара принадлежа-
ли к местному населению. Во время моего приезда в
пятницу вечером шел дождь, и он все еще шел в воскре-
сенье, когда я уезжал, что было очень необычно для этих
засушливых мест. В течение семинара я лишь несколько
раз немного прогулялся по дороге среди широких и, в это
время года, безжизненных полей, чтобы подышать возду-
хом вперемешку с дождем и ветром, все остальное время
отдавая семинару, своим хозяевам и коротким периодам
отдыха.
Работа с этой незнакомой группой, состоявшей из
местных профессионалов и их жен, в консервативном
фермерском районе, проходила не так ясно и убедительно,
как мне бы хотелось. В воскресенье утром я чувствовал
явную потребность сделать с этим что-то в короткое остав-
шееся время. Мы работали с чувствованием камня, лежав-
шего в руке, а затем перешли к свободному сиденью на
плоских стульях. В конце мы экспериментировали с
прикосновением одного человека к груди и диафрагме
другого, стараясь почувствовать внутри него процесс жиз-
ни, которому при сидении необходимо дать место.
Затем мы немного полежали для отдыха и снова
встали. Казалось, что каждый может теперь ощутить свое
существование; наши руки соединились, и мы почувство-
вали возможность стоять и давать в себе место для жизни.
242


Сам собой сформировался кружок, и мы пожали друг другу
руки на прощание. Все, в том числе и я, казались растро-
ганными.
Расписание единственного самолета не давало возмож-
ности засиживаться, так что я собрал вещи, немного поел,
и меня отвезли в аэропорт. Я был в несколько приподнятом
состоянии, чувствуя, что сознание работает быстро, но
экономно и без спешки.
Все шло по плану, так что скоро я был на борту
самолета.
ххх
Твин-Фолз-Бойз, 2 часа дня. Тучи и дождь, достаточно
высоко, чтобы видеть сельскую местность внизу, но на
небольшом расстоянии. Надеясь увидеть горы, я постарал-
ся занять место у окна. Когда мы набрали высоту, под нами
ясно вырисовались фермерские участки: каждое отдельное
поле, каждый домик и дворик в своем пространстве среди
полей, в большей или меньшей степени окруженный и
закрытый деревьями, так что ясно чувствовалось различие
между тем, как люди жили, и как они зарабатывали себе
на жизнь. Мне рассказывали, что раньше здесь была
пустыня, сплошь заросшая полынью; теперь вся земля
использовалась либо для личного удовлетворения людей,
либо для социальных потерь и приобретений (то есть,
видимо, потери красоты пустыни и получения картофеля
и люцерны).
Пока мы поднимались, гор не было видно; мы все
глубже входили в густые облака. Сквозь туман я увидел
каньон Змеиной Реки - глубокий ров в толще скал. Я
видел, как он затуманился и исчез, и по ту сторону окна
мне остался лишь недифференцированный серый свет.
Внутрр! оставался определенный и не изменившийся (хотя
243


теперь изолированный и не связанный ни с чем) интерьер
самолета, к которому теперь сводился видимый мир форм.
Увижу ли я горы, которых не видел с тех пор, как
прилетел сюда сорок восемь часов тому назад? Или реаль-
ность это то, что я вижу и чувствую сейчас, как бы она ни
была редуцирована? Без всякого усилия я почувствовал
внутренние изменения, уводящие сознание от воображе-
ния, от мысли к дыханию. Я почувствовал потребность
оставить изогнутую спинку сидения, распустил пристяж-
ной ремень, мягко выпрямил спину и сел более независи-
мо, ближе к позе, над которой мы работали на семинаре
утром. Сознание постепенно расширялось, включая то, что
я ощущал и видел - хотя последнее в значительной степени
сводилось к однообразию серого света.
Возможно ли, что именно это и есть «оно», как я
спрашивал группу о камне, предлагая отдать ему свое
внимание несколькими часами ранее? Мне пришли на
память слова Судзуки-роси: «Сидение в дзадзен есть
просветление». Я все более проникался мягким удоволь-
ствием существования, свободного от спинки кресла сзади
меня, удовольствием чувствительных, незапланирован-
ных движений спины, таза и различных органов, мягкого
движения дыхания.
Я сидел в самолете относительно прямо, и осознал, что
никогда ранее не сидел в самолете таким образом. В моем
ряду был еще один пассажир, сидевший около прохода, но
я чувствовал, что не закрываю ему окно и не вмешиваюсь
в его сознание. Никто в самолете не замечал мою необыч-
ную позу. Теперь эта «необычность» перестала быть важ-
ной, это было просто сознание и удовольствие.
На краю сознания пронеслась мысль, что «Просветле-
ние» может быть не ментальным или словесным процес-
сом, а просто «физическим» ощущением. Я чувствовал
восхитительное отсутствие тяжести: как будто во мне был
244


свет (в обоих смыслах слова), в то время как вне меня также
был свет в двух его аспектах: чистый и бесформенный свет
снаружи за окном, и формы внутри.
Тучи поредели, и мы поднялись над ними; мои глаза
наполнились прекрасными мягкими формами, беловаты-
ми и сероватыми, распространявшимися в ясном простран-
стве над нами и под нами. Еще выше появилось и тут же
пропало ясное пятнышко летящего вдалеке самолета.
Затем мы снова мягко погрузились в облака. Я вынул
часы: мы пролетели полпути, пятнадцать минут после
начала полета. Мы не поднимемся выше; горы будет
видно, если они поднимаются выше облаков, над которы-
ми мы летим.
Снова все формы свелись к интерьеру самолета, а за
окном распространялся бесформенный свет, и был еще я -
живой. Я опять почувствовал удовольствие от внутренних
движений при сидении, свободную спину, и ко мне
пришло понимание, почему принято сидеть в медитации,
а не опираться на что-то и не лежать.
Самолет опускался. Мы вынырнули под тучами. Поя-
вился новый ландшафт: не столь, как мне показалось,
уютно расположенные дома, большой город на севере, и
неподалеку убеленные снегом горы. Несколько гигантс-
ких гор смутно виднелись на расстоянии. В действитель-
ности, они не были интересными: на меня произвели
впечатление скорее собственные идеи по поводу них, чем
реальное зрительное впечатление.
Может быть нечто другое впереди было более реаль-
ным, и если так, то реальность эта быстро приближалась.
Я могу умереть при приземлении. Меня охватил страх,
замедлив мое дыхание, так что мне пришлось освободить
его произвольным усилием. Но как только я допустил
свободное дыхание, острота моего открытия ускользнула.
Я попробовал вернуть ее. Могу ли я допустить надви-
гающуюся смерть как реальную возможность? Мне с
245


ясностью пришло в голову, что «полное просветление»
должно включать принятие такой возможности, которую,
как я чувствовал, многое во мне отталкивало в мир
интеллекта. Могу ли я принять это, настоящее, с ясной
возможностью смерти через мгновение?
Что такое смерть? Это касалось и других, которые,
возможно, нуждались во мне. Но это должно быть настоя-
щим, включающим «смерть», без квалификации. Я смутно
почувствовал внутреннее приспособление, которое могло
осуществить такое принятие; оно казалось скорее «физи-
ческим», чем «психическим», если здесь уместны эти
термины. Момент был подходящим. Я постарался прочув-
ствовать, что это реально могло сейчас случиться. Все мое
знание говорило мне, что это так: мог ли весь мой организм
принять это приношение «ума», как кровоток принимает
приношение желудка?
Я вздрогнул; но было поздно выяснять это. Мое
разделение на тело и ум было слишком сильным. Мы
коснулись земли; мы приземлились: вероятность катастро-
фы стала ничтожной. Теперь это могло быть только вообра-
жением. Шанс был упущен. Забудь! Настоящее, к лучше-
му или худшему, прошло мимо этой частной возможности
принять целое - если это действительно была возможность.
Теперь реальность состояла в том, что я мог перевести
что-то из моих переживаний в слова, если позабочусь об
этом. Следующего самолета предстояло ждать два часа. Я
вошел в здание аэровокзала, комната отдыха была пуста.
Я выбрал место в дальнемуглу и вынул бумагу и ручку.
ххх
В Сан-Франциско мне предстояло ждать короткого
перелета в Монтеррей еще дольше.
Заметки, написанные в аэропорту Сан-Франциско
в 8.30 вечера.
246


На лимузине я доехал до города. Я прошелся по
пустым воскресным улицам к китайскому кварталу.
Зеленая трава и пальмы Юнион-сквер - фон для ярких
красок рододендронов и примул. Прошло несколько
демонстрантов из «марша мира» по Грант Авеню к И-
Джану.
За маленьким столиком я заказал суп из морских
водорослей и второе из спаржи. На колонне сзади меня
висело зеркало; взглянув в него, я увидел свое лицо и глаза.
Они выглядели реальными и удовлетворили меня.
Передо мной поставили большую тарелку супа, дымя-
щуюся в потоке струящегося из окна, открытого на улицу,
воздуха. Я понял, что не следовало заказывать ничего
больше, но было поздно. Я начал есть. Тепло и мякоть супа
наполнили мой рот. Глаза, хотя и опущенные, были
полностью открыты. Рычащая энергия ресторана, звук
движения тесно сжатых, голодных, поглощающих пищу
людей, приходили ко мне через глаза, уши, через все поры.
Эквивалентная этой энергии окружающего, моя собствен-
ная внутренняя энергия начинала сознавать себя; сила
моего собственного дыхания вела меня; во мне пробужда-
лось, преодолевая без всякого чувства усилия привычные
защиты, нечто огромное.
Несмотря на пустой желудок во мне не было места для
еды. Тем не менее я ел - горячий бульон, массу водорослей,
жесткие куски мяса - но без обычной жадности. Привычка
побуждала меня есть жадно и быстро, но дыхание и
сознание теперь были гораздо сильнее, так что следовать
привычке было бы насилием против самого себя.
Стрелки часов повернулись, мне пора было возвра-
щаться. Я не успевал посмотреть китайский гонг. Но
важным было только одно поручение - апельсины от
Стоктона и Джексона. Я успевал, сев на Стоктон Стрит на
автобус, доехать до стоянки лимузина. Удивительно,
247


что мое новое сознание оставляло место для всех практичес-
ких д,ел. Оно было не смутным, а очень ясным.
Через десять минут я сел в лимузин с пакетом апель-
синов. Передо мной справа сидели два гомосексуала, один
только что побритый, с бледной кожей на лице и горле,
другой румяный. Слева на них обрушилась громкая агрес-
сивность двух гетеросексуалов. Бледная, спокойная фигу-
ра сидела рядом со мной. Между нами не было напряже-
ния. Мой пакет апельсинов стоял на полу, и один из
апельсинов выкатился и подкатился к его ногам. Достав
апельсин, я повернулся, чтобы извиниться. Фигура оказа-
лась молодой женщиной. У нее, как и у меня, мексикан-
ский мешок. Следует ли мне заговорить с ней? В этом не
было необходимости. Ни от меня, ни от нее не исходило
никакой агрессивности, ни позитивной, ни негативной. За
ее покоем и некоторой бесцветностью я чувствовал живое
существо и переживал его значимость, даже совершенство.
Я вновь понял, что нахожусь в гораздо более высоком
состоянии сознания, чем обычно. Из окна лимузина я
видел раскачивающиеся на ветру деревья, туман над
горами Сан Бруно. Но я понял, что только вижу, а не
переживаю это: я становился репортером.
В аэропорте я взял из камеры свой мешок с камнями,
добавил его к пакету апельсинов и сел ждать рейса в
Монтеррей. Передо мной сидела нездоровая женщина,
ругающая двух хилых детей в соломенных шляпках с
игрушечными флажками и ружьями. Потом они ушли. На
их место сели молодой человек и женщина. Молодой
человек пощипывал и постукивал женщину по бокам и
спине. Его возбуждение и нечувствительность начали
беспокоить меня, но очевидно не беспокоили женщину.
Напротив того, она прижалась к нему поближе. Видя их
вместе, я ощутил, что она чувствует его желание сквозь
грубость. Мое недовольство исчезло. Они заметили, что я
248


на них смотрю, но их это не задело. Меня все больше
охватывало переживание их чувствования друг друга. Они
поднялись и пересели куда-то в сторонку, и я ощутил
подлинность и простоту контакта, который я теперь не мог
видеть.
Я пишу эти последние заметки на пути из Сан-
Франциско в Монтеррей. Самолет опаздывает, уже почти
темно. Взглянув из окна на запад, я вижу необычное
зрелище: край горизонта цвета розового вина и краешек
луны. Между ним и самолетом колышется такое же море
облаков, какое я видел над Айдахо, но только со многими
тенями от белого до черноватого оттенка. Но как с ветром
и туманом за окном лимузина, я знаю - как не знаю обычно
- что не могу пережить этого, хотя и нахожу подходящие
слова. Я пишу, но моя чаша уже переполнилась.
Я спешу занести эти последние заметки на бумагу,
стюардесса объявляет приземление в Монтеррее, я должен
пристегнуть ремень.
249


35. ЧУВСТВЕННОЕ СОЗНАВАНИЕ В
КОММУНИКАЦИИ
Состояние повышенного сознания, возникающее в
медитации, может быть целью само по себе. Дон Хуан в
книгах Кастанеды просто «видит». Но есть другие «видя-
щие» (включая самого Кастанеду), которым нужно комму-
ницировать. Для этого необходимы средства, в которых они
могли бы найти некий эквивалент своему восприятию.
Слова, первый посредник человека, которым мы все
учимся с детства, могут рассказать то, что нам нужно.
Чаще, однако, они уводят нас от этого.
Цвет, линия, звук - надежнее. Но здесь мы оказыва-
емся в открытом море. По поводу цвета или тона мы не
можем навести справку в словаре. Школы музыки и
живописи пытаются создать такого рода «словари», над-
еясь наколоть на булавку «техники» великих художников
и композиторов и создавая из них авторитеты; другие,
также стремящиеся указать путь, увековечивают опыт
своих авторитетов в символах.
Но опыт человека невозможно найти в словаре, выра-
зить крестом или мандалой.
Судзуки-роси, назвавший свою книгу «Ум дзен, ум
начинающего» (*) отмечает, что «для ума начинающего
существует много возможностей, для ума знатока -
мало.»
(*) Shunryu Suzuki. Zen Mind, Beginner's Mind.
N.Y.,1971.
250


В течение последней половины века коммуникация
стала темой широких исследований. Она уже не принима-
ется как нечто само собой разумеющееся, как было раньше.
Психологи, философы и художники отказались от твердой
почвы и отправились в неведомые моря. В своей книге с
помощью различных средств исследуется феномен воспри-
ятия и соотнесения (relating) функций-близнецов, из
которых возникает коммуникация.
ххх
В заключение я хочу просто предложить в качестве
примера воспоминания о художнике и человеке, который
более всех других повлиял на мою юность, как Шарлотта
повлияла на мои зрелые годы. Он подходил к своим холстам
так же, как она подходит к своим семинарам. В его уме,
как и в ее, когда он начинал работу, все было возможно,
потому что все было заново. Я говорю об американском
художнике Артуре Доуве.
В нашей студии на стене висит небольшая картина,
изображающая цветок алтея. В комнате могут быть ветки
и цветы, любимые образцы плетения, а на полу - множес-
тво камней с берега Майна. Но ничто не обладает такой
интенсивной индивидуальностью, как этот цветок, ничто
не растет с такой жизненной энергией и движением, как
его скупые линии и краски.
Я находился в одной комнате с Артуром Доувом летом
1935 года, когда нечто побудило его начать на листе бумаги
черную линию, которая превратилась в зигзаг, кривую,
спуск, подъем и завершение. Рука, рисовавшая это, сле-
довала глубокому внутреннему ритму, останавливаясь там
и тут, чтобы прочувствовать момент, прежде чем закончить
линию. Не было ни спешки, ни сомнения. Затем кисть
быстро погрузилась в акварель, спокойно и чувстви-
тельно распространив красное и зеленое, и все было готово.
251


На следующий год, когда я купил этот рисунок на
выставке в галерее Стиглица, я мог лишь написать Доуву,
что он дает мне ощущение радости и стремительного
движения внутри. Это похоже на толчок младенца в утробе
или танец калипсо.
В начале двадцатых годов, когда Доув пытался свести
концы с концами, выращивая цыплят и ловя раков в
Коннектикуте, мы с его сыном стали закадычными друзь-
ями. Мужчины и мальчики редко бывали вместе, так что
когда Доув взял нас с собой пожить в лагере, это было очень
живым впечатлением. Не было ни суеты, ни формальнос-
ти. Мы просто взяли то, что нам было нужно, и прошли
мили полторы за город, на заброшенную мельницу. Для
нас, двенадцатилетних, четверть мили собственного про-
странства составляли целый мир. У нас была палатка, еда,
и не было взрослого программирования. Доув просто при-
сутствовал, как присутствовал лес вокруг, и его присутст-
вие придавало переживаниям связность и глубину, кото-
рых без него бы не было.
У меня нет других воспоминаний о Доуве тех времен.
Вскорости он развелся с женой, женился на другой жен-
щине и переехал на Лонг Айленд. Но с 1930 года я стал
ездить к нему на рождественские каникулы вместе с его
сыном. Раза три мы приезжали на день-два в старый
плавучий «яхт-клуб», где он жил со своей женой, Редз,
сторожа привязанные на зиму лодки. Угольная печь
защищала его убежище от непогоды, а Артур и его жена
казались мне сиянием самой жизни. Мы привозили с собой
сыр и контрабандой покупали по дороге в Нью-Йорке вино,
у Редз было тушеное мясо, и Артур варил домашний джин.
Наевшись и немного поговорив за вином, мы ложились
спать, завернувшись во что придется.
Утром после завтрака, при свете яркого зимнего
солнца, когда снег лежал на палубе яхты и чайки чуть ли
252


не залетали в окна, Артур приносил работы этого года. Это
были небольшие написанные маслом картины, с яркими,
бескомпромиссными красками и странными формами,
озадачивавшие и каким-то образом пугавшие меня. Это
был не тот мир, в котором я провел свои двадцать лет и с
которым научился ладить, а нечто совершенно иное, что я
не мог объяснить себе и не мог понять. Однажды Артур
рассказывал своему другу, художнику Альфи Мауреру,
который приехал с нами, что подчас писать картину - «как
держать яйцо в руке». Хотя эти слова и сорок лет спустя
живы в моей памяти, в то время он мог с таким же успехом
говорить по-китайски. Так что я смотрел, смотрел, и не
говорил ничего, и чувствовал большое облегчение, когда
картины убирались и мы возвращались к простому бытию,
в котором мы, теплые человеческие существа, были вместе.
Вскоре Доув получил по наследству полуразваливший-
ся фермерский домик в штате Нью-Йорк, с удобствами и
водой на улице. Однажды зимним утром, когда я там
гостил, я обнаружил, что вода в кувшине, из которого я
хотел себе налить, замерзла. Для меня, молодого горожа-
нина, все это казалось очень романтичным. Не скоро я
понял, как много платили Доувы в отношении удобств и
усилий за привилегию жить близко к природе и работать
так, как они хотели.
Однажды вечером у печки мы разговорились'об искус-
стве. Я сказал, что для меня существует только один
художник, Рембрандт. Доув заметил, что есть и что-то еще.
Я имел в виду гравюры Распятия, и говорил о том, что
казалось мне, атеисту, переполнявшими Рембрандта рели-
гиозными чувствами, выраженным им отношением чело-
века к Неизвестному. Доув утверждал, что у искусства есть
и иные функции, но был совершенно неспособен мне
объяснить, в чем они состоят. Он был не силен в речах, pi
я по-видимому досаждал ему своими теориями и интерпре-
253


тациями. Во всяком случае, усилие было для него слишком
велико, и около половины десятого, часом позже того,
когда он обычно ложился, он заснул.
Утром, после завтрака, на меня снизошел покой. Все
были заняты, и когда я остался один, я пошел прямо в
маленькую комнатку наверху, которая была студией Арту-
ра. Там не было мебели, и чистый северный свет падал на
голые белые стены через непрочные окна. Здесь, в своем
собственном мире, висели картины этого года, кровные
братья тех, что так озадачили меня недавно, со своими
сильными и сверкающими красками и странными форма-
ми.
Я остановился около одной картины, менее чуждой
мне, чем остальные: это было ясное утреннее солнце над
пашней, с деревьями или кустарником на втором плане. Я
видел нечто похожее у Ван Гога. Но искажения Ван Гога
я понимал как воздействие сильных эмоций - борьбу,
любовь, ярость, катаклизмы. Здесь я не мог найти ключа
к интерпретации - лишь нечто, что удерживало меня.
Затем мой взгляд упал на черное пятно в центре солнца; я
начал смотреть на это пятно, удивляясь, зачем оно здесь,
и вдруг почувствовал себя сожженным. Ничего похожего
со мной никогда не случалось: я чувствовал солнце, жгущее
меня с полотна. Более того, я чувствовал, будто какие-то
потоки Падали на меня, может быть, потоки солнечных
лучей, или излучения пашни. Мои вопросы исчезли,
оставив меня с чувством покоя и радости. Это было нечто
такое, что можно было просто почувствовать, это не нужно
было понимать.
На другой стороне комнаты я заметил нечто совершен-
но иное, но также легко воспринимаемое. Это был закат
солнца, которое заходило за тучу тихим вечером. Выписан-
ные в мягких тонах облака наслаивались друг на друга,
линия за линией, и по мере того как мои глаза двигались
254


по их краям, я чувствовал живые линии, как чувствовал
живое линеарное движение в баховских бранденбургских
концертах. И для меня впервые стало возможно смотреть
картину так же, как я слушал Баха - в молчаливом
восхищении, без необходимости «понимать».
Еще одна картина привлекла мое внимание. Она была
более трудной. В отличие от остальных, это были просто
пятна цвета, без градаций и нюансов, простые утвержде-
ния. Поперек пятен цвета вырастала угловатая форма
черного железного моста. Днем ранынея бы не смог долго
смотреть на нечто столь застывшее и бесцветное, на эту
агрессивную пустоту. Но теперь на моих глазах мост начал
двигаться, в великом ритме подъема и крушения, как
бетховенская симфония; это была полнота ритма, которую
я мог переживать лишь мгновениями.
Я покинул комнату и пошел прогуляться в одиночес-
тве. Эти картины были самой сущностью человека, общес-
тво которого было мне приятно. Это было чем-то, чего он не
мог бы объяснить, но что он пережил, что хранил в памяти
и сумел передать. Это была не философия, не религия, не
сцены природы; это просто было.
Увидев его, я спросил, было ли то, что он рисовал,
Бахом или Бетховеном; я не называл имен, я пытался
выразить качество движения жестами. Радость узнавания
промелькнула между нами; дверь для меня открылась.
Позже я пытался дать ему прослушать записи Бетхо-
вена, но ему было скучно. Из музыки он любил только Луи
Армстронга и рэг-тайм. Когда я начал читать ему главу из
«Моби Дика» о белизне Кита, которая для меня передавала
восторг, подобный его переживаниям, он заснул. По-
видимому, задача быть действительно собой в тридцатые
годы требовала полной отдачи и не оставляла времени для
исторических параллелей. А Доув представлялся мне едва
ли не единственным, по крайней мере в Соединенных
255


Штатах, разве что за исключением одного-двух дзенских
«роси», человеком, который был действительно собой.
Вечером он показывал мне картины прошлых лет. Я
вошел в их мир, и всюду, куда падал мой взгляд, я
чувствовал жизнь формы и цвета. Странные формы и
фигуры приветствовали меня движением моих собствен-
ных переживаний, тонами моих собственных чувств, толь-
ко расширенных и укрепленных. Здесь не было фантазий
или символов, это было репрезентацией реального мира,
как Доув перелфивал его, и как я мог пережить благодаря
ему. Тридцатью годами позже я мог почувствовать нечто
похожее благодаря нашим классам, и один-два раза под
ЛСД. Картины утихомиривали мои мысли, они непосред-
ственно воздействовали на восприятие, как никакая живо-
пись до того.
В последующие годы, бывая в Нью-Йорке или побли-
зости, я никогда не упускал случая зайти на выставку
Доува в «Америкен Плейс». Хозяин галереи, Альфред
Стиглиц, создавал условия, в которых вещи говорили сами
за себя. В нескольких кварталах от фешенебельного Музея
Современного Искусства его галерея дышала простотой.
Народу было немного, и в голых, белых комнатах можно
было в одиночестве достигать спокойствия ума, при кото-
ром картины начинали говорить. Эти картины, разумеет-
ся, трудно было постичь с одного взгляда. Их невозможно
было также изучать, интерпретировать или критически
сопоставлять, так же как это было невозможно для меня,
когда я слушал музыку. Можно было лишь оставаться с
ними один на один, освобождаться от принесенного с собой
беспокойства, и они начинали быть.
Летом 1935 года (когда был нарисован «Алтей»), я
снова гостил у Доувов; они были полны возбуждения по
поводу новой картины.
256


Видели ли вы когда-нибудь «Farrebique» - фильм о
том, как проживается год на французской ферме? Позже
ему искусно подражал Дисней в «Цветущей пустыне».
Благодаря искусному использованию камеры можно ви-
деть, как растут растения, как почки набухают и раскры-
ваются у вас на глазах. Но этот фильм был создан в 1950
году, а я рассказываю о времени на пятнадцать лет раньше.
Доувы таинственно говорили о новой картине, она
называлась «Козел», и при первой возможности я пошел
наверх, чтобы посмотреть на нее. Когда я снова видел ее
позже, я отметил, что это небольшая картина, но тогда она
показалась мне занимающей всю стену. Действительно,
там было достаточно места для череды заснеженных гор-
ных вершин, на краю которой покоилась полная луна; в
действительности это была голова козла с закрытыми
глазами, а горная цепь была коричневым и белым очерта-
нием его спины, волнисто развертывающейся от головы к
хвосту, где мой глаз соскользнул по бедру и ноге и
наткнулся на бездну, над которой вырастала, наполняя
картину, большая, закругляющаяся, коричневатая форма.
У меня перехватило дыхание, когда я понял, что это -
эрекция козла, или скорее сам козел становится эрекцией,
растущей и набухающей к расщелине, теплой и глубокой,
как ночь или сама земля. Жизнь струилась из закрытых
глаз и луноподобной головы, вдоль сияющих холмов спины
и вниз через землистые чресла к бесконечно чувствитель-
ному краю, парящему над столь же чувствительным раз-
вертыванием.
Того, что мастерский кинематограф сделал позже с
жизнью растений, Доув достиг здесь с помощью непод-
вижных масляных красок, изображая предельную, какая
только возможна в жизни животных, взаимосвязь.
Из всех картин, какие я когда-либо видел, это един-
ственная, где акт любви не иллюстрируется или символи-
9 Зах.313
257


зируется, а полностью ощущается и воспроизводится в
материале. Это похоже на то, как Стиглиц называет свои
фотографии: эквивалент.
Меня радует, что столь многие организмические и
оргастические тенденции авангардистской философии,
поэзии и психотерапии столь полно предвосхищаются в
глубоко земных и беспощадных взаимоотношениях, кото-
рые удалось Доуву установить с естественными процесса-
ми.
Доув умер раньше, чем кто-либо в моей среде мог
услышать про Дзен. Но я не усомнюсь назвать его дзенским
мастером. Я полагаю, что независимо от его интеллектуаль-
ного развития, во время своей длительной зрелости он
рисовал в состоянии покоя, практически без всякой теории
и с полным вниманием, и в мире природы не было ничего,
от чего бы он был закрыт. Они с Редз были полным миром
сами по себе; они жили замкнуто и очень скромно, едва ли
с кем-нибудь встречаясь. Но в кетевомокском яхт-клубе,
где каждый владелец лодки был Капитаном Джонсом или
Капитаном Смитом, ему, лодочному сторожу, однажды
было сказано: «Мне нравится выходить с тобой в море,
Коммодор!»
С Доувом человек оказывался в большей степени
связанным с реальностью - водой внизу, ветром вокруг, и
маленькой лодчонкой посредине - не из-за чего-то, что он
говорил, а просто благодаря его присутствию, как это
происходило и с нами, двенадцати летними мальчуганами
в лесу. Это была не зрительная или воображаемая связь, как
у большинства людей и большинства художников, а связан-
ность всего организма, как между двумя элементами
«Козла». То, что эта связь могла достичь холста, и посред-
ством холста - меня и других, было возможно только
потому, что между миром и холстом не было никаких
258


предпосылок и вычислений, а только живые пути челове-
ка.
Пришла и прошла война. Я снова встретился с
Артуром семь лет спустя, в 1946 году, за три месяца до его
смерти. Они с Редз жили там, где я видел их в последний
раз - в маленьком почтовом домике на берегу пруда на Лонг
Айленд, который они в конце концов купили. Они заново
настелили высокие полы после того, как их затопило во
время урагана, укрепили стены, так что у них было
наконец тепло и уютно.
Для Редз, которая так долго обходилась без удобств, с
ее слабым здоровьем и сильным духом, это наконец было
домом. Но Артур был в постели. Он никогда не жалел себя,
занимаясь живописью в мире, который имел так мало
интереса к посланиям чувств.
Они с Редз приняли все вызовы и неудобства, которые
окружали их в течение многих лет в разных местах их
жизни. И наконец у него сдало все сразу - легкие, сердце
и почки. У них появились новые друзья: местный врач,
который не брал денег за свои визиты, и сиделка из
государственной больницы, которая с любовью помогала
Редз ухаживать за больным. Однако мужчина, который
всегда все делал для себя сам, от смешивания красок до
поддержания своего дома (плавал ли он или стоял на земле),
теперь не мог пройти по комнате. И все же он был
настолько же здесь, как тогда, когда я впервые его
встретил - полностью присутствующий для реального
мира, с которым он, в отличие от большинства из нас,
никогда не терял контакта.
Он все еще рисовал. Одна из его наиболее волнующих
картин была написана, когда он был в постели. Это
«Попытка убийства по соседству», и я полагаю, что ни одно
произведение искусства не вырастало более непосред-
ственно из почвы настоящего.
9*
259


В ближайшем к Доувам доме жило несчастливое
семейство. Там постоянно кричали на двух маленьких
детей и слышались ссоры между мужем и женой. Однажды
ночью крики перешли в вопли и визг, который длился
несколько часов - сначала вопли ярости, потом ужаса.
Позже Редз узнала, что женщина застрелила мужа, пыта-
лась убить детей, а потом покончила с собой.
Артур лежал в постели, неспособный двигаться. На
следующий день он не мог говорить, также и на второй
день. На третий Редз приготовила для него краски и холст,
и он проработал, не говоря ни слова, пока не закончил
картину.
«Попытка убийства по соседству» - это сочетание
чистых красок и движения. Невыразимые глубины и
отношения воплощаются в формах и красках. Может быть
это нечто подобное тому, что сделал бы Рембрандт с
Распятием, если бы присутствовал при этом событии и
если бы в его время было возможно подходить к живописи
без предвзятости, с опытом всей жизни художника, но с
умом начинающего.
260


эпилог


В группе людей, работающих вместе даже короткое
время, появляются чувства уважения и расположения друг
к другу, какие нечасто можно встретить. Мы работаем над
нашими общими человеческими свойствами, лежащими
глубже многих культурных различий.Хотя наши группы
редко предлагают драматичность (и мелодраматичность)
«групп встреч» с их словесным противостоянием, здесь
возможна очень непосредственная и глубокая встреча
людей, проникнутая чувствительностью и эмоциональной
честностью, без какого бы то ни было использования
«техник» в обычном смысле слова. Участники более
длительных семинаров начинают создавать дружествен-
ные отношения со своим окружением, как бы консерватив-
но оно ни было в остальных отношениях, поскольку мы
перестаем обращать так много внимания на идеи по поводу
поведения, и начинаем чувствовать, каково поведение на
самом деле. Хотя наша работа по своей природе подрывает
всяческие установления и институты, по сути она лишь
впускает свежий воздух и солнечный свет туда, куда они
ранее не допускались. Каждый, в той мере, в какой он
может допустить солнечный свет, чувствует, что становит-
ся более человечным; и допустив немного света, человек
становится способным допустить больше. Наконец он
приходит к тому, что принимает городское как сельское,
или сельское как городское; принимает как ночь, так и
день.
Как я отмечал, несмотря на вдохновляющие прозрения
работа проходит медленно. Восприятие сменяется отвлече-
нием, прозрения - сопротивлением. Внимание ослабевает,
262


человек утомляется. Дорога редко оказывается прямой, и
мы должны быть готовы двигаться окольными путями.
Иными словами, наши занятия - это работа, и они требуют
дисциплины. Если ведущий будет навязывать эту дисцип-
лину, это окажется противоречащим самой задаче; ему
необходимо своим присутствием и опытом (или, если этого
не хватает, умением) возбуждать в группе интерес, кото-
рый привлечет внимание и поможет преодолеть отмели.
Таким образом перед нами стоит трудная, хотя и
прекрасная задача. Мы должны искать жизненность в
себе, что пробуждает ее в других. Если мы инструктируем
и объясняем, мы делаем то же самое, что происходит в
обычном образовании, хотя бы это и казалось противореча-
щим ему на поверхности. Мы просто заменяем старые
авторитеты новыми. Если мы играем в игры, используем
техники, которые нашли полезными, мы попадаем в
другую ловушку, где все, может быть, получают много
удовольствия, но мало прозрения.
Из этих боковых путей первый может оказаться
интеллектуально влиятельным, и обладает некоторой
политической и социальной ценностью, а второй может
поколебать в людях определенные привычки и привести
их к новым удовольствиям, которые могут воспринимать-
ся как освобождение. Я сам за годы ведения групп не раз
оказывался на одном из этих боковых путей. Это похоже
на то, как из колодца нужно сначала откачать грязную
воду, прежде чем потечет чистая. И хотя грязная вода тоже
может быть полезной, из этого не следует, что не нужно
искать чистую воду. Когда она появляется (а она может
появляться, исчезать на долгое время и опять появляться)
- это узнается безошибочно.
263


Такая чистая вода, протекающая через группу людей,
может - и Шарлотта считает это своей единственной
задачей, - проникнуть через их кожу и пробудить их к
жизни.
264


ПРИЛОЖЕНИЯ


А. ЭЛЬЗА ГИНДЛЕР:
Arbeit am Menschen.
Термин «чувственное сознавание» широко употребля-
ется в последние годы, часто без знания его значения и
происхождения. Впервые, около 1950 года, его предложи-
ла Шарлотта Селвер; это было названием ее варианта
работы, начатой Эльзой Гиндлер в Берлине сорока годами
ранее.
Гиндлер была учительницей физкультуры. В возрасте
около двадцати лет она заболела туберкулезом; врачи сочли
ее безнадежной и посоветовали уехать из города и провести
оставшиеся дни на чистом воздухе Альп. Для молодой
учительницы из рабочей семьи это было недостижимо.
В те времена не было техники избавления больного
легкого от необходимости дышать, чтобы дать ему отдых.
Но у Гиндлер появилась интуиция, что посредством покоя
и внимания она может прочувствовать свои внутренние
процессы и найти способы выздороветь. Ее задача состояла
в том, чтобы стать настолько чувствительной к дыханию,
чтобы дышать здоровой частью легких и давать покой
больной части.
Задача, которую она поставила перед собой, - добиться
полной сознательной вовлеченности в дыхание, - почти
соответствует тому, чем занимаются ученики Дзен, назы-
вая это «медитацией», хотя в 1910 году Гиндлер, конечно,
ничего не слышала о Дзен и экспериментировала на свой
страх и риск. Поскольку дыхание включает больше широ-
ких мышц, чем любая другая базовая жизнедеятельность,
266


это означало пробуждение ее внутренней гибкости в очень
большой степени, требовало алертности всей сенсорной
нервной системы, потому что возбуждение в любой части
организма как камешек, брошенный в воду, мог вызвать
реакции повсюду. В такой критической ситуации любое
нарушение дыхания было губительным. С другой стороны,
если внутреннее функционирование было хорошо прочув-
ствовано, можно было сознательно устранять помехи, что-
бы прекратить вмешательство во внутреннюю тенденцию
организма к регенерации.
Это открытие и практика Гиндлер стали основой всей
нашей работы.
В течение года Гиндлер вылечила себя, к удивлению
врачей. Один из них, встретив ее случайно на улице и
пригласив в кабинет, чтобы осмотреть, на ее объяснения
переменился в лице и угрюмо воскликнул: «Чудеса иногда
все же происходят!»
267


Но с этих пор она не могла продолжать преподавать
гимнастику. Ее вдохновляло открытие, что можно научить-
ся чувствовать свое собственное функционирование и до-
пускать изменения в установке, с которой осуществляется
это функционирование, и это может стать подходом к
жизни, совершенно отличным от обычного обучения и
практики. То, что поначалу было интуитивным самолече-
нием, стало мировоззрением и мировосприятием, выходя-
щим далеко за пределы лечения болезни. До самой своей
смерти в 1961 году она следовала этому подходу, экспери-
ментируя и обучая многих преданных учеников. Она не
давала своей работе более специфического наименования,
нежели Arbeit am Menschen (работа с людьми) или Nachent-
faltung (разворачивание впоследствии) (*).
В течение последних тридцати лет жизни Гиндлер
тесно сотрудничала с другим выдающимся исследователем
процессов обучения и творчества, - Хайнрихом Якоби. Его
классы в Цюрихе, посвященные импровизации в музыке,
актерском мастерстве и живописи, постепенно соедини-
лись с ее уроками в летней школе в Цюрихе.
Когда я учился у Якоби в 1962 году, он преимущес-
твенно интересовался образованием, и его класс был запол-
нен молодыми учителями общеобразовательных школ.
(*) Глубокое сострадание и реалистический характер
Гиндлер проявились в том, что она не только продолжала свои уроки
во время бомбардировки Берлина в конце Второй мировой войны, но
вела специальный класс для еврейских учеников, рискуя попасть в
концентрационный лагерь. Она укрывала многих еврейских учени-
ков в подвале своего дома, делясь с ними скудным пайком. По
трагической иронии судьбы за неделю до вступления русских в
Берлин нацистский юноша бросил зажигательную бомбу в ее
дом; ее еврейские ученики лишились пристанища, были схваче-
ны нацистами и убиты. Во время пожара сгорели все ее записи.
Я полагаю, что это был самый тяжелый удар в ее жизни, хуже
месяцев бомбежки или юношеского туберкулеза.
268


Якоби был убежден, что то, как дети спонтанно учатся
говорить, может быть прототипом любого обучения. Пос-
кольку это было далеко от методов общеобразовательных
школ, многие его ученики приходили к разочарованию в
своей профессии. Одна из учениц задала ему вопрос, что же
ей делать, раз уж она поняла, насколько неестественному,
даже деструктивному способу обучения она должна будет
следовать. Я никогда не забуду его ответа: «Зачем же
бросать это? Ваше место займет кто-то гораздо менее
заботливый. Делайте свое дело и не тревожьтесь. Но время
от времени будут возникать моменты, когда вы сможете
научить большему, чем от вас формально требуется. Тогда
вы сможете, вместо обычного инструктирования, заронить
семя независимого исследования». Он умер годом позже.
Якоби опубликовал одну или две небольшие статьи.
Значительные по объему записи его уроков все еще гото-
вятся к публикации в Германии. Он был уверен, что нет
неодаренных людей.
Шарлотта Селвер была одной из немногих учениц,
привезших работу Гиндлер в Соединенные Штаты перед
Второй мировой войной. С 1938 года она активно разраба-
тывает здесь свой подход к этой работе. Она долго искала
название для него, и в конце концов остановилась на
широко теперь известном словосочетании «чувственное
сознавание» (sensory awareness), подчеркивая сознавание
непосредственного восприятия в отличие от интеллекту-
ального или обусловленного сознания, вербализованного
знания, к которому преимущественно стремятся в обыч-
ном образовании и обучении.
Работа Шарлотты развивалась медленно. Ее первые
знакомые в этой стране говорили, что американцам никог-
да не хватит на нее терпения. Но в сороковые годы ею
заинтересовался ряд психоаналитиков, и некоторые них -
Эрих Фромм, Клара Томпсон и Фредерик Перлз, - стали ее
269


учениками. Перлз позже включил многое из того, чему
научился на ее уроках, в гештальттерапию.
В 1956 году Шарлотта познакомилась с философом и
ориенталистом Аланом Уотсом, который, когда она с ним
работала, воскликнул: «Это же настоящий дзен». Позже
они вместе провели много общих семинаров, сначала в Нью-
Йорке, потом в Калифорнии.
В 1963 году, будучи представлена Аланом Уотсом,
Шарлотта провела первый семинар в только что открыв-
шемся Эсаленском Институте. Это быстро привело к
широкому распространению популяризованных и часто
искаженных вариантов чувственного сознавания по всей
стране. Интерлюдии «чувствования» стали включаться в
различные психологические и социологические семина-
ры, проходившие в этом прекрасном уголке над Тихим
океаном, и молва об этом замечательном отдыхе от разго-
воров, создаваемом невербальными переживаниями, рас-
пространялась все шире. В том же году и я, после пяти лет
обучения, начал участвовать в проведении семинаров.
В 1966 году мы с Шарлоттой начали сотрудничать с
Центром Дзен в Сан-Франциско, основываясь на моментах
общности между чувственным сознаванием и практикой
Дзен. Это сотрудничество с каждым годом расширяется.
Значительным этапом в распространении этой работы
было основание Фонда Шарлотты Селвер - некоммерчес-
кой организации, занимающейся распространением запи-
сей, публикацией бюллетеней и книг, регистрирующей
преподавателей чувственного сознавания, и другими фор-
мами продвижения этой работы в Соединенных Штатах.
270


В. ЗАМЕТКИ О ДЗЕН
Все меньше становится людей, которые не были бы
знакомы с Дзен-буддизмом хотя бы интеллектуально, если
не говорить об опыте практики дзадзен. Существует пре-
красная литература по Дзен, которую заинтересованный
читатель найдет во многих библиотеках. Тем не менее
может быть полезным, если я попытаюсь пояснить частые
отсылки к Дзен и дзадзен в этой книге.
Дзен - наименее интеллектуальная, в наибольшей
степени основывающаяся на опыте форма буддизма, кото-
рая получила наибольшее распространение в Японии. Сам
я не прошел специального обучения в этой области, и не
имею большого опыта; многие читатели возможно знают о
буддизме больше, чем я, и многие возможно обладают
большим или более глубоким опытом в дзадзен. Мои
заметки основываются исключительно на сильном чувстве
сходства, о котором мне говорили и многие люди, связан-
ные с этой практикой. Я хотел бы попробовать прояснить,
что представляется мне включенным в это сходство, а что
нет, даже рискуя показаться слишком самонадеянным,
если я коснусь некоторых важных и тонких тем.
Буддизм на западе обычно классифицируется как одна
из «великих мировых религий». Это ведет к предположе-
нию, что в нем есть «вера», как, например, в христианстве,
и космология, как во всех религиях, включая индуизм.
«Восьмеричный Путь»представляется аналогом Божьих
Заповедей, «медитация» - размышлений христианских
отшельников или патриотической теологии, формы и
271


церемонии - символических ритуалов христианской цер-
кви, синагоги или мечети.
Поскольку чувственное сознавание, как мы с Шарлот-
той его практикуем, ставит под вопрос все установленные
паттерны, как в области жеста, так и в области мысли
(установившиеся ли постепенно в культуре, или обуслов-
ленно вмененные индивиду), кажется существенным вы-
яснить, не делает ли Дзен нечто похожее. Кроме того,
поскольку многие прозрения, возникающие в нашей прак-
тике, часто называют «религиозными переживаниями»,
важно выяснить, что может означать для нас слово «рели-
гиозный». Я надеюсь, что выразив вкратце свое ограни-
ченное понимание Дзен, я смогу прояснить эти вопросы.
Прежде всего я не побоюсь сказать, что Дзен-буддизм
можно объяснить не в большей степени, чем саму жизнь.
Не существует системы координат, которой он бы соответ-
ствовал. Но можно назвать многое, чем он не является.
Дзен-буддизм - это не религия в том смысле, как я
понимал бы это слово. В нем нет божества или веры, нет
откровения и иерархии в том смысле, в каком это понима-
ется в христианстве. Это также не философия, если пони-
мать философию как систематизацию опыта в виде концеп-
туальной структуры, или организацию понятий в систему.
Но не будучи ни философией, ни религией, - ни физичес-
ким, ни метафизическим, - Дзен занимает в сознании
своих последователей то место, которое в сознании запад-
ных людей занимают эти дисциплины.
Я назвал бы Дзен-буддизм отношением или установ-
кой, достигаемой интуитивно посредством примера, ин-
теллектуальной самодисциплины и ясно распознаваемого
опыта, передаваемого невербально или полувербально,
легко перетекающего в относительность, которая для меня
в своей основе является не доктриной, а узнаванием.
272


В Дзен-буддизме, в отличие от чувственного сознава-
ния, есть ритуалы. Но они не имеют символического
значения. В отличие от Евхаристии, например, японская
(практически - дзенская) чайная церемония не имеет
никакого значения за пределами того, что непосредствен-
но переживается и выражается. Она целиком происходит
здесь и теперь, и не имеет отношения ни к прошлому, ни
к будущему, ни к иным мирам. Мастер Чайной Церемо-
нии, будучи просто тем, что А.Маслоу назвал бы «самоак-
туализировавшимся человеком», должен быть вовлечен-
ным в гораздо большей степени, чем требуется от священ-
ника, который может опираться на сверхъестественные
силы, посылаемые «свыше», так что сам человек может
быть незначим.
Буддийские писания не являются «божественными
откровениями» или основами веры в то, что не было
пережито. Буддийские обеты - это посвящение себя чему-
то, а не подчинение Господним приказаниям. Буддийские
молитвы перед едой отдают должное средству существова-
ния, полученному благодаря «трудам других людей и
страданиям других форм жизни», не являясь благодар-
ностью персональной доброте «Всемогущего», который
поставил все другие существа на службу человеку.
Мне кажется, что благодаря отсутствию авторитарной
структуры не может быть «психологии буддизма», в смыс-
ле фрейдовской психологии иудаизма и христианства.
Наоборот, психологи все более обращаются к изучению
Дзен не для того, чтобы объяснить его в своих терминах,
а чтобы понять себя в его терминах.
В Дзен есть секты, различающиеся акцентированием
тех или иных аспектов практики, и в нем есть организа-
ция, так что я полагаю, что слово Дзен следует писать с
большой буквы. Названия экзистенциализма, гуманисти-
ческой психологии и чувственного сознавания - западных
273


движений в аналогичном направлении, - можно писать с
маленькой буквы; им не хватает многих веков, в течении
которых люди посвящали себя развитию форм Дзен, кото-
рые буддийские тексты уподобляют пустоте.
Дзадзен - это название буддийской «медитации». Но
это слово легко может вести к неправильному пониманию.
Читатель может быть уже был несколько озадачен исполь-
зованием этого слова на протяжении всей книги. Традици-
онное западное понимание медитации состоит в размыш-
лении над тайнами «жизни» и «смерти», «добра» и «зла»,
«Бога» и «человека» и пр., что в этимологическом смысле
слова подразумевает думание о них. Дзадзен - прямая
противоположность этого. Слово «медитация» и не следо-
вало бы использовать, если бы только с ним в глазах
западного человека не было связано представление о един-
ственно возможной альтернативе думанию и деиствованию
ради мирских выгод.
Практика дзадзен разумеется не ведет к приобрете-
нию сокровищ на земле, даже если шеф рангунской
полиции, как пишет адмирал Шеток, проводит таким
образом шесть недель в году, а в соседней келье может
оказаться владелец местной молочной компании. Хотя
медитация - это не имеющий себе равных инструмент для
более полной жизни, как показывают утверждения саму-
рая, приведенные в качестве эпиграфа к этой книге, - это
все же полный поворот в сторону от «практических» дел.
Отличие от христианской «медитации» состоит отчасти в
том, что медитирующий не стремится к приобретениям не
только в этом мире, но и в том. Так что это дзадзен
отворачивается и от первостепенных интересов нашей
религии, которые состоят в том, как обнаружить волю
внешнего Бога и подчиниться ей, чтобы в будущем быть
принятым на его небо.
274


Дзадзен состоит в сидении в течение длительного
времени без слов, без движений, без мыслей, на маленькой
подушечке или мате. Сидеть следует, если возможно, в
позе лотоса, полу-лотоса или, по крайней мере, со скрещен-
ными ногами на ягодицах, хотя это правило не является
абсолютным. Глаза приоткрыты, но опущены, и хотя
человек не спит и разумеется видит, он не смотрит. Здесь
нет, как часто бывает в йоге, контролирования глаз:
контролируется только импульс к блужданию. Точно так-
же не контролируется движение - контролируется позыв
к движению. Мышление также не контролируется, но
контролируется компульсия к мышлению.
Таким образом организм освобождается от привычных
побуждений к действию и остается свободным для воспри-
ятия. Но для восприятия чего? Это не мыслительные и не
мышечные рефлексы, это не наблюдения, которые сведе-
ны к минимуму; это рефлексы всего чувствующего аппа-
рата. Если возникает звук, человек не слушает его, если
возникает запах, человек не допускает ассоциаций. Боль
в ногах не должна вести к суждениям или мыслям. Тогда
что же воспринимается? Сенсорно - все, интеллектуально
- ничего. То, что звучит, слышится, но чисто, само по себе,
как будто этого никогда не было ранее. Боль переживается,
но без тревоги и заботы. Если узнавание приходит, - оно
приходит, но не становится предметом размышления.
Но все это не является «целью» дзадзен; «цель»
определяется как Просветление, которое, как и сам Дзен,
по сути дела неопределимо. Я мог бы сказать, что это -
полное переживание существования, но строго говоря, так
говорить - бессмысленно. Важно, однако, что начинающе-
му дается инструкция отдать все свое внимание дыханию
(часто ему предлагается считать свои вдохи, от одного до
десяти), не допуская во внимание ничего иного, кроме
позы. В таком случае, очевидно, все чувственные воспри-
275


ятия, кромепроприоцепции и ощущения тяжести, оказы-
ваются отвлечениями. Никто не может ожидать, что начи-
нающий будет от них свободен, но его внимание должно
направляться только на сидение и дыхание. Такого рода
внимание является центральной, если не исключительной,
темой и нашей работы.
Во всем мире, я полагаю, дыхание полагается цен-
тральной особенностью жизни и связывается с самой ее
сущностью; достаточно вспомнить такие слова и выраже-
ния как «дух», «одушевленное» (существо), «дыхание
жизни», «последний вздох». Оно также представляет
собой наше наиболее регулярное и интимное отношение со
средой. Его беспрепятственное функционирование вклю-
чает больше гибкости и работы мышц, чем любая другая
деятельность организма. Наконец, это единственная подо-
бная деятельность организма, которая управляется как
произвольной, так и непроизвольной нервной системой.
Забота о дыхании в дзадзен не подразумевает стремле-
ния к его усовершенствованию; человеку следует лишь
становиться все более и более сознательным по отношению
к нему. Разумеется, такое сознание может легко превра-
титься в «самокопание» или неловкость, что всегда подра-
зумевает разрыв в личности и непроизвольный самокон-
троль. Но в дзадзен, как и в практике чувственного
сознавания, человек через некоторое время может почув-
ствовать, что он не столько сознает дыхание, сколько
сознателен в дыхании. Человек отождествляет себя с
дыханием и перестает быть его наблюдателем. То, что
сознается как препятствие дыханию, становится препят-
ствием, преградой самому себе, будь это «внешняя» или
«внутренняя» сила: наблюдение за собой, интроспекция
становится ограничением, как стягивающая грудь одежда.
Более того, это уже не ограничение самого себя, это
ограничение жизни. Исчезает разделение на себя и дру-
276


гих, на наблюдаемого и наблюдателя; критика себя, да и
любая критика вообще, становится невозможной. Это уже
не дыхание человека; человек есть дыхание. Дыхание - это
то, что есть человек.
Но дыхание не происходит в вакууме, для него нужен
воздух, так же как нужен живой организм. Дыхание - это
не воздух, и это не организм: это взаимодействие между
ними. Если человек дышит, он находится во взаимодейст-
вии. Он оказывается каким-то образом и внутри, и снару-
жи.
Это не должно занимать нас как теория. Но как
переживание это может прояснить для нас действия буд-
дийских борцов во Вьетнаме, которые сжигали себя зажи-
во, возможно потому, что они чувствовали, что реальность
вне них более чем соответствует их самопожертвованию, и
совершали этот предельный шаг в качестве реакции на
узнавание, а не на давление Идеи. Это может также
пояснить атрибут Будды как Сострадающего, и странно
звучащий буддийский обет спасти все чувствующие су-
щества. Разница между тем, кто ищет Спасителя, и тем,
кто клянется спасать, соответствует разнице между тем,
кто поддерживает разделение между собой и другими, и
тем, кто чувствует, что от этого разделения можно отказать-
ся. Обет спасать всех живых существо может означать
лишь чувство, что между мной и всеми живыми существа-
ми нет реальной границы.
Такое утверждение не может быть сделано в иудео-
христианском контексте абсолютов. Как в открытии Эй-
нштейна, это было бы реальностью взаимосвязей всего,
которая только и имеет значение.
Таким образом понятно, почему я выдвигаю семанти-
ческие возражения против использования термина «рели-
гия» в качестве обозначения этого более глубокого и по-
видимому более истинного переживания, которое обще
277


всем художникам, поэтам, музыкантам, танцорам и влюб-
ленным, как и многим «религиозным» людям в истории,
многим, кто терпеливо следует различным формам меди-
тации, и которое может быть также плодом терпеливой и
любящей практики чувственного сознавания. Эта практи-
ка постепенно сбрасывает с себя верования, символы,
символические ритуалы, как в Дзен, свободная от наград
и наказаний, молитв и суждений, надежд и разочарова-
ний, полная здесь и теперь.
278


С. ОТЧЕТЫ
Я помещаю здесь эти отчеты, поскольку их непосред-
ственность и живость кажется мне ценным дополнением
к тому, что уже было сказано.
/1/ (Психолог, лидер групп). На одном из первых
занятий Шарлотта провела около часа, работая с нами над
заданием, которое на первый взгляд казалось очень про-
стым: один человек в паре поднимал руку другого и
возвращал ее на место. Но по мере того, как Шарлотта с
нами работала, ее мягкие предложения освобождали нас от
всякого рода деятельности, не связанной непосредственно
с простой задачей поднять руку партнера и снова опустить
ее. В моем восприятии себя возникла какая-то ясность, я
оказался способным отказаться от всякого рода ассоциаций
и не имеющей отношения к делу мышечной активности и
просто позволял своей руке быть поднятой или поднимал
руку партнера. Я пришел к тому, чтобы перестать заботить-
ся о партнере, я отказался от оценки близости или отдален-
ности, привлечения или отталкивания. Я перестал вспоми-
нать другие случаи, когда поднимали мою руку или я
поднимал чью-то руку. Я отказался от сексуальных конно-
таций прикосновения. Я перестал заботиться о том, держу
ли тело прямо. Я не делал ничего иного, кроме как позволял
поднять свою руку или поднимал руку партнера. В некий
момент ясности я, как мне кажется, пережил то, что
Шарлотта имеет в виду, когда говорит «быть полностью
присутствующим для того, что вы делаете», и я получил
некоторое ощущение восторга жить, полностью присутст-
279


вуя в том, что происходит. В этом событии была невероят-
ная ясность, была изумительная простота в том, чтобы
просто позволять другому поднимать мою руку или давать
себе поднять руку партнера. Но в то же время это было
распознавание невероятно полного и сложного процесса,
который обычно затемняется и запутывается различными
ассоциациями, сдерживанием мышц, попыткой припи-
сать значения, намерения и трансфертные эмоции ситуа-
ции, к которой они не имеют отношения.
На короткое время этого эксперимента я был полным,
холистически функционирующим существом. Я не был
умом, несомым телом. Переживание было захватываю-
щим. Я никаким образом не затушевывал экзистенциаль-
ное событие, состоявшее в том, что мою руку поднимали,
- ни прошлым опытом, ни планированием будущего. Я
просто был в настоящем, и пережил в эти немногие минуты
взрыв энергии, повышенное сознавания и восторг творчес-
тва, которые я знаю по прошлому опыту, но природу
которых я раньше не понимал так ясно. На семинаре было
много других экспериментов, но этот выделяется для меня
моментом понимания, которое никоим образом не является
интеллектуальным, и которое так плохо передается в
интеллектуализациях. (С.К.)
/2/ (Фотограф). Однажды вы предложили нам накло-
ниться и снова выпрямиться. Я не знал, как мне быть, я
прямо-таки окаменел: я не мог сделать этого в течение
долгих лет. Я знал, что упаду, или мне придется встать на
четвереньки, чтобы снова подняться. Но, сжав зубы и
сдерживая дыхание, я все же сделал это - вниз и вверх, так
быстро, как мог. Я не наклонился слишком низко, но я
наклонился и снова выпрямился, не упав. Как это могло
случиться?
280


Мы делали это снова и снова. Каждый раз я осмеливал-
ся наклоняться все ниже, и немного медленнее. Странно,
что чем медленнее я делал это, тем это было легче и мягче.
Я начал чувствовать равновесие туловища, сгибание в
коленях, напряжение мышц в бедрах. Это было все еще
пугающим и немного болезненным, но чудесным! Дей-
ствительно наклониться и снова выпрямиться - моя голова
говорила мне, что я этого не могу. Я не мог сделать этого
раньше, пока я не перестал слушать свою голову и не дал
телу выполнять свои нормальные функции. Много позже
я обнаружил, что могу также встать на колени и сесть на
пятки, что раньше вызвало бы во мне агонию.
После многих экспериментов я начал понимать, что
моя обездвиженность была результатом сжимающихся от
страха мышц, которые, в свою очередь, мешали дыханию
и кровообращению. Я боялся упасть, боялся боли, боялся
неудачи и позора, и эти страхи сжимали все мои мышцы,
лишая меня подвижности. Понимание пришло в этих
экспериментах к самим мышцам; мне удалось отказаться
от этого сдерживания и я мог свободно двигаться, с
блаженным чувством здоровья.
Одновременно с этим пришло понимание, что если
удастся отказаться от этого прерывания дыхания и крово-
обращения сжатием мышц, то в результате я смогу быть
гораздо более открытым к «внешнему миру». Естественно,
новооткрытая способность становиться на колени и накло-
няться вызвали наибольшее удовольствие в саду, где я
раньше кряхтел и стонал, поднимаясь и опускаясь, пере-
живал сильную боль в спине и часто тошноту от необходи-
мости наклоняться, когда все мои органы сжимались во
мне. Эксперименты на семинаре показали мне, как хорошо
можно себя чувствовать, когда наклоняешься от тазобед-
ренного сустава, давая достаточно места в туловище для
дыхания и кровообращения. Теперь я наслаждаюсь, накло-
281


няясь и поднимаясь. Прекрасно чувствовать силу и лег-
кость движения, и я даю себе достаточно времени, чтобы
это прочувствовать.
Я обнаружил, что если я открыт и неторопливо внима-
телен к тонким изменениям в себе, я начинаю быть
открытым и неторопливым в своих отношениях со всем
вокруг меня. Я начал обращать внимание на различия в
сорняках, которые выпалываю, и действовать соответ-
ственно этим различиям. Я даю себе время проследить
длинный ломкий стебель мокричника до небольшого цеп-
ляющегося корня, и выдергиваю его, поднимая затем
гроздь стеблей, не разрывая их. Я вытягиваю длинный
корень одуванчика в правильном направлении и точно с
такой силой, чтобы выдернуть его целиком, не разорвав на
куски, которые потом снова разрастутся. Я правильно
берусь за скользкий мятлик, чтобы вытащить ком корней.
И я делаю это, не вредя цветам, растущим рядом с
сорняками. Это не интеллектуальные соображения, это
чистое чувственное сознавание.
Мне нравится также, что я могу быть более тщатель-
ным, когда сажаю растения в землю, точно представляя
себе глубину, которая им нужна, расстояние, которое
должно быть между ними, чтобы им не стало тесно, когда
они разрастутся, чтобы они получали достаточно света. Я
становлюсь более открытым к форме и фактуре, свету и
тени, к аромату цветов, к их листве, и к земле.
Есть ли этому конец? Становясь более чувствительным
к растениям и откликаясь на их нужды, я учусь лучше
слушать и своих детей, друзей, всех вокруг.
Как Вы сказали, после того как мы наклонились и
снова выпрямились: «Вы хорошо чувствуете себя при этом,
да?» - Да.
282


/3/ (Профессор медицины). Я думаю, вы знаете, что
значил для меня тассаджарский семинар. Восхищение
было написано на моем лице, выражалось в поведении, во
всем моем существе. Но мне хочется написать о некоторых
чувствах, которые я пережила.
Я всегда естественно стремилась к чувственному со-
знаванию. Еще ребенком я любила зажмуривать глаза и
следить за абстрактными формами и пятнами света, пля-
шущими на воде, слушать звуки ночи или нюхать запах
старых домов, и все в таком роде. Но Вы открыли для меня
немыслимые перспективы. Вместо того, чтобы задаваться
вопросом, что я могу увидеть, что я могу услышать, какой
запах я могу почуять, я теперь открываюсь переживанию
опыта, каков бы он ни был - внутри себя, в мире природы
вне меня, или в моих отношениях с другими людьми. Мне
предстоит еще долгий путь, потому что переживание без
размышления, подготовки и программирования совершен-
но ново для меня, и я только начинаю его исследовать.
Но все это ничто по сравнению с тем ошеломляющим
открытием, которое я сделала, когда я перебрасывалась
мячом с партнером и обнаружила, что значит в действи-
тельности давать и получать - без контракта и соглашения,
без ожиданий, без прошлого, без будущего, - просто давать
и получать. Что это, что происходит?.. Я прожила пятьде-
сят три года, и по-видимому не получала чего-либо от
человека, - то есть не была способен внутри себя получить
- просто, полно, с благодарностью; впервые это произошло
со мной примерно шесть месяцев назад. Но до этого
перебрасывания мячами я не переживала полностью эту
замечательную способность одного человека давать нечто
другому и получать нечто от другого. Я вдруг почувствова-
ла, что буквально переношусь в другой порядок бытия. На
глаза навернулись слезы. Это несколько смутило меня.
Точнее сказать, это был очень личный момент для меня, и
283


я не хотела оказаться на глазах у других. Я тихо отошла в
сторону, надеясь, что этого никто не заметит.
Вдруг я почувствовала, что Дж.С. дотронулась до моей
руки. Она была рядом, и просто сообщала мне, что она
здесь, если мне это нужно. Я уткнула голову в ее колени,
беззвучно рыдая; я могла разделить этот момент только с
ней. Но конечно же я хочу поделиться этим с Вами, потому
что именно Вы привели меня к этому, и это выражает
больше всех слов, которые я могла бы написать, что
произошло со мной в течение этой прекрасной недели.
(А.Б.)
284


Редакция "Цигун и Жизнь" рассылает почтой
(по минимальным ценам) следующие книги:
1. Косе Утияма-роси, Роберт Эйткин, «Путь к себе:
реальность дзадзен», 348 стр., тир. 4000 экз.
Первая книга в серии «Мастера дзэн».
2. Филипп Капло, «Три столпа дзэн», 480 стр., тир.
4000 экз.
Вторая книга в серии «Мастера дзэн». Содержит:
наставления современных японских мастеров людям
Запада, идущим по пути дзэн; подробные описания
десяти опытов обретения просветления их учениками;
«дхарма-беседу о едином сознании» древнего мастера
Басуя эпохи Камакура и его письма ученикам
3. Чогьям Трунгпа «Аспекты практики», 144 стр.,
тир. 5000 экз.
Комментарии известного тибетского мастера на
Сатипадхана-сутту, лекции по абхидхарме и ответы на
вопросы учеников.
4. Чунлян Алхуан «Обнимая тигра, возвращаюсь к
горе», 288 стр., тир. 4000 экз.
«Сущность тайцзи» в изложении известного ки-
тайского мастера.
5. Ошо, «Пророк», 450 стр., тир. 2000 экз.
Комментарии к «Пророку» Калила Джебрана
6. Ф.Перлз «Гештальт-подход» и «Свидетель тера-
пии», 240 стр., тир. 8000 экз.
Последняя и наиболее значительная работа Фрица
Перлза.
7. «Проснись и рычи», Сатсанг с Х.В.Л. Пунджей,
284 стр., тир. 2000 экз.
Книга одного из самых известных современных
просветленных мастеров Шри Пунджаджи, получившего
прямую передачу от своего учителя Шри Бхагавана
Раманы Махарши.


8. Рамеш С. Балсекар, «Сознание говорит», 448
стр., тираж 2000 экз.
Диалоги с Рамешем С. Балсекаром, современным просвет-
ленным мастером.
9. «Бабаджи Непостижимый, или 108 встреч с
Бабаджи», 288 стр., тираж 3000 экз.
Там куда не ступала нога человека, в пещерах и расселинах
Гималаев пребывают божественные существа, великие йоги и
бессмертные святые. Одного из них - Бабаджи из Хаидакхана
- нашли в пещере у подножия святой горы Кайлаш, где Он
появился чудесным образом. Он находился в состоянии самад-
хи. В нем распознали Махаватара. Его приход предвещали
древние сказания, пророчества и сообщения его учеников.
10. Мантак Цзя, Маниван Цзя, «Пробуждение
целительного света дао», в двух книгах, 752 стр., тир.
6000 экз.
11. Мантак Цзя, «Укрепление и защита внутрен-
них органов», 416 стр., тир. 8000 экз.
12. Мантак Цзя, Маниван Цзя, «Сверхвозможнос-
ти мужчины, доступные каждому», 320 стр., тир. 15000
экз.
Готовятся к выпуску:
1. Гу Люсинь "Пушечные удары"
2. Намкай Норбу "Друнг, Дэу и Бон"
Адрес для писем: 117218, Москва, а/я 30, «Цигун
и жизнь».
Оптовые партии вышеперечисленных книг вы
можете заказать по телефону: (095) 919-87 07.
Розничная торговля:
маг. "Путь к себе", тел.: 257-39 87
клуб "Ямское поле", тел.: 257-04 90


Как пчела ищет всюду нектар со всяких цветов
Ищи учения
Как олень, который находит спокойное место
для пастбища
Ищи уединение, чтобы усвоить все, что ты собрал
Как сумасшедший, вне всяких границ
Иди куда нравится
И живи как лев, совсем свободный от страха.
Интенсивный тренинг
«ПРИКОСНОВЕНИЕ»
(3 дня в загородном пансионате)
В тренинге используются парные техники,
групповые упражнения, одиночная работа,
медитации, дыхательные и двигательные техники,
особые методы осознавания, погружение и работав
измененных состояниях сознания, древний ритуал.
Используются методы индуистской и буддистской
тантры, даосской йоги, суфийские практики, лучшие
разработки современной западной психологии и
оригинальные методы.
В ходе тренинга не навязывается никакая
идеология.
Каждый участник получает свой собственный
уникальный опыт.
Здесь вас не научат «правильно жить».
Здесь вы можете найти силу для того, чтобы
отыскать свой собственный Путь Сердца.
Телефон: 121-36-89
Адрес: 113461, Москва, а/я 26.


ЛР № 070867 от 08.02.93
Подписано в печать 17.10.97 г. Формат 60x84Vi6 Бумага офсетная
Офсетная печать Объем 18,0 п. л. Тираж 4000 экз. Заказ тип. № 313
Издательство «Либрис».
25871, Москва, ГСП, Волоколамское ш., 4
Отпечатано с готового оригинал-макета в типографии ИПО «Полигран»
125438, Москва, Пакгаузное шоссе, 1