Отрицание и полагание - Парпюк М.А., Кизима В.В., Логвинов С.И.

Глава I. Проблема полагания и отрицания в домарксистской философской мысли

1. О зачатках идей полагания и отрицания в мифологии

2. Проблема полагания и отрицания в античной диалектика

3. Развитие идей полагания и отрицания в философской мысли средневековья

4. Диалектика полагания и отрицания в философии эпохи Возрождения

5. Проблема полагания и отрицания в западноевропейской философии XVIII в.

6. Разработка идей полагания и отрицания в философии Просвещения

7. Разработка диалектики полагания и отрицания в немецкой классической философии

8. Вопросы полагаьтия и отрицания в отечественной философии

9. Проблема полагания и отрицания в буржуазной философии второй половины XIX–XX в.

Глава II. Категории «отрицание» и «полагание» в диалектическом материализме
1. Основные черты закона

2. Отрицание отрицания как процесс утверждения

4. Целеполагание как способ мироосвоения

6. Социально-практические и культурно-мировоззренческие аспекты категорий «полагание» и «отрицание»

7. Критика как специфическая форма познания и диалектического отрицания .

8. Методологическое значение концепции отрицания

Глава III. Специфика категории «отрицание» и «полагание» в социальном познании и эстетике
1. Категории отрицания и полаганпя в домарксистской общественной мысли

2. Проблема отрицания и полаганпя в марксистско-ленинской социологии

4. Понимание творчества в структурализме и экзистенциализме

5. Проблема отрицания и полагания в буржуазной социальной философии

Глава IV. Проблема отрицания, полагания, преемственности в естественнонаучном познании
1. Принцип отрицания и проблема преемственности в развитии научного знания

2. Черты отрицания отрицания в развитии физики

3. Становление содержания понятий «отрицание» и «преемственность» в геологии

4. Развитие представлений об отрицании и преемственности в химии

5. Влияние идеи диалектического отрицания на биологическое познание и методологические проблемы его изучения

Автор: Парпюк М.А. Кизима В.В. Логвинов С.И.

Теги: философия монография диалектика история философии диалектический материализм

ISBN: 5-12-001042-3

Год: 1990

Похожие

Вопросы философии 2020 № 2

Проблемы этики. Философско-этический альманах. Материалы конференции. Выпуск 5, часть 1

Глобальный капитал. Том I. Методология. По ту сторону позитивизма, постмодернизма и экономического империализма (Маркс re-loaded)

Феноменологическое движение. Историческое введение

Текст

ОТРИЦАНИЕ
ПОААГАНИЕ
ПАУКОВА ДУМКА

M. А. Парпток, В. В. Кизима, С. Н. Логвинов, Н. В. Дьяченко,
А. С. Кирилюк, Б. П. .Лазоренко, Т. Д. Суходуб, Е. Н. Причепий,
В. П. Загороднюк, М. К. Ян ко в, В. А. Гчядков, А. А. Шморгун,
Е. В. Кривец, М. К. Николова, А. И. Зеленков, Н. М. Роженко,
Б. И. Конвай, А. А. Ивакин, Л. М. Седова, Ю. Г. Пономарепко,
Т. Д. Пикашова
Редколлегия
М. А, Парнюк (ответственный редактор), В. В. Кизима,
С II. Логвинов, Т. Д. Суходуб
Утверждено к печати ученым советом
Кафеары философии АН УССР
Редакция философской и правовой литературы
Редактор Н. Г. Гресько
Отрицание и полагаттие / Парпюк М. Ам Кизи-
ма В. В., Логвипов С. II. и др.; Отв. ред. М. А. Парпюк;
АН УССР. Кафедра философии : Наук, думка, 1990.—
296 с. ISBN 5-12-001042-3 (в пер.) 4 р. 1200 экз.
В монографии комплексно исследуются категории отрицания
и иолагаenя, закон отрицания отрицания, раскрывается
революционно-критический характер мптериапистической
диалектики. Освещается трактовка категорий «отрицание» и «полагапие»
в истории философии, в диалектическом материализме, в
различных пауках, социально-историческая обусловленность их
соцержапия, мировоззренчески и аспект и методологическое
значение для научного аознапия и практического решения
проблем социалистического строительства, обновления советского
общества.
Для научных работников, преподавателей вузов, аспирантов,
студентов.
ISBN 5-12-001042-3 © Кафедра философии АН УССР, 19Э0

ВВЕДЕНИЕ
Принципиальной основой естественнонаучного и
социального познания была «и остается диалектико-материалисти-
ческая методология. Ее нужно и дальше творчески
развивать, умело применять в исследовательской работе и
общественной практике» *. Важным аспектом совершенствования
диалектико-материалистической методологии является
всесторонний анализ философского категориального аппарата.
В условиях осуществляемого в пашей стране критического
переосмысления накопленного опыта социалистического
строительства и активных поисков новых, более
эффективных форм экономической, социально-политической и
духовной деятельности с целью существенного ускорения развития
общества актуальной является разработка таких категорий,
как «отрицание» и «полагапие». Решение данной задачи
выступает условием теоретического и методологического
обеспечения целенаправленной оптимальной практической
перестройки всех сфер и областей жизни и деятельности людей,
преодоления проблем, остро стоящих перед советским
обществом.
Сочетание старого и нового, ориентация на прошлый опыт
и в то же время необходимость коренных преобразований
существующей действительности, разрушение и созидание —
эти и подобные вопросы, рассматриваемые в философском
ключе, предстают как проблема диалектического единства
преемственности и отрицания, как проблема полагания.
Данная проблема становится жизненно важной особенно в
периоды революционных ломок в обществе. В эти исторические
моменты она оказывается основанием связи, диалога,
взаимопонимания и взаиморазвития философии и других областей
внания и деятельности, когда философские определения
непосредственно «работают» в практической жизни, а
преобразования в обществе напрямую связаны с необходимостью
новых философских обобщений и выводов.
5

Предлагаемая монография посвящена комплексному
анализу отношения «отрицание — полагание». Помимо
собственно диалектико-материалистического понимания данной
проблемы рассматриваются историко-философский, социально-
практический, культурно-мировоззренческий аспекты
последней, развитие представлений об отрицании и полагапии в
истории общественной мысли, естествознании, эстетике, дана
критика понимания проблемы в буржуазной философии и
социологии.
В изучении категорий отрицания и полагания в
литературе имеет место асимметрия. Более широко и разносторонне
исследована категория «отрицание», что имеет определенные
корпи в философской традиции, идущей еще от античного
скептицизма и кантовского критицизма. Указанные
исследования касаются историко-философского, методологического,
гносеологического и онтологического аспектов2. Менее
изучена категория «полагание». «Лишь отдельные ее стороны
затрагиваются в связи с анализом закона отрицания
отрицания 3. Однако и в этом случае речь чаще идет о
преемственности, сохранении, повторяемости (цикличности,
ритмичности), функционировании, формообразовании и т. д., чем
собственно о полагании. Между тем указанные понятия
имеют самостоятельное содержание и смысл 4 и не исчерпывают
сущности категории «полагание».
Обычно понимание полагания оказывается близким или
совпадает с пониманием преемственности, связи между
различными ступенями развития, либо отождествляется с
представлением о диалектическом отрицании, когда старое не
просто отбрасывается и уничтожается, а его положительные
стороны сохраняются в новом качестве. Указанная традиция
столь укоренилась, что сам термин «полагание» пе находит
сколько-нибудь значительного использования в современном
философском лексиконе как не связанный с особым
смысловым содержанием.
Полагание противостоит отрицанию, поскольку имеет не
негативный, а позитивный смысл. Но оно не сводится и
к преемственности, диалектическому отрицанию или
отрицанию отрицания, сохранению, удержанию положительного
и т. п. Оно означает порождение новых форм. Именно
творение нового на основе синтеза старого и его отрицания
составляет специфику полагания. В полагании разрешается
противоречие между невозможностью движения к высшему
т;е иначе как на основе уже имеющегося содержания и
исчерпанием возможностей развития последнего с помощью
наличных форм его бытия. Полагание есть создание новых форм
развития. В человеческой деятельности полагание осуще-
6

ствляется в форме целеполагания, синтезирующего моменты
целеформирования и целереализации, и выступает как
творчество, в котором формы человеческой деятельности через
вновь открываемые нормативно-институциональные
механизмы приводятся в соответствие с достигнутым уровнем
возможностей развития общества, предоставляемых его
культурными ресурсами, средствами деятельности.
Аналогично категории «отрицание», которая имеет
богатое «предкатегориальное» понятийное содержание
(«отсутствие», «лишение», «уничтожение», «разъединение»,
«ограничение (определение)», «антитезис» и т. д.), категория по-
лагапия также имеет значительную смысловую
предысторию — понятия «возникновение», «утверждение», «наличие»,
«творение», «совершенствование», «объединение», «синтез»
и т. д. Наиболее близка категория полагания гегелевскому
понятию «снятие». Оно также сформировалось не на пустом
месте. В частности, можно вспомнить идею «отрицающего
утверждения» апофатической теологии, «синтетический
метод» Фихте, метод «потенцирования» Шеллинга. Понятие
снятия рассматривается в работах по закону отрицания
отрицания, ему посвящаются отдельные исследования 5.
Однако данное понятие не тождественно категории «пола-
гание» прежде всего потому, что за ним закрепился в осноз-
ном гносеологический смысл, вытекавший из идеализма
гегелевской концепции, тогда как полагание предполагает
учет развивающейся практической деятельности, через
которую и на основе которой постигаются не только
познавательные, но и объективные природные и общественные процессы.
Развитие идеи и механизма снятия в немецкой классической
философии не вышло за пределы духовной сферы, анализа
логических аспектов следования одних положений из других.
Понятие же полагания в качестве принципиального момента
включает созидательность во всеобщем значении последней.
В культуре содержание категорий «отрицание» и
«полагание» порой существенно специфицируется, так что
необходимы известные усилия, дабы «за деревьями увидеть лес»,
то есть вычленить в разнообразных культурно-исторических
феноменах именно категориальный момент, охватываемый
данными категориями. В качестве примера можно привести
такое явление, как нигилизм во всех его ипостасях, связь
которого с категориями отрицания и полагания далеко не
очевидна. Сказанное справедливо и применительно к
механизму критики6, которая выступает наиболее адекватной
формой действия закона отрицания отрицания в обществе.
Все эти аспекты получают специальное освещение в
монографии.
7

Одной из глубинных проблем, встающих в ходе анализа
этих категорий, является проблема их практических
оснований, то есть проблема категориальных структур практики,
которые отражаются и осознаются в диалектике отрицания
и полагания. Простого указания на то обстоятельство, что
в данной паре категорий проявляется противоречивый отри-^
цающе-созидательный характер человеческой практики, явно
недостаточно, ибо во всех своих вариантах такое решение
проблемы будет крайне схематично и в этом смысле
малопродуктивно.
Вопрос должен быть поставлен следующим образом:
каковы содержательно-практические основания универсального
характера данных категорий, какие фундаментальные
структуры общественной практики превращают отрицание и пола-
гание в существенные, узловые моменты процесса развития
общества? Надлежит решить и вопрос, является ли закон
отрицания отрицания исключительно прерогативой
социального бытия, а его проявление в природе — лишь модельной
экспликацией практического универсума на природный?
Решение поставленных вопросов имеет по крайней мере
два важных следствия. Во-первых, в такой их постановке
очевидна необходимость привлечения для анализа этих
категорий целого ряда других категорий диалектики, таких, как
«связь», «развитие», «история», «прерывное» и
«непрерывное» и др. А во-вторых, здесь коренится осознание глубинной
методологической функции категорий отрицания и полагания
в научном познании природы и общества в их взаимосвязи
и взаимообусловленности.
Действительно, понимание того, что отрицание и полага-
ние — существенные моменты процесса практического
преобразования действительности, переводит их анализ в
плоскость структуры субъект-объектного практического
отношения. Отношение уже само по себе выступает универсальной
формой общественной связи, а субъект-объектное отношение
специфицируется еще тем, что оно предстает как
перманентный процесс отрицания субъектом наличного модуса
объективной реальности и полагания нового ее модуса. При этом
происходит преобразование всего комплекса связей как
в объекте, так и в субъекте, а также связи субъекта и
объекта практики в целом. В практике отрицание — суть полага-
ние, даже если это отрицание не оформлено в
конституирующий целесообразный процесс. Отрицание (практическое)
никогда не носит абсолютного характера, ибо
действительность неуничтожима. Что бы, кем бы и когда бы ни
отрицалось, итогом его всегда выступает полагание (становление,
возникновение) чего-то иного, какой-то новой связи, преем-
8

ственно наследующей содержание того, что отрицается.
Практическое полагание имеет смысл лишь как сторона
отрицания, ибо в противном случае нечто должно возникнуть из
ничего. Отрицание и полагание в практике — прерывно-
непрерывный процесс созидания человеком своего мира и,,
стало быть, самого себя.
Философия Нового времени в общем вплотную подошла
к осознанию этого факта. Кант, Фихте и в особенное!и
Гегель детально осветили общий, если можно так выразиться,
алгоритм действия закона отрицания отрицания в практике
предмета. Однако идеализм в понимании сущности и природы
субъективной деятельности воспрепятствовал осуществлению
следующего шага в объяснении данного закона. То, что было
обнаружено в области практики, ретроспективно
опрокидывалось в природный мир. В результате отрицание и
полагание в природе получали мистически-априористскую
трактовку, они не были осознаны в домарксистской философии как
определенные закономерности развития предметных,
материальных процессов.
Марксистское понимание человеческой практики как
предметной деятельности общественных индивидов
демистифицировало реальный смысл этого закона и содержание
категорий отрицания и полагания. Человек, строящий свою
деятельность как противоречивое едииство общественных и
природных процессов, в законе отрицания отрицания лишь
воспроизводит фундаментальную определенность
материального мира. Речь в данном случае идет не о рефлексивной
стороне практики, а о непосредственном «целедействии»,
всякий раз переводящем общественное бытие на новые и новые
его витки, то есть превращающем его в историческое бытие.
Точно так же, как возникновение новых природных
формообразований означает, с одной стороны, отрицание старых,,
а с другой— движение развития, точно так же
поступательное развитие общества, практическое созидание новых
предметных и общественных форм подчинено данному
диалектическому закону. Категории отрицания и полагания с этой
точки зрения — форма синтеза природных и общественных
закономерностей развития.
В общественной практике они наиболее адекватно могут
быть осознаны как смыслообразующие структуры
революционно-созидательного процесса. Каждая историческая эпоха
акцентирует ту или иную сторону этого противоречивого
единства, однако ни одна из них не могла его устранить как
такового.
Применительно к современному обществу, пожалуй,
справедливо будет заключить, что его главный интерес сосредо-
9

точен в области креативных, созидательных потенций
человека. И хотя революционное отрицание старых, изживших
•себя общественных и практических форм по-прежнему
актуально, категория полагания занимает все большее место
в исследованиях этой диалектической пары категорий.
Механизм полагания, перехода от низшего уровня к
высшему в объективной действительности, позпапии и
практической деятельности получил определенное освещение как
в общественных науках, так и в естествознании.
Раскрываются особенности переходных, революционных процессов
общественного развития в истории и социологии, диалектика
традиций и новаторства в теории культуры, закономерности
научного, технического, социального и художественного
творчества в методологии социальной, научной и технической
деятельности и искусствоведении, развиваются теория и методы
формирования личности в педагогике сотрудничества и т. д.
Разрабатываются теория активированного комплекса в
химии, концепция происхождения и эволюции Вселенной в
космологии, совершенствуется описание процессов
самоорганизации в термодинамике, синергетике, теории катастроф,
предпринимаются попытки преодоления крайностей идей ка-
тастрофизма и униформизма в геологии и т. п. Тем яьствен-
ней ощущается недостаточная разработанность категории
полагания в общефилософском плане.
Каждая из категорий оппозиции «отрицание — полага-
ние» обладает спецификой и заслуживает относительно
независимого анализа. Например, самостоятельная
методологическая роль категории отрицания проявляется в ходе анализа
скептицизма, агностицизма, креационизма, широко
понимаемой критики, явлений контркультуры, бунтарства и
нигилизма, идеологии тотального отрицания и иррационализма,
политических платформ экстремизма и радикализма и т. п.
Категория полагания выдвигается на первое место в ходе
анализа революционных (в особенности
культурно-революционных) процессов, исторических явлений возрождения,
решения задачи повышения социальной активности, усиления
инициативы трудящихся и управления данными
движениями, целенаправленного разрешения противоречий социально-
политической, производственно-экономической и духовной
жизни общества при рассмотрении соотношения методов
убеждения и принуждения в воспитательной деятельности
и т. п. При этом дифференцируется и углубляется сама
философская проблематика. Так, в связи с разработкой категории
отрицания актуализируется идущий от Кузанского, Дешана
и Канта вопрос о специфике логического и реального
отрицания, о «глубине» и «многоэтапности» отрицания и факто-
10

pax, которые обусловливают данные стороны, о типологии
отрицаний и др. В связи с анализом категории полагания —
вопрос о механизмах и формах возникновения нового 7,
задача критики эмерджентизма и редукционизма 8, релятивизма
и догматизма, проблема связи полагания, противоречивости,
рациональности, гармонии, организации и т. д.
Особое значение имеет, однако, раскрытие содержания
категорий отрицания и полагания не каждой в отдельности,
а в их диалектической связи. В теоретическом плане это
важно для выявления общих закономерностей
направленности (дивергенции, конвергенции, пределов — «потолка» —
механизмов «ветвления» и т. п.) развития, его тройственного
ритма, факторов повторяемости и преемственности,
системно-организационного функционирования и трансформаций.
В методологическом отношении такое раскрытие
существенно для прогресса научного знания, в ходе которого
преодолеваются «несоизмеримости» принципов, идей и теорий, для
предотвращения рецидивов реставрации отжившего в
общественной жизни, играет важную роль в ходе критики
концепций деградации истории, телеологических, циклистских и фи-
налистских построений.
Основная группа указанных вопросов в той или иной мере
рассмотрена в монографии. Точки зрения авторов на
отдельные аспекты проблемы отрицания и полагания не всегда
совпадают. В частности, читатель найдет разночтения в
интерпретации категории полагания и понимании механизмов
полагания. Данное обстоятельство является естественным
при рассмотрении той сложпой темы, которой посвящена
работа. Однако, как и в предыдущих монографиях,
посвященных категориям материалистической диалектики, созданных
на Кафедре философии АН УССР 9, авторы были единодушны
в том, что центральным принципом, с позиций которого
необходимо строить анализ и оценивать полученные выводы,
является положение о деятельностнои, культурно-исторической
природе категорий. Соответственно специфика логического,
гносеологического, онтологического, методологического и
мировоззренческого аспектов категорий отрицания и полагания
и смысл их единства раскрываются только при подходе к
данным категориям как к выражению деятельности
общественного субъекта. Сквозь призму последней лишь можно
уловить сущность отрицагоще-полагающих отношений и понять
особенности проявлений их универсальности в духовной
жизни и объективном социальном и природном бытии.
В опредмечивающе-распредмечивающем содержании
человеческой деятельности, которое постоянно развивается за
счет включения в него все новых не только познавательны*,
11

но и природно-социальных связей и отношений, следует ис^
кать сущность отрицания и полагания в единстве всех ее
измерений. Внечеловеческие формы отрицания и полагания
в культурно-историческом процессе предстают как «отблеск»
человеческих деятельностных проявлений. Их объективное
богатство раскрывается не непосредственно, а по мере
культурно-исторического прогресса субъекта, через него и в
соответствии с ним.
Монографию написали: введение — М. А. Парнюк,
В. В. Кизима, С. Н. Логвинов; главу I: § 1 — Н. В. Дьяченко,
А. С. Кирилюк, § 2—7 — Н. В. Дьяченко, § 8 — Н. В.
Дьяченко, Т. Д. Суходуб, § 9 — Н. В. Дьяченко, Е. Н. Причепий;
главу II: § 1—3 — М. А. Парнюк, § 4 — В. П. Загородпюк,
§ 5 — Б. П. Лазоренко, § 6 — А. С. Кирилюк, § 7 —
М. Н. Янков, Т. Д. Суходуб, § 8 — В. А. Глядков; главу III:
§ 1, 3, 5 — А. А. Шморгун, § 2 — Е. В. Кривец, А. А. Шмор-
гун; § 4 — М. К. Николова; главу IV: § 1 — А. И. Зеленков,
§ 2 — Н. М. Роженко, Б. И. Конвай, § 3 — А. А. Ивакин,
§ 4 — Л. М. Седова, К). Г. Пономаренко, § 5 — Т. Д. Пика-
шова; заключение — М. А. Парнюк, С. Н. Логвинов.

Глава I
ПРОБЛЕМА ПОЛАГАИИЯ И ОТРИЦАНИЯ
В ДОМАРКСИСТСКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ
МЫСЛИ
В последнее время все большее внимание философов,
социологов, историков, представителей естественных наук
привлекают вопросы диалектики отрицания и утверждения в
развитии культуры, науки, искусства, общества в целом.
Возрастание интереса к этой теме обусловлено особенностями
современного социального процесса, характеризующегося
глубокими революционными преобразованиями, отрицанием
и преемственностью в материальной и духовной сферах
общественной жизни социалистического общества. Диалектика
совершенствования, ускорения, перестройки в современном
развитии советского общества «в качестве полярных,
противоположных моментов включает диалектическое
утверждение и диалектическое отрицание» 1.
Философия, по мнению Гегеля, есть эпоха, схваченная
в мысли. Каждая философская категория в обобщенном виде
«отражает те или иные стороны существующей исторической
действительности и имеет богатый человеческий и
социально-культурный смысл» 2. В частности, категории «отрицание»
и «полагание» в предельно общей форме отражают логику
природных, общественных и духовных процессов, являются
философско-социальным обобщением революционных
преобразований в мире.
Это обстоятельство повышает интерес к проблеме полага-
ния и отрицания как философов-марксистов, так и
буржуазных философов и социологов. Особенпо актуальными
становятся вопросы методологии полагаиия и отрицания. Ведь
философские категории, будучи формами мировоззрения и
целеполагания, как бы прокладывают путь практике. Они
выступают в качество средства познания и практического
преобразования мира. И в этом отношении «полагание» и
«отрицание» содержат большой мировоззренческий и
методологический «заряд» и в самом общем виде пролагают путь
революционной практике, логически «моделируют» ее
исторические формы.
13

В нерефлективном виде «полагание» и «отрицание»
существуют в древних философских системах. Однако как
философские категории они вычленяются из языка, становятся
предметом специального исследования поздно. От
неосознанного принципа познания и действия, формальнологической
операции до основного диалектического закона и важнейшего
методологического принципа — таков путь развития идеи
единства полагания и отрицания в истории философии.
1. О зачатках идей полагания и отрицания
в мифологии
Категории диалектической логики имеют свою
предпосылку в дофилософском знании. В литературе утвердилась
мысль о существовании «первобытной» 3, «народной» 4
логики, мифологической диалектики5 как колыбели развитых
логических форм.
Сознание человека родового общества охватывало связь
между отдельными качественными ступенями жизни
общины, в том числе преемственную связь между поколениями
как связь сохранения одного в другом. Мифологическое
время — не столько поток событий, возникновений и
уничтожений, сколько взаимная и неподвижная сцепленвость вещей б.
Это объясняется тем, что низкий уровень развития
производительных сил и вследствие этого слабый темп изменений
общества не позволяли первобытному человеку выйти за
рамки настоящего. Орудия труда в основном репродуцировались
и сохранялись в поколениях.
Однако уже в рамках мифосозпания формировалась идея
специфического ритма сохранения, преемственности и
отрицания. В ряде мифов проводится мысль о периодическом
возрождении исходного состояния явлений в процессе их
изменения. Это уже являлось усложненным вариантом идеи
о существовании «всего во всем». Так, одним из проявлений
постоянного жизнеобновления в скифской мифологии
является регулярное иоявлепие приплода у домашнего скота.
Систематичность такого порядка обеспечивается выполнением
определенных ритуалов, которые должны гараптировать для
скифов выживаемость коллектива, утверждать безопасное его
существование. У многих народов распространены мифы
о периодической гибели мира в результате всемирного
потопа, пожара или мора и последующего его"возрождения.
Сюда же относятся социальные мифы о мессии — будущем
спасителе мира от гибели и людей от несчастья (лр^виееги-
петский миф об умирающем и воскресающем боге Осирисе,
а также генетически связанный с ним миф о Христе) 7. По
14

сути, в этих мифах в зачаточном состоянии содержится
мысль о спиралевидном движении по принципу отрицания
отрицания.
Характерными в данном отношении являются мифы,
которые условно можно отнести к типу «Феникс» 6. Ряд мифов
данного типа, сохранившихся на Молуккских островах,
анализирует М. А. Членов. Так, в мифе о споре камня с
бананом 9 проводится главная мысль: жизнь и смерть — два
неразрывно связанных процесса, и новое утверждение жизни
возможно только через ее отрицание. Эти два момента
бытия образуют спиралевидный ряд изменений, а в основе
символики изложенного комплекса лежит замкнутая триада.
Таким образом, хотя для древних было характерно
понимание времени как кругового процесса, в ряде случаев
осмысление природных и социальных ритмов выходило за рамки
круговорота и модифицировалось в более сложную форму
движения — спираль, отдаленно напоминавшую модель
развития путем отрицания отрицания.
В сознании древнего человека происходит постепенное
разделение действительности на позитив и негатив,
фиксируются противоположные стороны, тенденции, начала бытия,,
играющие жизненно важное значение в прострапственно-
врсмепной ориентации человека. В мифах прослеживается
тенденция к антитезам, к противопоставлению полагания и
отрицания. Однако мифологическая диалектика идет дальше
антитезирования и стремится гармонически опосредовать
противоположности в едином. В ряде мифов, как показывает
К. Леви-Стросс, преодоление антитезы дости1аегся через
«третье», то есть через посредничество, путем нахождения
так называемых мифологических медиаторов, которые
совмещают в себе иризнаки обеих противоположностей и ь
известной мере разрешают противоречие |0.
Анализ первобытной логики показывает, что ею
улавливается триадичсский ритм изменения бытия. Причем триады
являются производными от двоичных позиций. Они
выступают как универсальные параметры простраиственпо-вре-
менного мифологического коитинуума.
Мифология ориентирована преимущественно на
структурирование мира по вертикали — «верх — ни.и». Герои мифов
поднимаются «внерх» на небо по чудесному дереву, горе,
скале или спускаются «впиз» — погребальный обряд. Верхний,
небесный, и нижний, полволпый или подземный, миры
противопоставляются земному миру как прародине растений,
животных, огня и.
Исследуя структуру мифов в древних религиях синто
(Япония) и бон (luôei), с одной стороны, и в более поздней
15

буддийской религии — с другой, советские исследователи
С. Л. Арутюнов и H. JI. Жуковская отмечают, что для
буддизма характерно трихотомическое членение бытия, в то
время как в указанных местных религиях преобладает
дуалистическое деление 12. Известно также, что Гомер в «Илиаде»
говорит о срединном положении Земли между Небом и
Тартаром ,3.
Вслед за видным английским культур-антропологом
Виктором Тэрнером западногерманский философ и культуролог
Маргрит Шнур-Вельпот рассматривает так называемую трех-
члепную классификацию (связанную с белым, черным и
красным цветами) в качестве «едва ли не универсальной в
ритуально-символической системе архаичных культур». Эти три
цвета вбирают в себя и символизируют основной телесный
(и не только телесный) опыт ряда африканских племен
(голод, чувство агрессивности, сексуальное влечение, страх,
тревогу и т. д.) и.
Триадный числовой комплекс является основным в одном
из древнейших трактатов, содержащем значительные
элементы мифологии,— Упанишадах ,5. Упанишады интересны
также и в том отношении, что в них, пожалуй, впервые в
истории логики применяется принцип отрицания при
определении понятия. Диалектика полегания и отрицания в
Упанишадах включает следующие способы сочетания
положительных и отрицательных признаков при определении абсолюта
(Брахмана). 1) Сочетание полагания и отрицания по
принципу «и — и» — совпадение противоположностей в едином
(«иоястине существуют два образа Брахмана: воплощенный
и невоплощенный, смертный и бессмертный, неподвижный
и движущийся, существующий и истинный») 1в. 2)
Преодоление (снятие) антитез в высшем начале («как единство
следует его воспринимать неизмеримого постоянного... Он
властитель всего, он повелитель существ, он -— хранитель
существ. Он — мост [служащий] границей для разделения
этих миров») ,7. 3) Отрицательное определение абсолюта по
принципу «пе (это)—не (это)» («он непостижим, ибо не
постигается; неразрушим, ибо не разрушается;
неприкрепляем, ибо не прикрепляется; не связан, но колеблется, но
терпит зла...») 18.
Здесь мы впервые встречаемся с формулировкой
положения так называемой отрицательной диалектики.
Аналогичные идеи встречаются у Гераклита, Платопа (диалоги «Пир»,
«Федон», «Пармепид»), неоплатоников и Дионисия Ареопа-
гита, Эриугены, Николая Кубанского, Джордано Бруно,
Спинозы. Упанишады хотя и содержат значительный
мифологический элемент/ îio в них сильна эгико-философская струя,
16

а «народная» логика переходит в логику и гносеологию,
которые оперируют отвлеченными от конкретной чувственности
понятиями.
В мифе есть своя логика, допускающая противоположные
высказывания полагания и отрицания, дающая целостное
восприятие мира, и это роднит миф с диалектикой, которая
«воспроизводит на высшем этапе некоторые черты мифо-
мышления» 19. Это, пожалуй, одна из причин обращения
культурологов, писателей, политиков к мифу. В нем ищут
способ интегрирования рационального и иррационального,
мысли и действия, традиций и новаций в современной
культурно-исторической деятельности. Язык мифа, по мнению
Р. Слоткина, возводит случайные события частной истории
в архитипические образы расцвета и упадка, рабства и
проклятия, смерти и воскресения. Мифологические метафоры —
«это концентрированные версии космологии и истории —
именно это обстоятельство придает им значение и силу» 20.
Рассматривая эволюцию логических форм, А. В. I улыга
намечает пять ступеней «лестницы мысли»: 1) миф; 2)
художественный образ; 3) рассудочные формы; 4) разум; 5)
высшая форма мысли, для которой, по его мнению, единый
термин еще не найден. Гегель пользовался термином «идея»,
напоминает А. В. Гулыга, а в «Философских тетрадях»
В. И. Ленина встречается этот термин, «объединяющий
совпадение понятия и объективности» 2|. Миф, таким образом,
служил человеку средством гармонизации и упорядоченности
духовно-практической деятельности, являлся колыбелью
логического и в известном смысле диалектического мышления.
2. Проблема полагания и отрицания
в античной диалектике
Философские системы, возникшие в древневосточных
цивилизациях и античном мире, находились в
непосредственной связи с мифологией по своему исходному «идейному
материалу». Мировоззрение, во многом еше мифологическое,
постепенно насыщалось элементами научных знаний,
категориями развивающегося мышления, которые отражали
состояние материальной и духовной культуры того времени.
Первые философы переносили на природу те диалектические
закономерности, которые они обнаруживали в
социально-культурной среде. Вследствие недостаточной расчлененности
древней философии полагание и отрицание здесь лишены
дифференциации: они относятся в равной степени как к
миру вещей, так и к миру идей. Таковы представления
древнеиндийских философов, древних греков — милетцев, Геракли-
17

та, пифагорейцев. В изменении состояний первоначала,
модификации форм первовещества, в переходе от одного
качества к другому, в борьбе противоположностей проявляют
себя полагание и отрицание как совершенно необходимые
моменты всего существующего. Лишь постепенно, с развитием
теоретического мышления, отражавшего развитие социально-
культурной действительности, формируются философские
категории, в том числе категории полагания и отрицяния22.
Однако первоначально в древнефилософских системах
возникает ряд «предкатегорий» — исходных понятий,
несущих смысловую нагрузку «полагания» и «отрииания». Так,
онтологический статус идеи полагания выражается в
понятиях «сущее», «бытие», логическим их аналогом являются
понятия «обладание», «утверждение». Арисютель понятия
«утверждение» и «полагание», по существу, употребляет
в тождественном смысле как логический акт,
противоположный отрицанию 23.
Одной из «предкатегорий» отрицания является
«отсутствие». Оно встречается среди семи основных категорий
теории познания школы вайшешики в Древней Индии и не
лишено гносеологического содержания 24. В брахманизме
«отсутствие» доводится до абсолюта и приобретает статус
первоначала. Понятия «отсутствие», «лишение» употребляются
также Аристотелем для логического выражения операции
отрицания 25.
Другой важнейшей «предкатегорией» отрицания
является понятие «небытие». В истории философии оно имело
различные интерпретации. В древнеиндийской философии, в
особенности буддизме, «небытие» выступает как онтологическая
категория, которая обозначает пустоту (шунья),
отрицательное (еще непознанное) бытие. И в этом смысле «небытие»
не лишено позитивного смысла как в онтологии, так и в
логике и гносеологии 2б.
Иной смысл в понятие «небытие» вкладывает Гераклит.
У него оно суть диалектическая противоположность бытия,
необходимый момент всеобщего изменения мира. Это не
абсолютное «нет» или «нечто», а инобытие в форме
противоположности. Полагание бытия является одновременно его
отрицанием и наоборот — такова логика следующей мысли
Гераклита: «Бессмертные — смертны, смертные —
бессмертны, смертью друг друга они живут, жизнью друг друта они
умирают» ?7. Обращает на себя внимание конструктивный
характер отрицательного начала, борьбы
противоположностей, которая дает импульс к обновлению космоса,
понимаемого как гармонично организованный мир28.
Ввод в философию понятия «небытие» как бытия со зна-
18

ком «минус», как отрицательного начала наряду с
положительным дал возможность Гераклиту и последующим
диалектикам объяснить причину всеобщей текучести и
изменчивости вещей. В качестве таковой выступает противоречив
как единство и борьба бытия и небытия (в онтологии) или
полагания и отрицания (в логике). В философии Гераклита
еще нет идеи отрицания как момента восходящего развития
социальной действительности. Его космологическая
диалектика — это теория становления сущего, которое является
продуктом взаимодействия бытия и небытия 29.
Если для Гераклита мир в силу его самопротиворечивости,
самоотрицательности есть процесс, становление, то пармени-
довское бытие «само по себе пребывает, не изменяясь оно.
Нет его, если оно возникло или в будущем будет. Гаснет
рождение, так и смерть пропадает без вести» 30. Нет небытия,
пет отрицания, теряют смысл становление, переход от одного
к другому, начало и конец вещей.
Элеаты, строго говоря, не были «неподвижниками»,
метафизиками, как иногда их представляют в истории философии.
Не случайно Зенона Гегель считал одним из основателей
диалектики, правда, диалектики отрицательной 3I. Логично
предположить, что решительное отрицание небытия, по сути,
служило элеатам лишь средством усиления тезиса «бытие есть»*
Здесь происходило своеобразное отрицание отрицания
(«небытия пет»), которое вело к чрезвычайно интенсивному по-
лаганию. Акцентирование на истинности, устойчивости,
определенности реальности шло за счет отбрасывания идеи
изменчивости, текучести бытия. Таким образом, хотя субъективно
идея «небытия» (отрицания) и отбрасывалась элеатами, но
фактически объективно она использовалась ими в качестве
важнейшего теоретического аргумента при доказательстве
истинности бытия.
У Платова «небытие» приобретает новую интерпретацию:
оно, по существу, есть синоним «различия», или «инобытия».
«Небытие» —это все, кроме абстрактной идеи бытия. В
целом, «небытие» в онтологии Платона явно тускнеет и теряет
эначение того импульсивного начала, в котором
сконцентрированы негация, отрицательность существующего.
Поворот к разработке диалектики полагания и отрицания
как понятий логики и гносеологии намечался достаточно
четко в философии старших софистов — Протагора, Горгия,
Гиппия и Продика. Это было связано с дальнейшим
развитием духовной культуры древних греков, которая включала
в себя, в частности, ораторское искусство, оперирование
тезисами и антитезисами в процессе спора, беседы и т. д. Часто
искусство спора сводилось к софизмам, манипуляциям логи-
2*
19

ческими понятиями, к экстравагантной постановке вопроса
и т. д. Абсолютизируя гераклитовский тезис об
изменчивости и текучести всего существующего, софисты нередко
приходили к релятивизму и скептицизму в познании. Эта
позиция вела к усилению момента отрицания по сравнению
с полагапием не только в позиапии, но и в этике, политике.
Однако в философии софистов имелись и отдельные
рациональные зерпа — элементы диалектики. Акцентируя
внимание на мысли Гегеля о том, что у софиста Горгия бытие
и небытие выступают как взаимопроникающие,
исчезающие моменты, В. И. Ленин отмечает: «Исчезающие
моменты — бытие и небытие. Это прекрасное определение
диалектики» 32.
Значительный шаг к «раскрепощению» мышления сделал
Сократ. Рассматривая понятия ума как гибкие, текучие, он
тем самым объективно приближал логику понятий к логике
вещей. Вместе с тем он сделал шаг к отрыву диалектики
мышления от диалектики бытия, ибо нередко рассматривал
мышление как нечто самодовлеющее. Сократовские школы',
в особенности Платон, еще больше усилили эту тенденцию.
В ходе публичного преподавания философии, в процессе
бесед с учениками Сократ специальпо рассматривал диалекти-
нескую связь полагания и отрицания как особых логических
операций, о чем свидетельствуют «сократовские» диалоги
Платона. Полаганпе и отрицание являлись необходимыми
моментами сократовского метода («мэйевтики»). Главное
вдесь состояло в том, что утверждение переходило в
отрицание и наоборот. Суть метода Сократа — становление мысли,
его задача — помочь мысли родиться.
Важным принципом логики и гносеологии Сократа
являлась ирония как своего рода «ползающее отрицание».
«Я знаю только то, что ничего не зпаю»,— утверждал Сократ.
Безусловно, содержащееся в скрытой форме отрицание
абсолютно иолпого и достоверного знания позполяло избежать
догматизма и застоя в развитии зпания. Вместе с тем в этой
сократовской формуле таились релятивизм и сомнение
в истинности знания.
Демокрит в трактате «О логике», или «канонах»
критикует точку зрения релятивизма и скептицизма в познании
истины. Характерно, что отрицание истины некоторыми из
софистов он отвергал при помощи логической операции
отрицания. В самом деле, если истина объявляется целиком
относительной, то есть она отрицается, то необходимо
подвергнуть отрицанию и отрицание истипы и, таким образом (через
отрицание отрицания), утвердить существование истины.
Вместе с тем, если в познании все ложно, то ложно также я
20

то, что все ложно, и тем самым (через полагание полагания)
отрицается ложный тезис".
В диалектике Платона значительное место отводится идее
противоречия как источника самодвижения 3|. В его
гносеологии имеются отдельные элементы диалектически
понимаемого отрицания. В особенности они характерны для так
называемых диалектических диалогов («Парменид», «Софист»,
«Федон», «Филеб»). В диалоге «Парменид» Платон
демонстрирует гипотетический метод поиска истины. В восьми
гипотезах (позициях) этого метода рассматривается
диалектика полагания и отрицания. Общий вывод здесь состоит в том,
что в процессе познания истины необходимо избегать как
абсолютизации полагания, так и абсолютизации отрицания.
Аристотель придал «отрицанию» статус логической
категории как противоположности «утверждению» (полаханию).
Логика Аристотеля -— часть его философской системы
(метафизики), и поэтому она смыкается с онтологией, становится
изображением самых общих отношений вещей. Полагание,
по Аристотелю, есть логическая форма утвердительного,
позитивного характера. Ее синонимами являются
«утверждение», «тезис». Полагание — это суждение проблематичного
характера. Только через соотношение со своей
противоположностью — отрицанием — оно ведет к истине. Поэтому
«незнающие полагают, а знающие знают» 35.
Основные идеи об отрицании философ высказывает в
учении о суждении. Под отрицанием он понимает такую
логическую форму, которая показывает, что вещь сама по себе не
имеет чего-то, что ей свойственно по природе иметь.
Отрицанием называется также лишение, в результате которого
происходит насильственное снятие чего-то.
Мыслитель не- ограничивается анализом отрицания как
некоторого объективного явления или логического процесса,
но и обращает также внимание на языковую форму, при
помощи которой исследуется и выражается реальное отрицание.
«Первая единая высказывающаяся речь — это утверждение,
ватем отрицание» 36. В утверждении высказывается наличие
у предмета какой-либо характеристики, а в отрицании —
отсутствие таковой. Они находятся между собой в отношении
противоречия. «Всякому утверждению противолежит
отрицание и всякому отрицанию — утверждение» 37. Аристотель
указывает также на форму вопроса, при помощи которого
фиксируется отрицание как объект исследования. «Ведь
вопросительное «ли — или» мы всегда употребляем при
противопоставлении, например: «бело ли это или черно» и
«бело ли это или не бело» 38. В языке такое отрицание
выражается словами, начинающимися с приставки «без» или части-
21

цы «не». «И сколько имеется значений у отрицаний,
начинающихся с «без» и «не»,— пишет Аристотель,— в
стольких же значениях говорится о лишенности: так, неровным
называется нечто потому, что у него вообще нет цвета, и
потому, что оно имеет плохо видимый цвет; безногим — и
потому, что у него вообще нет ног, и потому, что у него ноги
слабые»39. Разновидностью отрицания, понимаемого как
лишение, является разъединение в мысли того, что
разъединено в действительности. Критерием истинности
утверждения или отрицания является их соответствие
действительности. «Истинно то утверждение,— пишет Аристотель,—
относительно того, что на деле разъединено; ложно то, что
противоречит этому разъединению» 40.
При рассмотрении отрицания как лишения, когда «нечто
не имеет чего-то», Аристотель называет отрицанием одну из
противоположностей противоречия. Каждая из
противоположностей выступает как лишенность другой: неравенство
есть лишенность равенства, несходство — лишенность
сходства, порок — лишенность добродетели и т. д.41 Понимание
отрицания как противоположности, результата
противоречивости явилось важным достижением античной диалектики.
И если Гераклитом она развивалась преимущественно в
онтологическом плане, то Аристотель разрабатывает ее
логический аспект.
В связи с постановкой вопроса о взаимоотрицающих
противоположностях заслуживает внимания мысль Аристотеля
о «равном» или «промежуточном». «Равное — это то, что есть
ни большое, ни малое, ни что по природе может быть или
большим или малым,— пишет Аристотель,— и оно
противолежит обоим как отрицание в смысле лишенности, поэтому
оно и нечто промежуточное между ними» 42. Серое или
желтое, например, не бело и не черно, оно противолежит и тому,
и другому. Промежуточное, по Аристотелю, не может быть
для всего, чего угодно, оно возможно только между
противоположностями в рамках единого субстрата противоречия.
Представляется, что мысль Аристотеля о «равном»
(«промежуточном»), которое по отношению к противоположностям
выступает как их опосредование, имеет глубокий
диалектический смысл. Ведь если «равное» рассматривать не в
статике, как у Аристотеля, а в развитии, то оно
трансформируется в «снятие» противоположностей, в котором
противоположности и преодолены, и сохранены одновременно. В этом
смысле логика Аристотеля является подходом к логике
диалектической, формирование которой происходит в
исторических рамках Нового времени.
Философия эллинизма нашла свое развитие в стоицизме,
22

скептицизме, неоплатонизме. Диалектика отрицания и пола-
гания была предметом внимания последних двух философ
ских школ. Кризис полисной организации жизни обусловил
возникновение в рамках этих философских систем
своеобразного умонастроения, согласно которому человек може!
раскрыть свои возможности и достичь блаженного состояния
лишь через противопоставление, отрицание, безразличие
к действительности 43.
Представители раннего скептицизма Пиррон и Тимон
выдвинули сомнение в качестве орудия опровержения всякогс
догматизма. Их принципы — «Мы ничего не определяем»,
«На всякое слово есть и обратное» (Для всякого «да»
обязательно существует какое-нибудь «нет»), «Ничего не
определять, ни с чем не соглашаться» 44 — служЕли для
обоснования равносильности полагания и отрицания, равноцспности
противоположных утверждений. Их преодоление, «снятие»,
как показал Гегель, является необходимым условием
диалектического метода. Остановка же на констатации их противо-
полагания ведет к релятивизму и даже к нигилизму, к
воздержанию от суждения, к индифферентности к
окружающему миру. Так называемый академический скептицизм Арке-
силая и Карнеада (руководителей платоновской Академии)
предпринял попытку освободить пирронизм от его крайнего
нигилизма 45. Скептицизм, как известно, имеет сложную
судьбу и является предтечей как позитивной, так и негативной
диалектики в истории философской мысли.
В центре внимания философов всех времен находится в
другая эллинистическая философская школа —
неоплатонизм. В мистифицированной форме отдельные
диалектические идеи Платона развивались неоплатониками Плотином,
Ямвлихом, Проклом. Неоплатонизм, как известно, явился
отражением кризиса рабовладельческого общества, распада его
культуры. Неоплатоники вели поиск идей вне рационализма.
В известном смысле неоплатонизм представлял собой
реконструкцию мифологического мышления, возврат к мифологии
(своеобразное отрицание отрицания) на основе усвоения
достижений ряда философских учений античности 46. Одним иг
результатов неоплатонизма явилась так называемая
негативная диалектика, осмысливающая место и роль человека в
системе единого и многого, бесконечного и конечного и т. д.
Так, согласно неоплатоникам, смысл человеческому
существованию придается через самоотрицание. Эти
диалектические идеи со значительной примесью мистицизма были
результатом обобщения и опосредования Плотином идей таких
философских школ, как платонизм, скептицизм, стоицизм,
орфизм и др.47 Плотин развивал идею триадического ритма
23

в изменении сущего (три состояния сущего: пребывание
в себе, эманация и возвращение к самому себе). В
логических формулах Прокла — этого «пластически мыслящего
грека» (А. Ф. Лосев) — угадывается переход явлений в
противоположность и спиралевидное движение. «Все первично
движущее само себя способно возвращаться к самому себе» 48,—
утверждает Прокл. Циклическое движение сущего в форме
тройственного ритма рассматривается философом как
развертывающийся процесс обогащения исходного явления, как
«движение к лучшему» 49. В абстрактной концепции
изменения сущего угадывается идея развития и отрицания 01рица-
ния. От античных философов, неоплатоников через
Дионисия Аеропагита, Ионна Скота (Эриугену), Николая Кузан-
ского, Д. Бруно и Б. Спипозу к немецкой классической
философии — такова линия наследования учепия об
отрицании в истории диалектической мысли 50.
3. Развитие идей полагания и отрицания
в философской мысли средневековья
В эпоху средневековья происходило дальнейшее развитие
ценностей культуры античности. По сравнению с
предшествующей эпохой мироощущение личности христианского
средневековья несколько усложнилось. Его сущностью
является телеологизм. Исторический процесс рассматривался как
божественно предустановленный, не связанный естественной
закономерной связью, лишенной преемственности и
социального отрицания 51.
Несмотря на доминирующий традиционалистский и
догматический характер средневековой мысли, отдельные ее
представители все же стремились (порой в парадоксальной
форме) преодолеть метафизичность существующего
мировосприятия. Наибольший интерес в свете нашего вопроса
представляет так называемая отрицательная теология Псевдо-
Дионисия Ареопагита52. Этот мыслитель в условиях
господства метафизическо-идеалистических философских доктрин
раннего средневековья развивал прогрессивное в то время
мировоззрение в форме мистического пантеизма и так
называемой отрицательной диалектики. Основные идеи
Ареопагита были восприняты мыслителями средневековья Востока
и Запада. На их основе часто создавались еретические
учения, противоречащие ортодоксальному направлению
христианской мысли.
В сочинении Псевдо-Дионисия «Таинственное богословие»
понятие бога определяется через отрицание по принципу
24

«не есть». Однако несмотря на то что Псевдо-Дионисии даег
отрицательное содержание, Бог не оторван от материи, а бу:
дучи безымянным, существует в ней. Отрицательное
определение бога, по существу, вело к мистическому пантеизму.
В Ареопагитиках в зародыше содержится идея о
совпадении противоположностей в едином 53. В боге, понимаемом
в мистически-пантеистическом духе, «снимаются»
противоположности — целое и часть, большое и малое, бесконечное
и конечное и т. д. В эпоху Возрождения эта диалектика
получает свое дальнейшее развитие в учении Николая Кузан-
ского и Дж. Бруно о совпадении в едином максимумов и
минимумов.
Рассматривая движение сущего в духе неоплатонической
идеи эманации, Псевдо-Дионисий отмечает такие его
признаки, как неуклонность, спиралеобразность, производительность
и кругообразность54. В мистически окрашенных
высказываниях этого мыслителя (сочинение «Об именах божьих»)
угадываются черты отрицания отрицания: триадичность
движения, его цикличность и спиралеобразность, возврат
(обращение) к исходному явлению.
Отдельные положения «отрицательной теологии» Псевдо-
Дионисия пашли отражение в философии Ионна Скота
(Эриугены). Он выступил как сторонник апофагики, то есть
отрицания всех утвердительных предикатов: более истинно
отрицать, нежели утверждать нечто о боге 55.
На основе неоплатонизма раннехристианской философии
развивалось дальше учение о полагании и отрицании как
специфических логических формах, получили дальнейшее
развитие пантеистические взгляды на мир. Так, Давид Анахт
в работе «Определения философии» доказывает, что такая
форма мышления, как определение, является отражением
определенных отношений социально-культурной
действительности. «Необходимо знать,— пишет философ,— что
определение возникло от подражания границам сел и земельных
наделов, ибо предки (наши), чтобы избежать двух
крайностей — излишества и недостатка,— установили границы,
дабы пользоваться своим и не трогать чужого. Подобно этому
и определение, отграничивая данный предмет, отделяет его
от других (вещей)»56. Таким образом, Давид Анахт в
известной мере предвосхищает знаменитое положение Б.
Спинозы «определение есть отрицание».
Важно также подчеркнуть, что византийский мыслитель-
Михаил Пселл в XI в., через шесть веков после создания
Ареопагитик, использует методологию «отрицательной тео
логии» и применяет ее к определению не бога, а материи,
развивает дальше идею «отрицательного утверждения» 57.
25

Таким образом, «отрицательная» диалектика Ареопагитик
гвопреки ортодоксально-догматическому направлению,
идущему от Августина до Фомы Аквинского, отражала
диалектические закономерности природного и
культурно-исторического процесса. Через неоплатонизм она восходила к
античной диалектике, на нее опирались диалектически мыслящие
философы средневековья. Отметим также, что в философии
эпохи Возрождения, во многом опирающейся на «отрииатель-
ную» диалектику Ареопагитик и другие философские
концепции средневековья, наибольшее развитие получили две идеи:
идея утверждения (полагания) через отрицание и мысль о
совпадении («снятии») противоположностей в едином.
Появление новых социальных слоев в недрах
феодализма — ремесленной и торговой буржуазии — обусловило
интерес к философии, которая опиралась на естественнонаучные
исследования. В такой ситуации складывались благоприятные
условия для распространения аристотелизма. Комментирова-
вие произведений Аристотеля такими выдающимися
мыслителями, как Ибн-Сина (Авиценна) и Ибн-Рушд (Аверроэс),
позволило им развить материалистические тенденции
аристотелизма и создать собственные оригинальные философские
концепции.
В учениях этих мыслителей определенным образом
решается и проблема отрицания в онтологии, логике и
гносеологии.
Некоторые вопросы отрицания и преемственности
развиваются Ибн-Рушдом в методологии познания. Здесь
представляет интерес его учение о едином, всеобщем и
объективном разуме человечества. Ибн-Рушд всецело стоит на
диалектической позиции исторической преемственности в этом
вопросе. «Ясно также,— пишет он,— что цель в отношении
сущего может быть достигнута лишь в том случае, если его
изучение носит преемственный и последовательный характер,
если более поздний (исследователь) опирается на более
раннего, подобно тому как это имеет место в математических
науках» 58. Однако взаимоотношение между духовной
культурой предыдущих и последующих поколений не сводится
к простому сохранению уже созданного ранее. Оно должно
включать в себя и момент отбрасывания устаревшего,
ложного. При этом Ибн-Рушд выступает за корректное
отношение к наследию прошлого и предостерегает от нигилизма
п огульного отрицания.
Эти диалектические идеи Ибн-Рушда были восприняты
в средние века западными аверроистами во Франции,
Германии, Италии. Фома Аквинский рассматривает материю как
пассивную, лишенную внутренней отрицательности сущ-
20

ность. Он не допускает мысли о существовании таких свойств
материальных вещей, как их самодвижение и
самоотрицательность. При помощи метафизически истолкованного
формально-логического закона противоречия Фома Аквипский
пытается доказать это. «Следовательно,— пишет он,—
невозможно, чтобы нечто было одновременно, в одном и том же
отношении и одним и тем же образом и движущим и
движимым,—иными словами, было бы само источником своего
движения. Следовательно, все, что движется, должно иметь
источником своего движения нечто иное. Следовательно,
необходимо дойти до некоторого перводвигателя, который сам
пе движим ничем иным, а под ним все разумеют бога» б9,
Учение Фомы Аквинского стало опорой в борьбе
католицизма с материалистическими тенденциями в
западноевропейской схоластике, которые, как правило, возникали в
форме номинализма60. На основе номинализма в лоне
средневековой схоластики нередко возникали глубоко
диалектические идеи. Так, представитель схоластики XII в. И. Абеляр
в познании стремился опираться на разум и отрицал
решающее значение авторитета религиозных догм.
В сочинении «Да и нет» («Sic et non») П. Абеляр
показал противоречивость богословских положений и текста
библии. Так, божественную силу можно понимать как тождестве
противоположностей, как снятие единого и многого,
познаваемого и непознаваемого, триединого и нетриедипого и т. д.
В результате с точки зрения религиозной догматики
возникает сомнение в подлинности существования бога,
поскольку он противоречив. В постановке этих вопросов П. Абеляр
приближается к формулировке диалектического
противоречия и, следовательно, отрицания отрицания, разумеется, на
идеалистической основе61.
Таким образом, философская мысль средневековья,
восприняв основные достижения античной философии, в том
числе по вопросам диалектики отрицания в онтологии,
логике и гносеологии, выдвинула ряд новых идей и обогатила
учение об отрицании (идея «отрицательного» определения,
положение о совпадении («снятии») противоположностей
в едином, цикличность, триадичность, спиралевидность
движения сущего, учение об исторической преемственности в
области познания и т. д.). Эти идеи послужили предпосылкой
для дальнейшей разработки учения об отрицании и полага-
нии Н. Кузанским, Д. Бруно, Б. Спинозой, представителями
немецкой классической философии.
27

4. Диалектика полагания п отрицания
в философии эпохи Возрождения
Для социально-политической атмосферы этой эпохи
характерным является возрастание активности людей в
материальной и духовной деятельности. Культура все больше
приобретала светский характер, проблема человека
постепенно становилась центральной в литературе, искусстве, науке
и философии. В этот период происходит заметное усиление
оппозиции по отношению к теологии и схоластическому
догматизму, постепенно осознается необходимость их отрицания.
Отрицаемому необходимо было что-то противопоставить.
Новые идеи и принципы хотя уже и были, но их генерация была
еще недостаточной, поэтому в поисках опоры мыслители
этого периода обращали свой взор назад, к лучшим достижениям
античности.
Важным элементом мировоззрения в этот период
является скептицизм как своеобразная форма отрицания
средневековой идеологии. От скрытого сомнения в истинности
религиозных догм, выступающего больше как иносказательное
отрицание теологии (Монтень), до внутренне нарастающего
отрицания— сомнения (Николай Кузанский) и, наконец,
активного пересмотра старых и отстаивания новых
принципов (Д. Бруно) — таков диапазон скептицизма в этот период.
Важным для нашего вопроса является то, что в эпоху
Возрождения, в период растущего скептицизма, отрицание
является формой выражения мировоззрения того времени. Акцент
на отрицании как основной логической форме
прогрессивного мышления был обусловлен господством в то время
непререкаемого полагания, основанного на авторитете религиозных
догм 62.
Креацинистской философской доктрине, религиозной
схоластике противопоставляется идея эманации, пролагающая
путь философии мистического (Николай Кузанский) и
натуралистического (Д. Бруно) пантеизма. Она содержала
возможность развития диалектических идей, в том числе
диалектики отрицания и полагания63. Идеи «отрицательной
теологии» развивал Николай Кузанский. В работах «Об имени
бога и утвердительной теологии» и «Об отрицательной
теологии» он приходил к выводу, что «утвердительные имена»
неприменимы к богу (абсолютному максимуму), поскольку
истолковывают его односторонне64. Только понятия
«отрицательной теологии» (в ней отрицания истинны, а
утверждения недостаточны) характеризуют истинную сущность бога
как бесконечного. Бог-бесконечность (он же абсолютный
максимум) определяется философом как отрицательная сущ-
28

ность (отрицательная бесконечность) в отношении ко всему
положительно-конечному, то есть к вещам, в которые он
погружен. Таким образом, из логического отрицания как
положения о невозможности какого-либо положительного знания
о боге, Николай Кузанский выводит онтологическое отрица*
ние («отрицательная бесконечность», отрицательное мировое
начало, субстанция со знаком «минус» и т. д.). При этом он
опирается на идеи Ареопагита, согласно которым никакие
полагания и отрицания в отношении к богу (максимуму) не
могут полностью охватить его сущность. Однако, считает
философ, «отрицательная теология» имеет больше истины
перед положительной, поскольку она точнее и глубже
определяет бога через отрицательные понятия, например
«бесконечный», «сверхсубстанциональный» максимум. «Словом,—
делает вывод Кузанец,— отрицание вернее подходит
максимуму» б5. Пытаясь преодолеть метафизическое понимание
отрицательной субстанции, он стремится ее
интерпретировать динамически и формулирует принцип «развертывания»
(explicatio) многого из единого. Этот принцип строится
философом на методологической основе теории эманации
неоплатоников и в зачатке содержит отдельные элементы теории
развития. Принцип «развертывания» многого из единого
дополняется в натурфилософии Николая Кузанского
принципом «ограничения» б6. Благодаря существованию ограничения
из абсолютного максимума возникает «ограниченный
максимум» (природа), а из него — все многообразие вещей.
Каждая вещь есть результат ограничения максимума. По сути,
философ еще в большей степени, чем средневековые
диалектики, предвосхищает выдвинутое Б. Спинозой положение
о том, что «всякое ограничение есть отрицание» б7.
Указанные два принципа представляли ценность для
становления идеи развития. На них, в частности, опирались
Д. Бруно, а также представители классической немецкой
философии, в особенности Шеллинг. Значительную ценность
для развития теории диалектики представляло также учение
Николая Кузанского и Дж. Бруно о совпадении
противоположностей, в котором были дальше развиты отдельные идеи
Гераклита, Анаксагора, Платона и неоплатоников, Псевдо-
Диописшт Ареопагита. Принцип совпадения
противоположностей способствует как обоснованию пантеистической
картины мира, так и его диалектической интерпретации в
смысле противоречивости. С точки зрения развития теории
диалектики учение о совпадении противоположностей в едином
подготавливало почву для формулировки закона единства
и борьбы противоположностей и закона отрицания
отрицания 68.
29

Любая вещь, будучи единством противоположностей,
является, говоря словами Гегеля, «отрицанием отрицания»,—
таково следствие идеи о совпадении противоположностей
в едином. Широко используя данные естествознания,
математику в качество предмета диалектического анализа,
Дж. Бруно приходит к выводу, что единица есть единство
положительного и отрицательного, полагания и отрицания:
«Противоположности совпадают в едином; отсюда нетрудно
вывести в конечном итоге, что все вещи суть единое, что
всякое число, в равной мере четное и нечетное, конечное
и бесконечное, сводится к единице. Повторенная конечное
число раз, она полагает число, повторенная бесконечное
число раз — отрицает» 69.
Отдельные элементы диалектики полагания и отрицания
содержатся в разрабатываемой философами этого периода
методологии познания. В работе Николая Кузанского «Об
ученом незнании» развивается мысль о положительности
отрицания, высказанная еще в «Ареопагитиках». Получая
«знание о незнании» путем «полагающего отрицания»,
ученый-философ достигает истины и тем самым преодолевает
догматизм и авторитаризм религии 70.
Таким образом, в философии эпохи Возрождения идеи
полагания и отрицания выдвигались на первый план в
онтологии, логике и гносеологии, поскольку наиболее адекватно
отражали борьбу догматической и антидогмагической
направленности в мировоззрении передовых мыслителей. Еще
большее мировоззренческо-методологическое значение эти
понятия приобретают в философии XVII—XVIII вв.
5. Проблема полагания и отри па ни я
в западноевропейской философии XVII в.
Буржуазные революции в Нидерландах и Англии
показали, что не только в экономической, но и в политической
жизни идет активное отрицание феодального образа жизни.
Что же касается сферы культуры и идеологии, то здесь
позиции феодального государства и церкви были еще достаточно
сильны. Поэтому идеологам буржуазии приходилось
предпринимать значительные усилия для изменения системы
сложившихся культурных и духовных ценностей. Философы
XVII—XVIII вв. начиная с Ф. Бэкона ратуют за
практическую философию, тесно связанную с развитием техники,
с потребностями социальной практики 7l.
В Новое время актуальными становятся
мировоззренческие и методологические проблемы. Это и понятно, ведь для
того чтобы вырваться из плена старых догм и получить под-
30

динно научное знание, нужны были иные мировоззренческие
установки, гносеологические принципы и методы познания.
В особенности остро проблема метода была поставлена
в философии Ф. Бэкона и Р. Декарта. Опираясь на учение
Д. Бруно и других философов и естествоиспытателей, они
выступили с резкой критикой догматизма и схоластики. При
этом был сделан значительный шаг вперед на пути к
выработке научного метода познания. Именно в учении о методе
Ф. Бэкон и Р. Декарт ставили и по-своему решали вопросы
диалектики полагания и отрицания.
Разум людей, согласно Ф. Бэкону, склонен к инерции
в познании, к традиции, к утверждению старых истин, а не
к следованию новому. Отсюда проистекают и те
многочисленные заблуждения, суеверия, поверия, предсказания, то есть
«идолы человеческого рода», которыми услаждает себя ра-
вум. Он охотнее верит одному утверждению, чем нескольким
отрицаниям. «Уму человеческому,— пишет философ,—
постоянно свойственно заблуждение, что он более поддается
положительным доводам, чем отрицательным, тогда как по
справедливости он должен был бы одинаково относиться
к тем и другим» 72. При этом философ высоко ценит роль
отрицательного момента в познании, отмечая, что отрицание
при доказательстве истины более важно, чем полагание.
«В построении всех истинных аксиом большая сила у
отрицательного довода»,— отмечает Ф. Бэкон 73.
Так же, как и Ф. Бэкон, Р. Декарт за основу научного
метода познания берет логический принцип отрицания —
сомнение. Сомнение для Р. Декарта не самопель, а средство
преодоления старого и получения нового знания. Не
случайно поэтому при выработке своего метода он ссылается на
Сократа, а не на древних скептиков.
Картезианская концепция сомнения была бы невозможна
и без преодоления схоластики, и без сохранения ряда ее
ценных моментов, необходимых для выработки нового метода
познания. К ним необходимо отнести так называемую
антитетическую логику наподобие той, которая содержится в
сочинении Абеляра «Да и нет» («Sic et non»). На ее основе до
педантизма была разработапа «техника» обсуждения
какого-либо вопроса в специальных духовных заведениях путем
последовательных полаганип и отрицаний74.
В целом структурпые элементы метода Р. Декарта
таковы: 1) отречься от всего припятогона веру, подвергнуть
сомнению все истины; 2) произвести отбор и отбросить
псевдоистины; 3) сохранить несомненные истины; 4) открыть
новые истины. Таким образом, метод Р. Декарта наряду
с негативными моментами включает и полагание, а все это
31

вместе взятое служит предпосылкой для создания нового
внания. «Развертка» декартовского метода, его
последовательное применение в познавательной деятельности
осуществляются в форме отрицания отрицания. Итогом этого
метода является утверждение новых истин на основе
исходных — спиралевидный процесс 75.
Сомнение — отрицание как руководящий принцип
метода познания Р. Декарта привел философа к основному
теоретическому кредо—«cogito, ergo, sum» («мыслю,
следовательно, существую»). Выступающее в форме энер!ичного
иолагания, это декартовское положение содержит в себе
сомнение — отрицание и существует через него76. В своей
сущности cogito P. Декарта, провозглашая торжество
рационализма, носило антидогматический характер и
противостояло религиозному принципу «верую, следовательно,
существую». Вместе с тем формула Р. Декарта вела к идеализму,
поскольку в ней бытие, существование выводится из
мышления. По мнению А. П. Гокиели, действительная сила cogito
-заключается в участии негативного момента в связи с
фигурированием в нем сомнения, а не в утверждении примата
духовной субстанции 77.
Необходимо отметить, что методология Р. Декарта,
основанная на принципе сомнения, и в настоящее время
постоянно находится в центре внимания буржуазных философов.
Р. Декарта объявляют или «неодогматиком» (Ясперс) 7S, или
абсолютным скептиком. Так, по мнению профессора
философии Калифорнийского университета Б. Строуза, Р. Декарт,
подвергнув сомнению все наше знание, пришел к выводу
о том, что проблема познания внешнего мира вообще не
имеет решения 79. По существу, философия Р. Декарта
интерпретируется Б. Строузом в духе агностицизма Д. Юма.
Альтернативы скептицизму нет — таков вывод Б. Строуза. Вывод
в принципе естествен для современного буржуазного
философа, ведь скептицизм в своей крайней форме, глубокий
пессимизм и иррационализм являются ведущим мотивом
социальной философии Запада.
Ф. Бэкон и Р. Декарт развивали идеи полагания и
отрицания преимущественно в учении о методе и частично в
логике. В философии Б. Спинозы акцент перенесен на
выяснение онтологического значения отрицания и на этой основе
исследуется категория отрицания в логике.
Рационалистическая философия Б. Спинозы интересна тем, что в ней,
пожалуй, впервые в истории философии специально исследуется
отрицание в бытии и логике.
Идея отрицания развивается Б. Спинозой в учении о
субстанции. В духе натуралистического пантеизма философ рас-
32

сматривает понятия «бог», «субстанция», «природа» как
тождественные. Субстанция, согласно Б. Спинозе, есть причина
самой себя (causa sui) 80. Несомненным является
диалектический характер этой идеи: causa sui есть отношение само-
детерминации, самопротиворечивости, самоотрицательности.
Однако идея самоотрицательности субстанции, намеченная
философом, не получила достаточного развития в его
философии.
Согласно Б. Спинозе, субстанция едина и единственна,
ничем не ограничена, она выступает как абсолютно
бесконечное и «не заключает в себе никакого отрицания» 81. Что же
касается модусов, то есть фрагментов субстанции, конечных
вещей, то они — результат ограничения бескопечной
субстанции, то есть отрицания. «Конечное бытие в
действительности есть в известной мере отрицание, а бесконечное —
абсолютное утверждение существования какой-либо
природы»,— пишет Б. Спиноза82. Таким образом, ограничение как
отрицание бытия составляет одну из решающих
характеристик вещи 83.
Развивая идеи об отрицании, высказанные в «Этике»,
Б. Спиноза в письме к Иеллесу от 2 июня 1674 г.
формулирует свое знаменитое положение: «determinatio negatio
est» — «ограничение (определение) есть отрицание» 84.
Подчеркивая диалектичность данной интерпретации, Ф. Энгельс
писал: «В диалектике отрицать не значит разрушать ее
любым способом. Уже Спиноза говорит: «determinatio est
negatio» — «всякое ограничение или определение есть в то же
время отрицание»85. Высоко ценил указанное положение
Гегель. «Спиноза,— отмечал он,— выставил великое
положение, что все определения заключают в себе отрицания» 86.
Формула «determinatio est negatio» вполне обратима:
положение «negatio est determinatio» хотя и недостаточно для
рассмотрения содержания понятия диалектического
отрицания, но, по существу, верно и направлено против
метафизического понимания отрицания как уничтожения. Таким
образом, отрицание в философии Б. Спинозы определяется
с диалектических позиций и входит в качестве составного
элемента не только в диалектику Гегеля, но и в
марксистскую диалектику.
6. Разработка идей полагания и отрицания
в философии Просвещения
Время, относимое к Просвещению, как бы пропитано
духом отрицания. Разработка идеи диалектического отрицания
велась на основе достижений предшествующей философии.
3-2261
33

Однако если ранее рассмотрение отрицания, как правило,
не выходило за рамки онтологии, логики и гносеологии, то
просветители акцентировали внимание главным образом на
вопросах социального отрицания и исторической
преемственности в контексте общественного прогресса.
Важным средством отрицания религиозной идеологии
оставался скептицизм. Наследниками Монтеня,
наметившего пути к атеизму, явились в XVIII в. Бейль, Вольтер, Мелье,
Сковорода, Руссо, Гольбах, Дидро и др. Пионером
французского Просвещения считается П. Бейль. Основоположники
марксизма-ленинизма высоко ценили роль П. Бейля в
«отрицательном опровержении» религии, а также ряде учений
философов XVIII в.87 Тезис о том, что бог существует,
требует, по мнению Бейля, доказательств, ведь недаром он
«отрицался во все века знающими людьми, мастерами
рассуждения» 88. Все симпатии П. Бейля на сторопе атеистов, хотя
об этом он и не говорит прямо. Скептицизм П. Бейля, как
и вообще всякий скептицизм, содержит известную долю
негативизма. Здесь отрицание превалирует над полаганием.
Подвергая сомнению религиозные догмы, мыслитель нередко
с такой же меркой подходит и к разуму в познании 8Ь.
Против христианского образа жизни как противоразум-
ного и неестественного более решительно, чем Бейль,
выступил Вольтер. Весь пафос отрицания он направил против
суеверий, религиозного фанатизма и ханжеской морали. Вольтер
был активным сторонником «радикального отрицания
христианской концепции человеческого бытия». Свои исходные
идейные позиции Вольтер определил в духе уже достаточно
прочно утвердившейся до него традиции отрицательного
отношения к схоластическим доктринам прошлого,
построенным преимущественно на логике полагания и
дедукции. При этом акцент делался на деструктивной
разрушительной стороне отрицания в форме иронии и сарказма.
Однако в своей бойкой и вместе с тем осторожной критике
христианской религии Вольтер занимал «нолуотрицательную»
позицию: отрицая христианство, он считал необходимым
сохранить религию. Так, Вольтер заявлял, что он далек от
современных ему материалистов, которые «осмеливаются
отрицать высший дух, создатель всех мироя». Волы ер
стремился следовать Ньютону и Платону, ведь они
«поклонялись богу и ненавидели суеверие» 90. Несмотря на такую
двойственную позицию в отношении к религии и атеизму,
деятельность Вольтера в тех исторических условиях
объективно играла положительную роль.
На позициях воинствующего атеизма стояли
просветители Дидро, Гельвеций, Ламетри. Однако из всех материали-
34

стов XVIII в. наиболее последовательным и
бескомпромиссным идейным борцом против религии являлся Гольбах91,
Не случайно он завоевал репутацию «личного врага бога».
Этот мыслитель предпринял анализ всех имеющихся в то
время логических доказательств бытия бога с позиции
диалектики утверждения и отрицания, тезиса и антитезиса.
Гольбах показал, что любое представление о боге — как
положительное, так и отрицательное (в духе отрицательной
теологии) — ведет к его отрицанию. В частности, в
отрицательной теологии Дионисия Ареопагита, Эриугены, Николая
Кузанского и других бог выступает как «зряшное», «голое»
отрицание, не имеющее позитивной альтернативы. «Говоря,
будто какое-нибудь существо не есть материя, нам говорят
то, что оно не есть, но не показывают, что оно есть» 92,—
отмечает Гольбах. По его мнению, человеческий дух
прибегает к туманным идеям отрицательной теологии от страха
и неведения. Однако как бы ни изощрялись теологи, эти
атрибуты являются «простыми отрицаниями качеств,
имеющихся у человека, как у всех известных ему существ».
Бесконечность, вечность, неизменность, нематериальность — из
хаотической груды этих отрицательных качеств «получается
теологический бог, это метафизическое пелое, о котором
человеку никогда не удается составить себе представление» 93.
Философ делает вывод, что приписывать отрицательные
атрибуты богу можно лишь тогда, когда на земле не было бы
безумия, несчастий, злобы, беспорядка. Бог поэтому есть
«призрак», «химера», «бесконечное небытие», «отрицание
всех абсолютно идей», «ничто».
.'Таким образом, отрицание существования бога — этой
абсолютно отрицательной сущности — вело к полаганию —
утверждало материализм. PI не случайно Д. И. Писарев
считал, что главное произведение Гольбаха — «Система
природы» — составляет последнюю, крайнюю вершину в развитии
отрицательных доктрин XVIII в.94 По мнению А. И.
Герцена, «эта книга — заключение французского материализма»,
после которой «далее идти в дерзости отрицания
невозможно» 95.
Необходимо отметить, что в эпоху Просвещения успешно
разрабатывалась не только диалектика духовного, в
частности клерикального, отрицания. Немаловажным
достижением философской мысли этого периода явилась также
разработка идеи социального отрицания и исторической
преемственности в связи с постановкой вопроса об общественном
прогрессе. Изучение этих вопросов по-настоящему стало
возможным только в условиях крепнущего буржуазного
общества, когда новый строй разрушил замкнутость феодализ-
3*
35

ма и настолько ускорил темпы социального и культурного
развития, что не заметить этого было уже нельзя.
Родоначальники буржуазной теории общественного прогресса
А. Тюрго, Ж. А. Кондорсе, И. Г. Гердер п другие
разрабатывали концепцию поступательного восхождения
человечества «к царству разума», концепцию непрерывности и
преемственности всего исторического процесса. Разработка идеи
культурно-исторической преемственности как исторической
закономерности, сделанная впервые И. Г. Гердером, являлась
значительным вкладом в теорию общественного прогресса.
Культурно-историческая преемственность — это «цепь
культуры и просвещения», без которой невозможна социологи-
зация человека и которая проходит- через все
человечество 96.
Вопреки линейным концепциям прогресса Тюрго и
Кондорсе Руссо ставит вопрос о диалектическом, противоречивом
характере общественного развития, показывает не только
восходящие, по и нисходящие его тенденции. Благодаря
Руссо в социологию задолго до Гегеля входит диалектическая
мысль о периодически происходящих в обществе
возвращениях якобы к старому.
Мысль о циклическом развитии общества высказывалась
и ранее (Вико), однако она не выходила за рамки
исторического круговорота. У Руссо эта мысль углубляется до идеи
спиралевидного движения. Наиболее ярко противоречивый
характер развития общества показан в трактате
«Рассуждение о происхождении неравенства» 97~98. ф. Энгельс,
анализируя закон отрицания отрицания, отмечал, что у этого
мыслителя имеется не только рассуждение, как две капли воды
схожее с рассуждениями Маркса в «Капитале».
Таким образом, за 16 лет до рождения Гегеля Руссо
фактически открыл действие закона отрицания отрицания в
развитии форм собственности, хотя при этом и не употреблял
термин «отрицание отрицания». В общественно-политических
трактатах этого мыслителя ставится вопрос о революции как
средстве отрицания и обновления политического
организма ". Идея революционного отрицания Руссо оказала
большое влияние па якобинцев Робеспьера, Бабефа, на Радищева
и декабристов, других идеологов и практиков буржуазной
революции, революционных коммунистов-утоиистов 10°.
В эпоху Просвещения проблема отрицания в диалектике
разрабатывалась не только применительно к конкретным
областям социально-культурного процесса (политике,
культуре, религии и т. д.), но и, так сказать, в «чистом виде».
В частности, представитель французского Просвещения Де-
шан в работе «Истинная система» специально рассматривает
36

соотношение полагания и отрицания и онтологии и логике
и в ряде случаев приближается к диалектическому
пониманию отрицания. Опираясь на отдельные идеи отрицательной
теологии, учение Николая Кузанского и Д. Бруно о
совпадении минимумов и максимумов в едином, этот мыслитель
пытается диалектически интерпретировать спинозовское
понимание субстанции ,см. Дешан неоднократно подчеркивает,
что отрицание в логике не есть пустота, отсутствие всякого
содержания. По мнению философа, «ноложительное
существование» не есть полное существование, если ему
недостает «существования отрицательного» 102.
Необходимо отметить, что в ряде моментов своей
философской системы Дешан близок к идее отрицания отрицания
(мысль о совпадении противоположностей в едином, триади-
ческая цепочка: части — Целое — Все (Целое целого).
Однако философ не идет дальше так называемой антитетической
диалектики, не поднимается до идеи диалектического синтеза
противоположностей — полагания и отрицания. Являясь
своего рода «пробной» системой, философская система Дешана
олицетворяет собой нодход к диалектике на основе
пантеизма и материализма и представляет интерес в качестве
предтечи более поздних философских систем ,03.
Отрицание как элемент диалектики получило
значительную разработку в философии Гёте. Являясь представителем
позднего Просвещения в Занадной Европе, он смог
ассимилировать ценные диалектические идеи И. Г. Гердера, Б.
Спинозы, Ж.-Ж. Руссо и др. Будучи современником Гегеля, он
с уважением относился к его философии, сам же склонялся
к материалистическому пантеизму. Одной из заслуг этого
мыслителя была разработка им «великого принципа
отрицательности» (К. Маркс). Полагание и отрицание — две
объективно существующие тенденции в развитии природы,
общества, культуры, познания и мышления. Первое выступает
как жизнеутверждающее (фаустовское), а второе — как
разрушающее (мефистофельское) начало 104. Только в
диалектическом единстве этих двух начал возможно диалектическое
понимание существующего. По сути, оба начала — это
стороны, моменты деятельности одного и того же человека.
Гете как диалектик был близок к формулировке закона
отрицания отрицания. Он приходит к выводу о всеобщем
характере спиралевидного изменения как единства двух
тенденций — полярности и повышения ,05. В специальной
работе «О спиральной тенденции и росте растений» Гёте пишет
о спиралевидном развитии как об «основном законе жизни»
и показывает действие этой тенденции в фило- и
онтогенезе ,06.
37

Так же, как и Гердер, Гёте указывает на важность
следования закону культурно-исторической преемственности в
общественном прогрессе. Однако в отличие от французских
просветителей революционного крыла Гете не осмелился
встать на позиции радикального отрицания религии и
пережитков феодализма. Здесь проявлялся двойственный
характер его общественно-политической позиции, которая в целом
была характерна для немецкого Просвещения.
Таким образом, в эпоху Просвещения диалектика как
наука получает значительное развитие по сравнению с
периодом Нового времени. По линии учения о полагании и
отрицании это развитие идет как за счет углубления ранее
выдвинутых идей (антирелигиозный скептицизм, учение
Б. Спинозы об отрицании и т. п.), так и путем выдвижения
и обоснования новых идей (идея клерикального и
революционного отрицания, мысль о культурно-исторической
преемственности как закономерности общественного прогресса,
предвосхищение закона отрицания отрицания как закона
всеобщего развития и т. д.). Все эти достижения,
несомненно, имеют самостоятельную ценность. Вместе с тем они
послужили своеобразным трамплином для дальнейшего
развития учения об отрицании в диалектике немецкой
классической философии и в диалектике
революционно-демократической мысли.
7. Разработка диалектики полагания и отрицания
в немецкой классической философии
Немецкая классическая философия формировалась в
духовной атмосфере XVIII в.— века разума и «отрицательных
доктрин». Пафос критицизма, направленный против церков-
но-феодальной идеологии, против догматизма и апологетики,
вызывал у прогрессивно настроенных людей того времени
стремление освободиться от унаследованного и застойного.
И. Кант, продолжая традиции Просвещения XVIII в.,
определяет свое время как «век критики», которой должно
подчиниться все, в том числе религия и законодательство 107.
И не случайно поэтому свои наиболее крупные исследования
в области теоретического и практического разума И. Кант
называет «Критикой».
Критицизм И. Канта имплицитно содержит идею
отрицания. И. Кант впервые включает отрицание в систему
логических категорий. Гегель, отталкиваясь от этого нововведения
Канта, превратил отрицание в важнейший принцип своей
философии.
88

Проблема отрицания рассматривается И. Кантом в
специальной работе «Опыт введения в философию понятия
отрицательных величин». Согласно И. Канту, в философии,
так же как и в математике, должны быть введены
отрицательные величины. Они суть не отрицания, как это можно
было бы предположить по сходству выражения, а «нечто
само по себе подлинно положительное и только
противоположное чему-то другому» 108. В случае, если одно отрицает
то, что отрицает другое, мы имеем дело с
противоположностью. Противоположность может быть двоякой —
логической и реальной. Логическая противоположность состоит
в том, что относительно одной и той же вещи нечто
одновременно и утверждается, и отрицается. Истинным может быть
или тезис, или антитезис, каждый взятый сам по себе.
Одновременно истинными они не могут быть, поскольку это
противоречит формально-логическому закону противоречия.
Однако есть противоположность и другого рода —
реальная. Здесь полагание и отрицание являются одновременно
истинными. Так, высказывание «тело движется» и «тело не
движется» в отношении одной и той же вещи и в одном
и том же отношении одновременно истинны и содержательны.
Таким образом, И. Кант различает формальнологическое
отрицание, которое он называет «простым», и реальное
отрицание — «отрицательную величину». Последнее весьма
близко к диалектическому пониманию отрицания как
содержательного процесса. Недооценивая формальнологическое
отрицание, И. Кант делает вывод о том, что функция его
пассивна, оно — лишь условие ограничения реальности, пустота,
ноль. Такое понимание места и роли отрицания подверглось
критике со стороны Фихте и Гегеля, которые стремились
интерпретировать отрицание как конструктивное действие.
Одной из заслуг PI. Канта в развитии теории диалектики
является постановка вопроса о тройственном ритме и
диалектическом синтезе в процессе познания, что представлял
собой подход к идее отрицания отрицания. Тройственный ритм
наглядно продемонстрирован в таблице категорий. Каждый
класс содержит одинаковое число категорий, а именно три.
Причем третья категория возникает всегда из соединения
второй и первой категорий того же класса. Так, в классе
качества категории располагаются в виде следующей триады:
реальность — отрицание — ограничение. Ограниченно есть
единство, синтез реальности и отрицания.
Конечно, не следует преувеличивать диалектический
момент, имеющийся в системе категорий И. Канта, и считать,
что философ сознательно руководствовался принципом триа-
дичности.
39

Другим важным достижением в учении И. Канта была
постановка вопроса о диалектическом синтезе в познании.
Так, в упоминавшемся сочинении «Опыт введения в
философию понятия отрицательных величин» реально
существующее противоречие понимается как единство, синтез
противоположностей — положительных и отрицательных величин.
Идея синтеза проводится и в системе логических категорий
И. Канта, где каждая третья категория синтезирует две
предыдущие.
В «Критике чистого разума» философ исследует
противоречия разума — антиномии, состоящие из тезиса и
антитезиса одинакового содержания и относящиеся к одному и
тому же предмету. Таким образом, И. Кант констатирует, что
человеческое познание наталкивается на противоречие.
Однако противоречие в мышлении, но И. Канту, недопустимо,
если исходить из рассудочной формулы «или — или». Кан-
товское учение об антиномиях разума приводит на порог
другой логики — диалектической, где необходимо мыслить по
формуле «и —и». И. Кант не знает собственно
диалектического решения вопроса — «снятия» противоречия в синтез©
противоположностей. Однако постановка вопроса об
антиномиях разума способствовала формулировке отрицания
отрицания как закона диалектического синтеза в логике и теории
познания.
Получив в основу структуры наукоучения триаду
реальность — отрицание — ограничение, И. Г. Фихте
сформулировал три так называемых основоположения, в которых он
пытается развить диалектику объекта и субъекта. В
философии И. Г. Фихте заметно стремление преодолеть
известную метафизичность кантовского понимания отрицания
в логике и гносеологии. В отличив от И. Канта И. Г. Фихте
делает попытку вывести категории из деятельности субъекта,
произвести от кантовской категории качества категории
реальности, отрицания и ограничения. «Это первая разумная
попытка на протяжении всей истории выводить категории»,—
писал Гегель 109.
Отрицание (точнее, отрицательность), по мнению
И. Г. Фихте, содержится в изначальном «Я», или субстанции.
«Я» полагает в себе отрицание, поскольку оно полагает
в «Не-я» реальпость, и полагает в себе реальность,
поскольку оно полагает в «Не-я» отрицание» по. Ведущей
(деятельно-отрицательной) стороной этого противоречия является
^Не-я». Его И. Г. Фихте называет «перводвигателем» дей-
ствования т. Философ понимает, что без «Не-я» «Я»
бесплодно как действоваиие, оно инертно. «Начать философию
с «Я» нельзя. Нет «объективного движения»,— отмечает
40

В. И. Ленин 112. Поэтому объект («Не-я») должен быть с
необходимостью введен в диалектический процесс
практического и теоретического действования. И все же, несмотря на
большое значение, категория «Не-я» в философии И. Г.
Фихте очень бедна по содержанию и весьма абстрактна113.
Поскольку «Не-я» как перводвигатель и источник негации
все же производно от «Я» и мыслится И. Г. Фихте как
идеальное, то остается непонятной причина активности «Я».
В этом состоит одна из слабых сторон учения И. Г. Фихте 1М.
Неразработанность категории «Не-я», олицетворяющей
отрицание, негацию в системе паукоучения И. Г. Фихте, не
заслоняет того ценного, что внес этот философ в учение об
отрицании как важнейшем диалектическом принципе*
И. Г. Фихте стремится истолковать отрицание как
содержательное философское понятие: «Ограничить что-нибудь
значит уничтожить его реальность путем отрицания не всецело^
а только отчасти» 115. И. Г. Фихте вслед за И. Кантом
проводит различие между абстрактным, формальным, пустым
отрицанием и отрицанием конкретным, содержательным
(«отрицательной величиной») П6.
Сущность фихтевского метода познания состоит в
достижении синтеза путем последовательной смены трех актов:
тестирования («Я» полагает самое себя), антитестирования
(«Я» полагает «Не-я») и синтезирования («Я» и «Не-я»
снимаются в абсолютном «Я»). Первым основным синтезом
является объединение в абсолютном «Я» эмпирических «Я»
и «Не-я». Результатом этого акта является выведение трех
категорий — реальности, отрицания и ограничения.
На первый взгляд кажется, что мы имеем дело с
движением по принципу отрицания отрицания. Действительно,
чисто внешнее, формальное сходство налицо, однако
фактически И. Г. Фихте только приближается к этой идее. Фих-
тевская деятельность «Я» по принципу тезис — антитезис —
синтез имеет один очень слабый пункт: восхождению на
высшую ступень синтеза предшествует нисхождение («Я» со
степени абсолюта переходит на степень эмпирической
противоположности реального субъекта и объекта) 117. А это
не согласуется с законом отрицания отрицания, согласно
которому каждая новая ступень в развитии выступает как
более высокая и совершенная.
Имеет существенные недостатки с точки зрения
диалектики и само фихтевское толкование синтеза. Синтез,
согласно И. Г. Фихте, есть примирение тезиса и антитезиса, пола-
гапия и отрицания, а не их преодоление в высшем единстве.
Противоположности на стадии синтеза «должцы продолжать
существовать рядом друг с другом» 118. Вследствие такого«
41

понимания синтеза в нем не выражена идея возврата якобы
к старому, к пройденным ранее ступеням. Наконец, переход
от тезиса к антитезису и синтезу лишен у И. Г. Фихте
имманентности. Антитезис не возникает из тезиса, а сополагается
ему по принципу коррелятивной противоположности.
Поэтому он не является отрицанием тезиса во временном плане,
а синтез не выступает, строго говоря, отрицанием отрицания.
Связующим звеном между учениями Фихте и Гегеля
явилась философия Шеллинга. Ф. В. Шеллинг жил в тот
исторический период, когда естествознание делало большие
успехи, «оразумливало» природу 119, природа стала главным
объектом научного исследования. В основе натурфилософии
Ф. В. Шеллинга лежат две диалектические идеи: мысль о
существовании в природе универсального развития и принцип
всеобщей полярности явлений. Важным достижением учения
Ф. В. Шеллинга являются мысли о внутренней самоотрица-
гельности, спиралевидности и тройственном ритме развития
дрироды. Природа, по мнению Ф. В. Шеллинга, есть
«незрелый, окаменелый интеллект». В ней «запряталась»
активность, самоотрицательность, благодаря которой природа
деятельна в соответствии с принципом динамизма,
провозглашенным Ф. В. Шеллингом. Она есть становящееся
становление. Любая вещь есть процесс, сгусток деятельности 12°. В ней
слиты воедино процессы самополагания и самоотрицания.
Развитие природы подчиняется закону тройственности
и включает следующие этапы: механизм — химизм —
организм. Взгляд на развитие природы как бесконечный прогресс
Ф. В. Шеллинг стремится объединить с представлением о
циклическом движении — возвращением по кругу к исходной
точке — и тем самым развивает высказанную еще
неоплатониками мысль о спиралевидном движении. С точки зрения
содержания развитие природы есть постепенное «нагнетание»
духовности, и на ступени органического природа
поднимается до состояния творчества и свободы.
Исходным началом своей философской системы
Ф. В. Шеллинг берет абсолютное тождество «Я» и «Не-я»,
духа и природы по принципу «А-А». Ведущим принципом
дедукции абсолютного синтеза «Я» и «Не-я», субъекта и
объекта является принцип взаимополагания: то, что положено
реально, непосредственно, положено и идеально, а то, что
положено идеально, положено и реально. Абсолютное
тождество, или просто «Абсолют», первоначально представляет
собой бессознательный дух. Применяя так называемый метод
потенцирования, Ф. В. Шеллинг производит «развертку»
абсолюта, в результате чего происходит актуализация
потенциально заложенной в тождестве духовности — развитие при-
42

роды. В рамках объективно-идеалистической концепции
философ развивает мысль, отчетливо высказанную Гердером,
о существовании преемственности как важнейшей
закономерности развития всего существующего т.
Преемственность преобладает над обновлением. В силу
этого философ не смог сформулировать подлинно
диалектическое понимание снятия (отрицания отрицания). Тем не
менее в его философии «выпукло очерчивается
ближайший прообраз гегелевской модели
диалектически-противоречивого развития через тезис, антитезис и творческий
синтез» 122.
Важное значение для развития диалектики имеет
разработка Ф. В. Шеллингом идеи логического отрицания как
содержательного акта. «Отрицание положительного,—
отмечает философ,— невозможно через одно только мышление,
но здесь требуется реальное противопоставление» |23.
Ф. В. Шеллинг подчеркивает конструктивный характер
отрицания в развитии и считает, что отрицание,
«рассматриваемое с высшей точки, должно быть опять
утверждением» 124.
Таким образом, Шеллинг вслед за Кантом и Фихте
предпринимает попытку ввести в философию полагание и
отрицание как оперативные категории диалектического метода.
Однако сознательное использование их как познавательных
принципов начинается только в философии Гегеля.
К. Маркс отмечал, что наиболее значительное влияние на
становление диалектики Гегеля оказали две системы —
философия Спинозы и наукоучение Фихте 125. Одной из
предпосылок гегелевского понимания диалектики полагания и
отрицания явилась мысль Б. Спинозы: логическое отрицание есть
определенное отрицание.
Рассматриваемое в контексте учения Б. Спинозы о
субстанции и ее модусах, это положение, как известно,
интерпретируется следующим образом: «Ограничение есть
отрицание». Вещь (конечное) вычленяется из субстанции
(бесконечное) благодаря ограничению (отрицанию). Полагание
вещи возможно только через ее отрицание. Поэтому
пантеистическое учение Б. Спинозы о субстанции и об отрицании
как внутреннем моменте ее бытия явилось одним из
исходных основоположений в диалектике Гегеля. Однако Гегеля
во многом не устраивало спинозовское понимание субстанции
как пассивной, лишенной внутренней активности.
Необходимо было соединить идею самодетерминации субстанции
с идеей внутренней активности и деятельности.
Метафизический материализм, как известно, не мог указать на причины
активности материи и ее свойства — сознания.
43

Деятельная сторона, активность исторического субъекта
разрабатывалась в домарксистский период преимущественно
идеалистами. И. Кант и в особенности И. Г. Фихте развивали
идею об изначальной активности человеческого сознания,
мышления, «чистого» «Я» в духе «ergo cogito» P. Декарта.
У И. Г. Фихте духовная субстанция «Я» является
олицетворением спонтанной активности и деятельности по
конструированию мира. Слить воедино путем снятия учение Б.
Спинозы о субстанции с учением И. Г. Фихте о деятельном и
созидающем «Я», представить субстанцию как
саморазвивающуюся — такова одна из задач, которая решалась Гегелем при
создании философской системы.
Гегель использовал одну из центральных идей наукоуче-
ния И. Г. Фихте — идею самодетермииации духа. Реализация
этой идеи во многом осуществлялась в таких «оперативных»
понятиях, как «полагание», «отрицание», «синтез». Данные
понятия выражают суть трех основоположений философского
метода И. Г. Фихте. Причем если в философии Гегеля
основным «оперативным» понятием выступало «отрицание», то
в наукоучении И. Г. Фихте — понятие «полагание». Так,
развитие духовной субстанции, по И. Г. Фпхте, можно
схематично передать, используя только понятие «полагание»:
исходная ступень — «Я» полагает собственное бытие,
промежуточная ступень — «Я» противополагается «Не-я»,
завершающая ступень цикла развития — «Я» противополагает в «Я»
делимому «Я» — делимое «Не-Я». Таким образом,
вырисовывается следующая триада: полагание — противополагание —
синтез полагания и противополагания.
Гегель широко использует идею полагания в своей
диалектике и рассматривает его как логический акт, про1ивопо-
ложный отрицанию. Полагание, отмечает Гегель, есть то, что
«непосредственно определяет себя» 126. Но вместе с тем оно
есть отрицательное соотношение с самим собой, то есть
содержит в себе свое отрицание, свою противоположность ,27.
В развитии исходная определенность «спонтанно переходит
в другое», «полагает себя как иное самого себя». Полагание
как самополагание переходит в свое отрицание («выхожде-
ние во вне себя» 128). Это отрицание самого себя, переход от
«одного» ко «многому» Гегель определяет как
отталкивание ,29. В развитии эта раздвоенность сущего на полагание
и отрицание преодолевается в форме «положенного
отрицания отрицания» 130. Этот процесс движения познания Гегель
определяет как «возвращение в себя», «отрицание своего
отрицательного» 131. Полагание «есть снятие самого
себя». Оно в конечном итоге выступает как «снятая
определенность» ,32.
44

В изначальном виде диалектика полагания и отрицапия
в развитии духа дана Гегелем в «Феноменологии духа».
Живая субстанция в своем развитии постоянно становится чём-
то иным, то есть имманентно переходит в «свое иное»,
раздваивается на полагание и отрицание. Этот акт раздвоения
Гегель называет простой негативностью, ее суть в
противополагающем удвоении ,33. Следующим этапом в движении
сущего является его возвращение в себя, восстановление
первоначального едииства полагапия и отрицания,
преодоление их раздвоенности. Но это не простой возврат к
начальному пункту развития, а обогащение исходного содержания,
утверждение конкретности и определенности понятия.
Заключительный акт цикла развития духовной субстанции
Гегель называет определенным негативны»! 134.
В этом мистифицированном развертывании сущего,
диалектическом ритме полагания и отрицания угадывается
метафизическое и диалектическое понимание отрицания, а
также действие закона отрицания отрицания как закона мышле^
ния и познания. В предисловии к «Феноменологии духа»
Гегель сравнивает методы познания резонера-метафизика и
философа-диалектика. Так, резонер относится негативно
к уже познанному и стремится его опровергнуть, свести на
нет. Он не выходит за рамки простой негативности, то есть
противопоставления полагания и отрицания, и не привносит
ничего нового в содержание познаваемого объекта. По сути,
Гегель писал о метафизическом понимании отрицания того,
что уже достигнуто, накоплено в познании. Подобное
отношение познающего к уже достигнутому знанию есть
«негативное, которое не замечает внутри себя положительного».
Эта негативность «не в самой сути дела», не имманентный
процесс познания абсолютной истины, здесь само познание
«не приобщает к содержанию самое свою негативность»,
а всегда находится за ее пределами. Отрицание не ведет
к полаганию, оно есть «утверждение пустоты» ,35.
Напротив, разумное познание рассматривает развитие
понятия как имманентный процесс перехода полагания в
отрицание с последующим их снятием в едином, то есть как
возврат к исходной целостности, но уже в обогащенном виде.
Познав по предполагает раздвоенность на полагание и
отрицание, выражаясь современным языком, диалогичность, без
которой невозможен поиск истины. В отличие от резонера-
метафизика диалектик обнаруживает, что «негативное
принадлежит самому содержанию и есть положительное и как
его имманентное движение и определение, и как их целое» 13в.
В результате такой определенной негации мы имеем также
некоторое положительное содержание.
45

Диалектическое движение духовной субстанции, процесс
познания мира человеком Гегель рассматривает в форме от*
рицания отрицания, как «сам себя порождающий,
двигающий вперед и возвращающийся к себе процесс» ,37. Основная
мысль философа состоит в признании объективности и
спонтанности процесса развития сущего, в его имманентном
характере. Отсюда требование Гегеля «отдаться жизни
предмета», видеть и выражать в познании «внутреннюю
необходимость его» 138. Не навязывать извне познавательной схемы,
не насильничать над предметом познания, а отыскать,
увидеть в предмете саму логику его развития. Понятны и тот
сарказм, и критика Гегеля в адрес И. Канта, который в
своей таблице классификаций категорий интуитивно, в рамках
еще рассудочного мышления попытался уловить
диалектический ритм познания по принципу полагание — отрицание —
отрицание отрицания. По мнению Гегеля, у И. Канта «лишь
инстинктивно найденная, еще мертвая, еще не постигнутая
в понятии тройственность (Triplicität) была возведена в свое
абсолютное значение». В результате она «низводится до
безжизненной схемы (Schema), до некоего, собственно
говоря, призрака (Schemen), а научная организация — до
таблицы» ,39.
Выступая против «насилия» субъекта над
саморазвивающимся объектом, Гегель сам неоднократно нарушал это
требование. Главное здесь состояло в перевертывании
истинного порядка вещей — в примате духа над материей, логики
мышления над логикой объективной действительности, в
сведении всего культурно-исторического процесса к филиации
идей, к спекулятивному мышлению. Данное обстоятельство
приводило к тому, что критическая по своим исходным
посылкам, содержащая «огромную силу негативного» 140
энергия гегелевского метода трансформировалась в конечном
счете в некритический позитивизм. Это отметил молодой
К. Маркс в «Экономическо-философских рукописях 1844
года» при анализе проблемы отчуждения труда.
Некритический позитивизм, основанный на преувеличении роли пола-
гапия в ходе отрицания отрицания, ярко обнаруживается
при решении проблемы «снятия отчуждения» труда и его
социальных следствий.
Гегель исходит из того, что самосознание (абстракция
человека) полагает вещность, которая выступает как
опредмечивание, отчуждение самосознания. Здесь полагание
субъектом объекта выступает как сугубо духовный, мысленный
акт. В результате вещь тоже является духовным как продукт
полагания самосознания. Поэтому, отмечал К. Маркс,
различные формы отчуждения являются только разными фор-
46

мами сознания и самосознания. Дальнейшее развитие духе
включает акт распредмечивания предметности, «святия
отчуждения», то есть акт его осознания и мысленного
преодоления субъектом.
Преодоление отчуждения «вещности», таким образом,
производится сугубо идеалистическим путем. Это, кстати,
метко подметил Л. Фейербах, идеи которого использует
К. Маркс в цитируемом выше отрывке. Л. Фейербах
отмечает, что Гегель — реалист, но реалист чисто идеалистический,
абстрактный, для которого «отрицание абстракции в свою
очередь оказывается абстракцией» 141. Действительное же
решение проблемы преодоления отчуждения труда,
отчуждения человека должно быть отрицанием, но не в форме
мысленного снятия, а как человеческо-предметное, то есть
практическое отрицание.
И все же несмотря на таящийся внутри системы Гегеля
некритический позитивизм и элементы социальной
апологетики, энергия отрицания и критичности (для тех, кто ее
сумел увидеть) была сильна и значима. И не случайно
К. Маркс после критических замечаний в адрес Гегеля по
поводу допускаемой им некритичности и отступления от идеи
отрицания писал на страницах «Экономическо-философских
рукописей 1844 года» о величии гегелевской
«Феноменологии».
Гегелевская критика скептического, поверхностного
понимания отрицания в развитии высоко оценена В. И.
Лениным. Материалистически переосмысливая идеи Гегеля, он
формулирует диалектико-материалистическое понимание
отрицания — этого важнейшего документа диалектики,
необходимого момента связи и развития 142. Формальнологическое
отрицание нельзя в принципе рассматривать как пустое
отрицание, как акт, ведущий к абсолютному ничто, к нулю-
и т. д. Отрицательное суждение, по мнению Гегеля, не есть
«целокупное отрицание» и соотношение субъекта с
предикатом по существу своему положительно143. Отрицательное
суждение, противоречащее положительному, не есть
зряшное, голое отрицание. Оно содержательно и конструктивно..
«Противоречащее себе разрешается не в нуль, не в
абстрактное ничто, а в отрицание своего определенного
содержания...» 144. Это положение Ф. Энгельс определил как главное
место об отрицании в «Логике» Гегеля.
Существенным вкладом Гегеля в диалектику отрицания
явилась разработка им концепции снятия. «Снятие»
(Aufheben) — сугубо гегелевское понятие. Иногда в литературе
отождествляют «снятие» и «отрицание». Однако эти понятия
не тождественны. Если в «отрицании» акцент в большей сте-
47

лени делается на негацию, то в «снятии» — на полагание
и сохранение содержания предыдущего развития. При этом
«снятие» выступает как синтез, удержание предшествующих
стадий развития — полагания и отрицания — в единой,
целостной форме. «Aufheben»,— разъясняет философ,— имеет
в немецком языке двоякий смысл: оно означает сохрапить,
удержать и в то же время прекратить, положить конец» М5.
Этот сложный момент в цепи развития есть полагающее
отрицание. Но поскольку отрицание в развитии выступает как
переход «в свое иное», то в результате происходит как бы
возрождение, повторение того, что подверглось отрицанию.
Причем это восстановление отрицаемого происходит при
одновременном удержании отрицания. В «Малой логике»
Гегель подчеркивает еще раз диалектичность «снятия»,
которое «переступает пределы голого рассудочного «или —
или» 146. Здесь как бы вновь происходит перестановка
акцента с отрицания на полагание, осуществляется возврат к по-
лаганию, опосредованному отрицанием.
Следует отметить, что сам Гегель не всегда был
последователен в истолковании содержания категории «снятие».
Нередко, в особенности в поздний период творчества,
философ под «снятием» подразумевал примирение
противоположностей, умаляя тем самым революционный смысл и
преобразовательный дух этого важнейшего диалектического понятия.
Это и послужило поводом идеологам «новых левых» обвинить
Гегеля, а заодно и марксизм в некритическом отношении
к буржуазному обществу, его культуре.
При разработке идеи отрицания отрицания Гегель
использует диалектические идеи предшественников
(неоплатоников, Руссо, Гете, Канта, Фихте, Шеллинга). В
«Феноменологии духа» Гегель еще не употребляет термин «отрицание
отрицания» и использует иные способы логического
выражения этого закона диалектики. Так, рассматривая движение
истории как опосредующее себя становление, философ
делает вывод: «негативное есть негативное себя самого» 147.
В «Науке логики» он тщательно разрабатывает эту мысль.
По мнению Гегеля, любая вещь, если ее рассматривать
в движении, в развитии, есть отрицание отрицания 148. В
реальности «светится» отрицательное, поэтому отрицание
данной реальности в ходе развития есть отрицание отрицания.
В силу внутренней самоотрицательности вещи «гонят себя
цалыпе» 149, в результате «отрицающее себя и свое
отрицание выступает как прогресс» 150.
Н. В. Мотрошилова акцентирует внимание на важности
*вух важнейших принципов гегелевской философии —
системности и историзма. Особенностью системного движения
48

теоретической мысли при «разрастании содержания», писал
Гегель, является не рядоположенность, а выведение нового
понятийного аппарата из старого путем отрицания. В
результате новое понятие содержит предыдущее, но оно по
содержанию богаче его. Таким образом, диалектическое
отрицание (отрицание отрицания в том числе) выступает как
«работающий», программирующий и системодержащпи принцип
развития мысли, человеческого познания. «В данном случае
для нас важно, что в законе и в процедуре отрицания
отрицания высвечивается именно «системная диалектика» 15!.
Вместе с тем отрицание является и важнейшим
принципом диалектического метода — своего рода
«интеллектуального инструмента» познания. По мнению Гегеля и вопреки
существующим предубеждениям, метод не должен
рассматриваться как способ формального конструирования. Это
«имманентная форма» развития понятия, осознание внутреннего
«ритма понятия», а не внешняя форма и «субъективное
делание». Суть метода в том, что вещь в процессе развития
постоянно переходит в свою противоположность, в
результате образуется цикл развития: полагание — отрицание —
отрицание отрицания. Происходит восстановление
содержания исходной ступени на высшем уровне. Триада здесь
является результатом имманентного развития вещи и отнюдь не
привносится извне. С данным диалектическим ритмом Гегель
связывает научное понимание развития мысли.
Триада в философии Гегеля отражала логику реальных
процессов развития, так сказать, «в чистом виде». В
историческом развитии триадический ритм в чистом виде
встречается нечасто. Но поскольку для Гегеля история есть лишь
прикладная логика, то понятно, что он «подправлял»
историю в соответствии с логической формулой триады и тем
самым нередко злоупотреблял ею. Однако из абсолютизации
триады Гегелем пе следует, что она играет в его философии
роль довода. Рассматривая развитие познания как «идущий»
вспять прогресс» путем отрицания отрицания, Гегель
акцептирует особое внимание на таких характерных чертах
развития, как преемственность и аккумулятивпость. Эти идеи
получили высокую оценку основоположников марксизма-
ленинизма ,52.
Общая концепция отрицания и полагания, разработанная
в «Логике», была применена Гегелем к анализу
общественно-исторического и духовного процесса в работах «Философия
истории» и «История философии». Исходя из активности
духа, необходимости его самоотрицания, Гегель оправдывал
революционные изменения в историческом развитии. Так, он
приветствовал французскую революцию, указывал на ее «вСе^
4-226!
49

мирно-историческое значение» 153. Однако апологетические,
примиренческие тенденции в диалектике Гегеля часто брали
верх над идеей постоянного обновления и революционного
преобразования существующего. Полагание нередко
одерживало победу над отрицанием.
В «Истории философии» в наибольшей мере реализуются
идеи полагания и отрицания. Рассматривая историю
философских систем, Гегель постоянно проводит идею развития
как единства отрицания и полагания. При этом он во многом
опирается на идеи предшественников — Гердера, Гете,
Шиллинга и др. История мысли — «не ткание паутины мнений»,
вместе с тем она не представляется «полем битвы, сплошь
усеянпым мертвыми костями» ,54. Подходить к философским
системам прошлого необходимо диалектически, с
методологической позиции снятия. Гегелю в основном удалось
показать объективно-историческое проявление закона отрицания
отрицания в истории человеческой мысли. В. И. Ленин по
поводу сравпения Гегелем истории философии с кругом, у
которого по краям имеются меньшие круги, писал: «Очень
глубокое, верное сравнение!! Каждый оттенок мысли = круг на
великом круге (спирали) развития человеческой мысли
вообще» ,55. В статье «К вопросу о диалектике» В. И. Ленин
набросал схему «кругов» в философии 166, с тем чтобы при
возможности вернуться к их рассмотрению более подробно.
В связи с этим нельзя согласиться с бытующей в буржуаз-
noîî философии позитивистской интерпретацией диалектики
Гегеля, в частности одного из ее законов — отрицания
отрицания. Так, Роберт Соломоп (США), пытаясь «заново пере-
чшать» Гегеля, считает, что пи один образ не можо1
сильнее повредить нашему пониманию Гегеля, чем мысль о спи-
раленидности развития. «Диалектика,— пишет он,— скорее
панорама человеческого опыта, чем форма познавательного
восхождения». Главная цель гегелевской «Феноменологии
духа», по мнению Р. Соломона, «показать, что все проходит»,
а вовсе не есть обоснование идеи развития
действительное m ,57.
Рассматривая вклад Гегеля в разработку проблемы
полагания и отрицания в диалектике, необходимо отметить, что
и* всех мыслителей домарксистского периода в
западноевропейской философии этот вклад был наиболее значительным.
Прежде всего у Гегеля прослеживается диалектическая
интерпретация полагания и отрицания. Наиболее ярко oua
выражена в гегелевском «снятии». Одним из главных
достижений гегелевской диалектики была идея отринапия
отрицания. Именно Гегелю принадлежит заслуга в формулировке
«рой идеи, ин же впервые сделал попытку созыа1елыю при-
50

менить ее в качестве важнейшего принципа диалектического
метода. Однако Гегелю все же не удалось сформулировать
научное понимание отрицания и полагания в развитии.
Главный порок его философии состоит в ее идеализме. Основной
закон диалектики — отрицание отрицания — был открыт не
Гегелем, а К. Марксом и Ф. Энгельсом. Для Гегеля он имел
значение только логического закона развития мышления,
в то время как основоположники марксизма определили его
как закон саморазвития материальных систем 158.
Вклад немепкой классической философии в разработку
диалектики отрицания и полагания трудно переоценить. По
сути, только начиная с И. Канта отрицание и полагание
становятся центральными понятиями диалектической
логики, осмысливаются как важнейшие принципы теоретического
и «практического» разума, направленного против
догматизма мышления, отражавшего социально-политические
отношения феодализма. Своего рода «колыбелью» духовного
отрицания стал скептицизм, являющийся антиподом дхлматиз-
ма, делающего акцент на полагаяии. Кант, Фихте, Шеллинг,
Гегель не довольствовались позицией скептицизма XVII в.,
а стремились превзойти его, придать познающему разуму
глубоко критический, отрицательно-конструктивный
характер. Таким образом, был сделан существенный шаг вперед
в создании нового, диалектического метода в познании,
важнейшими «оперативными» категориями которого являлись
полагание и отрицание, модифицирующиеся в закон
отрицания отрицания. Однако идеализм чрезвычайно сузил
границы применения этого метода в культурно-творческой
деятельности, в формировании человеком исторической
действительности. Новые горизонты и возможности для
диалектического мышления и практического действия открывала
материалистическая философия, ищущая пути к революционной
практике.
8. Вопросы полагания и отрицания
в отечественной философии
Родившийся в XVIII в. сатирический жанр отечественной
публицистики в лице Д. И. Фонвизина, Н. И. Новикова и
других, новаторский характер философских взглядов А. Н.
Радищева, демократические традиции декабристов стали
основой революционных начинаний российского
демократического движения, формирующегося в 30—40-е годы XIX в.
Большое влияние на формирование новой идеологии ока-
вали такие передовые философские и
социально-политические учения Западной Европы, как немецкая классическая
4*
51

философия, утопический социализм, буржуазная
политэкономия. Исходя из всех этих условий, революционные
демократы России разработали оригинальные концепции, по своей
глубине и значимости во многом превосходящие учения
передовых западноевропейских мыслителей домарксистского
периода. Ф. Энгельс в письме русской эмигрантке Е. Паприц,
недооценивающей общественную мысль в России, писал:
«Мне кажется, что Вы немного несправедливы к Вашим
соотечественникам. Мы оба, Маркс и я, не можем на них
пожаловаться. Если некоторые школы и отличались больше
своим революционным пылом, чем научными
исследованиями; если были и есть еще кое-где блуждания, то, с другой
стороны, была и критическая мысль, и самоотверженные
искания в области чистой теории, достойные народа, давшего
Добролюбова и Чернышевского. Я говорю не только о
революционных социалистах, действующих на практике, но
также об исторической и критической школе в русской
литературе, которая стоит бесконечно выше всего того, что создано
в этом отношении в Германии и Франции официальной
исторической наукой» 159.
Осмысление проблемы соотношения реформы и
революции, философское обоснование революционных
антикрепостнических идей, участие народных масс в политическом
движении — эти и другие проблемы становятся в центре
внимания В. Г. Белинского, А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского,
Н. А. Добролюбова, Д. И. Писарева и др. Идея социального
отрицания, провозглашенная в области
общественно-политической, в известной мере опережала философскую разработку
этой идеи. Начало в решении этой задачи положено
диалектикой немецкой классической философии, однако «алгеброй
революции» такая диалектика не стала и не могла стать.
Отрицание как одна из центральных категорий этой
диалектики не выходило за рамки чисто духовпой деятельности, оно
было оторвано от практики и не всегда вело к подлинно
революционным выводам. Известно, что левогегельянцы
А. Цешковский, М. Гесс, Б. Бауэр и другие развивали идеи
буржуазного радикализма, противопоставляли «критическую
личность» «некритической массе». Они пропахандировали
так называемую философию действия, подразумевая под ней,
как правило, духовно-критическую деятельность личности.
Под впечатлением этих идей, а также ранних работ К.
Маркса и Ф. Энгельса находились представители прогрессивной
русской интеллигенции 40-х годоов.
Диалектика немецкой классической философии активно
пропагандировалась кружком Н. В. Станкевича, молодым
М. А. Бакуниным. Именно отрицание как одно из главных
52

понятий гегелевской диалектики привлекло внимание
М. А. Бакунина. Суть отрицания, по его мнению,— в
разрушении, отрицание — средство достижения человеком
свободы 160, В дальнейшем философию отрицания М. А. Бакунин
доведет до абсолютного негативизма и на этой
методологической основе построит теорию анархизма. В отличие от
мелкобуржуазного радикализма М. А. Бакунина В. Г.
Белинский и А. И. Герцеп диалектику немецкой классической
философии осмысливают с позиций революционного
демократизма.
Центральной проблемой всей умственной жизни в России
30—40-х годов XIX в. была проблема отношения мыслящей
личности к существующей действительности. Именно с
осмысления этих вопросов начинает разработку идеи
социального отрицания В. Г. Белинский. Первоначально он
рассматривает действительность с позиций философии И. Г.
Фихте — как отношение мыслящего разума («Я») к
действительности («Не-я»), Истинно положительным бытием для него
является идеальная жизнь. Она-то и составляет подлинную
действительность. А так называемая действительная жизнь
есть «отрицание, призрак, ничтожество, пустота» 161. Однако
взгляд на действительность свысока, ее мысленное
уничтожение недолго импонировали натуре В. Г. Белинского. Он
стремится найти себя в этой действительности. В свете
известного гегелевского положения «все действительное —
разумно, все разумное — действительно» В. Г. Белинский
приходит к выводу о необходимости примирения с
существующей действительностью. То есть, как отмечает
И. Я. Щипанов, «В. Г. Белинский изучал философию Фихте
и Гегеля в интерпретации М. А. Бакуиипа, который завел
его в дебри примирения с действительностью» 162.
Сделать действительность разумной — вот главная
задача, средством же ее решения является просвещение масс.
Примирение с действительностью не исключает идеи ее
отрицания. «В духовном развитии человека,— отмечает
мыслитель,— момент отрицания необходим, потому что, кто
никогда не ссорился с истиною, у того и мир с нею не очень
прочен; но это отрицание должно быть именно только
моментом, а не целью жизни: ссора не может быть целию самой
себе, но имеет целию примирение» 163. Отрицание, таким
образом, рассматривается не как самоцель, а как средство
достижения позитивной цели.
Дальнейшее развитие идеи отрицания шло на основе
критики В. Г. Белинским своего примирения с
действительностью. Он развивает идею диалектического отрицания как
важнейшего принципа революционного действия, без которо-
53

го «история человечества превратилась бы в стоячее и
вонючее болото» 164. В 40-х годах В. Г. Белинский стремится
наполнить отрицание положительным смыслом и
предпринимает попытку направить его в русло активной практической,
революционно-преобразующей деятельности. «Отрицание —
мой бог,— заявляет он.— В истории мои герои —
разрушители старого — Лютер, Вольтер, энциклопедисты, террористы,
Байрон («Каин») и т. п.» 165
Следовательно, общий ход развития идеи отрицания в
философии В. Г. Белинского можно, перефразируя известное
высказывание Г. В. Плеханова о соотношении идеала и
действительности 166, высказать так: если в первой фазе своего
развития В. Г. Белинский жертвовал действительностью ради
отрицания, а во второй — отрицанием ради действительности,
то в последней фазе он стремился соединить отрицание с
действительностью посредством развития, которая дала бы
отрицанию прочную основу и превратила бы его из абстрактного
в конкретное.
В отличие от В. Г. Белинского А. И. Герцен к идее
революционного отрицания пришел путем тщательного и
глубокого осмысления диалектики развития. Поэтому он был более
последовательным и в теории отрицания, и в ее
«приложениях» к действительности. А. И. Герцен вплотную подошел
к пониманию отрицания как важнейшего элемента
диалектики, как необходимого момента всей человеческой
деятельности. В «Письмах об изучении природы» он философски
обосновывает идею революционного отрицания
существующей действительности. Критикуя примиренцев, которые «не
могут раз навсегда признать, что всякое положение
отрицается в пользу высшего» 167, А. И. Герцен с одобрением
встречает переход Белипского на позиции революционного
отрицания действительности. В работе «О развитии
революционных идей в России» он писал, что В. Г. Белинский «ничего
не старался спасти от огня анализа и отрицания и
совершенно естественно восстал против половинчатых решений,
робких выводов и трусливых уступок» 168. А. И. Герцен, так же,
как и В. Г. Белинский, считал, что гегелевская диалектика,
провозгласившая отрицание главным своим принципом,
все же была недостаточно революционна. Ее главный
недостаток — отрыв от действительности, от революционной
практики.
Диалектика, по меткому замечанию А. И. Герцена,— это
«страшный таран» 169, а ее главной ударной силой является
отрицапие. Осмысливая исторические события во Франции
в период революции 1848 г., вглядываясь в будущее,
диалектически обобщая прошлое и настоящее человечества,
54

А. И. Герцен нисколько не сомневался в гибели
антагонистического общества и горячо верил в победу социализма.
Однако эта победа не придет сама собой, не наступит в
результате исторического провидения. Недостаточно уповать лишь на
закономерный объективный ход истории, так как решающую
роль здесь должны сыграть человеческое действие,
революционная практика. Акцептируя большое внимание на
субъективном факторе в революционном процессе, в качестве
важнейшего момента революционного действия А. И. Герцен
рассматривал социальное отрицание.
А. И. Герцен порой преувеличивает разрушительный
момент в революционном отрицании. Справедливо отмечая, что
«не будет миру свободы, пока все религиозное и
политическое не превратится в человеческое, простое, подлежащее
критике и отрицанию», он пишет: «Переходя из старого мира
в новый, ничего нельзя взять с собой» 17°. Иногда в его
высказываниях звучат и анархистские ноты: «Довольно, что
в этом разгаре бешенства, мести, раздора, возмездия погибает
мир, теснящий нового человека, мешающий ему жить,
мешающий возродиться будущему,— и это прекрасно, а
потому — да здравствует хаос и разрушение! И да водрузится
будущее!» m
Однако в целом А. И. Герцен весьма далек от сведения
отрицания к разрушению, и эти акценты вызваны
отчаянием, скептицизмом мыслителя после революции 1848 г. Он
подвергает критике либералов за примиренчество, трусость,
измену революционному делу. Эти люди, у которых «кровь
холодка, а горячи одни чернилы», размышляют там, где надо
действовать. Говоря о потере революционности среди
определенной части борцов за лучшее будущее, А. И. Гернен
пишет: «Люди отрицания для прошедшего, люди отвлеченных
построений в будущем, мы не имеем достояния ни в том,
ни в другом и в этом равно свидетельство нашей силы и ее
ненужности» 172.
Однако и в эту сложную историческую эпоху, когда
«революционность буржуазной демократии уже умирала (в
Европе), а революционность социалистического пролетариата
еще не созрела» 173, несмотря на отчаяние и пессимизм,
A. И. Герцен считает, что будущее за социализмом и его
победа во многом зависит от того, насколько хорошо будет
расчищена почва для роста нового, насколько будет сильна
инициатива революционных сил. «Большая доля нашей
судьбы,— отмечает он,— лежит в наших руках, стоит поднять
ее и не выпускать из рук» 174. А. И. Герцен так же, как и
B. Г. Белинский, большое внимание уделял разработке идеи
исторической преемственности в развитии ананий, духовной
55

культуры в целом. Он был весьма далек от нигилизма в
худшем смысле этого слова. По мнению А. И. Герцена, к
нигилистам следует отнести людей, преданных делу революции,
таких, как В. Г. Белинский, М. А. Бакунин, Д. И. Писарев
и др. Нигилизм несет в себе идею отрицания, разрушения.
Однако не надо забывать, что «уничтожение старого есть
рождение грядущего», что грядущее должно опираться на
отдельные элементы в старом, ибо «без предшественников
родятся только богини, как Венера из пены морской» 175.
Необходимо отметить большую заслугу русских
революционных демократов в материалистическом переосмыслении
и дальнейшем развитии закона отрицания отрицания. Так,
в статье «Римские элегии» В. Г. Белинский, рассматривая
развитие общества на больших исторических промежутках,
отмечает: «Человечество... движется кругом (т. е., идя
вперед, беспрестанно возвращается назад), но кругом не
простым, а спиральным, и в своем ходе образует множество
кругов, из которых последующий всегда обширнее
предыдущего» 176. Уделяя много внимания разработке категории
отрицания, В. Г. Белинский отнюдь не игнорировал
историческую преемственность в культурно-историческом процессе.
Закон развития человечества таков, что все пережитое
человечеством, не возвращаясь назад, тем не менее не исчезает
без следов в пучине времени 177. Методологически используя
известный прогностический элемент, присущий закону
отрицания отрицания, А. И. Герцен в письме к В. Линтону писал:
«Мы можем и должны пройти через скорбные, трудные фазы
истории развития наших предшественников, но так, как
зародыш проходит через низкие ступени зоологического
существования» 178. Россия благодаря исторической
преемственности, повторяя отдельные этапы развития стран
Западной Европы, но на высшей основе, может прийти к
социализму значительно быстрее других стран — таков вывод А. И.
Герцена.
Отрицание отрицания, отмечает Н. Г. Чернышевский,—
это «великий, вечный, повсеместный закон» всякого
развития. В статье «Постепенное развитие древних философских
учений» он показывает действие этого закона в развитии
духовной культуры 179. Блестящим образцом применения
закона отрицания отрицания в теоретическом анализе
общественного развития является программная статья Н. Г.
Чернышевского «Критика философских предубеждений против
общинного владения». Анализируя развитие форм
собственности, он философски, на методологической основе отрицания
отрицания обосновывает неизбежность прихода нового,
социалистического общества, базирующегося на общественной
56

собственности на средства производства. Н. Г.
Чернышевский убедительно показывает, что не только в сфере
экономической, но и всюду развитие идет по одному и тому же-
вакону: «Высшая ступень развития представляется по форме-
возвращающейся к первобытному началу развития. Само
собой разумеется, что при сходстве формы содержание в
конце безмерно богаче и выше, нежели в начале» 180.
Следовательно, в домарксистской философии этот мыслитель дал
наиболее близкую к научному пониманию трактовку закона
отрицания отрицания, убедительно показал его всеобщий
характер.
Философские и социологические идеи русских
революционных демократов оказали большое влияние па передовую
общественную мысль Украины. Родоначальником этого па-
правления являлся Т. Г. Шевченко — соратник Н. Г.
Чернышевского и Н. А. Добролюбова. По философским и
общественно-политическим взглядам он был особенно близок
к Н. Г. Чернышевскому и А. И. Герцену, которого называл
«апостолом нашим». Главное, что объединяло Т. Г.
Шевченко и Н. Г. Чернышевского,— это уверенность в
необходимости отрицания существующего общественного строя в
России, в необходимости революции и беззаветном служении
этому великому делу 181. Т. Г. Шевченко, испытавший на
личном опыте все тяготы «дурной» действительности,
находясь в этой духовной атмосфере, сформировался как один из
самых решительных сторонников социального отрицания. Он
не писал философских работ, его философия — в его поэзии,,
прозе, в активной политической деятельности, в самой его-
жизни. В своих стихотворениях Т. Г. Шевченко постоянна
проводит мысль, направленную на беспощадное уничтожение,,
разрушение существующего общественного строя, его
религиозно-монархической идеологии. Идеал будущего общества
Т. Г. Шевченко рисовал в самых общих чертах. Вполне
естественно, что в условиях действительности 50—70-х годов:
Т. Г. Шевченко и его последователи (М. Вовчок, П. Мыр-
ный) выработать конкретный социальный идеал будущего-
не могли.
В 80—90-е годы XIX в. революционно-демократическая
идеология на Украине (И. Франко, П. Грабовский, Леся
Украинка, М. Коцюбинский и др.) развивается под влиянием
пролетарского движения и идей марксизма. В этот период
украинские революционные демократы стоят на позиции
отрицания не только пережитков крепостничества, но и
выступают против капитализма и его социальных последствий. Они
выдвигают ряд новых вопросов, связанных с социальным
отрицанием, которых не было в 40—60-е годы. Новое заключа-
57

лось в глубоком убеждении, что к социализму можно прийти
через революционное ниспровержение капитализма в ходе
пролетарской революции и преобразование
капиталистических отношений в социалистические.
Наиболее полно диалектические идеи были разработаны
И. Я. Франко. Этот мыслитель был страстным глашатаем
прогресса, многие вопросы которого он рассматривал исходя
из идей основоположников марксизма. В своем знаменитом
стихотворении «Гимн» поэт показывает, что «вечный
революционер» — это символ отрицания, вечного движения,
постоянной борьбы человека за лучшее будущее.
В философской работе «Мысли об эволюции в истории
человечества» И. Я. Франко рассматривает эволюцию
диалектически, как единство преемственности прогрессивного и
уничтожения отжившего. В ряде случаев он стоит на позиции
отрицания отрицания в определении общих тенденций
общественного развития. В ответ на зубоскальство отдельных
критиков по поводу того факта, что социализм должен иметь ряд
сходных черт с первобытнообщинной формацией, И. Я.
Франко писал: «Хотя первобытную общинную общность иногда
и можно назвать коммунизмом, но тем не менее совсем
нельзя считать ее одинаковой с современным социализмом,
который опирается только на самые главные приобретения всего
прошлого развития человечества» 182.
Мыслитель указывает на естественный, закономерный
характер отрицания отрицания. И. Я. Франко разъясняет,
что первобытное содружество людей само, силой
собственных, в нем лежащих следствий, породило опять
разобщенность, неравенство между людьми. Однако это лишь
промежуточная стадия развития. Развитие антагонистического
общества на стадии капитализма ведет к обострению
противоречия между трудом и капиталом и это вызывает в
конечном счете революцию. «Эта буря будет последней бурей для
господства капитализма. Экспроприаторы будут
экспроприированы... Когда падут привилегии капитала, тогда
останется в мире только народ, трудящиеся люди — и не выше их,
ни ниже их не будет другого класса» 183.
Диалектически осмысливая общественный прогресс,
И. Я. Франко стоит на позиции признания исторической
преемственности как основы всего общественного развития.
«Каждая историческая эпоха,— отмечает он,— это дерево.
Корнями оно стоит глубоко в прошлых временах, а его
самые высокие побеги врастают столь далеко в будущее» 184.
В ряде случаев И. Я. Франко касается и методологических
вопросов отрицания. Так, в «Слове о критике» он
высказывает диалектические идеи в понимании критики: «Перед ли-
58

тературным произведением критик не судья, не Зевс-
громовержец, а проникновенный истолкователь,— пишет
И. Я. Франко.— Он не должен становиться духовным
невольником автора, не должен покорно следовать туда, куда его
ведет автор» 185. Критик должен исходить из свободы
творчества, выражения авторской индивидуальности, но вместе
с тем он обязан выступать против бесцельного и бездарного
искания оригинальности, болезненных заскоков,
испорченного вкуса, декадентства, безыдейности и т. п.
Таким образом, диалектика и один из ее важнейших
принципов — принцип отрицания — были взяты на вооружение
украинскими революционными демократами и использованы
ими при осмыслении вопросов общественного прогресса.
Подводя итог исследованию вопросов отрицания в
философии революционных демократов, необходимо подчеркнуть,
что они в отличие от передовых мыслителей Западной
Европы стремились связать философию с жизнью, превратить
диалектику в «алгебру революции» (А. И. Герцен).
Осознание при этом безысходности российской действительности
в силу неспособности «работников» к политическому
движению, подлинному освобождению — истоки духовной драмы
и одновременно особого, внушающего бесконечное уважение
революционного стоицизма поколения революционных
демократов 50—60-х годов.
Но «эпоха 1861 г.» откликнулась в общественном
сознании и течением, противоположным революционному
демократизму. Либеральный лагерь социологической мысли
взращивал идеи, получившие распространение во взглядах
западников и славянофилов, взявших на вооружение идею
реформистского преобразования действительности,
базировавшуюся в основном на категории полагания. Узел противоречий,
связанных с отношением к общине, реформе и революции,
культурно-историческому прошлому, народности культуры,
лежит в основе отличия позиции западников и славянофилов
и является отражением социально-политических платформ
буржуазного и дворянского либерализма.
Ранние либералы-западники (Т. Н. Грановский,
В. П. Боткин, П. В. Анненков, А. В. Дружинин, К. Д. Каве-
лип и др.) вышли из философских кружков 30—40-х годов,
хорошо знали диалектику И. Канта, И.-Г. Фихте,
Ф.-В.-И. Шеллинга, Г.-В.-Ф. Гегеля. Они критически
относились к действительности, однако, руководствуясь идеей
тождества объекта и субъекта, стремились примириться с ней.
Для В. Г. Белинского этап примирения с действительностью
был лишь этапом в его духовном развитии. В диалектике
полагания и отрицания акцент он переносил на отрицание.
59

Ближайшие его друзья, например В. П. Боткин, отдавали
предпочтение позиции полагания и примирения с
действительностью на основе ее рационального реформирования.
Хотя ранние либералы и не были бунтарями, тем не менее
их деятельность по распространению прогрессивных
философских и социалистических идей Запада в России
объективно «содействовала интеллектуальному пробуждению и ока-
вывала влияние на литературу, столь непреходящую по
глубине и гуманности» 186.
На крайне правом крыле либерального направления
в 30—40-е годы находились славянофилы А. С. Хомяков,
И. В. Киреевский, братья Аксаковы, Ю. Ф. Самарин и др.
В сложном вопросе о судьбах России, выборе пути
дальнейшего развития славянофилы предлагали особый путь,
который Г. В. Плеханов назвал разновидностью феодального
социализма. По мнению славянофилов, Россия имеет свой
исторический путь развития, отличный от стран Запада:
общинный образ жизни народа, не склонного к политике,
православие, придающее русской духовности особую специфику,
и т. д. Будущее России не в капитализме, который уже
обнаружил на Западе ряд кризисных черт, и тем более не в
социализме, предлагаемом «западниками». Необходимо, по их
мнению, вернуться к исконно русским началам —
восстановлению древнего союза правительства с народом, а
государства с землею. В обществе, где крестьяне и промышленные
работники будут объединены в общины, главную
идеологическую и культурную функцию должно выполнять
православие.
По отношению к существующему общественному
порядку в России славянофилы выступали с критических позиций.
«Правительство и народ,— отмечал А. К. Аксаков,— не
понимают друг друга и отношепия их не дружественны. И на
этом внутреннем разладе, как дурная трава, выросла
непомерная, бессовестная лесть, уверяющая во всеобщем
благоденствии, обращающая почтение к царю в идолопоклонство,
воздающая ему, как идолу, божескую честь...» 187 Среди
внутренних язв России, требующих исцеления, А. К. Аксаков
указывает также на крепостное состояние, взяточничество,
гнет устно-письменного слова, отсутствие гласности
общественного мнения 188.
Каков же выход из данной социальной ситуации, какова
должна быть тактика мыслящих людей в обновлении и
преобразовании России? Революция как отрицательное действие
заведомо отвергается славянофилами. Она в принципе
неосуществима в славяпских странах и характерна только для
Запада. Да и там она ничего полезного, кроме отрицания
60

и разрушения, не приносит. Так, по мнению А. С. Хомякова
революция во Франции была не что иное, как голое
отрицание, дающее отрицательную свободу, но не вносящее
никакого нового содержания. Необходимо вернуть народу
допетровские формы жизни. Переворот в жизни России, совершенный
Петром I, стал разрушительным для нее. Деятельность
Петра I виделась А. С. Хомякову как «исключительное
поклонение Западу, как исключительное отрицание всего русского,
даже в языке и одежде, как резкое, насильственное,
поспешное и подражательное преобразование» 189. Общество, по
мнению А. С. Хомякова, не может допустить слишком
быстрых скачков в своем развитии 190. Не отрицание, а
полагающее действие, не революция, а постепенное социальное
обновление путем реформ и гармонизации отношений между
правительством и народом, государством и землею,
возрождение и развитие общинного быта при духовном господстве
православия — такова альтернатива концепциям
революционного демократизма.
К этим основным идеям ранних славянофилов в 60—
80-х годах возвращаются представители «почвенничества»
(А. Григорьев, Ф. Достоевский) и «неославянофильства»
(Н. Данилевский, К. Леонтьев, II. Страхов). Консервативная,
религиозно-идеалистическая концепция славянофильства
была подвергнута аргументированной критике
представителями революционной демократии В. Г. Белинским, А. И.
Герценом, Н. Г. Чернышевским, Д. И. Писаревым, M. E.
Салтыковым-Щедриным и др.
Народники унаследовали основные идеи революционной
демократии и предприняли попытку непосредственно связать
теорию крестьянской революции с практикой. В условиях,
когда экономическое развитие России все больше
приобретало капиталистическую направленность, усложнялась
социально-политическая обстановка внутри страны,
представители наиболее радикальных слоев интеллигенции в духе
отечественной революционной традиции, а также под влиянием
революционных событий на Западе (Парижская коммуна)
стремились к конкретным революционным действиям.
Главными из них были «хождение в народ», ведение
революционной пропаганды среди крестьян, подготовка революционного
переворота.
Вычленяя объективные основания русских утопических
теорий социализма, В. И. Ленин однозначно увязывает
ошибки народнической идеологии с непониманием факта
вызревания в феодально-крепостнической России новой
экономической формации, отнюдь не являющейся регрессом, а
полагающей собою основание появлению подлинно революцион-»
61

ных общественных сил 191. Утопические теории возникают
как своеобразный социальный идеал развития,
фиксирующий должное (с точки зрения зарождающейся исторической
необходимости и реализации классовых интересов
крестьянства) общественное состояние. Искусственное увязывание
«первого отрицания» с общинным крестьянством как более
«прогрессивным», то есть абсолютизация «старого» в
развитии, приводит к тому, что исторически реальное в идеях
народничества — воинствующий демократизм — в ключевых
моментах подменяется утопическими элементами.
Интересы крестьянства облекаются в идеи утопического
социализма, в «мечтание интеллигента-народника и
крестьянина-трудовика о том, будто можно было бы новым и
справедливым разделом всех земель устранить власть и
господство капитала, устранить наемное рабство или будто можно
было бы удержать «справедливый», «уравнительный» раздел
земель при господстве капитала, при власти денег, при
товарном производстве» 192.
Опираясь на ленинскую оценку народнического
демократизма как истины в историческом смысле предвестника
рожденного капитализмом класса, исторически и логически будет
правильным начать рассмотрение концепций утопического
социализма с движения петрашевцев, хронологически хотя
и относящегося к дворянскому периоду освободительного
движения в России, но идейно открывающему новый этап
революционно-демократического движения.
Положительной особенностью исторических взглядов
петрашевцев является идея развития от низшего к высшему.
Осуществляется это движение к более высоким по уровню
организации формам за счет прогрессивных нововведений,
неологий, представляющих собой, по мнению М. В. Буташе-
вича-Петрашевского, средства выражения исторически
возникающих разумных потребностей народа и
закрепляющихся в человеческом стремлении присвоить природу в
соответствии со своими нуждами. Такое натуралистическое
толкование потребностей человека приводит к тому, что и
социальная революция как форма исторического отрицания
общественного состояния понимается М. В. Буташевичем-Пет-
рашевским исключительно как результат реализации
природного «социального стремления» к «усовершенствованию
общественности». Можно согласиться с тем, что вызревание
социальных изменений — естественный процесс, требующий
обнаружения общего закона зависимости человеческого во-
леполагания, свободы деяния от необходимости, но вот
с отождествлением социальных и природных законов
согласиться трудно. Вот как объясняет данный вопрос М. В. Бута-
62

шевич-Петрашевский: вакон зависимости «обнаруживается-
во всем в природе. Этот закон проявляется и в общественной:
жизни. В ней нет случайностей. Между всем прошедшим,
настоящим и будущим существует неразрывная связь» 193.
На смену первому поколению революционных
демократов (В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. П. Огарев,
петрашевцы, Н. Г. Чернышевский) в 70—80-х годах пришло второе
в лице революционных народников (П. Л. Лавров, М. А.
Бакунин, П. Н. Ткачев, П. А. Кропоткин и др.)» На новом
витке революционной мысли вновь решается вопрос о
судьбах России, ее культуры.
В тактических вопросах среди революционных
народников не было единства. Здесь предполагались различные
формы революционного отрицания: «народники-пропагандисты»
(лавровцы) считали, что революционному переворогу должна
предшествовать длительная стадия революционного
просвещения масс; народники-заговорщики (ткачевцы) выступали
за немедленное отрицание существующего политического
строя и делали ставку на революционное меньшинство 194;
анархисты (бакупипцы, кропоткишш) призывали ко
всеобщему бунту, немедленному и окончательному уничтожению-
государства, всей буржуазной цивилизации в ходе
социальной революции. В целом все направления народничества
руководствовались так называемым субъективным методом
в социологии. Они исходили из концепции о решающей роли
воли отдельной личности или узкой группы лиц в истории.
При этом делалась ставка па пробуждение потенциальной
«разрушительно-революционной силы» народа, который в
решающую минуту должен поддержать действие активного
меньшинства.
Согласно М. А. Бакунину, условиями человеческого
существования в истории являются три элемента:
«человеческая животность», «мысль» и «бунт» ,9,\ Поэтому
необходимо поднять парод на бувт, разрушить государство и создать
вместо него новый общественный строй — федерацию общин
(ассоциаций). Философско-методологической основой
бакунизма явилась идея абсолютного отрицания. М. А. Бакунин,
в свое время тщательно штудировавший диалектику Гегеля,
интерпретировал принцип отрицания в негативистском духе.
Так, он заявлял: «Разве пе в разрушении положительного
заключается весь смысл огрипагельпого?». Сомневающихся
в атом он отсылает к «Логике» Гегеля ,96. Однако Гегель, как
известно, подобного рода отрицание называл простым,
абстрактным, не отражающим сути развития. Отрицапие
отжившего есть одновременно полагапие жизпеспособпого,
прогрессивного. Без этого такое развитие вообще неосуществимо.
63

Необходимо отметить, что передержки в трактовке
М. А. Бакуниным отрицания в определенной мере оправданы
в связи с его борьбой против позитивистских,
соглашательских тенденций в революционном движении. С позиции
демократов он подвергает резкой критике точку зрения
консерваторов, позитивистов, предпочитающих полагание
отрицанию в революционном прогрессе. Они, отмечает М. А.
Бакунин, понимают прогресс как «бесконечную постепенность».
Их позиция такова: «Сохраняйте старое, но одновременно
позвольте отрицателям мало-помалу разрушать его»;
отрицателям же они говорят: «Разрушайте старое, по не сразу
и не совсем, чтобы у вас всегда оставалось какое-нибудь
дело» 197. И все же истолкование социального отрицания как
абсолютного разрушения, как отрицания «без берегов»
противоречило его диалектическому пониманию. Оно служило
для М. А._ Бакунина лишь философской аргументацией для
•обоснования социальной доктрины анархизма.
ипйраясь гаг идею эволюции и теоретически обосновывая
антропологический принцип активности человека, смысл его
лавровцы видят в том, что человеческая деятельность
предполагает «возможность постановки нами целей и выбора
•средств» 198. Детерминируется такое целеполагание якобы
заключенными в самой природе человека элементами
социализма. Таким образом, получается, что результат
деятельности (отрицание отрицания) предшествует полаганию.
Интересно, как сам П. JL Лавров объясняет принципы научной
разработки теории общества, условия научного социализма:
«Теоретическая разработка социальных вопросов взывает
неизбежно к практической деятельности. К перестройке
общества. Нельзя понимать — в самом деле понимать — факты
•общественной жизни, не стремясь направить ход этой жизни
в ту или другую сторону. Кто ограничивается только
пониманием фактов, тот этим самым доказывает свое непонимание
их. Социальный факт заключается по своей сущности в
совокупной деятельности личностей для перехода от строя
общества, как оно было, к строю общества, как оно должно
быть» 199.
Связывая исторический прогресс с критической
переработкой мыслью человека всей достигнутой культуры, с
деятельностью критически мыслящих личпостей, развитием
сознательности народа, П. Л. Лавров тем самым приближается
к пониманию критики как особого момента социального
отрицания, несущего революционный смысл. Представляется,
что небезосновательно можно было бы поставить в заслугу
П. Л. Лаврову вычленение проблемы критики как
безусловной формы теоретического. Тем самым можно утверждать,
64

что в народнической идеологии имело место осознание
критики как теоретического принципа и критики как теории,
предполагающей обязательное наличие критической
деятельности в любых формах духовно-практической или
социально-политической деятельности.
Революционное народничество в лице П. Н. Ткачева
(бланкистское направление) рассматривало социальную
действительность с точки зрения подготовки и осуществления
революции. Важное место в теории революции П. Н. Ткачева
имели два фактора: с одной стороны, апелляция к «критичег
скому» применению нравственных законов, позволяющих
оправдывать средства целями, если они соответствуют
интересам народа, и, с другой стороны — признание решающей
роли экономического фактора в истории, понимание того, что
корни революционности или социальной апатии народа лежат
в материальных условиях его жизни. Теоретически
обосновывая свои идеи, П. Н. Ткачев создает специальную «теорию
скачков», согласно которой скачок совершается независимо
от «экономического принципа» и результатом его является
социальная, революция, реализующая социальные идеалы,
гарантирующая преобразования для народа.
Политическая же (буржуазная) революция — результат
закономерного исторического развития. Так реалист П. Н. Ткачев
становится утопистом, применяя принцип экономического
детерминизма лишь к буржуазной революции. Социальная же
крестьянская революция, социализм, по его мнению,
возможны всегда и везде, будь только нерасслоенное крестьянство.
В разработанной П. Н. Ткачевым концепции политической
революции заслуживает внимания идея осуществления
после захвата власти революционным государством
настоящей революции, выполняющей две функции: революционно-
разрушительную и революционно-строительную (полагание
нового общества).
Прогрессивные элементы в противоречивой
революционно-народнической ориентации — это не только область
идеологии, просвещения, теории. Это и область политического
движения. Попять мировоззрение поколения
революционеров периода «от Чернышевского к Плеханову» — значит
принять в душу свою мучительные поиски правильной
революционной теории и отчаяние от бессилия изменить
действительность, отбросить ее как исторически изжитое прошлое
поколения бунтарей, пропагандистов, практиков «хождения
в народ». Диалог как противоборство мнений и в этом
мировоззрении имел место. Различие типов
революционно-народнического сознания подметил В. А. Малинин. С одной
стороны, характерен рожденный просветительской традицией
5-2261
65

культ разума, вера в возможности научного познания
(П. Л. Лавров, П. Н. Ткачев, Н. К. Михайловский, А. И.
Желябов), а с другой — «своеобразная философия чувства,
логически связанная с распространенным превознесением
революционного инстинкта («который никогда не
ошибается»)»200 (М. А. Бакунин, П. А. Кропоткин). Атеистический
нигилизм, революционная практическая деятельность,
отрицание идеальной сущности вещей, борьба за изменение
существующей действительности — важнейшие тезисы
мыслителей народнической ориентации.
Характерной особенностью идеалистического направления
русской философии является утверждение принципов
совершенствования жизни лишь на основе идей, разрешение
социальных противоречий на уровне сознания, в сфере
идеального, а не практического отрицания действительности. С
точки зрения, например, В. С. Соловьева такую позицию можно
объяснить концепцией разрушительного влияния на мир
пространства и времени человеческого бытия, преодолеть
которое можно лишь с выходом в космический мир красоты.
Обоснованию возможности этого выхода в целом и
служит философско-онтологическая концепция «всеединства»
В. С. Соловьева, которая позволяет о формах быгия
рассуждать в принципе на уровне абсолютов, объединяющих собою
«все действительное и все возможное бытие и превращающих
неопределенное множество вещей и бесконечные ряды
явлений в одно определенное, в-себезамкнутое и совершенное
«все» 201.
Поясняя в «Критике отвлеченных начал» суть субъекта
деяния, мыслитель придает особое значение в развитии форм
бытия преемственности, связи противостоящих друг другу
мира и человека: «Так как в истине, всеединстве, каждый
неразрывно связан со всем, то и субъект наш в своем
истинном бытии не противополагается всему, а существует и
познает себя в неразрывной, внутренней связи со всем» 202.
Работа, посвященная в целом критике, отрицанию
«отвлеченных начал», под которыми угадываются обособленные, не
отражающие цельность существующего (всеединство), и
потому неприемлемые философом в отдельности формы
эмпиризма или рационализма, экономической или политической
жизни, ощущения или попятия, проникнута, несмотря на
критицизм, в большей степени пафосом утверждения, пола-
гапия. Развивая в принципе те же идеи в «Кризисе западной
философии», В. С. Соловьев обстоятельно анализирует
ограниченность западной философии, односторонность,
проявляющую себя в ориентации на чисто рассудочные формы,
относительные, отвлеченные понятия, идеи, представления или
66

волю. Ограниченность такой концепции ясна: «У
Шопенгауэра отдельные особи относятся к всеобщей воле совершенно
так же, как у Спинозы отдельные модусы — к субстанции.
Но как же преходящее явление может отрицать свою вечную
сущность?» 203.
Продуцируя принципы свободного «саморазвивающегося
позпаиия», вне неподвижпых, прилагаемых к эмпирии
категорий, идею саморазвития логического познания, мыслитель
обосновывает их единством отрицания и полагания в
познавательной деятельности: «Всякое определенное понятие есть,
очевидно, относительное, т. е. заключает в себе
необходимость своего противоположного, или своего отрицания, но
это отрицание, как отрицание определенного понятия, есть
уже нечто положительное» 204.
В онтологическом плане, считает В. С. Соловьев,
развитие всегда приносит с собой новое, природа производит
новые формы, преобразуя неоформленную, безобразную (без-
образа) материю. В общественной же истории «нужно еще
доказать, что всякий исторический прогресс обязательно
направлен к добру. Однако новое отнюдь не всегда является
добром. Прогресс тоже есть условность и, чтобы быть
безусловным принципом достижения добра, еще нужно
определить, что это за прогресс и в какую именно сторону он
движется» 205. Настороженность философа относительно
прогресса, связанная с предчувствием исторических катастроф,
постепенно приводит его к отрицанию всякого прогресса,
мировоззрению консервативному, признанию морали как
единого всеобщего абсолюта, а ее элементов (любви,
сопереживания, чувства стыда и т. д.) как исключительных форм,
восстанавливающих целостность человека. Это привело В. С.
Соловьева к постановке проблемы реализации идеала в
христианском его варианте лишь на уровне нравственного
самосовершенствования. Таким образом, социальная
противоречивость подменяется в его философии нравственной
проблематикой, извечным противоборством добра и зла, полаганием
лишь на уровне моральных абсолютов.
Начало общественной истории связывается В. С.
Соловьевым с отступлением человека от добра, возвращение же к
нему возможно, с точки зрения философа, с восстановлением
потерянного единства добра и зла в конце исторического
движения. Если идеал предполагает естественные земные
начала, то «попытки к его реализации только утверждают
и умножают уже господствующее в мире зло и безумие» 206.
Только бог полагает в эволюционном процессе качественно
новые этапы бытия, тем самым отрицание отрицания не
связано с предшествующим ходом исторического процесса:
5*
67

«Чуждый тип существования не создается предшествующим
процессом, а только обусловливается им в своем явлении» 207.
Не случайно философ изучает вопросы улучшения
функционирования церкви и государства, ставит проблему
сохранения «хороших» и устранения «плохих» сторон
антагонистического общества, применяя понятие развития лишь там, где
четко обозначены начало и конец.
Декларативное признание необходимости социального
прогресса и теоретическое рассмотрение его лишь в сфере
индивидуально-нравственного совершенствования, отрицание
революционных методов преобразования общества
свидетельствует о том, что здесь прослеживается один из вариантов
просветительского утопизма, в идейном отношении близкий
к либеральному народничеству.
Следовательно, причина столь разнообразной и
многослойной традиции отечественной философии так или иначе
связана с утопическими идеями. Представляется, что основу
утопическим мировоззрениям дают слабо выраженные на
определенных этапах развития общества объективные
условия революционных преобразований. Утопизм,
диалогический характер социально-философской культуры (идейное
столкновение либерального и революционно-народнического
крыла, славянофильства и западничества,
материалистической традиций вплоть до предоктябрьской эпохи,
характеризующейся духовными поисками как марксистской, так и
либеральной, анархистской и т. д. интеллигенции) есть
реакция на социальную действительность России XVIII—XIX вв.:
наличие в стране социальных сил уходящего феодализма и
набирающего темпы роста капитализма.
Вместе с тем в многочисленных интерпретациях
диалектического отрицания и полагания выразилась борьба идей
различных классовых сил. Отсюда и концептуальная
ориентация отечественной философии на разработку вопросов
социального отрицания, а не отрицания и полагания в сфере
онтологии, логики или гносеологии. Данные категории
приобретали в ходе социального движения все более конкретный
характер, наполнялись реальным культурно-историческим
содержанием, служили философским обоснованием
необходимости народно-демократической революции и преобразования
общества на социалистических началах или при
абсолютизации полагания — предпосылками оппортунистических,
реформистских социальных концепций.
Историческая неизбежность возникновения нового,
вызревавшая на уровне осознания необходимости отрицания
прошлого пути развития, ориентируясь на
конкретно-исторические условия, в зависимости от них порождала утопические
68

социально-философские направления как отражение
закономерного процесса культурно-исторического формирования
общественного идеала развития. Становление направлений
отечественной философии и является в силу этого
своеобразным отражением развития теории социального идеала.
9. Проблема полагания и отрицания
в буржуазной философии второй половины XIX—XX в.
С утверждением капиталистического строя и выходом на
историческую арену пролетариата буржуазия превращается
из класса прогрессивного в реакционный, что отразилось и
в ее мировоззрении. Мыслители буржуазии отрекаются от
идей диалектики. Справедливости ради следует отметить, что
эти идеи были чужды большинству мыслителей даже
молодой буржуазии. Их радикализм был социально ограничен:
они не смели переступить рамки частной собственности.
Буржуазия вообще не шла, а пятилась в будущее: создавая в
действительности новое общество, она в воображении
возвращалась к «естественным правам», к «разумному состоянию
общества». Таким образом, идея развития, прогресса,
порожденная становлением буржуазного общества, в рамках
этого же общества сталкивалась с большими препятствиями, что
объясняет во многом невосприятие идей диалектики в
сознании буржуа.
Если рассматривать отношение буржуазной философии
к действительности сквозь призму категорий полагания и
отрицания, то прежде всего бросаются в глаза
метафизический разрыв и абсолютизация какой-то одной из этих парных
категорий. На одной стороне четко проступает тенденция,
которую можно определить как «некритический
позитивизм», для которого характерно апологетическое отношение
к действительности. Типичным представителем идей этого
рода является позитивистское направление, занимающее
ведущие положения в буржуазной философии и социологии.
Явное или неявное приятие существующего, фактичности,
признание сложившегося status quo — доминирующие
мотивы этого направления. Характерно, что «некритический
позитивизм» фактически не ставит и самой проблемы полагания
и отрицания. Он исходит из анонимного полагания —
полагания, не опосредованного отрицанием.
Значительно больше и плодотворнее в этом плане
поработали представители противоположного подхода, для
которого характерно критическое, в известной мере
оппозиционное отношение к действительности. В этом направлении
можно вычленить две позиции, которые на уровне теоретической
69

рефлексии порой смыкаются. Речь идет о романтической
(философия жизни, экзистенциализм) и мелкобуржуазной
(Франкфуртская школа) критике капитализма. И хотя эта
оппозиция на поверку оказывается мнимой, а критика при
всей ее видимой решительности — некритической, тем не
менее сторонники этого направления ставили и анализировали
проблему полагания и отрицания.
Романтическая оппозиция к буржуазной
действительности нашла яркое выражение в нигилизхме. Нигилизм возник
как выражение кризиса буржуазного сознания, как потеря
веры в идеалы, в систему принятых ценностей.
Неспособность выдвинуть (утвердить) новые идеалы и ценности
вылилась в болезненное разрушение уже существующих. Когда
буржуазный мыслитель сквозь призму страха, безысходности
и отчаяния посмотрел на историю, то последняя приобрела
характер прогрессирующего распада культуры, движения
к ничто. Так, Ницше считает основателями декаданса
Сократа и Платона. По его мнению, ориентация на разум, истину
и добро привела к упадку культуры, нигилизму, которые он
наблюдает в современной ему европейской культуре. М. Хай-
деггер видит в нигилизме основное движение истории
Запада.
В связи с этими идеями все большую смысловую нагрузку
в системах философов получает категория «ничто». Понятие
'<ничто» как синоним все разрушающего отрицания, как
форма негативистского отношения человека к миру выдвигается
на первый план в философии Ницше. В философии
экзистенциализма оно становится центральным понятием. Кьеркегор,
называя жизнь «совершенной бессмыслицей», определяет ее
как «ничто». На методологической основе этого понятия
стоит и М. Хайдеггер. Прошлое и будущее — это, так сказать,
«чистое» ничто, настоящее обременено смертью и постоянно
стремится к ней208.
В отличие от Хайдеггера Сартр занимает позицию актив-
лого негативизма. «Ничто» рассматривается им как
существенная черта бытия человека, который, разрушая
существующее, утверждает себя и тем самым делает себя
свободным. «Первоначальное отношение есть радикальное
отрицание» 209,— заявляет философ. Сущность человека Сартр
видит не в созидании, а в разрушении, в стремлении к
ничто» 210. Необходимо отметить, что сартровская
интерпретация человека как «ничто» имеет специфический смысл. Она
обозначает «инакость» человеческого бытия, то есть «не то»,
что существует наряду с человеком, его нельзя отождествлять
пи с чем существующим. Человек есть самодетерминация и
ничем ипым не обусловлен, то есть свободен. Человеческое
70

бытие «не есть то, что оно есть, и есть то, что оно не есть» 21Х.
Все это отдаленно напоминает методологию отрицательного
определения в неоплатонизме. Сартр делает вывод:
социальные институты, любое социальное установление —- всегда по-
сягание на свободу человека. Поэтому правомерен
спонтанный, неорганизованный протест против всякой социальности,
культуры в том числе. Не случайно Сартр являлся кумиром
майского студенческого движеппя в 1968 г. во Франции,
протестовавшего не только против буржуазной культуры, но и
против всякой культуры вообще.
Во взглядах Ницше и Хайдеггера прослеживается скорее
романтическое неприятие действительности. С одной
стороны, это аристократическая реакция на массовую культуру,
ее неприятие. Но это неприятие, с другой стороны, прочно
упаковано в формы философской рефлексии, далекой от
общественной практики.
Несколько иную интерпретацию категория отрицания
получает в трудах мыслителей Франкфуртской школы,
которые изначально провозгласили свою социально-практическую
направленность. Наиболее яркими фигурами этого
направления являются Г. Маркузе и Т. Адорно212. Центральной
проблемой своей «критической теории» фрапкфуртцы
провозгласили революционное отрицание существующего общо:
ства. Г. Маркузе в ряде работ («Эрос п цивилизация»,
«Одномерный человек» и др.) развивает мысль об утрате рабочим
классом революционпого характера. Поэтому дело
революционного отрицания должны взять в свои руки те социальные
слои, которые не интегрировались в существующую
общественно-политическую систему. Субъектом революционного
отрицания могут стать лица, отверженные индустриальным
обществом,— «аутсайдеры», безработные, деклассированные
элементы. Данная социально-политическая версия
современного революционного процесса обосновывается Г. Маркузе
философски.
Одним из основных выступлений Г. Маркузе по
указанной проблеме является доклад на гегелевском конгрессе
1966 г. «К понятию отрицания в диалектике». В начале
своего выступления Г. Маркузе отмечает, что терминология
гегелевской и марксистской диалектики уже не является
адекватной новым историческим условиям. В частности,
существует несоответствие между обычными диалектическими
термипами и содержанием развития позднего капитализма.
«Мы стоим перед лицом повых форм позднего капитализма
и поэтому, очевидно, также перед лицом задачи
разрабатывать диалектические понятия, приспособленные к этим новым
формам» 213. Г. Маркузе имеет в виду прежде всего одно из
71

центральных понятий диалектики'— понятие отрицания.
Отрицание в том смысле, в каком его употребляли Гегель и
Маркс, в действительности не существует. «То, что мы видим
в современный период, представляется как своего рода
успокоение диалектики отрицания» 214,— заявляет философ. Он
не согласен с мыслью об отрицании как имманентном
процессе, как процессе, вытекающем из внутреннего развития
системы. Получается, отмечает Г. Маркузе, что в результате
отрицания ничего нового в развитии не возникает, так как
«через все взрывные и радикальные революционные
переходы и спады все время развивается одна и та же сущность,
причем спрятанные в ней возможности лишь
высвобождаются путем отрицания» 215.
В результате отрицание в гегелевской диалектике
«принимает мнимый характер», поскольку в итоге побеждает
«позитивность и прогресс», полагание «берет верх» над
отрицанием. И дело здесь, по мнению Г. Маркузе, вовсе не в
позитивно-конформистской позиции, занимаемой Гегелем, в чем
нередко его упрекают, а в самом толковании отрицания.
Неправильны якобы исходные посылки гегелевской
диалектики, рассматривающей отрицание как самоотрицание, как
внутренне детерминированный процесс. Это же целиком, как
считает Г. Маркузе, относится и к марксистскому пониманию
отрицания, так как материалистическая диалектика
продолжает оставаться в плену гегелевского «идеалистического
разума и позитивности» 216.
Философские выкладки Г. Маркузе стремится
подтвердить ссылками на существующую расстановку социальных
сил в современном буржуазном обществе. В частности, он
высказывает сомнение в истинности одного из важнейших
положений марксистской теории о том, что отрицательные
силы существуют внутри антагонистического общества, что
классовая борьба в нем обостряется и должна привести к
социальному освобождению. Г. Маркузе обвиняет исторический
материализм в недооценке фактов грубого давления па
рабочий класс со стороны институтов государственной власти,
влияния массовой потребительской культуры и других
факторов, способствующих «интеграции» трудящихся в
буржуазную общественную систему. Рабочий класс, по мпепию
Г. Маркузе, нейтрализован и превращается из
отрицательной, разрушительной силы в положительную силу. Каков же
вывод из этих рассуждений? Он состоит в том, что
гегелевское и марксистское отрицание как средство социального
освобождения является «сомнительным, несостоятельным» 217.
Отбросив, таким образом, диалектическое понимание
отрицания как процесса, развивающегося изнутри системы,
72

Г. Маркузе сводит отрицание только к внешнему акту. Под
«внешним» он понимает те социальные слои и общественные
силы, которые «угнетены в пределах существующего
антагонистического целого и не могут в нем развиваться» 218:
Поскольку рабочий класс Г. Маркузе заведомо исключает из
этих сил, считая его «внутренним элементом репрессивного
целого» (Totalität), то ставка делается на неконформистскую
молодежь и интеллигенцию2Î9. Именно в этих социальных
слоях, по мнению Г. Маркузе, сосредоточены силы
отрицания современного буржуазного общества.
Итак, Маркузе не согласен с Марксом и Гегелем в
понимании отрицания в диалектике, и его основные возражения
сводятся к следующему: 1) отрицание в любой системе
должно быть не внутренним, а внешним процессом (в противном
случае оно будет «позитивным», нерадикальным); 2)
агентом революционного отрицания в современном буржуазном
обществе является не рабочий класс, а различного рода
«аутсайдеры», неконформистская молодежь, интеллигенция,
представляющие собой «внешнюю» радикальную силу.
Г. Маркузе в общем верно указал па консервативную
тенденцию понимания отрицания Гегелем, в силу которой
в' снятии ведущая роль принадлежит сохранению. Следует
иметь в виду также тот момент, что отрицание у Гегеля
было скроено скорее по модели развития духа, культуры, чем
по образцу социальных революций. Вместе с тем обвинение
Маркузе Гегеля в ориентации на внутренние факторы
отрицания требует следующего уточнения: автор
«Феноменологии духа» рассматривает развитие духа как развитие чего-то
целого, тотальности, которая практически лишена внешнего.
Именно поэтому Гегель фактически не ставил проблемы
соотношения внешних и внутренних факторов в отрицании.
Для него ориентация па внутренний характер отрицания
была саморазумеющейся.
Следует отметить, что соотношение внутреннего и
внешнего в отрицании составляет действительно важную
проблему и ее постановка составляет несомненную заслугу.
В отрицании принимают участие как внутренние, так и
внешние стороны (силы). Но Маркузе в понимании роли этих
факторов в отрицании оказывается метафизиком. Он не
видит взаимосвязи, взаимоперехода, взаимодополнения
внутреннего и внешнего и впадает в крайность по отношению
к Гегелю. Это как раз тот случай, когда утверждение,
противоположное не истине, само не обязательно является
истиной. Приписывая главную роль неким мифическим
«внешним» силам, Г. Маркузе не осознает, что внешнее само по
себе не существует без внутреннего, и наоборот. Рабочий
73

класс выступает как внутренняя сила в отношении к
старому» буржуазному обществу. Но он одновременно и внешняя
хила, поскольку он — класс будущего, носитель ценностей,
выводящих его за рамки этого общества.
Г. Маркузе искусственно обособляет молодежь,
интеллигенцию от буржуазного общества, считая их сугубо
«внешней» силой. На самом деле интеллигенция и молодежь в
условиях монополистического капитализма в своей большей
части оказывается вовлеченной в сферу производства,
работает по найму и в социальном отношении весьма близка к
положению рабочего класса. Пролетаризированные
интеллектуалы, студенты все явственнее связывают свою борьбу за
социальное освобождение с борьбой рабочего класса,
трудящихся.
Таким образом, называть эти социальные слои «внешней»
революционной силой и противопоставлять ее рабочему
классу — это значит искажать существующую картину в
расстановке социальных сил в современном буржуазном обществе.
Пожалуй, если уж использовать терминологию Г. Маркузе,
рабочий класс является в большей степени «внешней»
революционной силой, чем молодежь и интеллигенция, поскольку
последние в силу объективных причин более
подвержены влиянию буржуазной идеологии и буржуазного образа
жизни.
Итак, ни с точки зрения философии, ни в плане
социально-политической аргументации теория Маркузе не
выдерживает критики. Внутренняя отрицательность современного
буржуазного общества проявляется прежде всего в
нарастающей борьбе рабочего класса против эксплуатации и
социального неравенства, в росте антикапиталистической активности
значительной части молодежи и интеллигенции. Главным
«агентом» революционного отрицания является рабочий класс
и в опровержении этого положения не помогут Г. Маркузе
ни пересмотр понятия отрицания в диалектике, ни
социально-политическая софистика.
Вслед за Г. Маркузе другой идеолог левого
радикализма — Т. Адорно — обвиняет материалистическую
диалектику в том, что она недостаточно «критична», «негативна» и
якобы требует «коррекции» в духе негативизма. Главный
свой труд, в котором сконцентрированы многие идеи
«неомарксизма» в области диалектики, Т. Адорно называет
«Негативная диалектика». Т. Адорно во многом повторяет мысли
Г. Маркузе о месте и роли отрицания в современном
социальном процессе. Он рассматривает его в духе абсолютной
отрицательности, считая, что Гегель и Маркс
преувеличивали позитивность отрицания. В отличив от Г. Маркузе Т. Адор-
74

но значительно больше внимания уделяет критике закона
отрицания отрицания. Т. Адорно считает, что именно идея
«отрицания отрицания» в философии Гегеля и Маркса
снимает с повестки дня вопрос о негативности мышления и
практического действия.
В самом начале «Негативной диалектики» Т. Адорно
разъясняет свои задачи в связи с несколько парадоксальным
заголовком книги: «Мы хотим освободить диалектику от
утвердительности... без ущерба для определенности» 22°. По
мнению Т. Адорно, включение идеи отрицания отрицания
в диалектику привело последнюю к возврату па позиции
формальной логики. Оно якобы создало методологическую
основу для апологетики, конформизма и оправдания
существующей действительности в политике и революционном
процессе. Каковы же аргументы Т. Адорно?
Так же, как и Маркузе, Адорно обвиняет Гегеля и Мари-
са в том, что в их диалектике отрицание недостаточно
отрицательно. Отрицание не должно вести к полаганию, к
позитивности, к возврату якобы к старому, ибо в таком случае
оно не выполняет своей главной роли — разрушения и
уничтожения отрицаемого. Т. Адорно отмечает, что отрицание
у Гегеля «насыщается тяжестью своего предмета, вместо того
чтобы, не задерживаясь, перепрыгнуть через него». Такое
понимание отрицания «поступает на службу апологетике,
оправдывает существующее» 221.
Т. Адорно считает, что закон отрицания отрицания есть
выражение той позитивности, с которой так боролся Гегель
в молодости. Более того, отрицание отрицания — это, по
мнению автора, антидиалектический принцип, не выходящий
за рамки традиционной логики. «Приравнивание отрицания
отрицания с позитивностью есть квинтэссенция
идентифицирования, формальный принцип, доведенный до своей чистой
формы,— пышет Т. Адорно,— В таком случае в диалектике
побеждает антидиалектический принцип, та традиционная
логика, согласно которой минус, умноженный на минус, дает
плюс» 222.
Т. Адорно выступает против такого существенного
момента развития, как возврат якобы к старому и повторение
отдельных черт исходных ступеней развития на высшей
основе. А ведь именно эти моменты и составляют сущность
отрицания отрицания как основного закона материалистической
диалектики. Обвинение Т. Адорно в метафизической сути
отрицания отрицания явно несостоятельно. Упрощенческое
толкование отрицания отрицания («минус па минус даот
плюс») свидетельствует о том, что этот философ не понимает
(или не желает понять) сути диалектической концепции раз-
73

вития -»■ развития по спирали, с возвратами якобы к старому,
развития в форме снятия.
Марксизм использует в своей теории понятие снятия в его
революционно-диалектическом смысле. Основоположники
марксизма-ленинизма высоко оценили идею снятия как
важнейшего момента развития и широко использовали ее в
теоретико-методологическом анализе, в революционной
деятельности 223. Однако они подвергли критике Гегеля за то, что
он субъективистски истолковывал это понятие, нередко
используя его как форму беспринципного компромисса между
диалектическими противоположностями.
Категория «снятие» стала своего рода лакмусовой
бумажкой, при помощи которой проверяется диалектичность или
метафизичность философских концепций. Так, Д. Генрих
в докладе на X Международном гегелевском конгрессе
(Москва, 1974) гипертрофировал момент отрицания в
«снятии». Подобной же интерпретации подвергает снятие и
Франкфуртская школа, превратившая «снятие» в
вакханалию «упадка» и «распада» 224.
Т. Адорно доводит до абсурда имевшую место в развитии
негативность, искажает саму суть отрицания в диалектике.
«Негативная диалектика» есть негация диалектики»,—
справедливо отмечает венгерский философ А. Геде225. По сути,
мы имеем дело с псевдодиалектической негативностью,
которая теоретически бессмысленна, а в
социально-революционном плане бесплодна.
Представители Франкфуртской школы социологизировали
диалектику, что в полной мере относится и к пониманию
отрицания. При этом социологизировали в двух смыслах.
Во-первых, диалектика относится только к сфере
общественных явлений. Природа изымается из ее действенности.
Более того, взятая в этом плане, проблема отрицания толкуется
чрезмерно узко. Она сводится только к социальной
революции, к «прорыву в царство свободы». Развитие культуры,
искусства, науки под углом зрения отрицания и утверждения
представителей школы не интересует. Таким образом,
предметное поле, на которое проектируются категории отрицания
и утверждепия, непомерпо суживается.
Во-вторых, диалектические законы понимаются Г. Мар-
кузе и Т. Адорно как идейное воспроизводство социальных
отношений, как своеобразный осадок в сознании отношений,
господствующих в обществе. При таком подходе изменение
социальпых отношений с неизбежностью влечет и измепение
ваконов диалектики. Свое «развитие» диалектики Г. Марку-
ае и обосновывает изменением социальпых отношений в
современном капиталистичееколт обществе. Такая интерпре-
76

тация низводит диалектику из универсального метода
познания и преобразования действительности к конъюнктурной
теории анархистского бунта. Как теоретическое
воспроизводство этого социального отрицания она, собственно, должна
прекратить и свое существование вместе с уходом этого
отрицания.
Диалектике действительно присущ идеологический
момент. На ее интерпретацию накладывает существенный
отпечаток классовая позиция мыслителей. Однако нельзя
упускать из виду и другую сторону: диалектика является
результатом научной работы. От Гераклита до Гегеля и Маркса
она развивалась как постижение в понятиях общих
закономерностей реальных процессов. И в этой своей научной
интенции она относительно независима от конкретной
социальной обстановки.
Существенной ограниченностью концепции отрицания
франкфуртцев является недооценка ими диалектики
отрицания и полагания. Они фактически остановились на
отрицании. Отрицание и полагание фактически разорваны, не
связаны. Предполагается, что новое должно родиться в
пламени разрушения. Подобная интерпретация диалектического
отрицания вполне соответствует духу мелкобуржуазной
стихии. Мелкий буржуа не доволен существующим социальным
классовым порядком и на этом основании отрицает всякий
порядок, всякую организацию общества. Отсюда неприятие
и социалистического порядка.
Необходимо отметить, что взгляды представителей
Франкфуртской школы, прежде всего Г. Маркузе и Т. Адорно,
оказали большое влияние на философскую мысль Запада.
Так, в духе этой школы гошистские буржуазпо-аяархистские
теории культуры в современной французской эстетике видят
роль искусства в перманентном отрицании любого
общественного строя. Искусство провозглашается «абсолютно
свободной игрой творческого воображения». Художественному
творчеству в леворадикальных концепциях приписывается
исключительно деструктивный характер, а культуре
навязывается роль «тарана», будто бы способного сокрушить
существующий строй. Причем характерной чертой «подрывной
культуры» является отказ от культурного наследия и
профессионализма в искусстве 226.
Бунтарские акты, подогреваемые франкфуртской
философией, вскоре сменились пассивными проявлениями
протеста. Активный нигилизм перерос в пассивный.
Своеобразными формами молодежного отрицания буржуазного общества,
его ценностей и культуры явились на Западе гакие
социальные явления в молодежной среде, как хиппи, папк-движениег.
77

поп-христианство, музыкальные движения типа «диско»,
«декадентского рока» и т. д. «На смену «бунтующим»,
полным оптимистических надежд 60-м годам,— отмечает
А. К. Бычко,— приходит смирившееся, бунтующее против
самого бунта неоконсервативное сознание 70—80-х годов,
пытающееся повернуть вспять колесо истории. Суть
«неоконсервативных поисков» сводится к возврату к принципам
индивидуализма, что активно навязывается в первую очередь
молодежи» 227.
Необходимо отметить, что хотя в конце 70-х — начале 80-х
годов левый радикализм и претерпел определенные
изменения, методологической основой идеологии и практики этого
течения по-прежнему остаются основные идеи «критической»
школы. Причем объектом отрицания и вражды для них еще
в большей степени становятся идеология и практика
коммунистического движения. Что касается социальной
альтернативы, то она, так же, как и у их предшественников —
Г. Маркузе, Т. Лдорно и других,— является утопической.
Б качестве противополагания капитализму и реальпому
социализму выдвигается социальная модель — так называемый
постиндустриальный социализм — как олицетворение
«третьего пути». Субъектом отрицания на пути к этой социальной
утопии должен быть, естественно, не рабочий класс, а
вообще «не-класс» (так называемый постиндустриальный
пролетариат). К нему французский леворадикальный социолог
А. Горц относит безработных, деклассированные элементы.
Другой составной частью субъекта отрицания являются
участники «альтернативных движений» — экологисты,
феминистки, пацифисты и т. д. По мнению Т. Розака, главная
роль «созидательной дезынтеграции», которая приведет
к «постиндустриальному социализму», должна принадлежать
интеллигенции 228.
Характерно, что леворадикалы 80-х годов снимают с
повестки дня необходимость революции при переходе к
«постиндустриальному обществу», их концепция мало в чем
отличается от реформистских. Похоже, что заряд критичности
и отрицательности в новом поколении радикалов постепенно
идет на убыль.
Если идеология левого радикализма в качестве
методологии берет на вооружение «негативную диалектику», «нервом
которой является деструктивное отрицание» (Т. Адорно), то
либерализм, социал-реформизм и консерватизм исходят из
апологетической философии. В ее основе лежит идея пола-
гания, взятая в отрыве от своей противоположности —
отрицания. Главная цель апологетической социальной
философии — обосновать необходимость, сохранение частной соб-
78

ственности, буржуазного государства, религии и т. д;
В. И. Ленин отмечал: «Реформизм вообще состоит в том, чтс
люди ограничиваются агитацией за изменения, не требующие
устранения главных основ старого, господствующего клас«
са,— изменения, совместимые с сохранением этих основ» т,
Другой идеей, которая служит для либерализма, социал-
реформизма методологическим маяком, является теория
социальной эволюции. Эволюционализм, представляющий
собой одну из основных форм метафизической концепции
развития, рассматривает изменения действительности сквозь
призму количественных и качественных изменений. Исходя
из установки о том, что «природа не делает скачков»,
Спенсер и его последователи абсолютизировали непрерывность и
постепенность, а следовательно, идею полагания дапного ка-
чества, его принципиальной неизменности. Отрицанию,
противоречию, скачку не находилось места в данной
позитивистской концепции развития.
В развитии этой традиции в истории философии
представляют интерес взгляды К. Р. Поппера, который разработал
концепцию охранительного толка, несмотря на, казалось бы,,
радикально-революционное ее название — «критический
рационализм». Этот философ немало сделал для философского
обоснования реформизма и критика диалектики. Поппер
выдвинул концепцию, согласно которой любая доктрина,
естественнонаучная идея является изначально конвенциона-
листской, то есть она не обладает объективной истинностью..
Даже в том случае, если она отвечает требованиям принципа
верификации, нет никакой гарантии, что какой-нибудь один,
не подтверждающий ее факт, не может привести к ее
фальсификации, то есть отрицанию. В противовес неопозитивист-
скому принципу верификации положительной проверки,
основанному па принципе полагания, К. Поппер выдвинул
принцип фальсификации, в основе которого лежит принцип
отрицания, критичности. Как справедливо заметил И. С.
Царский, К. Попнер в обосновании принципа фальсификации
заимствовал вывод, сделанный Ф. Бэконом еще в XVII в.,
об огромной роли в познании фактов, отрицающих то или
иное уже известное положение 23°. Так, известное
высказывание формальной логики «все лебеди белые» легко
опровергается на основе одного лишь факта — обнаружении черного
(не белого) лебедя. Таким образом, К. llouuep выступил
против сведения теории к опыту, к эмиирии. Теории — это
своего рода рациональные версии, системы правил, на
основании которых человек ориептируется в мире. Они должны
быть подвергнуты фальсификации в процессе «рациональной
дискуссии». Так, К. Поппер утверждает: «Я выделил слова
79

«рациональная дискуссия» и «критическое» с целью
подчеркнуть, что я отождествляю рациональную установку с
критической. Суть такого отождествления состоит в том, что
какое бы решение некоторой проблемы мы ни предлагали,
мы сразу же самым серьезным образом должны стараться
опровергнуть это решение, а не защищать его» 231. В работе
«Предположения и опровержения» К. Поппер делает
категорический вывод: «Критерием научного статуса теории
является ее фальсифицируемость, опровержимость или
проверяемость» 232.
По мнению К. Поппера, сторонники некоторых теорий
сознательно избавляют их от опровержений. «Такая
процедура,— заявляет он,— всегда возможна, но она спасает теорию
от опровержения только ценой уничтожения или по крайней
мере уменьшения ее научного статуса» 233. К такого рода
теориям К. Поппер относит и марксизм. Занимая открыто
антииндукционистскую позицию, К. Поппер развивает
релятивистскую теорию познания. Отрицательная проверка, то
есть фальсификация выдвигаемых теорий, построена на
субъективистском подходе к ним и совершенно игнорирует
единственно правильный, научный критерий их истинности —
критерий практики. Философия «критического
рационализма» стала теоретической основой для подкрепления
социально-политических концепций современного
социал-реформизма. Любая социальная теория (и в первую очередь марксизм)
объявляется несостоятельной, поскольку она якобы
претендует на исключительную истину. Одна социальная
концепция (и построенная на ней реформа) должна сменяться
другой и т. д. в духе метода проб и ошибок. Однако
предполагается, что ни одна из них не должна вести к принципиальному
изменению основ капитализма. Речь может идти лишь о
частичных изменениях, социальная же сущность
существующего общественного строя должна быть сохранена.
Одним из парадоксов развития как «левых», так и
правых идейно-политических концепций является своеобразная
их конвергенция: при определении социальных альтернатив
«левый» радикализм нередко переходит на позиции «новых
правых», а представители правых заимствуют идеи и методы
из философского и политического арсенала «левых». И это
не случайно, ведь социальной основой этих течений
являются те же средние слои, критически настроенные против гнета
монополий, кризисных явлений в социально-политической и
духовной сферах. Выступая против контркультуры,
возникшей на волпе леворадикальных течений, «новые правые»
провозглашают необходимость «культурной революции»,
которая якобы должна предотвратить духовное вырождение
80

наций. Если Маркузе, Миллс, Адорно, Хабермас и другие
представители «новых левых» стояли на позициях
буржуазно-либеральной критики современной культуры, то «новые
правые» (Глюксман, Леви, Виаль) намерены подвергнуть
отрицанию сами истоки буржуазной культуры и тем самым
спасти западную цивилизацию. «Заимствуя у
Франкфуртской школы «отрицательную диалектику», они считают ее
субъектом народы, этносы, культуры» 234. В качестве
альтернативы современному буржуазному обществу «новые
правые» выдвигают «третий путь», который должен привести
к созданию в рамках капитализма общества с «новым
мифологическим измерением». В качестве главного регулятора
духовной жизни должна быть религия в форме ранних
верований (язычество, раннее христианство, иудаизм и т. д.).
Реакционность этой утопии, призывающей к возрождению
добуржуазных идеологий в сочетании с господством частной
собственности и эксплуатацией человека человеком, очевидна.
Последнее целиком относится и к неоконсерватизму,
который в последние два десятилетия открыто выступает
с традиционалистских позиций, призывает возродить
ценности жизни и культуры раннебуржуазного или даже добур-
жуазного периода. Заняв господствующие позиции в идейно-
политической жизни Запада, консерватизм выступает с
резкой критикой идеологии «новых левых», явлений
контркультуры, а также буржуазного либерализма. Для консерватизма
вообще как социальной концепции характерна
охранительная, стабилизирующая тенденция, направленная па защиту
существующего порядка и на восстановление утраченных
традиций в социокультурной сфере. В целом,
методологической основой этого течения является философия полагания,
тождества. Консерватизм выступает за сохранение данного
качества во времени вне зависимости от изменяющегося
культурно-исторического и идейно-политического контекста.
«Переход от прошлого к настоящему,— отмечает А. Ю. Мель-
виль,— мыслится не как диалектическое развитие через
нарушение меры и скачок в переходе количественных
изменений в качественные, а как стабилизация не подлежащей
изменению и диалектическому снятию формы прошлого
в настоящем» 235.
Согласно английскому философу XVIII в. Э. Берку,
зачинателю консерватизма, настоящее пи в коем случае не может
быть целиком свободным от прошлого, совершенно новым.
Поэтому для стабилизации общества важно сохранять такие
сложившиеся социальные институты, как патриархальная
семья, община, церковь, цех, гильдия и т. д. Именно эта
тенденция может предохранить от прогресса, который, по мне-
6-2261
81

нию современного теоретика неоконсерватизма Р. Нисбета,
является «суеверием XX века» 236. Отстаивание статус-кво,
восстановление и поддержание традиций аристократической
внати в социально-политической сфере, в области культуры
и морали — главное кредо неоконсерватизма. Особенность
неоконсервативной утопии состоит в том, что она
ориентирована не на снятие старого, а на полный возврат к
традиционному обществу с его социокультурными ценностями237.
Таковы некоторые социально-культурные и политические
аспекты проблемы полагания и отрицания в зарубежной
философии второй половины XIX — начала XX в.
Подводя итоги становлению понятий «отрицание» и «пола-
гание» в домарксистской философии, необходимо отметить,
что они формировались в человеческом мышлении в
процессе духовно-практического освоения культурно-исторической
реальности.
Уже предфилософское мышление улавливало диалектич-
ность существующего порядка вещей, отражало природные
и социальные антагонизмы, которые отражались в логике
полагания и отрицания. Триадные структуры были средством
преодоления этих антагонизмов, проявлением тенденции
к гармонизации и упорядоченности практической
деятельности, выступали в качестве логической модели разрешения
противоречий.
Хотя «отрицание» и «полагание» как философские
категории сформировались сравнительно поздно, однако их
теоретические предпосылки содержались в первых известных
науке философских системах. В дальнейшем развитии
философской мысли четко прослеживается диалектическое
накопление их содержания. В рамках так называемой
отрицательной диалектики формируется концепция «отрицательного
определения», полагания путем отрицания. В зависимости от
существующих социально-культурных условий периодически,
меняются акценты в диалектике на полагании
(апологетические, догматические концепции) или отрицании (от
революционно-критических до негативистских концепций).
В диалектике немецкой классической философии было
положено начало рассмотрению диалектики отрицания и
полагания как противоречивого и вместе с тем конструктивного
по своему содержанию процесса развития мышления и по-
внания. Благодаря этому развитие всего существующего
стало рассматриваться как саморазвитие, как самодетермини-
ровапеый процесс. Одним из достижений немецкой
классической философии явилась разработка идеи отрицания
отрицания в диалектике. Тем не менее диалектика немецкой
классической философии не стала «алгеброй революции», так как
82

отрицание как одна из центральных категорий диалектики
не выходило за рамки чисто духовной деятельности, было
оторвано от общественной практики и не вело к подлинно
революционным выводам. Необходимо было переосмысление
диалектики полагания и отрицания в
революционно-критическом духе с учетом задач революционной практики.
Попытку решения этой задачи предприняли идеологи
революционного демократизма в России и она была
плодотворной. Достижения революционно-демократической мысли
были унаследованы марксизмом, особенно на ленинском этапе
его развития.
Диалектика отрицания и полагания пользуется
вниманием современной буржуазной философии. В разные
исторические периоды на первый план выдвигаются логические,
гносеологические, политические, этические, эстетические,
антропологические и другие ее аспекты. Псевдодиалектические
концепции этой проблемы являются методологической
основой, с одной стороны, различных форм буржуазного
критицизма, мелкобуржуазного революциопаризма, бунтарства и
экстремизма на Западе, с другой — либерализма, социал-
реформизма, консерватизма. Критический, диалектико-мате-
риалистический анализ этих концепций по-прежнему
остается актуальным.

Глава II
КАТЕГОРИИ «ОТРИЦАНИЕ» И «ПОЛАГАНИЕ»
В ДИАЛЕКТИЧЕСКОМ МАТЕРИАЛИЗМЕ
Поскольку общество представляет собой исторический
процесс, постольку актуальным является осмысление
изменений, происходящих в нем. Сознательная революционная
перестройка общества в современную эпоху, начатая Великой
Октябрьской социалистической революцией, определяет
особую актуальность исследования законов и категорий
диалектики как средств осмысления социальной действительности
и как методологии революционной практики.
В переломный период перехода от капитализма к
коммунизму с особой остротой требуют рассмотрения вопросы о
сущности и взаимоотношении отрицания и полагания, нового
и старого, истории и современности, прошлого и будущего,
новаторства и преемственности, творчества и традиций.
Актуальной остается задача научного исследования закона
отрицания отрицания, нового осмысления содержания категорий
«отрицание» и «полагание», выявления их гносеологических,
мировоззренческих и методологических возможностей.
1. Основные черты закона
В работах основоположников марксизма-ленинизма
сформулированы основные положения, характеризующие закон
отрицания отрицания, его всеобщность. К. Маркс писал:
«Пи в одной области не может происходить развитие, не
отрицающее своих прежних форм существования» '.
В. И. Ленин неоднократно обращался к характеристике
этого закона и постоянно пользовался данным законом как
методом оознания. В статье «Карл Маркс» он характеризует
этот закон как отражающий «развитие, как бы повторяющее
пройденные уже ступени, но повторяющее их иначе, на более
высокой базе («отрицание отрицания»), развитие, так
сказать, по спирали, а не по прямой линии» 2. В «Философских
тетрадях» этот закон получает следующую характеристику:
84

«Повторение в высшей стадии известных черт, свойств etc.
низшей и... возврат якобы к старому (отрицание
отрицания) 3. В другом месте он подчеркивает: «Не голое
отрицание, не зряшное отрицание, не скептическое отрицание,
колебание, сомнение характерно а существенно в диалектике,—
которая, несомненно, содержит в себе элемент отрицания и
притом как важнейший свой элемент,— нет, а отрицание как
момент связи, как момент развития, с удержанием
положительного, т. е. без всяких колебаний, без всякой эклетики» 4.
В советской литературе существуют различные точки
зрения по вопросу о характере, уровне всеобщности закона
отрицания отрицания. Некоторые авторы видят особенность этого
закона в отличие от других законов диалектики в его
синтетическом, интегральном характере. Г. А. Давыдова, например,
характеризует данный закон как выражение единства
последовательно сменяющих друг друга фаз развития, что
обнаруживается лишь в коптексте целостного развития, в
котором взаимосвязь явлений и этапов предстает как
специфическая связь развития. «Закон отрицания отрицания,—
пишет она,— охватывает целостную форму и внутреннюю
структуру процесса развития во взаимосвязи его основных
фаз, единый механизм его восхождения через разрешение
противоречий в синтезе» 5.
Нередко возникают сомнения во всеобщности эакона
отрицания отрицания. Одним из поводов для такого сомнения
послужила характеристика этого закона Ф. Энгельсом как
«весьма общего» и «весьма широко действующего», которая
была истолкована как отрицание его всеобщности.
Другим основанием для отрицания универсальности
закона отрицания отрицания есть характеристика его как закона
лишь поступательного движения, лишь развития, а пе всякого
движения. Дискуссия о соотношении понятий «движение» и
«развитие» продолжается многие годы, но вопрос так и не
нашел своего решения 6. Да и пе может быть решен, поскольку
он ведется исключительно в онтологическом плане. При этом
подходе пытаются решить вопрос, исходя из соотношения
объема понятий «движение» и «развитие». А здесь необходим
другой методологический принцип: рассматривать категории
как ступени познания. Важно рассматривать эти понятия
в плане соотношения абстрактного и конкретного — какое из
этих понятий абстрактное, бедное содержанием, а какое
более конкретное и более богатое содержанием. Следовательно,
они отличаются пе только количеством знания, но и его
качеством, его сущностью, скрытыми потенциями.
Всеобщность закона отрицания отрицания состоит в том,
что всякое движение, всякое отношение есть единство и вза-
85

имное опосредование отрицания и полагания, синтез
отрицательного и положительного. Отрицание содержит в себе
положительное, положительное обременено отрицанием. Отрица-
ниние — начало созидания. Единство положительного и
отрицательного фиксируется уже в самих абстрактных категориях
«бытие» и «небытие». Бытие не только отрицает, но и
полагает, утверждает небытие, ибо вне этого отношения они
упраздняются. Всякая данность на данном уровне познания
выступает как единство бытия и небытия. Движение
предстает как единство бытия и небытия так же, как
становление бытия небытием, и наоборот — небытия бытием как
переход в иное. Следовательно, на самом абстрактном уровне
становления реальности и ее познания она характеризуется
также абстрактным отрицанием и абстрактным
утверждением, их взаимным переходом, который содержит в себе свою
противоположность, взаимно переходят друг в друга, взаимно
обогащая друг друга. Гегель, сводя диалектику отрицания и
полагания к диалектике идей, характеризовал процесс
отрицания: «Отрицательное равным образом и положительно или,
иначе говоря, противоречащее себе не переходит в нуль,
в абстрактное ничто, а по существу лишь в отрицание своего
собственного содержания... Так как то, что получается в
качестве результата, отрицание, есть определенное отрицание,
го оно имеет некоторое содержание. Оно новое понятие, но
более высокое, более богатое понятие, чем предыдущее, ибо
опо обогатилось его отрицанием или противоположностью;
оно, стало быть, содержит предыдущее понятие, но содержит
больше, чем только его, и есть единство его и его
противоположности» 7.
Движение совершается от абстрактного к конкретному,
к более богатому содержанию, к возникновению новых
определений, к дифференциации абстрактного начала.
Современность предстает как итог, результат истории 8.
На абстрактном уровне движение есть отрицание
наличного состояния, отрицание бытия, но вместе с тем и полага-
ние этого бытия только как иного бытия. Покоящееся бытие
отрицает движение, но и полагает его как способ своей же
данности. Во взаимном отрицании движение и покой
утверждают себя. Вне этого соотношения они теряют свои
определения. То же можно сказать о таких количественных
определениях бытия, как непрерывное и прерывное, одно и
множество, конечное и бесконечное, пространство и время.
Когда бытие приобретает свои конкретные определения
в единстве количества и качества, отношения отрицания и
полагания становятся также конкретными. Взаимопереход
количества и качества выступает как взаимное отрицание
SÄ

и полагание, а скачок — как непосредственная форма
отрицания. Всякое движение есть единство отрицания и пслага-
ния, негативного и позитивного, беспокойного и устойчивого,
активного и пассивного, нового и старого. Отрицание и
полагание взаимно определяются, имеют меру друг в друге.
Содержание отрицательного определяется через соотнесение
с положительным.
В общественной практике снимаются, синтезируются и
аккумулируются все предыдущие ступени развития мира.
На основе этого общественная практика приобретает
универсальность, человек действует по меркам всех предметов. Труд
человека, с одной стороны, отрицающая, разрушающая
деятельность, а с другой — положительная творческая
деятельность, в процессе которой созидается новая, должная,
желаемая действительность, самоутверждается субъект.
Положительное, ставшее прошлым, привычным,
закостеневшим, становится преградой на пути к будущему, очень
трудно и медленно отторгается из жизни, очень болезненно
люди расстаются с ним. Особенно тогда, когда не желают
осмыслить его, не задумываются над его ненужностью в
новых условиях.
Привычка переходит в примиренчество к отжившему,
в непротивление злу, отказ от борьбы с негативными
явлениями. Строительство новой жизни требует критического ума,
беспокойного духа, восприимчивости к новому, стремления
в будущее. Насмешливое отрицание, разоблачение пороков,
характерное для юмора и сатиры, содержит в себе утвержде-
ние положительного, высокие идеалы. Самодовольство,
отсутствие критики ведут к застою, кризису и разложению.
Известны односторонние иллюзорные толкования
диалектики отрицания и полагания, противопоставление
отрицательного и положительного, отрыв настоящего от прошлого.
Нигилизм абсолютизирует отрицание,
негативно-разрушительный пафос отрицательного превращается в «тотальное
отрицание», в идеологию всеобщего разрушения. Когда
человеческое сознание в кризисные периоды истории
освобождается от положительных ценностей, цель и смысл жизни
теряют свое человеческое значение, тогда единственным
средством самозащиты индивида становится «тотальное
отрицание», страсть к разрушению. Если жизнь приобрела
абсурдный, хаотичный характер, а попытки изменить ее не
приносят результатов, то индивид отвергает такую жизнь.
Болгарский исследователь И. Славов отмечает: «Отвергнуть — не
означает победить, но это может помочь индивиду защитить
свое человеческое достоинство, хоть на какое-то время
выстоять в схватке с анонимными силами, властвующими над
87

бытием. Нигилизм — это бунт отчаяния, философия
сраженного, но не побежденного до конца героя...» 9.
Нигилистические призывы к разрушению позитивных ценностей
реализуются в политическом экстремизме, моральном релятивизме,
правовом анархизме, эстетическом ультрамодернизме, в
потере всякой веры в справедливость, в смысл жизни, в
презрении к жизни и пессимизме. Такие концеации выступают
идеологическим оправданием анархизма, экстремизма и
терроризма.
Находясь в плену отжившей современности,
консерватизм гиперболизирует положительное в бытии, его
сохранение, апологетизирует существующее, тем самым исключая
изменение и обновление общественной жизни. В
консерватизме выражается социальная позиция господствующих
классов эксплуататорского общества, их союзников и идеологов,
интересы которых находятся в противоречии с общественным
прогрессом, усилия которых сосредоточены на апологии,
укреплении существующего строя, а не на его
преобразовании. Отсюда враждебное отношение к диалектике, «так как
в позитивное понимание существующего она включает в то же
время понимание его отрицания, его необходимой гибели,
каждую осуществленную форму она рассматривает в
движении, следовательно, также и с ее преходящей стороны, она
ни перед чем не преклоняется и по самому существу своему
критична и революционна» 10. Это положение имеет прямое
отношение и к апологетам старого в условиях
социалистического общества, о чем свидетельствует политика
перестройки, осуществляемая в СССР начиная с апрельского (1985 г.)
Пленума ЦК КПСС. Отрицание выступает как необходимый
момент в развитии сущности, когда ее возможности на данном
этапе реализовались, исчерпались и имманептный
сущностный процесс переходит на повый этап, требует реализации
новых потенций, дальнейшего разворачивания содержания,
дифференциации сущности.
2. Отрицание отрицания как процесс
утверждения
Диалектика развития не сводится к отрицанию, к
разрушению, она включает в себя сохранение и утверждение
определенных существенных сторон существующего,
производство нового и воспроизводство достигнутого. Процесс
отрицания переходит па следующем этапе в самоотрицание,
становится положительным, утверждается как действительное.
В отрицании отрицания выявляется не только критическая,
но и его созидательная роль. Существующее не просто пре-
88

рывается и исчезает, но переходит в другое, характеризуясь-
генетической связью, единством с предыдущим
существованием. Сущность отрицания состоит в позитивности, в
утверждении существующего в новом, более развитом виде, в разт
вертывании отрицательного содержания до уровня
положительного, а следовательно, до отрицательного отношения к
себе. Тем самым отрицание отрицания предстает как саморазт
витие сущности, разрешения противоречия в пределах той же
сущности, как возвращение к самой себе на новой ступени,,
к сущности более высокого порядка, как преодоление
единичности явления и утверждение всеобщего. По сравнению
с категориями «прерывное» и «непрерывное», «конечное»
и «бесконечное», «пространство» и «время» в категориях
«отрицание» и «полагание» объективная реальность
постигается более глубоко и объясняется, почему бытие не только
прерывно и конечно, но и непрерывно и бесконечно.
В поверхностно-метафизических концепциях диалектики
отрицание односторонне сводится лишь к абсолютному прет
рыву, к полной обособленности, к чистому разрушению суще-г
ствующего, к голому отрицанию, а в политике — к
неограниченному насилию и анархизму, в области культуры — к разт
рушительному нигилизму и экстремизму.
Истинная природа диалектического отрицания обнаружит
вается в процессе отрицания, упразднения самого отрицания,
состоит в сохранении и обогащении жизнеспособного,
удержании положительного содержания. Так реализуется
единство процесса, связь различных этапов развития
действительности. В отрицании отрицания процесс развития
действительности развертывает и дифференцирует содержание,
вычленяются противоположности п созревает противоречие как
разрушительная и созидательная сила. Разрешение
противоречия синтезируется в новом положительном результате,
который поднимает сущность и ее существование на новую
ступень с новыми возможностями, делает ее более
совершенной. Сущность в существовании получает конкретность,
обогащается новыми определениями, новыми связями. В процесса
отмирания старой, исчерпавшей себя формы,
изживших себя определений одновременно возникают
предпосылки новых определений. Это характерно для каждой
исторической ступени развития мира. Научное обществоведение
показывает, что процесс образования новой общественно-
экономической формации одновременно есть процесс
разрушения и распада предшествующей формации.
Возникновение в пределах буржуазного общества
материальных и духовных предпосылок социализма означает
кризис капитализма, который обнажает его разложение, начало*
89

процесса устранения его основания, обострения
противоречий в самой его сущности. Разрешение этих противоречий
возможно за границами капитализма, что означает его
отрицание как общественного строя. Современный капитализм —
это общество без будущего. «Капиталистический строй создал
и продолжает создавать немалые материальные и духовные
ценности. Ему пока удается затормаживать на том или ином
этапе развития тенденции и явления своего распада. Но
падение его в конечном счете неизбежно. Законы истории
неумолимы, их не уговорить и не опрокинуть... На смену
цивилизации буржуазной идет цивилизация более высокого
типа — коммунистическая, этапом становления которой
является социализм» п.
Следовательно, в недрах современного капитализма
созрели предпосылки перехода общества в свое другое, на
качественно новую ступень развития. В каждой
капиталистической стране степень созревания предпосылок нового общества
различна, отсюда и различны задачи победившего
пролетариата в социалистическом строительстве. В стране
неразвитого капитализма победивший пролетариат вынужден решать
задачи, которые не реализовала буржуазия,— прежде всего
развитие производительных сил, науки, культуры. Практика
преобразований показала, что здесь поспешность и
революционная фраза приносят только вред.
Капитализм можно преодолеть, развивая общественное
производство, создавая необходимые материальные условия.
К. Маркс писал: «Ни одна общественная формация не
погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для
которых она дает достаточно простора, и новые более
высокие производственные отношения никогда не появятся
раньше, чем созреют материальные условия их существования
в недрах самого старого общества. Поэтому человечество
ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может
разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда
оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда
материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по
крайней мере, находятся в процессе становления» 12.
Исторический опыт показал, что в марксистской
литературе недооценивались возможности капитализма в развитии
производительных сил. Нет также исследований о
материальных предпосылках новой общественной формации. Когда
говорят о создании «зрелого социализма» на основе ручного
труда в промышленном производстве, то сеют вредные
иллюзии и создают мифы, впадают в авантюризм. Лишь создание
универсально развитых средств производства и людей
приводит к диалектическому отрицанию капитализма.
90

3. Поступательность и преемственность
Особенность содержания категорий отрицания и полага-
ния состоит в том, что они фиксируют процесс не как
движение от одного бытия к некоему другому бытию, не как
простую последовательность состояний и событий, что
характеризует содержание категории «время». Содержание этих
категорий более глубокое и конкретное в соотношении с
категориями «качество», «количество» и «скачок», ибо категория
«скачок» мысленно воспроизводит процесс перехода от
одного качества к другому качеству благодаря количественным
изменениям, не отражая опосредствования связи между ними.
Диалектика имеет не только отрицательный результат.
В категориях «отрицание» и «полагание», в законе
отрицания отрицания процесс развития фиксируется как
единство поступательности и преемственности, когда предмет,
претерпевающий процесс, оказывается другим по отношению
к самому себе, отличающимся от себя. В. И. Ленин
выписывает следующие слова Гегеля как важные для понимания
диалектики: «Но это другое есть по существу не пустое
отрицательное, не ничто, признаваемое обычным результатом
диалектики, а другое первого, отрицательное
непосредственного; оно, следовательно, определено как опосредствованное,
вообще содержит внутри себя определение первого. Тем
самым первое, по существу, также сберегается а сохраняется
в другом.— Удержать положительное в его отрицательном,
содержание предпосылки — в ее результате, вот что есть
самое важное в разумном познании» 13.
Отрицая себя, предмет вместе с тем полагает себя,
исходит из себя, сам выступает как собственная предпосылка
и воспроизводит себя в измененном виде как собственный
результат. Самоотрицание реализуется как самополагание,
как снятие отрицания. Живая природа имеет своей
предпосылкой неживую природу. Однако, возникнув и
сформировавшись, она сама выступает своей предпосылкой, создает
новые предпосылки для своего развития как свой результат,
непрерывность своего существования, преемственность
жизненных форм. В то же время живая природа выступает
предпосылкой человеческого общества. Возникнув и
сформировавшись как человеческое общество, теперь оно исходит из
себя как результата своего собственного развития,
производит, воспроизводит, постоянно восстанавливается и
непрерывно развертывает свои определения, различает себя,
обогащается ходом самого общественного процесса, избавляясь
от старых определений, рождая новые определения своей
сущности. Тем самым обеспечивается связь различных эта-
91

нов развития действительности, реализуя преемственность
в процессе поступательного развития сущности как общего,
объединяющего единичные явления. В. И. Ленин цитирует
следующие слова Гегеля как «своего рода итог тому, что
такое диалектика»: «...Познание движется от содержания к со*
цержанию. Прежде всего это поступательное движение
характеризуется тем, что оно начинается с простых определенно-
стей и что следующие за ними становятся все богаче и
конкретнее. Ибо результат содержит в себе свое начало, и
движение последнего обогатило его некоторой новой
определенностью. Всеобщее составляет основу; поэтому поступательное
цвижение не должно быть принимаемо за некоторое течение
эт некоторого другого к некоторому другому. Понятие в
абсолютном методе сохраняется в своем инобытии, всеобщее —
в своем обособлении, в суждении и реальности; на каждой
ступени дальнейшего определения всеобщее поднимает выше
всю массу его предшествующего содержания и не только
ничего не теряет вследствие своего диалектического
поступательного движения и не оставляет ничего позади себя, но
несет с собой все приобретенное, и обогащается и
уплотняется внутри себя...» 14.
В. категориях «отрицание» и «полагание», в законе
отрицания отрицания фиксируется движение как поступательное
движение, в котором простые определения
дифференцируются, обогащаются и конкретизируются. Начало в своем
развитии обогащается новыми определениями, а результат
снимает начало. На каждой ступени поступательного движения
реальность приобретает новые определения, формирует и
уплотняет содержание, обогащается отрицанием. В процессе
развития и разрешения противоречий неопределенное начало
в поступательном движении разворачивает определения и
одновременно получает свое обоснование.
Через отрицание отрицания, через отрицание
непосредственного начало приходит к самому себе, к своему
основанию, по уже развитому. Поэтому развитие имеет характер
самоотрицания и самополагания, самообновления
содержания, повторение означает возвращение к первоначальному,
к основанию. В ходе развития реальность, содержащая в себе
абстрактную возможность всей истории природы и общества,
постепенно осуществляет свои возможности, абстрактное,
отрицая себя, различается, приобретает новые конкретные
определения, которые приходят на смену старым, снимая их,
обогащаясь их содержанием. Путем постоянного отрицания
абстрактное позитивное начало самоутверждается, становясь
развитым конкретным, накапливая содержание, обогащая
сущность. В основании (как нерасчлененной объединяющей
W

сущности) существующего аккумулируется прошлое,
конкретизируются, сохраняются достижения развития.
Поскольку процесс развития представляет собой не
простую количественную последовательность событий,
состояний, этапов, а развертывание и формирование скрывающейся
за пими сущности, в которой сохраняется и
конкретизируется прошлое как основа будущего, аккумулируется энергия
развертывания, постольку сущность объединяет различное
существующее, выступает общим в единичном, необходимым
в хаосе случайностей, связывает обособленное. В этом и
реализуется как раз такая важнейшая черта закона отрицания
отрицания, как снятие, сохранение, удержание
изменяющегося и изменение сохраняющегося.
Каждый народ накапливает свой исторический опыт
освоения природы, становления общественных отношений,
созидания культуры, формирования человека. И все это
закрепляется в национальном языке, в неповторимом
национальном искусстве, традициях и обычаях. Это его
оригинальный вклад в общечеловеческую культуру, которая в
настоящее время существует лишь в национальной форме.
Игнорирование национальной культуры, культурного наследия
означает лишаться родового корня, духовной основы своего
будущего. Народ, лишившийся исторической памяти, перестает
быть самим собой. Он жив до тех пор, пока живы его
историческая память, его национальное самосознание.
Культурпые, богатые духом люди ценят богатства своей
национальной культуры как момент мировой культуры, как
свое национальное достоинство. Для нищих духом не
существует национальных ценностей ни своего народа, ни других
народов. С завидной легкостью они разрушают культурные
ценности, ибо они для них не существуют. Дремучее йёве-
жество, историческая слепота и глухота, беспамятство, при-
митпвиость всегда агрессивны по отношению к подлинной
культуре, к духовным богатствам.
Быть современным может только тот человек, который
овладел культурой предыдущих эпох и способен действовать
на основе этих достижений. Прогресс общества невозможен
без передачи из поколения в поколение ценностей, созданных
человечеством. Без овладения культурным наследием
построить новое общество невозможно. Коммунизм —
наследник культурного опыта человечества. История нужна людям
для объяснения современных проблем и для предвосхищения
на этой основе различных возможностей грядущего. Нет
современных проблем, которые бы не уходили корнями в
прошлое. Подлинные культурные ценности началом своим
имеют народные ценности. Ультрасовременный модернизм —
93

не что иноег как модное облачение кризиса духа. В
абстрактном искусстве, выражающем нигилистическое отношение
к прекрасному, отсутствует потребность передавать
содержание духа в эстетической форме искусства.
Новации в культуре не возникают на голом месте. Даже
декларирование полного, абсолютного отрицания исходит из
определенных традиций, складывающихся в итоге
многовекового опыта. Создание оригинальных произведений
подготовлено историей, накопленным опытом, предшествующим
развитием культуры и является продолжением культурного
процесса. Возникновение нового означает появление разли-.
чия, нового определения одной и той же социальной
сущности в результате разрешения ее противоречий. Традиция
современна, актуальна, когда в ней закреплен исторический
опыт, приобретает положительную социальную значимость,
'стимулирует деятельность людей, когда она постоянно обнов-,
ляется. Речь, конечно, идет не об искусственном
продолжении традиции, имитации новаторства, усвоении буквы, но
о развитии духа традиции.
Содержательные традиции, передаваемые и обогащаемые
от поколения к поколению, играют роль
историко-культурных предпосылок прогрессивного развития человеческого
общества. Без наследования таких традиций,
концентрирующих, аккумулирующих, синтезирующих многовековой опыт
предшествующих поколений, вошедших в сокровищницу
подлинных ценностей культуры, невозможен прогресс
человечества. Без преемственпости невозможно новаторство, оно
без традиций бессильно. На пустом месте ни новое, ни
старое не происходят, ибо надо все начинать с нуля.
Общество застывает и тогда, когда традиции
окостеневают, омертвляются, становятся тормозом прогресса. Догматизм
стоит на страже устоявшегося..
Заимствования из других культур имеют плодотворный
характер, если они попадают на национальную почву,
обогащают национальную культуру в ее развитии, расширяя ее
возможности. Поэт, композитор, живописец становится
великим национальным художником, только подвимаясь на
вершины мирового искусства, овладевая эстетическим опытом
человечества. Освоение мировой культуры, обмен знаниями
и идеями в настоящее время осознаются как жизненная
потребность всех пародов. Культура выступает мерой прогресса
человечества, мерей свободы.
Следовательно, сущность отрицания отрицания
составляет органическое единство поступательности и
преемственности. Развитие предстает как тождество отрицательного и
положительного, изменения и удержания, нового и старого.
94

В этом процессе мир преодолевает себя, свое изжившее в*
продолжает себя в новом, совершенствует свою сущность.
Временные определения процесса развития как смена
событий, их последовательность одного за другим как
направленность, лишь внешнее обнаружение глубинных, скрытых
процессов поступательности и преемственности, изменения
и удержания, неповторимости и повторения, восхождения
и возвращения — эти противоположности органически
едины, пронизывают друг друга. В данных противоположностях
различается тождественная себе развивающаяся сущность-
Поэтому прошлое, настоящее и будущее — не просто
сменяющиеся одно после другого события, а различные состояв
ния одного и того же существенного процесса,
количественные определения являющейся сущности на различных этапах
ее развития. В таком аспекте современность выступает как
результат предшествующих процессов, как реализация
возможностей сущности. Современное состояние общества и его
проблемы — производные его истории. Современные
проблемы нашей страны не свалились с неба, они <— плод истории
наших народов, производны от уровня их культуры, сложив-г
шихся традиций, от уровня развития экономики. Современ^
ность предстает как основание будущего и реализации era
возможностей. Прошлое находит свое продолжение в
настоящем, а в будущем преодолевается настоящее.
Следовательно, закономерностью развития
действительности является не только способность к возникновению и
развитию нового, но и способность сохранять, удерживать
существующее в его основании, ибо новое есть старое в
измененном, снятом виде. Поэтому развитие действительности не
может не быть синтезом, сплавом старого и нового. Эта кон-
цептуальная точка зрения важна для объяснения процессов-
развития социалистического общества.
Социалистическое строительство может быть успешным
лишь тогда, когда оно имеет достаточное основание в
развитой экономике и культуре. Коммунизм способны строить
только те люди, которые овладели накопленными знаниями,
культурой, опытом предшествующих поколений. Только на
таком осповании возможно уверенное творческое созидание
нового общественного строя без постоянного шарахания та
в одну, то в другую сторопу.
Опора на положительное, отрицание отжившего,
устаревшего и дальнейшее развертывание положительного на новой
ступени, выявление новых потенций и определений и вместе
с тем повторение устойчивого, существенного, «якобы
старого» могут осуществляться в разных отношениях, с разных.
сторон, различными путями.
95

Такая трактовка проблемы служит методологической
основой для выбора путей революционного творчества и
методов созидания нового общественного строя в зависимости
от исторического уровня развития страны, национальных
традиций, соотношения социальных сил, уровня культуры.
Поэтому не может быть единого в своей конкретности пути
строительства социализма в странах с развитыми,
среднеразвитыми и неразвитыми капиталистическими отношениями,
с разным уровнем культуры, с различными национальными
традициями. В странах с развитым капитализмом при
победе революции непосредственными являются социалистические
задачи, в странах с неразвитым капитализмом победившему
народу надо сначала решить задачи, которые не решил
капитализм. Здесь отрицание и полагание имеют относительно
различный характер.
Прошлое не остается за пределами настоящего, не
отделено от него непроходимой гранью, оно с настоящим, оно
в настоящем в снятом, измененном виде. Благодаря этому
развитие предстает как единый процесс в своей глубине, а не
как ряд лишь последовательных, взаимно обособленных
событий. Огульное отрицание исторического опыта своим
результатом не может ничего положительного произвести.
Такой посев может породить лишь злые всходы бескультурья,
безнравственности, подмену подлинно человеческих
ориентиров ложными идеалами, политическими зигзагами.
Мир, для которого характерна эксплуатация одних
классов другими, где над индивидом господствует
бюрократическая политическая система как анонимная непреодолимая
сила, на этапе своего кризиса для человека, для творческой
личности выступает как чуждый мир абсурда,
препятствующий его самореализации и самоутверждению. Аналогичная
ситуация отчуждения создается и в социалистическом
обществе, если политическая система приобретает
гиперболизированный бюрократически-авторитарный характер.
Отношение к миру как чужому миру порождает и
соответствующее иллюзорпое негативистское сознание, нацеленное на
разрушение. Формируется индивид, знающий, что разрушать
и отрицать, и не ведающий, что и как утверждать и созидать.
Поэтому, отвергая эстетические образы другого человеческого
мира в предшествующем искусстве, абстрактное искусство
не в состоянии создать конкретно-чувственные
содержательные образы современного человеческого мира. Это не
означает отсутствия профессионального мастерства (хотя и это не
исключение).
Классическое и модернистское искусство — разные типы
видения мира человека, разное отношение к миру, разно*
96

понимание, переживание, оценка мира. Классическое
искусство утверждает человеческий мир, модернистское искусство
отрицает современный ему мир человека. Революционное
изменение общественных структур, отношений отчуждения
с неизбежностью влечет за собой исчезновение основания
для нигилистического сознания. История несет в себе опыт
предыдущих поколений и в то же время постоянно
самоочищается от изжившего себя. Строить новое общество можно
лишь на созданном предшественниками основании, а не на
развалинах п пепелище. История продолжается в
сегодняшней деятельности людей. Предшествующие этапы опосредуют
современные и будущие формы действительности. Прошлое
не становится абсолютным небытием, не совершается
бесследно. Оно в различные исторические эпохи приобретает
различные социальные значения, высвечивается различными
гранями, опосредуясь соответствующей современностью.
Поэтому история всегда с нами, более или менее
органически входя в нашу ежедневную жизнь, в общественную
практику.
Созидание нового совершается на основе достигнутого, из
которого исходят стимулы и импульсы движения в будущее.
Важнейшей творческой задачей всегда является сохранение
достигнутого, воссоздание «забытого», возрождение
разрушенного, избавление от изжившего себя, потерявшего
основание, поэтому всегда возникает потребность критически
осмыслить и объективно оценить процессы прошлого, четко
определить позитивное и негативное, чтобы избежать
повторения ошибок, чтобы не строить воздушных замков и
радужных утопий о будущем. В истории человеческой культуры
созидание подлинно нового совершается всегда на основании
достигнутого. Явление, не опирающееся на достижения
предыдущего этапа, лишь по видимости новое, в
действительности же суть случайное, пустое.
В процессе развития одни возможности реализуются,
становятся действительными, положительными определениями,
реальным отрицанием существовавшего, другие возможности
остаются неосуществившимися, лишь потенциальным
отрицанием, не исчерпавшим свои возможности. Существующее
содержит в себе нераскрывшиеся потенции, которые и
выступают как положительное новое в развитии.
Человеческая история, творческая деятельность людей
не оставляют позади себя свои культурные достижения, они
вовлечены в современные процессы, получают новую жизнь.
Такое понимание диалектики отрицательного и
положительного служит теоретической основой выбора путей
революционного преобразования мира, поскольку человеческая дея-
7-2261
97

тельность представляет единство исторической
необходимости и исторической возможности, одни и те же
существенные процессы в зависимости от условий реализуются в
различных вариантах, необходимость исторических
преобразований осуществляется в разнообразных случайных формах 15.
Для социального развития характерно определенное
повторение пройденных этапов, определений. Однако
повторение может быть там, где нет изменеппя, в том аспекте, в
котором вещи сохраняются. Возврат и круговорот могут иметь
количественный характер, для которого характерны
обратимые процессы. Для качественных изменений обратимые
процессы возможны лишь в мировом космическом масштабе,
хотя при этом не идет речь о конкретном повторении
космических процессов и возрождении конкретных космических
систем.
Когда же речь идет об отрицании исходпого состояния
и полагания нового как более развитого состояния и новое
отрицание положенного приводит к совпадению результата
je началом, то здесь может идти речь о совпадении
всесторонне развитого конкретного с неразвитым, однообразным,
абстрактным началом, что и представляет собой «возврат
якобы к старому». Результат выступает как синтез развитого
разнообразного, как единство множества проявлений
развитой сущности. Движение без возврата, повторения
означало бы торжество одного отрицания, движение без основания,
без положительного. В том, что результат превосходит
начало, выявляется продуктивная, созидательная сила отрицания,
приводящая к обогащению положительного. Развертывание
сущности, ее противоречий выступает, с одной стороны, как
осуществление энергии самодвижения, как самополагание,
самосуществование, самоутверждение, а с другой —- как
постоянное отрицание ее конкретных форм проявления, ее
внешних определений. Отрицание выступает как постоянное
воспроизводство сущности, как возврат и восстановление
собственного основания, как бесконечный исторический
процесс обновления конечных форм.
Основной идеей нашей эпохи утвердилась идея обповле-
ния и преображения человеческой цивилизации при
приоритете общечеловеческих ценностей. Однако надо отметить, что
подлинные ценности прогрессивных классов, в том числе и
пролетариата, и ценности социализма не противостоят
общечеловеческим ценностям, а представляют форму их развития
в обогащения.
w

4. Целеполагание как способ
мироосвоения
Целеполагание является той предметной плоскостью, где
не только интегрируются характеристики полагания и
отрицания, но и достигают единства различные аспекты изучения
категорий. В социально-онтологическом плане целеполагание
является важнейшей особенностью человеческой
деятельности, а последняя — существенной характеристикой
различных форм мироотношения. Поэтому целеполагание является
неотъемлемой частью социальной онтологии,
конституируемой в процессе человеческой деятельности в различных фор-
мах освоения мира.
В гносеологическом аспекте познавать можно лишь то,
что втянуто в орбиту человеческой целеполагающей
деятельности. Все, что находится вне этой орбиты, является вещью
в себе. Причем целеполагание характеризует не только
познавательную деятельность, ее систему целевых установок,
объектов и результатов, но и социальную функцию познания,
объективацию знаний па практике.
В мировоззренческом плане целеполагание задает
исторический предел отношения человека к миру, выявляет свое
место в этом мире и отражает его в определенной системе
внания. Мировоззренческий ракурс исследования целепола-
гания предполагает отношепие человека не только к
наличному, сущему миру, но и к миру возможному, должномуг
включая и преобразование мира человека и самого человека.
В аксиологическом плане целеполагание лежит в основе всех
ценностей человека, включая полагание им смысложизнен-
пых целей и идеалов.
Как известно, существуют три основные формы
отношения человека к миру: практическая, практически-духовная,
познавательная. Все эти формы характеризуются творческим
преобразованием действительности. Вместе с тем творческая
человеческая деятельность, и прежде всего целеполагание
как ее важнейшая черта, имеет свою специфику в указанных
формах мироотношения.
Важнейшей всеобщей характеристикой целеполагания
является решение определенных задач в результате
человеческой деятельности. Данные задачи определяются
идеальным образом будущего, желаемого результата деятельности.
Целеполагание поэтому всегда интенционально. Причем
предмет, на который оно направлено, специфичен. Это суть
объект, которого еще нет в действительности. В силу
указанного обстоятельства процесс целеполагания связан с
«переводом» идеального в материальное, сущего в должное, воз-
7»
99

можного в действительное. С этим также непосредственно
связан такой инвариант целеполагания, как его творческий
характер. Где нет творчества, там нет и целеполагания, и
наоборот, творчество невозможно без целеполагания. Под этим
углом зрения любой творческий акт, даже так называемые
интуитивные озарепия, есть не что иное, как достижение
определенной цели.
Следует отметить, что в результате целеполагающей,
творческой деятельности существенные изменения претерпевает
не только объект, но и сам субъект целеполагания. Другими
словами, целеполагание играет важную роль не только в
отношении человек — мир, но и в отношении человек —
человек. И если значение целеполагания в первом отношении
достаточно подробно исследовалось в советской литературе, то
его роль в последнем практически не изучалась 16.
Инвариантной в указанных формах мироотношения
является и структура целеполагания. В общем виде она состоит
из целеформирования и целереализации. Иногда в советской
философской литературе целеполагание сводят лишь к
категориальной схеме целереализации цель — средство —
результат, что значительно сужает сферу применения первого.
Помимо категориальной структуры целереализации в состав
целеполагания входят также такие категории
целеформирования, как «потребность», «интерес», «мотив». Это связано
с тем, что цели той или иной деятельности обусловлены не
только ее внутренним, имманентным развитием, но и
социокультурно детерминированы. Последняя детерминация
является всеобщей и в то же время конкретно-исторической. Если
область целеформирования представляет собой сложное
переплетение внутренних и внешних фактов, то в сфере
целереализации преобладают внутренние средства достижения
цели. Однако, чтобы подобное достижение было возможно,
социальные задачи должны быть трансформированы ъ
конкретные, внутренние цели деятельности. Механизм
трансформации социальных задач, стоящих перед обществом, в цели
конкретной формы мироотношения также не достаточно
проанализирован в философской литературе.
Данная проблема является частью более общей
проблемы — социальной детерминации науки. Исследуя последнюю,
следует различать два уровня такой детерминации, или два
смысла понятия «социальное»: социальное в широком
смысле, включающее науку, и социальное в узком смысле,
внешнее науке. Понимание социального в широком смысле
исходит из хорошо известных Марксовых положений о том, что
наука социальна по своей природе, что ее развитие обуслов-
иено общественно-исторической практикой, которая являет-
100

ся основой, целью и критерием истинности научного
познания. При таком понимании социальной детерминации науки
вопрос о внешних и внутренних факторах научного
познания лишен смысла.
Общественно-историческая практика имеет сложную
структуру. Ее элементы, которые социальны по своей
природе, также оказывают воздействие на науку. Анализ
такого воздействия будет являться исследованием социальной
детерминации в узком смысле. В этом плане социальные
детерминанты (материальное производство, культура,
мировоззрение, формы общественного сознания) будут являться
«внешними» по отношению к науке. Отметим, что это
«внешнее» воздействие происходит внутри общественной
практики и опосредуется ею как целым. Указанные смыслы
понятия «социальное» взаимосвязаны.
Принцип социальной детерминации науки, как и любой
другой принцип, имеет всеобщий и необходимый характер.
При понимании социального в широком смысле всеобщность
этого принципа в особом доказательстве не нуждается. Ее
можно также показать и исходя из понимания социального
в узком смысле. При этом необходимо учитывать два
момента. Первый состоит в том, что социальная обусловленность
познавательной деятельности и ее целей — лишь один
момент социальной детерминации науки. Помимо
целесообразной деятельности по аналогии с процессом труда составными
элементами познавательного процесса будут средства,
предметы и результаты. Если даже цели научного познания не
обусловлены социально в узком смысле, то есть они
определяются развитием самой науки, то это не означает, что
научное познание в этом случае не детерминировано социально.
Ведь социально обусловлены другие элементы научного
познания.
Второй момент заключается в том, что цели
познавательной деятельности социально обусловлены не только и не
столько непосредственным, сколько опосредованным образом.
В качестве таких опосредующих звеньев выступают,
например, стиль научного мышления, научная картина мира,
философия, мировоззрение и др. В их основе в конечном итоге
лежит материальное производство.
Потребности материального производства задают
основное направление развитию науки, в значительной мере
определяют ее структуру, выдвигают лидера науки. Так, при
капитализме потребности материального производства в
развитии системы машин явились основными целенаправляю-
щими моментами развития науки. Данная цель
предполагала определенные научные результаты: формализованные
101

внания, являющиеся основой алгоритмов жестко заданных
действий. В силу этого обстоятельства механика,
математика, естествознание становятся лидером науки. Такая
ориентация науки оказала сильное влияние на средства
достижения цели в других науках, стала основой для создания
научного идеала всего знания. Материальное производство
участвует не только в процессе целеформирования, но в виде
материальных средств познания имманентно присутствует
и в процессе целереализации в научном познании.
Таким образом, детерминация цели в научном познании
материальным производством, как и вообще процесс
социальной детерминации науки, сопровождается процессом
превращения внешних науке факторов во внутренние. Данный
процесс не однороден. Он включает превращение социального
заказа в цель научного поиска в рамках конкретной научной
дисциплины. Существенные, радикальные изменения в
материальном производстве влекут за собой коренную
перестройку стиля научного мышления, новую трактовку
научных категорий и понятий. Продукты материального
производства становятся материальными средствами
познания, тем самым имманентно вплетались в научное
познание.
В реальном поведении ученого философия как
безличностная форма социокультурной обусловленности познания
с необходимостью сочетается и дополняется такой ее
личностной формой, как мировоззрение. Именно в последнем
внешние социокультурные детерминанты сплавляются
с внутренними убеждениями ученого, что определяет выбор
его исследовательской позиции.
В самом акте презентации знания, как отмечает
Б. Г. Юдин, задан момент деятельности не только
создающего это знание, но и того, кто это знание воспринимает.
Поэтому если познавательная деятельность обязательно включает
коммуникативный аспект, то это значит, что в определенном
отношении социальное есть нечто внутреннее по отношению
к ней, хотя в методологической абстракции оно
представлено лишь в снятом виде 17.
Если названные выше аспекты всеобщности
социокультурной детерминации познания являются исследованием
в синхронном плане, то существует еще один аспект,
который содержит анализ социальной обусловленности науки как
в синхронном, так и в диахронном плане. Этот аспект
исследования связан с Марксовым различением всеобщего и
совместного труда. По мпению К. Маркса, научный труд
является всеобщим, то есть таковым, который обусловлен частью
кооперацией современников, частью использованием труда
102

предшественников. А это означает, что внутренняя логика
научного познания обусловлена достижениями всей
человеческой культуры и в снятом виде содержит ее в себе.
Исследование социальной обусловленности познания в диахрон-
ном плане предполагает рассмотрение «вписанности»
познания в культурно-историческую реальность и тем самым
обнаружение в категориальном аппарате мышления
специфических социокультурных параметров.
Для выявления диалектики внешних и внутренних
факторов целеполагания в научном познании трудно переоценить
значение «Капитала» К. Маркса. В этом произведении
решение противоречий представлено как движение в собственно
логической сфере, так и с учетом реальной практики
капиталистических отношений. Так, переход от анализа товара
как противоречия между стоимостью и потребительной
стоимостью к исследованию денег как относительного разрешения
противоречий простого товарообмена осуществляется без
обращения к эмпирии капиталистических отношений.
Поскольку деньги не содержат в себе понятие самовозрастающей
стоимости, то из этого понятия только логическим путем
дедуцировать понятие «капитал» невозможно. Для этого
необходимо решить новое противоречие: деньги как всеобщий
эквивалент товарного производства не создают условий для
получения прибавочной стоимости; в то же время деньги,
пущенные в обращение, дают прибыль. Решение этого
противоречия связано с выходом за пределы собственно
логического анализа — в плоскость реальных капиталистических
отношений, где рабочая сила выступает как товар,
потребительная стоимость которого создает прибавочную стоимость.
Обращение непосредственно к практике капиталистических
отношений означает введение социокультурных параметров
в сферу собственно логического познания. Вместе с тем
реальное разрешение этих теоретических противоречий
возможно лишь в сфере революционно-преобразовательной
практики.
Таким образом, принцип социальной детерминации
познания является всеобщим. Эта всеобщность сопровождается
превращением внешних науке факторов во внутренние
и предполагает по крайней мере следующие срезы анализа:
обусловленность познания всей общественно-исторической
практикой; непосредственную и опосредованную
детерминацию целей познавательной деятельности в контексте
научного познания; вписанность познания в
культурно-историческую среду и наличие социокультурных параметров в
категориальном аппарате мышления; философию и
мировоззрение как безличностную и личностную формы социальной
103

детерминации познания; коммуникативность
познавательного процесса; особенности познавательной деятельности в
аспекте всеобщих характеристик научного груда.
Важная всеобщая характеристика целеполагания
связана с категориальностью человеческого мироотношения. Под
последней мы понимаем не только традиционные категории
мышления, но и наличие категориальных структур в
практике, культуре, мировоззрении. В данных формах освоения
и преобразования мира категории существуют не только как
формы сознания и самосознания, но и как формы
целеполагания.
Основными функциями категорий являются членение
и синтезирование мира. Эти функции всегда целесообразны
(сообразны целям практики, культуры, познания), поэтому
в основе категоризации мира лежит та или иная, явная
или скрытая, цель. Основанием для подобного рассмотрения
категорий служат известные ленинские слова о том, что
категории суть ступеньки выделения человека из природы,
помогающие познавать ее и овладевать ею. Речь идет о том,
что категории — не просто узловые пункты в сети явлепий
природы, то есть не только высшие роды бытия, но и
одновременно средства, помогающие познавать природу (формы
познания) и овладевать ею (формы целеполагающей
деятельности) 18.
Исторически первой формой мировоззрения, как известно,
является мифология. На ранних этапах человеческой истории
синкретической деятельности человека соответствуют
такие же нерасчлененные, дисгармоничные образы в
мифологии. В первобытной мифологии преобладает тождественное,
любая вещь может стать любой другой вещью. В
дальнейшем с выделением пастушеских племен образы мифологии
стали более гармоничными. Они носили преимущественно
зооморфный характер. Развитие трудовой деятельности
привело бы к более высокой степени овладения природой. В
героической мифологии греков появляются мифические герои,
бросающие вызов олимпийским богам. Однако все же человек
выделяет себя из природы только практически, а не
теоретически.
Ф. Энгельс, характеризуя этот уровень развития
сознания, отмечал, что здесь производство идей непосредственно
вплетено в материальную деятельность людей, в язык
реальной жизни. Еще не произошла поляризация на субъект и
объект деятельности. Объект в такой же мере «сплетен»
с деятельностью, в какой в последнюю «вплетено» сознание.
Мир дан человеку непосредственно в формах его деятель^
аостп. Категоризация мира происходит при помощи орудий
104

труда. Роль последних заключалась в том, что при их
помощи человек мог проникать внутрь окружающих предметов,
преобразовывать их, тем самым познавая эти предметы. Цели
познания и цели трудовой деятельности, по существу,
совпадают.
Когда первобытный человек производит первое орудие
труда стандартной формы (шелльское ручное рубило), то он
производит его с какой-то целью. Устойчивое
воспроизведение формы, использование определенных материалов
свидетельствуют о наличии определенного мыслительного образа
необходимого орудия. Орудия труда есть общественный
предмет, выработанный в процессе коллективного труда. Чтобы,
овладеть тем или иным орудием, необходимо выяснить его
целевое назначение, воспроизвести его способ деятельности»
Иными словами, представления о цели у первобытного
человека формируются не только в результате
предметно-преобразующей деятельности. Не меньшую роль в становлении
целевой категориальной структуры играют человеческое
общение, язык, который вырабатывается в процессе этого
общения. В свою очередь, целеполагание является важным
фактором становления социальности.
Очевидно, человек имеет представление о целевом
отношении до формулировки категории «цель». Более того,
первоначально и сама эта категория формируется не как форма
мышления или созерцания, а как определенная схема,
рецепт действия, вначале неотделимая от конкретного действия.
В этой связи можно утверждать, что целевая категориальная
структура формируется одной из первых, раньше, например,
чем причинная. Первоначально сознание не раскрывает
внутренних закономерностей вещей природы. Оно
фиксирует лишь определенную последовательность действия,
ведущую к определенному результату. Знание о цели и форме
дает информацию о максимально эффективном действии
с объектом, причем знание об этом действии выступает
первоначальной формой знания о самом объекте. Поэтому
знание па ранних этапах человеческой истории отождествляется
со знанием целесообразного. Своеобразную модификацию
подобного примата целесообразно-функциональных
характеристик объектов познания мы находим в концепции
Аристотеля. По мнению Стагирита, определить сущность предмета —
значит дать его функциональные (телеологические)
характеристики. Модель человеческой деятельности (превращение
возможности в действительность в результате достижения
человеком поставленных целей) переносится Аристотелем на
объяснение объективного мира. Такие категории, как
«материя» и «форма», противопоставляются им не только по ли-
105

щии пассивное — активное, но и осознаются в рамках
категориальной оппозиции возможное — действительное.
Материя у Аристотеля — чистая возможность. В
действительность она переходит благодаря форме, к которой
стремится как к своей цели. Действительному бытию вещи как
единству формы и материи, по его мнению, имманентно
присуща определенная цель. Однако для нас важно подчеркнут!
не эти идеалистические мотивы философии Стагирита.
Важно отметить, что здесь выявлена возможность исследования
категорий как форм целеполагания. Возникает
закономерный вопрос о статусе подобной возможности: реализуется ли
она только в античном способе миросозерцания,
соответствующем неразвитой человеческой практике, или здесь выявлен
один из определяющих способов изучения категориальных
структур вообще? На первый взгляд кажется, что
справедливо первое предположение. Так, если мы обратимся к
мировоззрению мыслителей Нового времени, то одной из наиболее
характерных его особенностей является элиминация
остатков антропоморфизма, телеологизма из объяснения природы
и общества. Однако такой тип мировоззрения также является
историческим преходящим.
Более детальный анализ показывает, что целеполагание
как предметная канва категоризации действительности
обусловлена не отсутствием развитых форм практики в античный
период, а является одной из основополагающих
характеристик способа бытия человека в мире.
С точки зрения марксистско-ленинской философии такая
категория, как «материя», не просто отражает всеобщее
свойство вещей. Она также фиксирует их независимость,
безразличность к целям человека, хотя и последние порождены
объективным миром. И если в своих целях человек, по
словам В. И. Ленина, в значительной мере подчинен природе,
то в своих орудиях он обладает властью над ней. Совпадение
субъективного и объективного, выявление того объективного
содержания, которое заключалось в цели как идеальном
образе, происходит в результате. Однако объективизация цели
есть лишь одна сторона целеполагания. Основоположники
марксизма-ленинизма обращали внимание и на другую ее
сторону. Она состоит в том, что первоначально чуждая
человеку действительность, прошедшая сквозь горнило
предметно-практической деятельности, приобретает целесообразный
характер, и в качестве «очеловеченной природы» способна
служить ему. По словам К. Маркса, «человек не только
изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано
природой, он осуществляет вместе с тем свою сознательную
цель» 19# В этом смысле цели действительно выступают по
4PG

отношению к материи как формы, по меркам которых
оформляется материя. Мир не удовлетворяет человека и человек
решает изменить его. Это изменение происходит сообразно
целям человека. В последних он предстает не как сущий,
действительный мир, а как мир возможный, должный.
Следовательно, целеполагание лежит и в основе
модальных категориальных структур: возможное —
действительное и т. п.
Данный круг категорий может быть значительно
расширен. Причем к ним можно отнести не только категории, тесно
связанные с человеческой деятельностью (к категориям
такого типа необходимо отнести социальное пространство и
время как всеобщие формы целеполагания), но и те
категории, при исследовании которых обычно подчеркивается их
онтологический аспект. Так, категории «конечное» и
«бесконечное» — это не только всеобщее отношение
действительности, но конечное — это то, что втянуто в орбиту целепо-
лагающей деятельности человека, бесконечное — все то, что
противостоит «разумной ойкумене». Эта категориальная
оппозиция также тесно связана с осознанием смысложизненных
проблем смерти — бессмертия. Пафос мировоззренческого
анализа данных категорий будет заключаться в осознании
целей, идеалов, смысле бытия человека. Как известно,
решение мировоззренческих задач состоит в выявлении
предельных оснований отношения человека к миру. Этот предел
задается историческим типом целеполагающей деятельности.
Изучение мировоззренческого содержания категорий поэтому
необходимо доводить до их исследования как форм
целеполагания. В то же время исследование категорий как форм
целеполагания есть выявление мировоззренческого
содержания категорий философии, культуры, практики.
Хотя целеполагание является всеобщей предпосылкой
категоризации мира, оно играет неодинаковую роль в
различных типах категоризации. Все категории являются
средствами постижения действительности, однако в обнаружении
цели, ради которой они вводятся, прослеживается тенденция
ее неэксплицированности по мере усложнения типа
категоризации. В первоначальной, наглядно-действенной
категоризации мира цель лежит на поверхности. Более того, в рамках
подобной категоризации сходные предметы — это прежде
всего те, которые пригодны для определенной цели. С
усложнением типа категоризации, с переходом от практического
взаимодействия с единичными вещами на ранних ступенях
категоризации мира к духовному отношению к миру на
последующих ступенях ее цель все больше теряет свой
непосредственный характер.
107

^Необходимо отметить, что целеполагание играет важную
роль не только при формировании категорий, но и при их
историческом освоении. Как показывают данные
генетической психологии, развитие индивидуального сознания
происходит в результате деятельностного усвоения ребенком
целевого назначения созданных человеком предметов в процессе
социализации20.
Важным всеобщим моментом целеполагания является
идеал. Последний направляет деятельность субъекта,
являясь мысленным образцом совершенства, к которому следует
стремиться. При этом необходимо учитывать, что идеал как
конечная цель во всех сферах мироотношепия в качестве
вакона определяет способ и характер действий человека,
и поэтому для ее достижения он должен подчинить ему свою
волю.
Наряду со всеобщими характеристиками целеполагание
в различных формах мироотношения имеет и свою
специфику. Этот вопрос практически не исследовался в советской
философской литературе. Как отмечалось, целеполагание
анализировалось на примере в основном практической формы
отношения человека к миру, да и то взятой только в ее
предметно-преобразующем аспекте. Целеполагание в
практически-духовном и познавательном освоении мира исследовалось
недостаточно. В чем причина такого положепия дел? Она
представляется одинаковой для науки и мировоззрения как
формы духовно-практического освоения мира и заключается
в том, что указанные феномены рассматривались чисто
объективным образом. Другими словами, и наука, и
мировоззрение рассматривались только как определенные системы
знания, а деятельностные их компоненты фактически
игнорировались.
Известно, что нет ничего более практичного, чем хорошая
теория, и наоборот, ошибки в теории порождают серьезные
изъяны в практической деятельности. Поэтому сложившийся
теоретический образ науки и мировоззрения с неизбежностью
повлек определенные просчеты в организации и управлении
наукой и в формировании коммунистического мировоззрения.
Ведь если мировоззрение — это система философских,
научных, эстетических, моральных и других взглядов человека
на мир и его место в этом мире, то стратегия его
формирования сведется к простому овладению этой системой.
В настоящее время все больше осознается
недостаточность такого образа мировоззрения и стратегии его
формирования. Точка зрения, согласно которой мировоззрение, по
сути, отождествляется лишь с одной формой его
существования, а именно научной, имеет исторические обоснования и
108

оправдания и фиксирует важный теоретический аспект
мировоззрения. Однако мировоззрение не только форма
теоретического самосознания, но и особый духовно-практический
способ отношения человека к миру. Что это значит? Прежде
всего то, что мировоззрение исторически как в опто-, так
и в филогенезе предшествует возникновению философии и
науки.
Исторически первой формой мировоззрения выступала
мифология, и рассматривать ее как систему философских и
научных взглядов человека па мир абсурдно, ибо ни
философии, ни науки в тот исторический период еще не
существовало. Если обратиться к развитию конкретного индивида, то
определенная система взглядов на мир и определенное
духовно-практическое отношение к миру у него сложилось да
изучения философии и науки. А это значит, что человека
нужно не просто воспитывать, а перевоспитывать, что
значительно сложнее. Кроме того, не следует питать иллюзию,
что достаточно вооружить его основами философских знаний
и он будет иметь научное мировоззрение и поступать в
соответствии с ним. Не отрицая важности овладения знаниями
(а на это направлена реформа высшей и средней школы, всей
системы политической учебы), нельзя не видеть, что она
не выходит, по сути, за рамки просветительского подхода.
В настоящее время необходимы поиски и других путей
формирования мировоззрения, направленных, в частности, на
превращение знаний в убеждения, в активную жизненную
позицию личности.
Не следует думать, что поскольку общественное бытие
определяет общественное сознание, то мировоззрение
формируется у личности само собой, автоматически. Очевидно,
мировоззрение как единство знаний и убеждений формируется
вследствие двойной рефлексии — над общественным бытием,
которое отражается в жизненном опыте личности, и системой
знания, которую индивид получает в процессе образования.
PI если образуется определенное несоответствие между самой
жизнью и знанием, которое ее отражает (например,
приукрашивание действительности, замалчивание реальных про-,
блем), то это ведет к разрыву между знанием и убеждением,
между теоретическим и духовно-практическим уровнями
в мировоззрении. Поэтому крайне важно сочетать меру
внешнего воздействия и внутренней активности с выработкой
личностной мировоззренческой установки на деятельностное
овладение достижениями культуры. Нарушение этой меры
приводит к результатам, противоположным задуманным.
Поэтому воспитатель должен тонко чувствовать эту меру,
которая в каждом отдельном случае индивидуальна, А это
109

возможно при установке на воспитуемого не только как на
ебъект воспитания, но и как на субъект самовоспитания, что
в свою очередь предполагает высокую культуру воспитателя.
В этой связи трудно переоценить актуальность слов К.
Маркса о том, что прежде чем воспитывать, воспитатель сам
должен быть воспитан.
Узловыми категориями мировоззрения как формы
общественного самосознания являются «человек» и «мир».
Когда же оно берется как способ духовно-практического
освоения мира, такими категориями будут являться понятия
в мире как наличной действительности (мир предметной
практической жизнедеятельности) и мир бытия за этой
действительностью (за непосредственной жизнедеятельностью).
В основе такого освоения мира посредством его удвоения —
противопоставления мира наличного бытия миру за ним —
лежит материально-практическое преобразование мира черев
целеполагание21. Взаимосвязь, взаимопереход указанных
«миров» имеет социокультурный, исторический характер и
присущ как коллективному, так и индивидуальному
субъекту целеполагания.
Следует особо подчеркнуть, что всеобщность
целеполагания и его специфика в исторических формах мироотношения
диалектически взаимосвязаны. Основные всеобщие
параметры целеполагания имеют и свою специфику в тех или иных
формах освоения действительности. Не претендуя на
всеобщность, укажем некоторые из них. Это прежде всего система
целевых установок, субъект, объект, средства, нормы,
идеалы, результаты целеполагающей деятельности. К ним также
относятся характер социальной детерминации целеполагания
и его социальная функция.
Рассмотрим всеобщие характеристики категорий «цель»,
«средство», «результат», «идеал» применительно к
познавательной форме мироотношения. Цель научного познания —
это идеальный будущий результат деятельности ученого. Под
средством научного познания мы будем понимать любой
материальный или идеальный предмет или соовкупность
предметов, используемых учеными для достижения цели.
Результаты научного познания будут в основном идеальными
(знания), хотя возможпы и материальные, например
сконструированные материальные средства познания.
Средства познания можно дифференцировать па
материальные и идеальные. Эта дифференциация, по нашему
мнению, отражает двойственный характер любого средства —
как средства-предмета и средства-понятия22. На первый
взгляд кажется, что идеальные средства есть средства
определения цели в научном познании, а материальные — в ос-
110

новном средства ее реализации. В действительности и
материальные, и идеальные средства имеют двойственный
характер, который проявляется в различении средства-предмета
и средства-абстракции, средства-предмета и
средства-понятия. В отношении материальных средств познания это
понятно. Одно дело — мысленный эксперимент со
средством-понятием и совсем другое — реальный эксперимент со сложным
средством-предметом.
Присущ ли двойственный характер идеальным средствам
познания? Особый интерес здесь представляет различение
средства-понятия, то есть средства определения цели, и
средства-предмета, то есть средства реализации цели. При
поверхностном рассмотрении создается видимость, что
поскольку оба этих понятия идеальны, то они совпадают и данное
различие неприменимо к идеальным средствам научного
познания. Однако более детальный анализ показывает, что
средство определения цели (средство-понятие) и средство ее
реализации (средство-предмет) не совпадают. Отличив от
практической, материальной деятельности будет
заключаться здесь в том, что средство-предмет является идеальным.
Перевод той или иной цели паучного познания на язык,
скажем, математики (средство определения цели) имеет важное
значение для более четкого уяснения. Но само определение
цели на языке математики еще не означает ее достижения.
Для этого необходима деятельность ученого по решению
поставленной задачи. Поэтому цель, как она определена в
средстве-определении, и полученный результат, который связан
со средством ее реализации, будут различаться. Так,
преследуя цель предсказать вероятность квантового скачка, физики
разрабатывали различные формы матричного исчисления
(теория g-чисел Дирака, операторное исчисление М. Борнаг
Н. Винера). В этой связи можно вспомнить различные
исторически сложившиеся формализмы квантовой механики —
волновую механику (Л. де Бройль, Э. Шредингер) и
матричную механику (В. Гейзенберг, М. Борн).
Двойственный характер средств познания, таким образом,
приводит к несовпадению средства и результата в научном
познании. Прежде всего это проявляется в том, что не
полностью совпадают социальные задачи, которые общество
ставит перед учеными, и полученные научные результаты. Здесь
наблюдаются феномены «недовыполнения» и
«перевыполнения» этих задач. Последний феномен является одной из
причин и необходимых условий относительно самостоятельного
развития науки. Если бы поставленные обществом задачи
и результаты, полученные в науке, полностью совпадали, то
наука потеряла бы свою относительную самостоятельность.
Ш

В этом случае целеполагание в научном познании
происходило бы лишь одним путем — путем реализации тех или иных
общественных потребностей. В действительности
целеполагание в научном познании состоит из двух взаимосвязанных,
но относительно самостоятельных путей, или механизмов.
Первый механизм связан с трансформацией социальных
задач в цели научного познания. Второй заключается в том,
что цели, которые возникают в научном познании,
формируют новые общественные потребности. Другими словами,
первый механизм связан с движением общества к науке,
второй — от науки к обществу. Второй механизм работает в
силу того, что в научном познании всегда имеется больше
того, чем планировалось. Этот «излишек» используется при
решении внутренних задач, стоящих перед учеными, что,
в свою очередь, может привести к возникновению новых
общественных потребностей.
Несовпадение общественных задач и полученных в науке
результатов никогда не бывает полным, абсолютным.
Можно говорить лишь о неполном совпадении цели и результата,
что предполагает их неполное, относительное совпадение.
Если бы социальные задачи и полученные в науке
результаты полностью не совпадали, то наука не смогла бы
выполнять свою социальную функцию. Все большая
дифференциация научного познания способствует несовпадению цели и
результата. Однако это только одна сторона дела. Другая
сторона заключается в том, что процесс дифференциации
сопровождается спецификацией средств. Это ведет к более
полному совпадению цели и результата научного познания,
ибо чем более специфично средство, тем более полно
способствует оно реализации целей. Вместе с тем спецификация
средств сопровождается обратпым процессом, их
унификацией. С увеличением числа целей, стоящих перед человеком,
увеличивается и возможность применения одного и того же
средства для достижения различных целей.
Несовпадение целей и результата ведет к пересмотру
средства, то есть к другим целевым актам, где само средство
становится целью познания. Достигнутая цель становится
средством для реализации других целей. - Этот феномеп
К. Маркс назвал «оборачиванием метода» и всесторонне
проанализировал его в «Математических рукописях» на примере
дифференциального и интегрального исчисления. Отметим,
что «оборачивание метода» — это неоднократный процесс
"превращения цели в средство и средства в цель. Неполное
совпадение цели и результата в отдельном целевом
познавательном акте ведет не только к пересмотру средства, но и
к пересмотру цели и результата. Поэтому диалектика цеди,
112

средства и результата в научном познании должна и может,
быть попята не как отдельный целевой акт, а как
непрерывный процесс целеполагающей деятельности.
Важным моментом целеполагающей познавательной
деятельности, как и любой деятельности вообще, является
идеал. Поскольку научный идеал — есть конечная цель
научного познания, то характеристики последней будут
справедливы и применительно к идеалу науки. Так, исходным
пунктом формирования идеала будет осознание субъектом своих
потребностей и отражение объективной реальности. Как и
цель научного познания, идеал науки поэтому содержит в се-:
бе оценочный момент. Он представляет собой понимание
недостаточности действительности и необходимости ее
реального преобразования, осознание противоречия между сущим
и должным.
Таким образом, научный идеал, как и любой идеал, есть
единство объективного и субъективного. Его объективность
состоит в том, что он возникает как объективная
необходимость в развитии науки и, отражая объективные потребности
субъекта этого развития, указывает на реальное состояние
развития науки и призван отражать объективные тенденции
ее дальнейшего развития. Субъективность научного идеала
заключается в том, что он субъективен по своей
форме 23.
Поскольку научный идеал является конечной целью на-
учного познания, а в научном познании существуют
внутренние и внешние конечные цели, то, очевидно, можпо
говорить о двух типах идеалов в научном познании: идеале,
как конечной внутренней цели научной деятельности и идеа^
ле как ее конечной внешней цели. Первый тип идеала будет
гносеологическим, второй — социологическим идеалом
научного познания. Гносеологический идеал заключается в
достижении истины, социологический — в совершенствовании
социальной функции науки. Существует и синтез этих двух
идеалов, то есть синтез представления в совершенстве
научного знания и его применении. Этот синтез и является науч-.
ным идеалом, или идеалом науки.
Представление о научном идеале в различных культурах
сложилось разное. На Востоке таким считали в основном
набор готовых рецептов для успешного практического
действия. Гносеологический идеал — это также набор
рекомендаций, рецептов тех или иных задач. В Европе, начиная
с античности, под гносеологическим идеалом понимали
систему знаний, в которой следствия выводятся из
определенного числа посылок. В гносеологический идеал входят
представления о .совершенных методологии научною иссле^ова-
8-2261
113

ния, формах организации знания, нормах его строения и
развития, нормах доказательности и обоснованности знания.
Понятие гносеологического идеала, как и научного идеала
в целом, изменяется не только в зависимости от типа
культуры, по и от уровня ее развития. Другими словами, понятие
гносеологического идеала пауки является не только
социокультурным, но и историческим понятием. Причем
исторически изменяется как понятие гносеологического идеала
в целом, так и представления об отдельных его элементах.
Так, в истории философии изменялось представление об
идеальной методологии исследования. На смену стихийной
диалектике древних греков пришел метафизический способ
мышления, который был вытеснен идеалистической диалектикой
немецкой классической философии, на смену которой, в свою
очередь, пришел диалектико-материалистический способ
мышления.
Представление об идеальной форме организации знания
оказалось более устойчивым. Так, начиная с геометрии
Евклида, такой является теория. В общем виде ее структура
существенно не изменялась. Она состоит из двух основных
уровней: аксиом, посылок, принципов, постулатов и
выводимого знания. В то время как представление о структуре
знания является более или менее устойчивым, представление
о его развитии существенно изменяется. Различного рода
линейным и плюралистическим, интерналистским и экстерна-
листским моделям развития знания противостоит
марксистское понимание развития науки. Представление об
идеальных гносеологических функциях также исторически
изменялось. В развитии конкретных наук и для всей науки в целом
можно проследить тенденцию от описательной к
объяснительной и предсказательной функциям науки.
В истории науки изменялись и представления о нормах
доказательности и обоснованности знания. Средневековый
ученый, отмечает В. С. Степии, различал правильное знание
(проверенное наблюдениями и дающее практический
эффект) и истинное знание (позволяющее раскрыть
символический смысл предметов, соприкоснуться с миром небесных
сущностей). Поэтому при обосновании знания в
средневековой науке ссылки на опыт как доказательство соответствия
знаний свойствам вещей в лучшем случае означали
выявление одного из многих смыслов вещи, причем далеко не
главного 24. Ситуация радикальным образом изменилась в науке
Нового времени, где необходимость экспериментальной
проверки научного знания стала основным требованием
обоснованности и доказательности истинного знания.
' Следует отметить, что все элементы гносеологического
114

идеала науки взаимосвязаны. Изменения в методологии на«
учного познания отражают преобразования форм строения
и организации знания. Последние ведут к смещению
функций знания, которые оказывают обратное влияние на
развитие форм организации научного знания. Изменения в
характере гносеологических функций науки также приводят к
изменениям в нормах обоснованности и доказательности
знаний. Так, изменения идеалов описания и объяснения при
переходе от классической физики к квантово-релятивистской
(на смену идеалу описания и объяснения в чистом виде,
самого по себе приходит идеал описания и объяснения с
указанием на средства наблюдения) повлекли изменения в
формах обоснованности и доказательности знаний. Современное
естествознание в отличие от классического необходимым
условием обоснования внания считает четкую фиксацию
средств наблюдения.
Как отмечает В. С. Степин, идеалы науки, возникая в
контексте культуры, не всегда осознаются учеными. Они
зачастую воспринимаются как нечто само собой разумеющееся
и трансформируются в культуре в качестве реальных
образцов знания, которые принимаются учеными и которые
составляют ядро стиля научного мышления 25. Однако
независимо от этого идеалы науки объективно выполняют целепо-
лагающую роль, ибо всегда выражаются в конкретных
формах организации знания, к достижению которых стремится
ученый.
Таким образом, целеполагание является всеобщим
способом бытия человека в мире. В социально-онтологическом,
мировоззренческом и логико-гносеологическом аспектах
целеполагание в различных формах мироотношения имеет свою
специфику.
5. Отрицание, полагание и творчество
В настоящее время процесс творчества привлекает
внимание исследователей различных специальностей. Важная
роль в анализе глубинных механизмов творчества
принадлежит философским категориям. Задача данного исследования
состоит в попытке проанализировать творческий процесс
с точки зрения категорий отрицания и полагания.
Если обратиться к определениям творчества, данным
в «Философской экнциклопедии», в «Философском
энциклопедическом словаре», монографических работах,
посвященных творчеству, можно увидеть, что внимание авторов
сосредоточивается в основном на рассмотрении творчества прежде
всего как полагания, а именно полагания нового, оригиналь-
8*
115

ного, социально значимого продукта. «Творчество,
деятельность, порождающая нечто качественно новое, никогда ранее
не бывавшее» 26. Здесь на первом плане трактовка полага-
ния в творчестве как порождения, производства нового
содержания, его, так сказать, предметная характеристика с точки
зрения результата деятельности. Несомненно, что эта черта
творчества весьма существенна для него, в ней результиру-
ется весь его процесс, то, что непосредственно интересует
и субъекта-творца, и субъекта-потребителя. Однако пе
менее важным представляется сам путь, ведущий к
творческому результату, а именно рассмотрение полагания как
определенного процесса, субъективной творческой операции,
благодаря которой и стало возможным возникновение нового
продукта. При таком подходе полагание представляет
деятельность, в которой образование и преобразование
направлены на сохранение, удержание и закрепление некоторой
необходимой для субъекта целостности.
Полагание как операция содержит момент утверждения,
удержания, воспроизводства некоторой схемы деятельности.
Правда, в нем имеет место и момент изменения,
преобразования, который есть не что иное, как отрицание, по не
внешнее, а внутреннее для данного полагания. Полагание
выступает консервативным моментом творческого процесса,
позволяющим закрепить ту или иную творческую операцию,
придать ей нормативный, алгоритмический характер, сделать
предметом тиражирования и превратить в правило, норму
или метод деятельности. В своем распространении,
тиражировании полагание выступает как полагание полагания. Для
него характерна фиксация основной структуры той или иной
операции и ее применение то ли в жесткой форме, то ли
с различными творческими видоизменениями и
модификациями в зависимости от сферы применения. Так, любая
современная технология представляет определенное полагание
не только того или иного продукта, но и полагание
некоторой творческой в своей сущности операции. В одних
условиях в силу своей опасности для жизни и здоровья людей она
требует неукоснительного соблюдения всех требований и
в целях безопасности не допускает никаких отступлений,
в других же — она предполагает дальнейшее изменение и
развитие при сохранении основного своего содержания.
Говоря о творчестве как полагании нового содержания,
следует иметь в виду мировоззренческий, гуманистический,
субъективный смысл данного процесса. Это не просто
производство всякой абстрактной новизны, а прежде всего
общественно, коллективно, личностно значимой. Воплощением
мировоззренческой и. гуманистической значимости всякой
116

деятельности являются цели и идеалы. В этом смысле
творчество выступает целеполаганием и реализацией, полаганием
общественных идеалов. Целесообразность и соответствие
гуманистическим общественным идеалам — важнейшая
характеристика подлинного творчества как полагания в отличие от
его извращенных форм.
Несмотря на внутреннее единство полагания и
отрицания, в творчестве они могут относительно обособляться в
качестве самостоятельных творческих операций. Важным
моментом, обеспечивающим относительную самостоятельность
полагания как творчества, выступает репродукция,
реставрация, восстановление. Благодаря репродукции сохраняются
особенности творческих приемов тех или иных мастеров,
школ, направлений как прошлого, так и современности. В
силу преемственности сохраняются полезные традиции. Для
предотвращения от разрушения памятников культуры
прошлых веков, их восстановления сегодня требуется не
меньше творческих усилий и изобретательности, чем для
творчества новых. Сохранение и восстановление ценнейшего
наследия прошлого и настоящего представляет собой сложную
творческую проблему, имеющую относительно
самостоятельное значение.
Правда, самостоятельность полагания в творчестве может
иметь благодаря абсолютизации негативный характер,
превращаться в консерватизм, приобретать реакционный смысл.
Для утверждения отжившего, реакционного в борьбе с
прогрессивными изменениями консервативные силы проявляют
подчас незаурядную изобретательпость с целью сохранения
своих интересов. Такая абсолютизация полагания в
интересах тех или иных консервативных сил способствует застою
в различных отраслях человеческой жизнедеятельности.
Столь же существенное значение для характеристики
творческого процесса имеет категория отрицания. Никакое
созидание нового невозможно без отрицания старого. В этом
смысле рефлексивным, дополнительным подходом к
определению творчества можно считать рассмотрение его как
социально значимой деятельности по отрицанию старого.
Другими словами, для большей полноты и адекватности
определение творчества должно включать оба момента творческого
процесса в их диалектическом единстве — и полагание, и
отрицание, так как в своей сущности одно без другого не
существует.
Отрицание в творчестве, как и полагание,
характеризуется двумя моментами — предметным и операциональным. Во-
первых, оно относится к изменению того или иного
содержания, преобразованию предметов в творческом процессе, по-
117

добно тому как во всякой деятельности результат — это
измененный, преобразованный средствами исходный предмет.
Во-вторых, отрицание — это определенная субъективная
операция, правило, метод преобразования, который может
относиться не только к предмету, но и к самому действию.
Структура диалектического отрицания хорошо изучена. Она
содержит как изменение, так и полагание, сохранение. Причем
внутренним стержнем, обусловливающим творческое
отрицание, выступает изменение. Ему принадлежит ведущая роль
по сравнению с полаганием. Распространяясь на действия,
изменение выступает отрицанием отрицания. Благодаря
этому обеспечиваются дппамизм и поступательность
творческого процесса. Мировоззренческое, гуманистическое
содержание творческого отрицания выражено в известном ленинском
положении «Мир не удовлетворяет человека и человек
своим действием решает изменить его» 27.
В силу внутреннего единства изменения и сохранения
отрицание так же, как и полагание, приобретает
относительную самостоятельность в рамках творческого процесса. Это
имеет место в тех ситуациях, когда встает задача
уничтожения или ограничения тех или иных вредных для человека,
его жизнедеятельности явлений и процессов. Особую роль
разрушительная мощь творчества играет в военном
искусстве, в медицине в ее борьбе с различными болезнями.
Из-за своей относительной самостоятельности творческое
отрицание может приобретать антисоциальный характер,
античеловеческий смысл. Это проявляется в так называемом
криминальном творчестве, в современных разработках оружия
массового уничтожения не только человека, но и всего
живого на Земле. К сожалению, тзорческое отрицание может быть
направлено своим разрушительным острием против
прогрессивных изменений и тенденций в различных отраслях
человеческой жизнедеятельности и смыкаться в этой своей
функции с реакционным, извращенным использованием пола-
га иия.
Поскольку творчество выступает одним из высших и
наиболее эффективных проявлений субъективности, и
отрицание, и полагание в нем имеют разнообразные формы
проявления, постольку оно может использоваться не только в ин-
торесах прогресса, но и в целях реакционных,
консервативных сил. Поэтому проблема творчества привлекает широкий
интерес не только тех, кто стремится к движению вперед,
но и тех, кто пытается его остановить, затормозить или
повернуть вспять. На возмояшость и опасность использования
творчества в реакционных целях обращается внимание в
выступлениях и публикациях отдельных авторов. Творчество,
118

считают они, может носить античеловеческий, абсурдный
характер, если его результаты ведут к деградации жизни и
нравственности, к гибели цивилизации. «Творчество бывает
лишенным подлинного человеческого смысла, оно может
иметь патологическую детерминанту, вести к абсурду, к
злодеянию» 28.
Важнейшие характеристики отрицания и полагания
в творческом процессе находят проявление в такой его
разновидности, как научно-техническое творчество. Можно
сказать, что научно-техническое творчество занимает в
настоящее время одно из важнейших мест в системе направлений
современного творчества. Оно выступает двигателем научно-
технического прогресса, который является основанием
ускорения социально-экономического развития страны. При этом
до недавнего времени на первом месте в научно-техническом
творчестве были его предметные компоненты, где научные
и технические решения были направлены на создание новой
техники. В настоящее время на передний план все больше
выдвигается операциональное, деятельностное его
содержание, связанное с разработкой новых прогрессивных
технологий, от которых зависят производство новых материалов,
освоение новых предметов и средств
производственно-технической деятельности.
В советской литературе, посвященной техническому
творчеству и его методам, развиваются различные аспекты
отрицания и полагания. Определенное внимание особенностям
реализации закона отрицания отрицания в развитии техники
и техническом творчестве уделяется в работах В. И. Бело-
зерцева и других авторов 29. Эти операции в той или иной
мере находят свое проявление в разнообразных методах
технического творчества. Однако наиболее развитый вид они
приобретают в методах эвристической инверсии и аналогии.
Метод эвристической аналогии можно рассматривать как
более или менее яркий пример реализации методологической
функции полагания в техническом творчестве. Для этого
метода характерно решение технической задачи путем
воспроизводства, повторения уже известных подходов с некоторой
модификацией применительно к данному случаю. Как
отмечает В. И. Белозерцев, «все большее значение приобретают
заимствование и перенос технических решений из одной
отрасли в другую, что является условием существенного
продвижения технического прогресса в различных отраслях.
Выход в другие отрасли техники требует модификации и пре
образования данных технических решений и специфических
способов их применения, определяемых особенностями
данной отрасли» 30.
119

Существенным моментом, позволяющим рассматривать
аналогию как реализацию полагания в техническом
творчестве, является то, что она представляет воспроизводство,
репродукцию некоторого технического решения, сохранения
его принципиального содержания в неизменном виде. В ней
всегда имеет место момент тождественности, сходства,
который и позволяет рассматривать многообразие технических
объектов как аналогичных. В определенной мере такой
характер полагания может быть обусловлен социальными,
экономическими причинами. «Себестоимость перевозки нефти на
танкере водоизмещением в 540 тыс. т на 56 % ниже, чем на
танкере в 80 тыс. т. Инженерные силы направлены не на
поиск новых принципов транспортирования нефти, а на
разработку усовершенствований, позволяющих строить и
эксплуатировать супертанкеры громадных размеров. Поток
небольших усовершенствований на них неуклонно
увеличивается» 3|. Отдельные разновидности полагания в
техническом творчестве могут быть вычленены в соответствии с
видами эвристической аналогии, которые основываются на
категориальном расчленении технического объекта. Поскольку
технический объект может быть охарактеризован со стороны
материала, свойств, структуры, функции, внешней формы
и т. д., то полагание также может быть конкретизировано
относительно этих характеристик в той мере, в какой
аналогичность материала, из которого производится новый
технический объект, отличается, скажем, от функциональной
аналогичности, а структурная аналогия — от аналогии внешней
формы.
Естественно, что одна аналогия отличается от другой не
только в том плане, как было отмечено выше. Аналогия
может быть большей или меньшей, близкой или далекой,
соответственно и полагание в техническом творчестве
различается по своей эвристичности. При этом в той мере, в какой
речь может идти о степени эвристичног ;и аналогии, в той же
мере можно говорить о творческом характере полагания
в техническом творчестве. Другими словами, степень
творческого характера полагания зависит от радикальности
содержащегося в нем отрицания. Творческое полагание в своей
сущности неотделимо от отрицания. Без отрицания,
изменения аналогия превращается в полное тождество и теряет
овристичность, творческий характер. Как раз от характера
и степени изменения зависят оригинальность и творческий
уровень технического решения. «Чем менее полна аналогия
между сравниваемыми объектами, тем более оригинален
вывод» 32.
В связи с тем что своеобразной разновидностью полагания
•120

выступает отрицание отрицания (в том смысле, что в этоет
процессе воспроизводится, повторяется отрицание), то это
обстоятельство достаточно широко используется в
современном техническом творчестве в виде «музейного» метода. Этот
метод предполагает решение современных технических задач
при помощи подходов, осуществленных в прошлом и
забытых или предложенных изобретателями прошлого, но не
реализованных в силу неразвитости техники и технологии,
общественной практики того времени. Это относится к
техническим решениям Герона Александрийского, Леонардо да
Винчи и многих других изобретателей. Правда, в
современных условиях их изобретения реализуются в существенно
преобразованном, трансформированном виде с учетом
общественных потребностей и уровнем развития техники и
технологии.
Именно благодаря этому полученные на
предыдущих этапах развития техники интересные прогрессивные
решения, обогащенные и преобразованные в соответствии с
достигнутым уровнем, дают значительный эффект.
«Существенным признаком развития техники через отрицание отрицания
являются также повторяемость — воссоздание в
последующей стадии тех или иных звеньев техники, отдельных черт,,
свойств, сторон развития техники предшествующих стадий,
на иной, более высокой фазе и в новом синтезе» 33.
Наряду с реализацией функции прогрессивного развития
техники и технологии, научно-технического прогресса в
целом полагание в техническом творчестве может
использоваться и в консервативных целях, служить препятствием на пути
научно-технического прогресса. В современной литературе,
посвященной ускорению научно-технического прогресса в
нашей стране, отмечаются случаи, когда отдельные
изобретатели и творческие коллективы абсолютизируют момент
преемственности в развитии техники. Под видом новых образцов
они выпускают устаревшие конструкции, мало
отличающиеся от функционирующих, не соответствующих
современным мировым стандартам. Имеет место увлечение
тиражированием удачных в прошлом технических решений, их
простой перенос без существенных изменений. Значительное-
число заявок па изобретение не удовлетворяется из-за
отсутствия новизны и простого повторения уже известного.
«Тревожным является и то обстоятельство, что сегодня 50 % всех
заявок в Госкомизобретений отклоняется экспертизой из-за
отсутствия новизны» 34. Все это не только отвлекает
значительные ресурсы, по и мешает решению задач ускорения
научно-технического прогресса. «70 % продукции наших
фабрик и заводов морально устарело и не может быть пред-
121

метом торговли с зарубежными странами, наполняя
внутренний рынок устарелой технологией и оборудованием» 35.
Важную роль в техническом творчестве играет
отрицание. Наиболее ярко оно проявляется в методах эвристической
инверсии. Сущность этих методов состоит в таком способе
решения технической задачи, который предполагает
отрицание, превращение в противоположность того или иного
параметра. Например, «метод антитезиса заключается в
использовании для создания технического объекта явлений,
процессов, приемов и свойств предметов, диаметрально
противоположных традиционным» 36. К методам эвристической
инверсии может быть также отнесен и один из типовых
приемов технического творчества Г. С. Альтшуллера —
«Принцип наоборот: а) вместо действия, диктуемою условиями
задачи, осуществить обратное действие (например, не
охлаждать объект, а нагревать); б) сделать движущуюся часть
объекта (или внешней среды) неподвижной, а
неподвижную — движущейся; в) перевернуть объект «вверх
ногами» 37.
Отрицание в техническом творчестве может быть
дифференцировано в соответствии с категоризацией
технического объекта, как это было рассмотрено выше в отношении
полагания. «Инверсии можно подвергнуть сами технические
объекты, их элементы, структуру, агрегатное состояние,
форму, параметры движения» 38. Определенный интерес для
понимания реализации отрицания в техническом творчестве
представляет теория решения изобретательских задач,
разрабатываемая Г. С. Альтшуллером. Весь процесс
технического творчества оп связывает с диалектическим отрицанием,
разрешением технических противоречий. В зависимости от
пяти уровней технических задач можно выделить пять типов,
характерных для решения отрицаний39.
Первый уровень непосредственно не связан с
устранением технического противоречия, а предполагает
незначительные изменения технического объекта, ведущие к
мельчайшим изобретениям. Второй уровень содержит техническое
противоречие, разрешаемое при помощи типовых способов,
известных применительно к родственным системам. Скажем,
задача по токарпым станкам решается аналогично решенным
по фрезерным. Это отрицание дает мелкие изобретения.
Третий уровень — это решение технического противоречия
и рамках одной науки. Полностью меняется один из
элементов, другие — частично. Это отрицание дает средние
изобретения. Четвертый уровень — это изобретеппе новой
технической системы путем радикального отрицания, коренного
лреобразования старой технической системы, когда техниче-
122

ское противоречие затрагивает саму ее сущность. Эти задачи
решаются средствами, далеко выходящими за пределы одной
науки. Пятый уровень — это задачи, решение которых лежит
за пределами современных технических решений. Он
предполагает систему технических противоречий и таких
естественных эффектов и принципов, которые находятся на
уровне научных открытий. Аналогов и прототипов у пауки нет.
В итоге решения задач содержится крупное изобретение,
создающее новую отрасль техники и обрастающее
изобретениями менее крупными. Примерами могут служить изобретение
радио, лазера и т. д.
Таким образом, степень существенности отрицания
зависит от принципиальности изменений технического объекта.
Работы Г. С. Альтшуллера интересны тем, что они
позволяют дифференцировать виды отрицания в техническом
творчестве по характерным для них типам, приемам изменений:
уменьшение — увеличение, ускорение — замедление,
объединение — разъединение и др.40 Здесь достаточно четко
прослеживается связь этих изменений с теми или иными
категориями — количества, времени, пространства. Поэтому
анализ и изучение различных видов изменений, характерных
для тех или иных категориальных взаимосвязей, может иметь
методологическое значение для технического творчества,
способствовать обогащению и развитию его приемов.
В техническом творчестве отрицание внутренне связано
с полаганием. «Даже в корне новое изобретение не отрицает
начисто предшествующий технический объект, а включает
его элементы в ином синтезе» 41. В связи с этим творческое
отрицание обладает моментом преемственности и
относительно устойчивой структурой. Оно содержит момент
повторяемости, репродуктивности, характерный для полагания.
Традиционно с отрицанием связывается прогрессивность
изменений. Однако как в творчестве в целом, так и в
техническом творчестве могут иметь место такие отрицания,
упразднения того или иного технического объекта, его
элементов или функций, которые в каждом конкретном случае
характеризуются как прогрессивной, так и регрессивной
направленностью. В последнем случае они могут приводить
к неоправданным упрощениям технических объектов, к
ухудшению их эксплуатационных характеристик и
потребительских свойств, условий обслуживания. К сожалению, в
практике изобретательства имеют место случаи
недобросовестного использования отрицания с целью обхода существующих
изобретений. Таким образом, некоторые псевдоизобретатели
подают по нескольку заявок и получают авторские
свидетельства. «Нередко эксперт понимает никчемность технического
123

решения, видит, что это обходной вариант созданного ранее
изобретения, а отказать в выдаче авторского свидетельства
формально не имеет права. Элемент новизны налицо,
оформлено все правильно» 42.
Взаимосвязь отрицания и полагания в техническом
творчестве играет важную роль не только для получения
эффективных результатов — создания новых технических
объектов, но и существенно важна для самой его методологии, для
систематизации и дальнейшего развития приемов
технического творчества. На основе упорядочения основных типовых
способов решения технических противоречий Г. С. Альтшул-
иер отмечает, что они составляют пару «прием — обратный
прием». Скажем, принцип дробления и обратный ему
принцип объединения; принцип непрерывного действия и
принцип импульсного (периодического) действия. Сразу
возникает мысль: «А нельзя ли пополнить список приемов, отыскав
недостающие половины пар?» 43 Ответ на этот вопрос,
естественно, положительный.
Несмотря на то что в техническом творчестве отрицание
и полагание функционируют в тесной взаимосвязи, они
все же могут относительно обособляться и приобретать
форму отдельных методов, приемов, принципов. Такое
обособление — реальный факт, однако специалистам следует иметь
в виду их внутреннее единство. Это имеет важное значение
в условиях усложнения и умножения современных
технологий. Например, в настоящее время в области современного
материаловедения ставятся и решаются задачи создания
принципиально новых особо прочных, особо стойких к
различным воздействиям внешней среды материлов.
Очевидно, наряду с их производством следует предусматривать
также разработку технологии их утилизации и переработки,
вместе с полаганием предвидеть и отрицание. Именно на это
направлены различные безотходные технологии,
предотвращающие загрязнение окружающей среды.
Подводя итог, можно отметить, что отрицание и
полагание в творчестве имеют два основных аспекта — предметный,
относящийся к результату действия, и операциональный,
характеризующий само действие. В качестве операций они
функционируют как определенные методы творчества, что
наиболее ярко проявляется в научно-техническом творчестве.
При этом они обладают значительной вариативностью и
высокой эффективностью. Отрицание и полагание находятся
во внутренней диалектической взаимосвязи, хотя и могут
приобретать относительную самостоятельность и
обособленность. По основному своему содержанию и направленности
отрицание и полагание в творчестве реализуют положитель-
124

ные, прогрессивные функции, однако, выступая. формами
целенаправленной субъективной деятельности, они могут,
приобретать отчужденный характер в зависимости от
установок, целей и идеалов консервативных социальных сил/ Эти
силы могут изменять или тормозить движение вперед,. но
они не в состоянии отменить объективные закономерности
общественного развития.
6. Социально-практические
и культурно-мировоззренческие аспекты
категорий «полагание» и «отрицание»
Мировоззрение является квинтэссенцией практического
мироотношения человека. Формы практики являются, таким
образом, основанием для формирования определенных,
мировоззренческих структур. Одна из наиболее существенных
структур мироотношения выражается в категории
противоположности. Истоки ее идут от общей оппозиции «человек —
мир», а ее конкретизации выражены в противопоставлениях
противоположных моментов деятельности, таких, как
опредмечивание и распредмечивание, объективация и субъектива-
ция, анализ и синтез, полагание и отрицание. Общественная
практика порождает противоположные формы своего
собственного поступательного движения, а их интериоризации
в мышлении дают логические схемы противоположностей44.
Категории. «полагание» и «отрицание» также являются
выражением действий человека, преобразующего мир,
связанных с уничтожением или созиданием предметов, вещей
или их свойств и признаков. Эти выраженные логически
«чистые» формы мысли становятся предметом
философского анализа в результате саморефлексии теоретической
мысли. Между тем их истоки восходят к таким
содержательным моментам функционирования
культурно-мировоззренческого сознания, без понимания которых невозможно уяснить
путь, через который природные закономерности,
преломившись сквозь деятельность, оформились в виде мыслительных
конструкций. Имеется в виду невозможность «голой
рефлексии», взятой вне предметного материала, равно как и
невозможность отображения в мышлении в качестве необходимой
и всеобщей структуры любой частной формы проявления
полагания и отрицания, тем более — самой универсальной
и всеобщей связи, отраженной в законе отрицания
отрицания. Очевидно, для такой процедуры отражения необходимо,
чтобы в составе мышления имелись некоторые мыслительные
формы, охватывающие эту всеобщность,
125

Хрестоматийные примеры закона отрицания отрицания»
заключающиеся в описании процессов последовательной
смены полагания и отрицаний, универсального характера не
имеют. Это всего лишь частные формы проявления некоторого
всеобщего момента особого типа преемственности.
Определенно можно утверждать, что мыслительный всеобщий аналог
универсального объективного закона восходит прежде всего
к тем формам объективности, которые получили
преломление сквозь призму практического мироизменения. Схемы
действия с объективными вещами, подчиняясь их
объективной логике, становятся схемами движения мысли. Отсюда
идут также истоки длительного периода развития
категориальных определенностей полагания и отрицания в составе
понятийного, предметного мышления, отливающегося в
форму различных типов мировоззрений и в различные уровни
мировоззренческого сознания.
Среди типов отрицаний, выделяемых в нашей
литературе, можно встретить такие, как отрицание-деструкция,
отрицание-снятие, отрицание-трансформация и др.
Иллюстрированы эти типы отрицаний примерами из области
объективной действительности. Недостатком такого подхода является,
во-первых, отрыв категории отрицания от категории, ей
противоположной,— полагания, и во-вторых,
абстрактно-онтологический характер описываемых типов отрицания, отрыв их
от деятельности общественного человека.
1 Ниже предлагается типология отрицающе-полагающей
деятельности, в которой предпринята попытка избежать
указанных недостатков. Прежде всего необходимо указать на
диалектичность самого отношения между отрицанием и по-
лаганием. Это не две разные стороны деятельности человека.
Напротив, в каждой полагающей форме деятельности имеет
место отрицательный момент, равно как и в отрицании
имеется позитивный момент. Отрицание как момент
деятельности связано с «отсечением» от вещи «ненужных» свойств,
черт, признаков и т. д. Т1о в этом отрицании пещь полагается
как нечто новое, как иная вещь. Будучи положенной как
новое, она тем самым отрицает свое предшествующее бытие.
Являясь носителем созидательно-разрушительной функции,
человек в своей деятельности пе может не сообразовываться
с объективными характеристиками предмета. Отрицая его
природное существование, человек не может стать «выше»
его. Этим определен набор применяемых средств, выбор
целей и характер (положительный или отрицательный)
результата деятельности.
Следует сказать, что полагающе-отрицающая специфика
деятельности распространяется и на сами эти компоненты
126

деятельности. Прежде всего субъект деятельности выступаег
как самоотрицающий и самополагающий инициатор действиям
Выбор одних целей и отбрасывание других свидетельствует
О том, что в отношении целей также действует либо полага-
ние, либо отрицание. Не менее важен и выбор средств для
достижения результата, поскольку неадекватные средства
могут даже препятствовать этому. Сам же результат, кроме
указанной характеристики, может относиться к субъекту
деятельности как положительно, так и отрицательно.
Последнее связано с отчуждением при определенных условиях про-:
дукта труда от его творца, социальных отношений — от их
агентов, сущностных сил человека — от него самого.
Полагающе-отрицающая деятельность в этих аспектах::
становится в особенности важной на современном этапе
перестройки. Самоотрицающая деятельность субъекта деятель-;
ности (в нашем случае — всего социалистического общества)
находит выражение в принципально новом подходе к
кадровому вопросу, демократизации форм реализации
исполнительной власти как на самом производстве, так и в
общественной жизни. Диахронный аспект связи социальных субъектов
в его современном изменении находит выражение в
изменении установок на подгонку новых форм культуры, прежде
всего молодежной, под стереотипы старшего поколения.
Более положительным стало и отношение к культурному
наследию, традициям, преемственности культурной памяти
народа. В художественных и публицистических произведениях
остро ставится вопрос не только о недопустимости
распространения типов деструктивного отрицания на область
социально-культурной жизни, окончательно осуждается
левацкое отношение к ценностям культуры народа, но и
предлагаются принципиально новые типы «снятия* этого
культурного наследия в рамках общей для всех народов СССР
социалистической культуры.
Понимание общества как тонко организованного
организма, не допускающего по отношению к себе никакого
волюнтаристского, пусть продиктованного благими намерениями
отношения, требует углубленного исследования форм и типов
отрицающей деятельности, причем не юлько в отношении
общества, по и в отношении природы, также не терпящей
никаких самочинных отрицаний ее сбалансированных
связей. Принятие решений о северных реках, озере Байкал на
самом высоком уровне свидетельствует о том, что
полагающая (созидательная) деятельность понимается уже не в
противопоставляющем отрыве от отрицающей. Нельзя создать
нечто новое лишь на основе безоглядного отрицания тесных
исторически сложившихся взаимозависимостей в природе..
127

Рассмотрим предлагаемые нами типы отрицающе-пола-
тающей деятельности, развитие которых в итоге привело,
к формированию в рамках мировоззренческого сознания
всеобщих структур, понятийно оформленных впоследствии как
представления об отрицании и о полагании как таковых.
Исторически первой формой такой деятельности была
деятельность по изменению формы предмета. Первые орудия
труда человека легко различимы среди природных предметов
"именно вследствие их «неестественности», искусственной
формы, приданной им человеком. Господство
формоизменяющего труда в течение чрезвычайно длительного периода
развития человечества закрепило «парадигму» мышления,
которую можно было бы назвать «пластикой». Она и теперь
является одной из существенных форм деятельности,
проявляющейся в изменении не только природных (литье,
обработка металлов, гончарство и т. п.), но и социальных объектов.
Последнее имеет место при создании произведений
искусства, где форма несет художественно-смысловую нагрузку»
Выбор предмета для пластических изменений его был
связан с выявлением природных свойств выбранного
материала, подчиненного конечной утилитарной или художествеит
ной цели. Разновидность глины, порода дерева, тиц метал-;
ла — все это учитывалось субъектом деятельности. В...
определенных случаях «материалом» для пластического
формоизменения служит сам человек, совмещающий в этом случае
в себе творца и объект творения (в так называемых
пластических видах искусства).
Следовательно, диалектическое единство отрицания и цо-
лагания в пластике связано с отрицанием старой формы
предмета и полаганием новой формы при сохранении (полагав
нии) известного материала. Неизменность или безразличие
субстрата вещи по отношению к его форме относительна,
но в конце концов для многих утилитарных предметов или
даже для произведений искусства материал становится
второстепенным аспектом творчества.
Развитие земледелия обусловило формирование нового
типа полагающе-отрицающей деятельности, связанной с
«подключением» человека к природным процессам аграрного
цикла. Критерий новизны во вновь пола1аемом предмете был,
связан с возобновлением вовлеченных в аграрный цикл
процессов развития растений с их фазами пробуждения,
расцвета, гибели. Вечное обновление природы выработало новый
стереотип полагающе-отрицающей деятельности — «генера-
тив». Его особенностью было то, что он позволял развернуть
процесс полагания и отрицания как последовательную смену
этих форм деятельности.
128

Критерий новизны в данном случае связывался с простым
возобновлением имевшихся в природе процессов. Новый
урожай — это не нечто принципиально новое, а лишь то старое,
что снова возникло после спячки природы. Вечное
обновление, мировой круговорот делали отрицание подчиненным
моментом полагающей деятельности — уничтожение зерна,
например, связывалось с закапыванием его в землю.
Мифологема умирающего и воскресающего зерна находила выражение
в ритуалах, сюжетах мифов, обрядах и структурах
мифологического сознания.
В последующих типах производственной деятельности
наряду с выполняемыми повсеместно указанными выше
типами формируется новый подход к предмету изменений,
связанный с изменением субстрата. Надо отметить, что в какой-
то степени он был свойствен предыдущим типам деятель^
ности, ибо восстановительные или окислительные процессы
в металлургии или гончарстве также приводили к изменению
природно данного субстрата. Однако эти процессы были одно-
порядковы с процессом отрицания прежней формы,
поскольку природный субстрат изменялся человеком в том
направлении, в котором он давал себя изменять. Более сложным
в этом отношении был процесс создания сплавов, когда из
соединения природных веществ возникало нечто новое. Так
произошло с бронзой, давшей имя целой эпохе развития
человечества. Суть такого полагающе-отрицающего действия
можно назвать «комбинаторикой», поскольку здесь из ряда
известных компонентов создавалась посредством комбинации
неизвестная дотоле вещь. Комбинаторика отрицает, если
можно так сказать, внутреннюю, а не внешнюю форму вещи,
полагая при этом новое сочетание компонентов структуры.
Этот тип деятельности при перенесении уровня
рассмотрения на атомы или молекулы лежит в основе создания
принципиально новых веществ с заранее заданными свойствами.
Количественные манипуляции ядрами и электронами в
итоге позволят создать любой из желаемых элементов
периодической системы.
Комбинаторика как тип полагающе-отрицающей
деятельности имеет отношение не только к материалу, получаемому
пз природы. Оторвавшись от непосредственно-вещественной
деятельности, человек стал оперировать знаками, а «знак
замещает действительность, становясь материализованной
мыслью» 45. Путь интериоризации действий в рамках пола-
гания и отрицания проходил, таким образом, через форми*
рование знаковых систем, выражающих одну из форм
категоризации мира. Комбинация знаков при ее принципиальной
новизне — это полагание нового, хотя набор этих знаков
9-2261
129

всегда конечен. Из конечного числа букв возникают новые
слова, из конечного числа слов — тексты, из конечного
набора хроматических звуков — новые музыкальные
произведения, из конечного ряда цветов — художественные полотна,
запахов — новые духи и т. п. Отрицание в данном случае
выступает в виде отрицания старой комбинации (или
бессистемной хаотичности) знаков, а полагание — в новом
сочетаний их.
•Возникает вопрос об основаниях, глубинных истоках
возникновения новых форм, новых комбинаций.
Представляется, что в основе этого процесса лежит некоторое
организующее единое начало, идея, соединяющая разрозненные
компоненты структуры в определенный законченный вид.
Такой тип деятельности можно было бы назвать
«синтетикой», памятуя об известном различении в кантовской
философии аналитических и синтетических суждений. Именно
«синтетика» как процесс создания нового служит реальной
основой для полагания новой вещи или ее определенной
фазы бытия, а также основой для отрицания старой вещи или
уходящей фазы развития.
Среди множества побудительных мотивов, определяющих
содержание полагающей творческой деятельности, в
последнее время стараются выделить некоторые инварианты,
устойчивые, повторяющиеся моменты, которые являются как бы
«сквозными» темами. Действительно, при всем многообразии
предметного материала содержание различных слоев и типов
мировоззренческого и культурного сознания может быть
сведено к определенным повторяющимся компонентам.
Понимание, или скорее угадывание наличия таких инвариантов,
заставляет в последнее время многих исследователей
предпринять шаги по формализированному изучению различных
культурно-мировоззренческих текстов с целью выявления
каких-либо устойчивых структур. Однако отсутствие четкой
мировоззренческой платформы, чрезмерный формализм
(в особенности имеющий место в прикладном
структурализме) затушевывает реальные истоки синтетической функции
инвариантов культуры и мировоззрения. По нашему мнению,
человек как самосознающее существо в контексте различпых
типов мировоззрения воспроизводил исторически понятые
формы преодоления им своей конечности. Именпо дилемма
начала и конца, рождения и смерти, развитая впоследствии
в различные бинарные структуры, посредством которых
осуществляется классификация действительности по признаку
«положительное» — «отрицательное» (добро и зло, черное и
белое, чет и нечет и т. п.), преломленная через социсморф-
вое представление о творении и уничтожении, выступает
130

в качестве фундаментального элемента мировоззренческого
сознания, определяющего предметную насыщенность его
конкретными материалами.
Данные универсалии мировоззренческого сознания
(рождение и смерть) находят проявление в
культурно-мировоззренческих текстах не только в явном виде. Во-первых, они,
как правило, находятся в связи с другими категориями
предельных оснований — жизнью (как длительностью между
этими двумя полярностями) и возрождением (как
продолжения жизни после смерти). Эти категории мировоззренческого
сознания включены в тексты через определенные коды
(эротический, растительный, алиментарный и социоморфный) 46.
Кроме того, они находят проявление в различных
доминантах мировоззренческого сознания, в сюжетах, стереотипах,
понятиях культурного сознания, отличающихся в различных
видах искусства и даже жанрах47. Важно, что при этом
в осмыслении форм продолжения себя в мире по мере
развития общества увеличивается момент цивилизованности,
снижается уровень животно-природных форм обеспечения
жизнедеятельности (промискуитет, пожирание врагов и т. д.)»
Приводимые ниже соображения относительно
зависимости форм движения культурно-мировоззренческого
сознания от типов полагающе-отрицающей деятельности обращены
прежде всего к тем материалам, анализ которых с той или
иной формальной позиции уже сделан (в самом деле,
материал для исследования универсалий мировоззрения и
культуры поистине бесконечен). Это, по всей вероятности,
увеличит момент убедительности в нашей критике пустых,
лишенных мировоззренческого базиса попыток формализации
культурных текстов и поиска их инвариантов. Кроме того,
хотелось бы обратить внимание на вычленение именно
логической зависимости мировоззренческого осмысления форм
пологания и отрицания как форм деятельности человека.
Здесь мы оставляем без внимания многочисленные
отклонения от общего правила, а также факт аккумуляции (концелт-
рированности) типов полагающе-отрицающей деятельности
низших типов в высших.
Первый тип мировоззрения — мифология —
демонстрирует нам, казалось бы, хаотичный набор прелюбодеяний и
убийств. Попытки понять подобные явно отрицательные
формы поведения предпринимались с момента появления первых
исследований по мифам древности. Одно из объяснений дал
М. А. Лифшиц, считавший, что в мифах дана «поэтика зла»,
связанная с «превращениями» положительной энергии,
лежащей в основе демонического» 48. На наш взгляд,
бесконечные беспорядочные половрые связи и убийства соперников,
О*
131

когда «самцы бились за самку и, победив, прыгали на нее
с еще кипящим кровью соперника ртом» 49, есть не что иное,
как бесконечно возобновляющиеся вариации на тему
продолжения себя в мире (через простое родовое бытие,
переплетающееся уже с социальными отношениями). Тот животный
инстинкт, который и по сей день воспроизводится в пара-
культурных произведениях, выпячивающих па первый план
секс и насилие (в более или менее ясной форме), находил
в мифологии материал, из которого строились запутанные
и тем не менее удивительно однообразные повествования. По-
лагапие здесь находило проявление в жизнепных
проявлениях эротики, а отрицание, если не брать космогонические
мифы, в столкновениях п уничтожении соперников.
Особенность мифологического мышления, опирающегося
на имитационный тип деятельности, выражающийся в обо-
ротничестве, абстрактном превращении всего во все,
позволяет говорить о преобладании пластики в контексте
мифологического осмысления процессов полагания и отрицания.
Любая вещь, человек и т. д. могут превращаться в нечто
иное, но при этом оставаться самими собою: изменяется,
таким образом, только их форма. Пути формоизменения
предметов (и даже людей) просты и по сути представляют
обычные технологические процессы (разрубывание, варка,
поедание).
Исследователь мифологии Пьер Маранда предпринял
попытку проанализировать мифы при помощи компьютера.
Переписав один из комплексов мифов бразильских индейцев
на аналитический язык, он проследил с помощью языка
KVVIK (ключевые слова в контексте) на основании сложных
процедур структуру этих 135 мифов. Основные
семантические поля были суммированы с помощью 99 дескрипторов,
из которых 31 являлись исключительно «терминами», или
аргументами, 7 — функциями и 7 — нормализующими
(кодирующими) коннекторами 50. Работа магаипы была
направлена на то, чтобы выделить из мифов действующих лиц, их
действия и объекты действия. Взяв в качестве примера миф
о происхождении женщин, П. Маранда попытался выявить
его структуру с точки зрения указанного подхода.
В этом мифе рассказывается о встрече охотников и
женщин в лесу. Одна из женщин превращается в животное «ко-
пивару» и уплывает. Вторая отправляется с ними в деревню,
где каждый охотник вступает с ней в связь. После этого
женщина разрубается на куски, куски достаются каждому
охотнику. Все охотники после возврашевия из лесу находят
в своем доме женщину, готовящую лепешки и болтающую
с другими женщинами.
132

Формализация этого мифа через выделение субъекта,
объекта и характера действия (переходное и непереходное)
позволила выделить 11 пунктов, состоящих из высказывания
типа «охотники — обнаружили — двух женщин», или
«охотники — сексуальная связь — женщины». При этом полнота
заполнения разрядов не соблюдается5i. Более того, ничего,
кроме прикладного интереса, такая раскладка
мифологического сюжета не представляет. Из нее не следуют сколько-
нибудь важные для неспециалистов-прикладников выводы.
По-другому предстает данное содержание, если за ним
видеть своеобразное, варварское еще, абстрактное
осмысление мира. Весь миф подчинен идее рождения
(возникновения) женщин. Способ такого возникновения отвечает
неразвитой практике (собирательства), когда женщины попросту
находятся в лесу, а затем в рамках эротического и социо-
морфного кодов полагаются и отрицаются. Распад женщины
па составные части не рассматривается как ее полная гибель.
Мировоззренческая константа смерти здесь сменяется
категорией возрождения. Жизненное пространство и деятельность
описываются уже в рамках алиментарного кода, когда
женщины поддерживают жизнь, приготовляя пищу.
Полагапие и отрицание в этом мифологическом
понимании процессов возникновения связано, с одной с троны, с со-
циоморфным деянием и сексуальностью, а с другой — с
пластикой. Последнее проявляется и в превращении первой
женщины в животное, и в метаморфозах второй женщины.
Пластику и мотив полагания и отрицания (в виде
героического сватовства и змееборства) как центральный мотив
мифа унаследовал фольклор, в частности сказка,
происхождение которой из мифа «у большинства исследователей не
вызывает сомнения», поскольку у нее обнаруживается
«отчетливая сюжетная связь с первобытными мифами» F2.
Анализ структур сказки, пионером которого был советский
ученый В. Я. Пропп, показал наличие устойчивых,
повторяющихся элементов (31 элемент), по сути, выстраивающихся
в один сюжетный ряд у всех волшебных сказок. Эта точка
зрения встретила как согласие, так и возражения. Однако
несомненно, что формула сказки и ее «развертка» в циклах
смерти и инициации в своих глубинных основаниях имеет
мировоззренческие константы (на что указывает само
название циклов, где второй выражает константу рождения
через смерть), проявляющиеся как через эротический, так
и через социально-производственный коды53. Смерть и
возрождение через варку в котле, равно как и зачатие через
проглатывание горошины трансформируют константы
рождения и возрождения через алиментарный и растительный
133

коды. В пользу такой точки зрения свидетельствует и
фактическое оглавление циклов 54.
Мировоззренческой доминантой в данном случав
является мотив победы сил жизни над силами смерти через
утверждение (полагание) единства мужа и жены и через
отрицание, уничтожение противников, препятствующих этому
утверждению. Раскрывая отличие формализма от
структурализма, К. Леви-Строс признал, что морфологический анализ
сказки показал наличие единиц, меньших, чем мотивы55.
Персонаж изменчив, но его функция остается неизменной.
Так, предметами, спасающими героев, могут быть гребешок,
дерево, печь, но их функция — спасение — идентична.
Однако в этой функции находит проявление более основательная
мировоззренческая константа — преодоление смерти,
утверждение жизни.
Морфологические константы сказки, обнаруженные
В. Я. Проппом, послужили основой для выявления других
устойчивых формальных структур. Так, Н. Рошияну
показал, что стереотипность сказки проявляется не только в
области композиции, но и в «одежде», облекающей сюжет.
Важнейшие формулы сказки составляют сказочный сюжет,
знание которого этот исследователь связывает со знанием
формул. Однако и при таком подходе к выявлению
«стереотипов» сказки сохраняется фундаментальность и
определяющий характер мировоззренческих констант в отношении
иостроения сюжета. Группировка формул по персонажам
лишь рекомендует понятийно-сказочный аппарат, в котором
прослеживаются функции полагания и отрицания56. Здесь
творчество новой сказки действительно представляется как
полагание нового сочетания заданных элементов. Однако
учет позднего характера развития новых сказочных сюжетов
и знание чрезвычайной консервативности многих сказок,
передававшихся из поколения в поколение в неизменном виде,
позволяют предположить, что комбинаторика как вид пола-
гающе-отрицающей деятельности связана с более поздними
периодами развития. Это подтверждается тем, что процесс
комбинации относится не к персонажам и не к функциям,
а к повествованию. Персонажи же сказки остаются в рамках
общей пластической формы полагания и отрицания, что
подтверждается анализом сюжетов русских быличек о
мифологических персонажах, где доминирует принятие лешим,
русалками, чертом и другими тех или иных образов (старика,
человека, животного и т. д.) 57.
Второй тип полагающе-отрицающей деятельности — «ге-
нератив» восходит к древним пластам мировоззренческого
сознания, обрядовой практики, связанной с культом умираю-
134

щего и воскресающего бога. Мифологема эта связана, как
отмечалось, с аграрным циклом и по сути воспроизводит
развернутый процесс полагания, отрицания а отрицания
отрицания живого, «умершего» и возродившегося зерна.
«Генетивный» тип полагающе-отрицающей деятельности
лежит в основе одной из мировых религий христианстве.
Связь евангельских повествований об Иисусе Христе с идеей
умирающего и воскресающего божества убедительно
показана в работах по сравнительной этнографии и историческому
религиоведению 58. Этим мифам о воскресающем боге
свойственна земледельческая семантика59, что прямо указывает
на косвенную связь христианских представлений с генетив-
ным типом полагающе-отрицающей деятельности. На очень
ранних этапах развития культурного человечества эта
деятельность воспроизводилась в специальных обрядах
(Осириса, Диониса, Деметры). Хорошо известен и ритуал элевсин-
ских мистерий, долго покрывавшийся тайной. Устойчивость
этого культа (дошедшего до XIX в., пока статую из Элевсипа
не отобрали у местных крестьян для музея) 60, где
немаловажное место занимало учение «о человеке в этическом
отношении» 61, объясняется тем, что в нем шла речь о «вечной
жизни, бессмертии»62. Если признать, что «для человека
высшая идея постоянства» является основой для творчества,
а сама она заключается в бессмертии63, то в различных типах
религиозно-мистического переживания смерти и победы над
ней можно видеть соответствующее уровню развития
человечества осмысление форм Утверждения себя в мире
посредством отрицания того, что отрицает самого человека —
смерти.
Попытки выделить глубинную структуру христианского
учения имеют место в специальной литературе. Одной из
них является таблица, сводящая все содержание Нового
Завета и Ветхого Завета в определенную систему64. Первый
раздел А, озаглавленный «Бог, Отец, Творец, Его замысел»
включает в себя такие термины, как «Бог», «Жизнь»,
«Творение», «Человек», «Пища человека», «Плодовитость»,
«Истина», «Бог отдает жизнь свою». Второй раздел Б —
«Господь Иисус, спаситель», включает в себя термины
«Второе лицо Троицы», «Его миссия», «Иисус спасает от зла»,
«Дело спасения», «Грех», «Иисус — судья в конце времен».
В третьем разделе В — «Дух Святый и жизнь Церкви»
приводятся термины «Дух и его дары», «Церковь, ее тайна,
культ (евхаристия)», «Жизнь церкви» и т. д.65 В основу
подобной классификации положен принцип Троицы — и
соответственно этому все содержание этого вида религиозного
учения расписано по соответствующим разделам.
135

Каково же это содержание? В весьма схематичном виде
оно предстает перед нами как глобальная картина развития
человечества от его начала до неминуемого и страшного
конца. В Ветхом Завете описывается творение мира, испытание
людей, их грехопадение, изгнание из рая и лишение
бессмертия, размножение людей, столкновение людей, наказание
людей потопом, спасение одного из них. Новый Завет
связывает земную жизнь людей с новым грехопадением, далее идет
пришествие Спасителя, угроза его смерти и смерть Христа.
попирание смерти смертью, воскресение, приобщение к телу
господню, выбор перед законом бога, ведущего либо к
вечной жизни, либо к окончательной смерти.
Таким образом, в глубинных основаниях перед нами
развертываются все те же мировоззренческие константы жизни,
смерти и бессмертия, преломленные через соответствующий
неразвитой практике абстрактный уровень миропонимания.
Константы рождения выражены через социо-производитель-
ный код творения. Смерть первых людей и потоп
рассматриваются как наказание за собственные грехи. Смерть
Спасителя-Христа — центральный смысловой момент религиозного
сознания христиан есть своеобразная форма попрания
смерти. Христианские праздники с их унаследованной от прошлых
верований и народных обычаев символикой и предметностью
до наших дней используют в пасхальные дни символику
прорастания молодой поросли как аналогию возрождения
бога. «Генетив» в данном случае сопряжен с рядом других
форм полагающе-отрицающей деятельности (среди которых
имеет место как пластика, так и комбинаторика), но
доминантой является именно он.
Комбинаторика как вид предметной деятельности в ясно
выраженном виде восходит еще к средневековой алхимии, но
фактом мировоззренческого сознания она стала только в
условиях Нового времени. Полагающе-отрицающая деятельность
проявилась здесь в форме механистических и метафизических
установок на возможность осуществления любой задачи на
основе рекомбинации раз и навсегда данных исходных
элементов. Но главное в данном подходе заключалось в том, что
он в составе господствующих форм мировосприятия был
перенесен на область социальной действительности. По
отношению к человеку это нашло проявление в попытках
изменить его природу на основе «рекомбинации» и изменения
доминирующих моментов неких «первокирпичиков» его
якобы неизменной природы. Отсюда происходят попытки
решения многих важных проблем современной жизни
представителями буржуазного общества в упрощенных, ограниченных
формах механического толка, а также связывание «подлин-
13ö

ных» форм бытия человека в мире с позицией силы и
комфортностью, доходящей до самоцели потребительства, в
особенности в эротической и алиментарной областях.
Редукционистский подход к природе полагающе-отрицаю-
щей деятельности человека связан в буржуазном
мировоззрении с различными биологизаторскими концепциями, среди
которых выделяется учение 3. Фрейда. У него полагание
и отрицание как формы деятельности человека сводятся
к неким врожденным инстинктам к жизни (Эрос) и смерти
(Танатос). Опираясь на некоторые реальные факты, это
учение породило разветвленную систему
психоаналитической традиции, распространившейся и на область искусства,
в особенности — литературы. В рамках эросно-танатоснои
«парадигмы» получают толкование многие произведения
художественной литературы. Реальным основанием
возможности такого подхода является тот факт, что в них
действительно осмысливается важнейшая для человека проблема
жизни и смерти. Однако принципиальным недостатком
фрейдистского подхода является понимание этих проблем вне
общества и истории.
Модификация фрейдизма при обращении к анализу
духовной жизни общества шла в направлении уменьшения био-
логизаторских принципов исследования. Развитие этих
исследований шло как в сторону изучения форм проявления,
лежащих в подсознании индивида констант утверждения
и отрицания своего бытия в мире в рамках психологии, так
и в сторону развития социальных моментов полагающе-
отрицающей деятельности человека на основе выдвигаемого
положения о трансформации природных эротических и
агрессивных форм поведения в социальные формы творения и
отрицания. Первое направление в наиболее ярком виде
представлено К. Юнгом. Однако в его анализе истоки
проявляющихся в снах инвариантов мировоззренческого сознания
созидания и уничтожения не объясняются. В итоге
происхождение этих «архетипов» остается загадочным и неясным,
и человек в своем содержательном размышлении наяву или
в путанных сюжетах своих снов лишь рекомбинирует
извечные исходные принципы жизни и смерти, переживая их
одинаково во все времена 66.
Такой же внеисторический подход свойствен и второму,,
социальному направлению разработки инвариантов
мировоззренческого сознания. Так, Э. Фромм, преодолевая биологи-
заторский подход к функции отрицания (разрушения), тем
не менее склонен считать, что истоки деструктивного
поведения человека — это видовое его отличие от остальных
«приматов» 67. Кроме того, у него понимание притягательной силы
1/7

убедительности марксистских идей в их связи со всем
комплексом социально-исторических детерминант формирования
человека сочетается с претензиями на вольную трактовку
марксизма в контексте общефрейдистской пансексуальной
традиции. Однако Э. Фромм понимает болезненный характер
современного капитализма, связывает обычное для
ортодоксального фрейдизма понимание фундаментальности
«стремления к неорганическому состоянию» (смерти) с
социальностью 68.
Социальный аспект полагания и отрицания как
трансформированных в формы общественного поведения глубинных
инстинктов рассматривал также и Г. Маркузе. По его
мнению, в некоторых условиях сексуальность человека
переходит в «эрос», который включает в себя также трудовые
отношения. Уничтожение рутинных форм труда (полагания)
привело бы, по мнению Г. Маркузе, к качественному
изменению человеческого существования. Эрос должен быть
освобожден от «репрессивного» воздействия разума, и в борьбе
против смерти (отрицания) «разум и инстинкт могли бы
объединиться» 69. Далее он предлагает своеобразный
секуляризированный подход к проблеме смерти, связанный с
осмыслением ее как необходимости в рамках разумного понимания,
что может сделать ее даже «симптомом свободы» 70. Однако
абстрактно-гуманистический подход к данному вопросу,
изъятие из сферы рассмотрения социально-классовых
условий освобождения общества от «репрессивного» подавления
исконных импульсов к полаганию жизни и соответствующее
внеисторическое рассмотрению проблемы преодоления
человеком его конечности делает концепцию Г. Маркузе одним
из вариантов старой линии, не выходящей в своем анализе
за пределы качественно однородных стереотипных
элементов поведения. Импульсы полагания и отрицания даны лишь
в новом сочетании, но не подняты на новый качественный
уровень социального отрицания нечеловечских условий
существования при капитализме и полагания новых условий
подлинно человеческого бытия при социализме. Таким
образом, механицизм комбинаторики при этом подходе не
преодолен, хотя, следует заметить, в рамках буржуазного
сознания либо в философских, либо в литературных произведениях
дан довольно глубокий срез содержательного осмысления
проблем бытия в мире в контексте смысложизненных проблем
человека.
«Синтетика» как форма полагающе-отрицающей
деятельности связана с формированием подлинно человеческих,
гуманистических типов отношения к объективной
действительности. Если обратиться к важнейшим событиям в нашей
138

стране после апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС, свяг
занным с перестройкой и ускорением
социально-экономического развития СССР, то легко убедиться в формировании
нового типа полагающе-отрицающей деятельности, основанг
ной на комплексном, объединяющем, синтетическом подходе
к решению проблем развития. В основе всех целей и эадач
в виде их глубинного фона лежат фундаментальные смысло-
жизненные мотивы, обращенные на скачек в деле реализат
ции положительных моментов социального творчества. Во:
просы перестройки и связанные с ним вопросы
демократизации всех сфер деятельности трудящихся в их собственном
государстве направлены прежде всего на улучшение жизни
людей, повышение ее материального и духовного уровня,
создание условий для свободного развития каждого через
свободное развитие всех.
Вобрав в себя все предшествующие стадии полагающе-
отрицающей деятельности в их позитивном историческом
выражении, синтетическая деятельность полагающе-отри-
цающего характера основана на диалектических переходах,
скачках, борьбе противоположных сил и тенденций, через
которую прокладывает себе путь историческая
необходимость. Знание накопленного на протяжении тысячелетий
гуманистического содержания всей человеческой
культуры позволяет обществу, вооруженному передовой научной
теорией общественного развития, видеть в тех или иных
прошлых, но подвергшихся исторически необходимым
отрицаниям формах реализации сущностных сил человека и их
овеществленных формах нереализованные возможности для
такой реализации, возврат к которым на более высоком
уровне воспроизводит триаду полагания, отрицания, отрицания
отрицания. Примером этому может служить форма
собственности на средства производства, некоторые моменты в
развитии форм социалистической (кооперативной)
собственности и т. д. Именно всемирно-исторический характер
Великого Октября, поднявший до уровня конкретной
всеобщности все формы социального творчества, в том числе и по-
лагающе-отрицающую деятельность, позволяет теоретически
и практически реализовывать всеобщий закон отрицания
отрицания в рамках целенаправленной социальной
деятельности.
Если попытаться реконструировать общетеоретически
выраженное содержание данного закона в контексте
развития практики и мировоззрения с целью определить
конкретный путь развития объективных форм бытия природного
мира в теоретико-методологические конструкции, то этот путь
можно представить следующим образом. Сезонные циклы,
139

равно как и появление веприродных форм предметности,
вследствие отрицающей деятельности людей после их
универсализации в системе наивных форм мировоззренческого
сознания стали выступать некоторой «парадигмой»
мышления, рассматривающего весь космос по аналогии с
жизненными циклами в рамках триады «жизнь — смерть —
возрождение». Социализация этого цикла в рамках представлений
о золотом веке и возврате к нему на более высокой основе
дала в конечном итоге христианскую религиозную концепцию
царства божия на Земле. Секуляризация христианскою
догмата триадичного развертывания жизни всего мира,
проходившая вначале под знаком еретических и мистических
учений, определила не только триадичную структуру панлоги-
ческих конструкций Гегеля, но и привела к формированию
всей архитектоники развертывания логических
определений 71. Эти определения были гениально угаданной в
диалектике понятий диалектикой вещей. Через материалистическое
переосмысление логических идей на основе диалектико-мате-
риалистического принципа единства диалектики, логики и
теории познания диалектика полагания и отрицания в ее
всеобщей и необходимой связи была отражена в марксистско-
ленинской философии. Ее революционно-критический
характер обусловил функционирование теоретически выраженного
познанного закона природы и общества в сознательно
используемой форме.
Смысложизненные основы функционирования полагающе-
отрицающей синтетической деятельности в наше время
сопряжены не только с созидательной деятельностью, но и
с отрицающей деятельностью по сдерживанию и ликвидации
угрозы всему человечеству со стороны накопленного
ядерного оружия. Проблема смерти всего социума и вообще всего
живого на земле выступает мощным стимулом для
развертывания такой отрицающей деятельности со стороны
миролюбивых сил планеты. Активность человека в мире, равно
как и осмысление им противоположных полюсов своего
бытия, выражается в единстве моментов сохранения и прехож-
дения, выступающего моментами «одного процесса, а именно,
процесса силы» 72. Мощь и сила человека как творца
социализированной предметности в разных исторических условиях
выражалась по-разному, часто — неадекватно его
собственной природе. Однако история развития человечества
показывает, что вся она в итоге есть процесс освобождения
сущностных сил человека, венцом которого будет «свободная»
их игра в «ансамбле» подлинно человеческих общественных
отношений (К. Маркс). Гуманизация их подчинит
двуединый процесс полагания и отрицания главной и основной идее,
ш

синтезирующей суть человеческого бытия в мире — быть
человеком, не допускать никаких нечеловеческих форм
отрицающей, деструктивпой деятельности, в результате чего
происходит разрушение не только общечеловеческих ценностей
вообще, но и самих отрицательно действующих субъектов.
Новые социально значимые идеи, основанные на знании
реальных, материально-исторических предпосылок создания
справедливого социального строя, синтезируются на основе
подчинения отрицающих форм деятельности позитивным,
созидающим.
7. Критика как специфическая форма познания
и диалектического отрицания
Философское осмысление «механизма» революционного
обновления советского общества, полагание нового
количества и качества социализма, преемственной связи в его
развитии прошлого и будущего, нового и старого, целостного
и открытого сделали традициопно теоретические вопросы
критики не только своеобразным
мировоззренческо-методологическим «инструментом» перестройки, но и представили по-
новому актуальность и неисчерпаемость в содержательном
плане одного из традиционных направлений философских
изысканий — теории критики.
Роль критики в современном социальном,
научно-техническом и духовном развитии общества повышает ее значение
как научной проблемы73. Непрерывно возрастающие в
современных условиях функции критики в развитии науки,
культуры, искусства, литературы, философии, социальном
управлении и практически-преобразующей деятельности
усиливают научный интерес к ней.
Критика является специфической формой познания,
главную роль в которой играет диалектическое отрицание. Эту
предельно общую характеристику критики, безусловно,
необходимо дополнить анализом конкретных дескриптивно-номо-
логических и ценностно-нормативных механизмов отдельных
форм критики. Особое значение при этом призвано сыграть
разграничение двух различных предметов критики —
материальной действительности и ее духовно-познавательного
отражения. То есть можпо говорить о критике как внешнего
мира, так и его субъективного отражения. В зависимости от
этого разграничиваем две формы критики. Как
специфическая форма познавательного отношения действительности
критика функционирует на «объектном» уровне, однако она
может превратить в свой объект и предметно-теоретическое
отражение действительности, в том числе и себя как элемент
141

этого уровня. В этом разделе обратимся к критике в первом
указанном смысле.
Как специфическая форма познания и диалектического
отрицания критика предполагает раскрытие: 1) состояния
объекта, его структуры, сущности и механизмов
функционирования; 2) тенденций развития, возможных будущих
вариантов его существования; 3) соотношения «позитивного» и
«негативного»; 4) возможностей и путей практического
«вмешательства» человека в «разрушение» (отрицание)
«негативного».
Важное значение для критического анализа имеет
максимально адекватное выяснение конкретных возможностей
«разрушения» старого. Действительная критика
предполагает раскрытие не только тенденций будущего развития,
необходимости «разрушения» «негативного», сохранения и
утверждения «позитивного» и нового, но и возможностей человека
реально «вмешиваться» в этот объективный процесс. Речь
идет об одной из важнейших особенностей критики как
специфической формы познавательного отражения внешнего
мира, об определенных границах ее предмета. Отсюда
следует вывод, что предметом критики может быть только та часть,
сторона или область внешнего мира, которая подвергается
(или может подвергнуться) непосредственно или косвенно
воздействию со стороны человека, которая включается (или
может включиться) непосредственно или косвенно в
общественную практику.
Границы критики как специфической формы отражения
внешнего мира определяются реальными возможностями
практического вмешательства человека. Объяснение и
предвидение «освобождены» от этого «ограничения».
Принципиальные границы критики не являются границами познания
вообще. В принципе, человеческое сознание в состоянии
отражать любое явление, любой процесс, несмотря на то,
поддаются они или не поддаются непосредственному или
косвенному «вмешательству» (отрицанию) со стороны человека.
В критике внешний предмет отражается прежде всего
таким, какой он есть сам по себе. Иными словами, критика
включает адекватное познавательное отражение объекта
(адекватный диагноз его функционирования до настоящего
времени и прогноз его будущего развития), выявление
причин и законов его функционирования и развития. Даже на
донаучном и вненаучном уровнях конструктивная и
серьезная критика предполагает по крайней мере сравнительно
точное эмпирическое описание объекта или ограниченные
объяснения, например, на основе определенных эмпирических
аакодов. Научная критика действительности предполагает
142

объяснение (и прогноз) на основе общих законов и
исходных условий их действия. Без выдвижения действительна
научной гипотезы (теории), в которой были бы
сформулированы такие законы и условия, невозможно выводить
соответствующие эмпирические следствия, а следовательно,
объяснять (и прогнозировать) те или другие факты
действительности.
Другими словами, при критике на научном уровне нада
разграничить следующие познавательные процедуры. На
основе возникшей проблемной ситуации формулируется
научная проблема, для решения которой выдвигается гипотеза,,
содержащая закон и условия его действия. Из гипотезы
выводятся эмпирические следствия, которые проверяются
опытом (научным наблюдением и экспериментом). В ходе этой
проверки осуществляется и подведение определенных фактов
под тот или иной закон, в чем выражаются их объединение
и предвидение.
Особое значение для критики имеет прогнозирование
реального объекта, очерчивание тенденций, вариантов его
будущего функционирования. Для этого объяснения (и
описания) предыдущего и современного функционирования и
развития реального объекта недостаточно. Научное объяснение
прошлого и настоящего не может не привести косвенно или
непосредственно к прогнозированию будущего.
Действительная и адекватная критика реальных явлений предполагает
не только объяснение, но и прогнозирование. На донаучном
уровне она может удовлетвориться ограниченными
предвидениями. Это, конечно, не означает, что при каждой попытке
осуществить действительно научную критику нужно
повторять весь цикл познавательного процесса (формулировать
соответствующую проблему, выдвигать гипотезу и выводить
объяснения, прогнозы и технологии). В этих целях
совершенно естественно можно использовать реализованные
познавательные циклы, проверенные научные гипотезы,
существующие объяснения и прогнозы. Научная или вообще
эмпирически обоснованная конструктивная критика в таких случаях
требует компетентного и адекватного использования всех
полученных результатов.
Но что делать в случаях, когда таких результатов нет
или их крайне недостаточно? Без таких результатов хотя бы
на эмпирическом и интуитивном уровне (без
соответствующего адекватного описания, объяснения и протнозирования
по крайней мере на эмпирическом уровне и в ограниченных
рамках) критика вырождается в неконструктивную и
метафизическую и, конечно, не приводит к прогрессу и
развитию.
143

Важное значение для раскрытия специфики и внутренних
механизмов критики имеет соотношение между дескриптпвио-
номологическими и ценностио-прескриптивными
положениями и элементами в ней. Центральное место в критике,
несомненно, занимают описание, объяснение, прогнозирование
(полученные прежде всего на основе данного теоретического
или эмпирического закона и соответствующих условий
действия, определенной гипотезы или теории). Однако эти
операции выражают только дескриптивно-номологическое
содержание критики как специфической формы субъективного
отражения действительности (или как элемента такого
отражения действительности). Критику невозможно свести
к номологично-дескриптивным отражениям действительности.
Она неизбежно предполагает какую-нибудь оценку,
определенные ценностно-прескриптивные процедуры, операции,
положения. Без этого невозможно раскрыть в достаточной
степени полно целостный механизм критики как специфической
формы идеального отражения действительности.
Да это и понятно, ибо критика предполагает рассмотрение
объекта не только в таком виде, каков он есть, айв таком,
каким он должен стать (согласно его законам и тенденциям
развития, потребностям человека). Именно здесь
вмешивается оценка, объект (его качества, свойства, познание о нем)
оценивается с точки зрения его отношения к потребностям,
целям, интересам человека (социальной группы, класса,
общества).
Эффективная критика требует, кроме того, раскрытия и
способа практического изменения этого объекта таким
образом, чтобы он в максимальной степени отвечал указанным
потребностям, интересам, целям: как нужно его изменить,
чтобы нейтрализовать (или уничтожить) «негативные» и
сохранить или создать в нем «позитивные» качества, свойства
и т. д. В зависимости от этого возникают и прескрпптивпо-
нормативные предпосылки и элементы критики. Иначе
говоря, критика предполагает доведение познавательного о^раже*
ния до конкретных предписаний по практическому
изменению соответствующего объекта. Без такого нормагивно-пре-
скритивного момента критика остается
абстрактно-теоретической и бесплодной.
Важнейшая особенность критики как формы познания
находит выражепие в специфическом идеальном проявлении
диалектическою отрицания. При выяснении механизма
критики в некотором смысле на передний план выступает
понятие отрицания. Обычно критику связывают преимущественно
или н первую очередь с отрицанием. Часто критика просто
отиждес1вляегся с 01рицанпем — под критикой подразуме-
144

вается отрицание и все. И это понятно. Отрицание
действительно играет важную роль в критике. Поэтому выяснить
специфику критики невозможно без подчеркивания прежде
всего роли отрицания. Иногда достаточно указать на роль
и место отрицания в критике, чтобы попять главное в ней.
Однако более углубленный (гносеологический,
методологический) анализ критики предполагает выяснение вопроса
о сущности и видах отрицания в механизме критики.
Поставленный таким образом вопрос приводит в первую очередь
к разграничению формальнологического (и метафизического)
и диалектического отрицания и их места в механизме
критики. Очевидно, с формальнологическим отрицанием критика
имеет дело на так называемом метатеоретическом уровне*
В самой действительности нет логических противоречий,
поэтому критику на объективном уровне нельзя рассматривать
как выявление и устранение таких противоречий и,
следовательно, как формальнологическое отрицание.
Неконструктивную критику на этом же уровне нельзя рассматривать и как
метафизическое отрицание, полученное путем абсолютизации
формальнологического отрицания. Метафизическое
отрицание здесь означает одностороннее, ошибочное понимание
диалектического отрицания и противоречий самой
действительности. Метафизическое отрицание есть
абсолютизированное отрицание, которое развертывается в рамках
познавательного и нормативно-ценностного отрицания. Каждое
отрицание (в том числе и метафизическое) в критике
развертывается внутри идеального отражения объективно-реального
мира. Следовательно, и на «объектном* у ров ne метафизичен
ское отрицание в критике является результатом
неадекватной операции и процедур идеального отражения. Очевидно,
здесь речь идет о неадекватных операциях и процедурах
предварительного репродуцирования практического
диалектического отрицания и соответствующих диалектических
противоречий.
Без разрешения определенного диалектического
противоречия нельзя говорить о диалектическом отрицании. В этом
смысле любое адекватное воспроизведение диалектического
отрицания предполагает адекватное репродуцирование
разрешения диалектических противоречий. Поэтому и в критике
на «объектном» уровне находит выражение данный момент
развития диалектических противоречий. Остальные этапы
и моменты развития противоречий для нее имеют значение
постольку, поскольку без них нельзя полностью выяснить
разрешение противоречий.
Критика определяется непосредственно диалектическим
отрицанием. Диалектическое противоречие имеет значение
10-2261
145

для критики, поскольку без него невозможно выяснить
сущность и механизм этого отрицания.
Теперь уже можно ответить на вопрос, что означает
неадекватное и одностороннее предварительное
воспроизведение реального диалектического отрицания, приводящее к
метафизическому отрицанию. Хотя идеальное воспроизведение
диалектического отрицания имеет всегда приблизительный
характер и никогда не может быть абсолютно полным и
точным, далеко не каждое отрицапие на «объектном» уровне
можно охарактеризовать как неадекватное и в конечном
счете — как метафизическое. Очевидно, в данном случае
каждую односторонность и неадекватность нельзя
характеризовать как выражение метафизического отрицания. Метафизи-'
ческим является отрицание (па уровне объектной критики),
которое ввиду неадекватности предварительного
репродуцирования диалектического отрицания в конце концов не
приводит к действительному развитию критикуемого объекта,
оказывается деструктурирующим или догматизирующим.
Конечно, нельзя дать универсальный для всех случаев
рецепт избежания метафизического отрицания в критике и
правильного учета соотношения указапных выше осповпых
моментов отрицания, тем более что они не имеют
одинакового значения на всех этапах и в отношении всех явлений.
Речь идет об адекватном предварительном учете
действительного соотношения этих моментов и соответствующих
противоречий, которые приводят к диалектическому отрицанию.
Как опережающая идеальная форма диалектического
отрицания критика «содержит» все его основные стороны и
элементы (в идеальной структуре): а) «разрушение»
«негативного»; б) сохранение всего «положительного» в
диалектически снятом виде; в) формирование и утверждение нового.
Каждая опережающая идеальная экстраполяция,
игнорирующая или просто недооценивающая любой из указанных трех
моментов, приводит к односторонности и метафизическим
извращениям.
Как же относится критика как специфическое
опережающее идеальное диалектическое отрицание к реальпо-практи-
ческому диалектическому отрицанию?
Как правило, практическому отрицанию предшествует
абстрактно-теоретическое репродуцирование соотве!ствую-
щих реально-практических операций диалектического
отрицания. В сознании людей (определенных социальных групп,
классов) в ходе исторической деятельности заравее
разграничиваются (иногда и стихийно, до конца неосозванно)
«негативное» и «позитивное», то, что выражает необходимый
ход истории, соответствует интересам, потребностям людей.
146

общественно-выработанному идеалу развития, от того, что не
выражает историческую необходимость, что не соответствует
интересам и целям людей, что превратилось в тормоз
развития или просто не отвечает целевым установкам обществен*
ной системы. В связи с этим необходимо сначала теоретичен
ски обосновать, что и почему нужно отбросить в
революционном преобразовании, отвергнуть и разрушить, а потом уж
приступить к практическому отрицанию и разрушению «не-
гативного», консервативного, реакционного, ретроградного.
То есть творчески ориентированное мышление человека
всегда заранее репродуцирует, обосновывает, оправдывает
и идеальным образом программирует непосредственно
практическое отвержение, разрушение.
Такое опережающее диалектическое отрицание,
предварительное идеальное построение результата деятельности, ее
целеполагающий характер — суть закономерность и родовая
характеристика человека. «Деструктивная, разрушительная
критика не знает ничего, кроме ломки и отрицания»74.
В противовес ей конструктивная критика как специфическая
форма познавательного отражения и опережающее.
идеальное отрицание, характеризующаяся процессом разрешения
противоречий, процессом созидания нового на уровне теории,
должна выражать адекватно свойства, структуру, законы и
тенденции развития реального предмета, разграничивать
«негативное» и «позитивное» в нем. Только таким образом
она может превратиться в эффективную предпосылку
практического изменения объекта, выступить как «духовная
деятельность... идеальное выражение практической позиции
человека как общественного субъекта» 7Ь.
Конечно, изложенное не означает, что
реально-практическое, диалектическое отрицание повторяет опережающее
идеальное диалектическое отрицание, а идеальное отрицание
содержит абсолютно все, что затем просто развертывается
в форме реально-практического отрицания. Конструктивная
и адекватная критика как опережающее отрицание должна
содержать основное в реально-критическом отрицании.
Выбор цели и соответствующей программы деятельности не
может не быть обоснованным. Критическая деятельность
должна ориентироваться на основание развивающейся системы,
сопровождаться поиском сущностной основы развития,
причин отрицательных явлений, условий, их воспроизводящих.
В противном случае критический анализ оборачивается
пустозвонной фраиой, в которой содержание не совпадает
с исторически необходимой формой деятельности. Как каж«
дый идеальный образ (и как любое опережающее отражение,
прогноз, предвидение) критика никогда не будет тождествен*
147

ной реально-практическому отрицанию. Здесь также имеет
силу диалектика взаимоотношения теории и практики.
Налицо зависимость: чем точнее идеальное
(абстрактно-мыслительное, теоретическое) отрицание отражает
соответствующий объект, тем полнее материализуется оно,
осуществляется в реально-практическом отрицании. И наоборот: чем
искаженнее отражается этот объект, тем труднее и менее
эффективно воспроизводится оно в реально-практическом
отрицании.
Почему критическую деятельность мы так жестко
связываем с истинным знанием? Да потому, что критика, не
затрагивающая сущность проблемы, основание системы, поиск
глубинных причин и перспектив ее развития,— схоластична,
беспредметна, наконец, социально вредна. Воспроизведение
критиком внутренних связей и отношений предмета,
понимание объективных законов его развития — принцип,
подмеченный уже Аристотелем. «...Всегда можно выдвигать
возражения против внешнего выражения,— отмечал он,— но не
всегда — против внутреннего смысла»76. «Объективность
рассмотрения» 77 предмета выступает важнейшим принципом
диалектической логики в «Философских тетрадях» В. И.
Ленина. Этот принцип, раскрывающий метод критики,
требующий подчинение предмету, а не собственному мнению,
играет особую роль и в критическом анализе.
Если исходить из диалектического понимания сущности
развития как движения от основания к результату, как един-»
ства отрицания и полагания (ибо за тем, что изменяется,
всегда есть то, что сохраняется, в противном случае
преемственности в развитии не может быть), то непременным
условием критики как специфической формы отрицания
должно быть требование сохранения, «удержания»
существенного содержания прошлых этапов развития и полагание
одновременно нового как цели творческого преобразования.
В социальной практике, правда, может иметь место и
отрицание прогрессивных, и полагание прошлых, отживших форм
развития, не удовлетворяющих социальные потребности
человека, не разрешающих противоречия его бытия. В
условиях авторитарных, недемократических общественных систем,
исключающих критику как норму политического общения,
это ведет к утверждению таких принципов самодвижения
социального бытия, которые рождают специфическое
вневременное общественное состояние, сущность которого
определена емким понятием «застой». Преодолеть это состояние,
исключить устаревшие, бюрократические, тоталитарные,
негуманные формы общественных отношений можно, не
«отрицая» их, а утверждая, практически полагая подлинный
143

демократизм, гуманизм, человеческие культурные ценности.
л Таким образом, диалектическое отрицание и полагание —
процесс единый и целостный, предполагающий связь
исходного и результата, непрерывность и преемственность в
развитии, а критическая деятельность как одна из субъективных
форм этого процесса всегда предполагает диалектическое
понимание социального движения, обобщенное, целостное
исследование действительного мира и тем самым дает стимул
прогрессивному развитию, а не разрушению анархистского
или волюнтаристского типа.
В связи с этим постановка проблем современности
невозможна вне осознания генетической связи предшествующих,
качественно своеобразных общественных состояний, взятых
в звене целостного (с учетом отрицательных и
положительных сторон) движения общества. Поэтому представляется,
что формула, определяющая современное развитие
советского общества,— «больше социализма» — означает не столько
привнесение и поиск исключительно новых форм
экономического и социального развития, сколько сохранение,
возвращение и полагание исторически развившихся или имевших
место в общественно-производственной практике и
связанных, безусловно, с общественной формой собственности как
основой социалистической системы с той только
существенной разницей, что вновь утверждаемые формы, полагающие
новый виток развития социализма, действительно по сути
своей будут соответствовать основе общественного строя
социализма, позволят развить непосредственно общественные
формы коллективного труда, провести реальное
экономическое, а не юридически-правовое обобществление
собственности. Без такой ориентации на объективную основу
социальной системы критика как оппозиция социальной практике
превратится в простую оценку (осуждение, отвержение,
отход, неприятие, протест, негацию, квалифпцирование и т. д.),
приобретет форму призывов, лозунгов, заявлений,
деклараций об определенных действиях, не подтвержденных
практическим изменением действительности.
Критику, однако, можно рассматривать не только как
опережающее диалектическое отрицание, но и как процесс
выявления диалектических противоречий предмета критики.
Прежде всего будучи основой всех диалектических
законов противоречие выступает методологически исходным в
категориальном определении отрицания: отрицание отрицания
как закон, обозначающий переход к новому историческому
результату, представляет процесс разрешения противоречия,
сохранения существенного в изменяющемся путем
поступательной смены исторически существующих форм мире.
149

Эффективная критика как целостный процесс отрицания
и целеполагания не обходится без теоретического выяснения
противоречивой основы системы, генезиса, созревания,
степени конфликтности, путей, способов и возможностей
разрешения объективных противоречий. Особую роль в социальном
развитии играет разрешение противоречия между новым и
старым, прогрессивным и реакционным, творческим и
консервативным, «негативным» и «позитивным», закономерным
и хаотическим, сознательным и стихийным. На этапе
кризисов и революционных переходов на передний план
выступают моменты радикального разрушения старого и
утверждения чего-то принципиально нового (что, конечно, не
исключает полностью момент сохранения «положительного» в
старом). Однако нельзя при этом требовать, например,
одинакового разрушения «негативного» как в отношении старой
системы, так и в отношении только возникающей и
утверждающейся новой социальной системы. Очевидно, во втором
случав приоритетом пользуется утверждение нового (что,
конечно, не исключает полностью и в отношении к нему
отрицание, разрушение, отвержение).
На дапном этапе развития революционной практики,
в условиях повышения роли человеческого фактора,
социальный прогресс все в большей степени зависит от принципов
революционно-критической деятельности конкретных людей.
В связи с этим «значение критики при социализме трудно
переоценить, поскольку на каждом этапе осуществляемых
в стране общественных преобразований важно четко
представлять, от чего мы отказываемся и к чему стремимся» 78.
В этих условиях все более широкой демократизации всех
сторон жизни общества критика становится нормой и
важнейшей формой социалистической системы управления,
индивидуальных форм деятельности. Противоречивость
общественного развития оборачивается в самосознании индивида
проблемностыо личностного бытия, поиском смысла жизни,
путей к преобразованию общественных отношений по типу
должного, в соответствии с общественно выработанным
идеалом.
Закономерности общественного развития, становясь
достоянием субъективного опыта, трансформируются в
традиционные нормы и принципы социально-политической
деятельности, в привычки, стереотипы социального поведения.
Это суть определенная закономерность первоначального
этапа социализации личности, однако эти обществом заданные
деятельностные формы, становятся недостаточным условием
социального преобразования и общественного прогресса.
Историческая деятельность требует критического (в этом
150

смысле — нетрадиционного, творческого) j подлинно
субъектного сознания, ведь понимание как приобщение личности
к сути общественного дела приходит тогда, когда
сформированное критическое отношение к миру и себе, результатам
своей и чужой деятельности становится условием
исторического творчества, для которого, как писал В. И. Ленин,
«необходимо обеспечение большего простора личной инициативе,
индивидуальным склонностям, простора мысли и
фантазии» 79.
Устойчивые формы жизнедеятельности человека,
стереотипная мыслительная заданность индивидуального сознания
как бы «взрываются» изнутри «проснувшимся» критическим
сознанием. Критическое мироотношение тем самым, ломая
стереотипные (социально пассивные) формы деятельности,
принципы консервативного мышления, выводит человека
в сферу исторического творчества, формирует способность
к самоизменению и одновременному совершенствованию
общественных отношений. Следовательно, критическое
отношение задается самой культурной традицией, логикой
деятельности обобществившегося человечества, неосуществимой вне
процесса переосмысления с каждым новым поколением
людей результатов исторического пути. Иными словами,
сознание человека как субъекта культурно-исторического
созидания не просто «погружается» в современное ему восприятие
мира, но и активно переосмысливает место человека в
системе культуры, сопоставляет исторически данное ему с
исторически прошлым и будущим, обновляя при этом принципы
своего мышления, мироотношения и деятельности.
Неразвитость в человеке критического отношения к миру своего же
собственного социального бытия свидетельствует о
неразвитости общественной, социальных болезнях. Человеку,
согласно его сущности, объектом своей деятельности необходимо
иметь не только конкретные предметы, а и всю предметность
общественных отношений, влиять на ход общественного
развития, заниматься, если можно так выразиться,
«воспитанием» общества — в этом как раз и состоит главная
особенность социалистического движения. Коль скоро лишается
человек такой перспективы одновременного
совершенствования себя и общества, имеют место лпбо нигилистические,
либо пассивные, потребительские, не субъектные, социально
индифферентные формы взаимоотношения человека с
обществом.
В определенной мере широкий процесс демократизации
общества снимает эту проблему, предполагая наличие
критического анализа как первого условия преобразования
общественных отношений на коллективистских началах, в то
151

время как некритическое сознание, рожденное
авторитарными системами, дает основу существованию бюрократической
прослойки, выполняющей sa человека функции управления
обществом, «воспитания» общественного отношения.
Творческой инициативе и самодеятельности масс не остается в
таком случае места. Бюрократический диктат, унижая
человека, формирует тип консервативного мышления,
характеризующийся так называемой логикой маленького человека.
Данный специфический тип личности, отражающий
положение человека в тоталитарной системе, есть социальное
явление, буквально запрограммированное обюрокраченным
государством, в рамках которого видимостные формы, не
связанные С сущностной основой социализма, могут приниматься
sa истинностные и единственно возможные. Человек
оказывается все более и более контролируемым, выступает
объектом социального деяния, подчиненным внешнему диктату
власти. Мера его индивидуальной свободы незначительна.
Ситуация выбора практически исключена, индивидуальность
подавлена, а критическое отношение подменяется
деятельностью функционерской, соглашательской, имитационной, при-
способительской, не свободной от бюрократического нажима.
Появляется специфическое мироощущение: ситуация
столкновения идеи полной «свободы» с формой жестко
детерминированной социальными структурами зависимости,
социально-политической несвободы, которая на практике
вытесняет первую идею как иллюзию. Имеет место специфическая
диалектика «социальных перевертышей»: высказываемые
идеи и идеи, практически воплощаемые, антагонистически
противостоят друг другу, порождая психологию
раздвоенного сознания, так называемую двойную мораль.
Таким образом, в условиях, когда «социально активной»
является бюрократическая прослойка, критика искусственно
как принцип управления общественными делами обретает
свою превращенную форму, становится формой иного (не
критического) содержания. Такого рода сложности
социально-политического бытия делают общественно значимой про-
' блему формирования субъекта исторического творчества,
способного к критическому переосмыслению характера прошлых
форм практики, способного к свободной продуктивной
деятельности. В принципе это одна и та же проблема, ибо
субъекта истории вне сформированной культуры критического
мышления быть не может, как не может быть и критической
деятельности субъекта вне свободного смыслополагания.
Другими словами, проблема критики, отрицания, полага-
ния — это проблема свободы человека, становления
субъекта истории. Именно в критически мыслящем духе как иде-
152

альном пласте смыслообразования замыкается степень
свободы и зависимости человека от социальных структур,
срабатывает внутренний контроль социально дозволенного и
недозволенного, определяющий личностную границу социальной
смелости и активности индивида, его гражданскую позицию
и тем самым возможность причисления его к субъектам
исторического деяния.
Отсюда свобода и не может быть связана с
познавательным процессом, проникновением в форму необходимости
(идеал, рожденный классическим рационализмом). Свобода
противостоит несвободе, ограничению человеческой
индивидуальности и в сущностном своем понимании определяется
зрелостью общественных отношений, дающих возможность
социально-творческой критической деятельности. Иначе
говоря, свобода действия, возможность поступка в определенной
степени тождественна критическому сознанию, практически
осваивающему принципы бытия и действующему в
соответствии с ними.
Таким образом, если общество ставит своей задачей
действительное привлечение трудящихся к управлению
общественными делами, «воспитанию» общества и решению тем:
самым проблемы творчества, свободы личности, ее
социальной активности, свободного времени в качестве времени,
отданного обществу, а не досугу, то принцип конструкгивной
критики должен быть реализован в полной мере, стать
составной частью культуры политических отношений. В этом
смысле актуально марксистское требование «связать нашу
критику... с определенной партийной позицией в политике,,
а стало быть, связать и отождествить нашу критику с
действительной борьбой» 80.
Культура критики, как и любая другая форма культуры,
общения, диалогична. Она предполагает не только диалог
критикующих и критикуемых, но и диалог времен,
поколений людей, образно говоря, «отцов» и «детей». Результат
прошлой деятельности — всегда начало деятельности
настоящей. Такое практическое сочетание прошлых результатов и
новых целей, определяемых этими результатами,
закономерно дает основание для критической оценки прошлой
деятельности. Осуждение старого способствует прогрессивному
развитию нового, но в процессе критического анализа прошлого
важно понимать, что далеко не все то, что характеризует
действительность, основывается на собственно
социалистической основе, следовательно, рождением своим обязано
конкретно-историческим условиям существования
социальной системы. А это создает предмет спора: как, почему, в
силу каких причин, благодаря каким формам деятельности, по-
153

литическим просчетам привились те формы
недемократического, по сути, управления, консервативного мышления,
абсолютистского права единоличного решения социальных
задач, которые в целом поставили общую, глобальную для
страны, задачу — задачу перестройки.
Понятно, что речь вдесь идет не о нигилизме, неприятии,
-огульном отрицании положительных результатов прошлого
исторического пути, а о привитии культуры критического
отношения, формировании социальной установки на
творчество.
Партийное требование гласности, демократизма в
решении общественных задач, критики как принципа
жизнедеятельности социалистического общества, есть полагание
творческой деятельности как единственно правильного условия,
ведущего к новому историческому результату.
Исторические возможности критики как специфического
типа социального отрицания, связанного с индивидуальной
творческой деятельностью, освещают по-новому как
перспективы общественно-исторической практики, так и
мировоззренческий смысл рассматриваемых диалектических категорий.
8. Методологическое значение
концепции отрицания
Методологической роли диалектики, ее принципам,
законам и категориям уделено большое внимание в литературе.
Однако до середины 70-х годов освещение этого вопроса
страдало абстрактностью и упрощением. Безусловно, на
теоретическую разработку методологии диалектики того времени
не могло не оказывать своего влияния общее замедление
темпов развития нашего общества. В условиях застоя теряла
свою социальную значимость и диалектика. Установка на
стихийность исторического развития, на пассивное
созерцание общественных процессов, абсолютизацию стабильности,
5оязпь перемен, все это фактически делало диалектику
ненужной, а для определенного, влиятельного слоя
управленческой бюрократии даже опасной. Естественно, никто
открыто не поднимал своего голоса против диалектики. Однако
восхваление ее на фоне преступной бездеятельности,
преследования инициативы, некомпетентности и догматизма
вырождалось в лицемерное словоблудие.
В литературе застойного периода о методологии
говорилось много и часто. При этом, тем не менее, не делалось даже
попыток раскрыть содержание понятия «методологическая
функция», не исследовался методологический
инструментарий диалектики, не определялся механизм, формы и способы
154

методологической деятельности. Рекомендации, связанные
с применением диалектики, ее категорий и законов, носили
общий и крайне примитивный характер, исключающий, по
существу, их продуктивное использование в процессе
познания и практической деятельности.
К тому же само представление о методологии, особенно
в той мере, в которой оно касалось закона отрицания
отрицания, основывалось на традиции, порождавшей сомнения
в методологической ценности этой процедуры. Вот как оно
представлено в одном из пособий по изучению и
практическому использованию законов диалектики: «Надо прежде
всего изучить практический материал» и только после этого
«в конечном итоге» будет видно, что развитие имело форму
отрицания отрицания» 8|. Законы диалектики,
обнаруживающие себя «в итоге», то есть после того, как работа по анализу
материала фактически уже завершена, в лучшем случае
бесполезны. Ни о какой их методологической роли после того,
как процесс познания закончен, не может быть и речи.
Положение меняется к середине 70-х годов. Оглядываясь
на тот период с позиций перестройки, можно сказать, что
в философии пока еще робко, в абстрактной форме, тем не
менее зреют первые ростки осуждения ситуации эастоя.
Постепенно очерчивается круг методологических проблем,
подлежащих рассмотрению.
Новый импульс к дальнейшей разработке методологии
связан с концепцией «нового мышления», в основу которого
положена ориентация на революционные изменения во всех
сферах социалистического строительства. Важнейшим
практическим результатом перестройки стало формирование
«социального заказа» на разработку методологической
концепции диалектики. Конечно, было бы преувеличением заявлять,
что в этой области уже получены существенные результаты.
Но несомненно то, что ситуация меняется.
Методологическая деятельность представляет собой
специфический синтез философского знания, теории и
принципов диалектики, с одной стороны, и с
конкретно-историческим процессом в практической и познавательной
деятельности человека — с другой. В советской литературе нет,
однако, единого мнения о том, как осуществляется этот синтез.
Можно говорить по меньшей мере о двух подходах в
истолковании этого синтеза: функциональном и нормативном.
В первом случае методологическая роль диалектики
рассматривается как результат обработки в определенном
направлении и определенным способом конкретно-научного,
практически-осваиваемого материала. В этом плане В. Г.
Виноградов выделяет, например, такие функции диалектики,
155

как обосновывающую, интерпретационную, интегральную,
нормативно-критериальную, критическую, конструктивно-
творческую, прогностическую82. Другие авторы называют
еще ориентирующую, объяснительную, эвристическую,
актуализирующую, гносеологическую, регулятивную,
запретительную функции. Методологическая функция в этом случае
обозначает реализацию тех целей, которые преследует субъект
в ходе практически-познавательного освоения объекта.
Вместе с тем широкое распространение получило
нормативное истолкование методологии, связанное с
формулированием требований, установок, регулятивов, правил, норм,
отражающих (в основном) способ бытия исследуемого
предмета и вводящее практически-познавательную активность
субъекта в определенные рамки.
На основе нормативного истолкования в марксистской
литературе созданы различные системы «регулятивных
принципов» в3, или просто «регулятивов» 84, «правил
диалектического метода» 85, «операционных предсказаний» 86,
«методологических установок» 87, «принципов диалектического
метода» м, «принципов диалектической логики» 89. В основу
подобных систем обычно кладутся «16 элементов диалектики»
В. И. Ленина, которые перечисляются либо в том порядке
и количестве, как они даны у В. И. Ленина 90, либо
перерабатываются в собственные системы, различные у различных
авторов. Так, П. В. Алексеев выделяет 14 принципов
(«правил-предписаний») диалектической логики, распределяя их
по двум подсистемам, оставляя систему в целом открытой91.
А. П. Шептулин также дает открытую систему принципов,
ао называет их «принципами диалектического метода
познания» 92.
Оба рассмотренных подхода свидетельствуют об
определенном шаге вперед в направлении конкретизации
представлений о природе методологической деятельности. Однако
данная работа, безусловно, еще далеко не завершена. Не
создан единый, общепринятый категориальный аппарат для
описания методологической деятельности, нет еще единого
цонимания смысла методологической функции, характера ее
соотношения с методом, методологией, диалектической
логикой, диалектическим материализмом, нет представления о
механизме методологической деятельности, в частности о
соотношении ее нормативной и операционной сторон. При
построении системы принципов преобладает перечислительный
подход, принципы метода ставятся рядом друг с другом, без
попыток их координационной и субординационной
упорядоченности.
С учетом идей, высказанных в советской литературе, мож-
156

но было бы выделить следующие формы методологической
деятельности, на которых основано использование
философских знаний в конкретных, практически-познавательных
ситуациях: 1) методологическая ориентация, 2)
методологическое конструирование, 3) методологический синтез, 4)
методологический операционализм, 5) методология построения
стратегии исследования предмета.
То специфическое, чем определяется методологическая
роль концепции отрицания, связывается у нас прежде всего
с методологическим потенциалом закона отрицания
отрицания как комплексом упорядоченных и систематизированных
идей, относящихся к диалектике отрицания и полагания.
Концептуальное понимание закона позволяет выдвинуть
содержательно наполненные ориентирующие принципы,
которыми субъект деятельности и познания руководствуется
в своем отношении к объекту.
В силу изложенных обстоятельств теоретическая модель
закона отрицания отрицания, как она сложилась к середине
70-х годов, отмечалась определенными упрощениями и
сводилась к поверхностному описанию специфических форм
проявления движения через отрицание отрицания в тех или
иных конкретных случаях. В публикациях того времени
широкое распространение получили представления об
ограниченной сфере действия закона отрицания отрицания,
количество отрицаний рассматривалось как результат чисто
случайного развития событий, вследствие чего ставилась под вопрос
правомерность троичного цикла развития, возврат и
повторяемость толковались только как эмпирически фиксируемые
моменты, что препятствовало правильному пониманию этой
стороны закона. Цикличность как
структурно-организационная форма движения противоречий хотя и фиксировалась
как явление, однако не рассматривалась со стороны ее
имманентной принадлежности этому процессу. Закон отрицания
отрицания толковался только как закон восходящего и
прогрессирующего развития.
Подобная теоретическая модель отрицания отрицания не
совпадала с реальной картиной развития через порождение
и разрешение противоречий, которая структурно и
содержательно оказывалась более сложной и богатой. Это, конечно,
не могло не наложить отпечатка и на методологическую
концепцию закона, поскольку она строилась на таком
теоретически деформированном его воспроизведении.
На методологических построениях того времени
сказывались также распространенные в литературе тех лет
упрощенные толкования методологических функций законов вообще,
которые сводились либо к воспроизведению онтологического
157

процесса развития, без раскрытия специфики его
методологического осмысления, либо к примитивным требованиям,
подобных тому, что мир противоречив, значит, ищи
противоречие, либо к выдвижению таких требований к процессу,
которые заведомо не могли быть обнаружены в объекте.
Например, требования прогрессивного развития для любого
объекта или буквально понятого повторения исходного
состояния, поднятие его на более высокую ступень развития.
К 80-м годам был подготовлен переход на новый уровень
понимания теории закона отрицания отрицания. Он был
связан и с изменением социально-политической обстановки
в стране, и с выходом многотомных изданий по диалектике,
в которых обозначился новый подход к концепции отрицания
отрицания93. В монографии автора этой главы также
предприняты попытки пересмотра многих традиционных
положений концепции отрицания отрицания с учетом современного
уровня развития диалектической теории 94. Следует назвать
также сборник научных трудов Уральского государственного
университета 95 и методическое пособие по теме «Закон
отрицания отрицания» под редакцией В. В. Гончаренко и др.96
В указанных работах давалось понимание закона
отрицания отрицания, выходящее за рамки сложившихся
стереотипов.
Предложенная классификация существует только как
теоретическая реконструкция возможных потенций
методологического процесса. В реальной действительности
обозначенные разноплановые формы методологической деятельности
сливаются в единый живой акт познавательно-деятельностно-
го отношения субъекта к объекту. Сам такой акт может иметь
место только в ситуации, где методология дана в действии
при решении конкретных, практически-познавательных
проблем. Такой методология предстает за пределами ее
философского рассмотрения, в сфере ее непосредственного
применения. Здесь же мы ограничимся только теоретическим
обзором методологических функций закона отрицания
отрицания.
Методологическая ориентация. Философское знание в этом
случае играет роль мировоззренческого фона, на который
проецируются отдельные события и познавательные
ситуации. Этот фон образован широкими общефилософскими
обобщениями. Он не определяет способ деятельности субъекта,
но формирует познавательную позицию субъекта, его
готовность к деятельности. Мировоззренческий фон определяет
стиль мышления, логику рассуждений субъекта, его позицию
в подходе к материалу оценки и предмету деятельности.
Ситуационная актуализация мировоззренческого фона проис-
158

ходит в основном на интуитивном уровне, хотя субъект и
в состоянии рационально объяснить связь своих конкретных
поступков и решений с определенными мировоззренческими
максимами. Механизм подобной актуализации теоретически
не описан, но он, безусловно, существует. На практике,
однако, можно встретиться с весьма упрощенным
представлением о нем как о способах прямого превращения цитат в
формы деятельного отношения к миру.
Именно ориентирующая функция чаще всего имеется
в виду, когда говорят о методологической роли закона
отрицания отрицания. Традиционным в советской литературе
стало подчеркивание значения диалектически понимаемого
отрицания как принципа, определяющего подход субъекта к
переходным процессам. «Философское понятие отрицания
существенным образом детерминирует адекватность мысленного
воспроизведения разного рода объективных переходных
процессов» 97. Фактически в этом же плане раскрывает
методологическую потенцию диалектического отрицания А. И. Зе-
ленков 98. Весь пафос перестройки состоит в отрицании обра-
ва действий и мышления застойного периода.
О методологическом значении установки на отрицание как
главном принципе диалектического отношения ко всему
существующему писали К. Маркс и Ф. Энгельс. При этом
отрицание они рассматривали как главную методологическую
установку закона. С позиций диалектики нет неизменной и
вечной предметно-вещной среды. Нет неизменных условий
существования общества и человека. Нет вечных истин и
абсолютного знания. Все течет, все изменяется. «Для
диалектической фидософии,— писал Ф. Энгельс,— нет ничего раз
навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и
во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не
может устоять перед ней кроме непрерывного процесса
возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от
низшего к высшему» ". Эта мысль Ф. Энгельса прямо
перекликается с определением, которое дает диалектике К. Маркс:
«В позитивное понимание существующего она включает
в то же время понимание его отрицания, его необходимой
гибели, каждую осуществленную форму она рассматривает
в движении, следовательно также и с ее преходящей
стороны, она пи перед чем не преклопяется и по самому существу
своему критична и революционна» 10°.
Отрицательность — это то абсолютное, что применимо ко
всему на свете, кроме субстанции и ее фундаментальных
атрибутов. Идея отрицательности является столь же древней,
как и сама человеческая рефлексия. Ее ориентирующая
сила — абсолютна, она, по существу, не знает исключений.
159

Идея изменчивости настолько общепринята в качестве
теоретической и практической установки, что вряд ли нуж-»
дается в особом доказательстве. Что здесь, однако, надо
добавить, так это то, что формы и способы, этапы и рубежи
отрицания не выводятся из самой идеи изменчивости. Они
могут быть определены только исходя из анализа самого
реального процесса. Лишь в этом случае абстрактно
установленные требования закона начинают выражать
действительную, конкретно-историческую определенность и становятся
руководством к познанию и непосредственному действию.
Вместе с тем наше отношение к миру на практике
уравновешено установкой на относительную устойчивость и
временную стабильность всего существующего. В той мере, в
которой верно, что все течет и изменяется, верно и то, что
ничто не растекается до аморфной неопределенности, на всем
существующем лежит печать организации, упорядоченности,
определенности.
В качестве более конкретной методологической
установки, интегрирующей в себе то и другое, может быть назван
центральный принцип закона отрицания отрицания —
рассмотрение всякого движения и развития как процесса
циклического чередования устойчивости и изменчивости,
отрицания и полагания, порождения противоречий и их
разрешения. Эту методологическую установку можно рассматривать
как самую специфическую, в наибольшей степени
воплощающую в себе те особенности развития, которые получили
отражение в законе отрицания отрицания. Установка на
цикличность означает требование рассматривать всякий процесс как
системно организованный, целостный акт, имеющий свои
исходные и конечные состояния. Она означает, далее, при-
внание не только непрерывности всякого процесса, но и его
дискретности, способности распадаться на периоды, этапы,
ступени и т. д. Внутренняя организация и соотнесенность
этих периодов как раз и выражена в законе отрицания
отрицания. Цикл есть суммарное выражение механизма и итога
этого развития.
Цикличность — одна из наиболее древних и
фундаментальных методологических требований, которыми с
незапамятных времен человек руководствовался в своей
теоретической и практической деятельности. Несмотря па то что во
многих случаях цикличность неявно выражена, что циклы
на практике могут прерываться, накладываться друг на
друга, суммироваться, порождая такие деформированные
периоды, в которых уже трудно увидеть «чистый» цикл. Можно
назвать ряд областей, в которых ориентация на цикличность
составляет основу наших действий и поступков: биологяче-
160

ские и физиологические процессы в нашем теле, домашнее
хозяйство, земледелие и скотоводство, производство и
общественно-политическая жизнь.
Установку на цикл не следует отождествлять с
возвратом и повторяемостью как моментами циклического
развития. В возврате и повторяемости цикл выражен со стороны
конкретного результата. В понятие цикла включено также
представление о структуре процесса, ведущего к такому
результату. Идея структуры процесса есть главное в
понимании цикла.
Цикличность — необходимый признак всякого развития,
поскольку его основу составляют такие фундаментальные
процессы, как порождение и снятие противоречил.
Ориентация на циклы абсолютна и не знает исключений.
Само собой разумеется, что в идее цикличности еще
ничего не говорится о конкретной природе рассматриваемого
процесса. Опираясь только на идею цикличности, нельзя сделать
содержательных рекомендаций, касающихся, например, сева
или уборки урожая, хотя циклический процесс лежит здесь
прямо на поверхности. Как и в других подобных случаях,
чтобы стать руководством к действию, методологический
процесс должен вобрать в себя информацию о роде и виде
теоретической и практической деятельности.
Методологическое конструирование. Термин, насколько
нам известно, введен А. Л. Симановым ,01. Им обозначается
такая форма методологического использования философского
знания, когда оно составляет центральную содержательную
идею или фундаментальную основу научного знания. Такую
методологическую роль играет, например, материалистическое,
понимание истории. При методологическом конструировании
философская идея не только включается в содержание
научного знания, по определяет структуру и форму его
организации, его разработку и движение. Методологическое
конструирование связано с теоретической обработкой значительного,
конкретно-содержательного материала и требует создания
специальных методик. Однако эти методики не имеют
характера формальных рекомендаций. Они ситуационно
конкретны и в значительной своей степени определены гой
содержательной идеей, которая задает направление
теоретического развития знания.
В конструирующем воздействии на теоретический процесс
методологический потенциал закона отрицания отрицания,
по нашему мнению проявляется с наибольшей силой и в
наибольшей степени. Закон отрицания для Гегеля — это само
бытие духа, способ его саморазвития и самодвижепия. Этот,
закон формулируется Гегелем не в виде его логической схе-
11-2261
161

мы, а в форме организационного принципа самодвижения
категорий, теоретическую модель которого представляет
известная формула: тезис — антитезис — синтез.
Конкретный случай методологического конструирования
рассмотрен нами в монографии на основе разработки К.
Марксом концепции коммунизма. Анализ ситуации подсказывает,
что задолго до теоретического обоснования необходимости
наступления коммунизма К. Маркс в «Капитале» делает
вывод о неизбежности коммунизма на основе рассмотрения
логики появления и снятия основного противоречия в развитии
человека, его отчуждения и последующего упразднения
отчуждения 102.
Можно ли, однако, применить эту методику не к истории
с целью реконструкции уже прошедшего пропесса, а к
настоящему и будущему? Думаем, что да. Попробуем показать
это на прогнозировании такого элемента политической
системы социалистического общества, как демократия.
Развитие демократии, как это отмечалось на XIX
Всесоюзной конференции КПСС, является «неотъемлемой
составной частью перестройки» ,03. Глубокая реформа
политической системы требует определения направления ее развития,
проведения мероприятий, направленных на укрепление
народовластия. Тем самым проблема выводится из рамок чисто
теоретического рассмотрения вопроса на уровень
практических действий. Какими принципами руководствоваться в
решении этой проблемы?
Демократия как социальный инструмент управления,
основанный на непосредственном участии в нем всего
взрослого дееспособного населения, зарождается на доклассовой
ступени развития общества, в рамках родо-племенной
общности. Она была обусловлена примитивной технологией,
численно небольшими трудовыми объединениями, отсутствием
социального разделения труда и господством коллективных
форм деятельности. Демократия вырастает здесь
естественным путем, из досоциальных форм общения. Поскольку она
основывалась па непосредственном участии в управлении
всего коллектива, она получила название «непосредственной
демократии».
С появлением социального разделения труда на основе
усложнения технологии производства и роста объема
решаемых обществом задач вместе с увеличением численности
занятых в производстве людей возникает форма
опосредованного управления на базе представительной организации власти,
которая сначала организационно, а затем и по существу
оказалась отрицанием непосредственной демократии.
Пройдя длительный путь эволюции, включающей формы
162

тиранических и тоталитарных режимов, выхолощенной
представительности буржуазных демократий, деформированной
административно-бюрократической власти аппарата,
представительная власть в условиях социализма обрела вновь
утраченные ранее черты действительной представительности,
породив новую форму демократии — общественное
социалистическое самоуправление. Социалистическая демократия
реализуется в двух своих основных формах —
представительной и непосредственной демократии.
Каковы дальнейшие перспективы развития и
сосуществования этих двух форм в рамках социалистического
самоуправления? В литературе было высказано предположение,
что переход к общественному коммунистическому
самоуправлению будет связан с полным «исчезновением»
представительности и утверждением непосредственной
демократии 104.
Выдвинутый тезис, на наш взгляд, является по меньшей
мере спорным. Не касаясь содержательной стороны вопроса,
оценим выдвинутый тезис с точки зрения его
методологической обоснованности. Второе отрицание, рассмотренное
с точки зрения его формального статуса, не означает ни
абсолютного возврата к исходной форме, ни полного отказа от
результатов первого отрицания. Существующая между тезисом
и антитезисом структурная связь определяет такое движение
нашего мышления, которое предполагает, даже без
обращения к их реальному содержанию, связь второго отрицания
с синтезом тезиса и антитезиса, в рассматриваемом случае —
демократии непосредственной и представительной.
Поэтому не ликвидация представительности, а возврат
к ее действительно народной форме, обеспечивающей
полновластие Советов — вот тот магистральный путь, которым
должпо идти, как определила XIX Всесоюзная конференция
КПСС, развитие нашей политической системы 105.
Такой вывод находит свое подтверждение и в
содержательном анализе процесса. Ведь отрицание непосредственной
демократией представительной означало не только утрату
целого ряда нравствепно позитивных и гуманных принципов
управления, сложившихся на стадии первобытнообщинной
формации, но и создание новых, в итоге обладающих более
высокими социальными ценностями форм управления
общественной жизнью 106. Человечество, даже если бы и захотело
этого, не могло бы отказаться от представительности и
вернуться только к формам непосредственной демократии, из
которых оно выросло уже на заре цивилизации.
Такой вывод не может считаться окончательным. Это
только прогноз, методологически сконструированный на прин-
11*
163

ципах закона отрицания отрицания. Но он не бесполезен.
Он позволяет целенаправленно организовать изучение
действительных тенденций развития непосредственной и
представительной демократии с целью определения наиболее
вероятного характера их синтеза.
Методологический синтез связан с использованием
философских обобщений при обработке эмпирического материала.
Его принципы были разработаны И. Кантом в связи с
анализом им форм рассудочной деятельности, основанной на
применении категорий. В нашей литературе понятие
методологического синтеза в форме термина «категориальный
синтез» встречается, по-видимому, впервые у В. Ф.
Асмуса 107. Развернутое рассмотрение категориального сиптеза
дано в работах Т. А. Артюха 108 и Н. К. Вахтомина 109.
Механизм методологического синтеза в достаточной мере не
разработан, хотя и представляется интуитивно ясным. На уровне
общих методологических построений он рассматривается как
форма «наложения» философского знания на эмпирический
материал, хотя сам этот термин как таковой оспаривается,
поскольку не отражает сложную форму
специально-научного и философского синтеза.
Смысл методологического синтеза состоит в том, что
благодаря этой процедуре чувственно-эмпирическому и предметно-
содержательному знанию дается философская интерпретация.
Благодаря подведению конкретпо-научного знания, или
эмпирически установленной закономерности под более общий
закон, в итоге — под закон диалектики, возрастает
значимость установленного процесса, или найденной
закономерности. Не преследуя цели информационного увеличения
знания, такое обращение к философии способствует его более
глубокому пониманию.
С этой точки зрения становится ясным смысл известной
ссылки К. Маркса на закон отрицания отрицания в конце его
рассуждений об экспроприации экспроприаторов. Как
известно, доказав необходимость восстановления общественной
собственности через социалистическую революцию, К. Маркс
характеризует этот процесс как отрицание отрицания по.
Несмотря на кажущуюся бесполезность этой ссылки на
закон, произведенной после того, как исследование
выполнено и нужное положение обосновано, в ней заключен
глубокий смысл. Эта ссылка — не диалектические костьпи для
недостаточно аргументированной идеи. Смысл ее в другом.
Подводя реалъпый процесс, наступление которого доказано,
под более общий закон, К. Маркс тем самым придает ему
форму необходимости и всеобщности. Благодаря такому
подведению возрастает значение установленной неизбежности»
164

которая становится теперь уже не просто неизбежностью,
а проявлением той фундаментальной основы, на которой
зиждется мир. Теперь победа коммунизма над капитализмом
предстоит уже не только как неизбежность особого
процесса — развития форм собствеппости, а как проявление
универсальной необходимости, которая особым и специфическим
образом реализуется в развитии форм собственности.
Неизбежность, таким образом, поднимается, благодаря ее
подведению под закон диалектики, от ее особенной и конкретной
формы до всеобщности.
Содержание установленной закономерности при этом не
меняется, но ее теоретическая, мировоззренческая и
идеологическая значимость неизмеримо возрастает. Поднимая
знание над областью, из которой оно извлечено, объяснение
способствует повышению его веса, усиливает значимость
заключенного в нем содержания.
Методологический one рационализм. Этим термином
обозначают методологическую деятельность, основывающуюся
на приложении к исследуемому материалу операционных
приемов, более или менее внешних этому материалу, с целью
его упорядочения и выделения в нем теоретического
содержания. Это такие приемы (иногда их называют методами),
как формальнологическое и диалектическое обобщение,
идеализация, определение, деление, классификация, анализ и
синтез, индукция и дедукция, определение меры и ее границ,
математизация и моделирование, построение вывода и
систем исчисления.
В этом же духе решается и вопрос об операционном
применении структурных элементов закона отрицания
отрицания к исследуемому материалу. Нормативность,
формируемая па основе закона отрицания отрицания, имеет
достаточно широкий аспект применения начиная от принципов,
регламентирующих форму диалектического отрицания, до
правил анализа возврата и повторяемости.
Проблема регламентации отрицания достаточно хорошо
исследована в советской литературе. Остановимся поэтому
на возврате и повторяемости. Это — важнейшее следствие
развития, осуществляющегося через порождение и снятие
противоречий. Оно наступает объективно, в силу
складывающегося соотношения элементов устойчивости и
изменчивости в цикле отрицания отрицания. Мы не можем
«потребовать» от процесса, чтобы он породил вновь свои исходные
формы или чтобы он ритмично воспроизводил какие-то
элементы своей структуры. Однако понимание механизма
возврата и повторяемости важны для построения теоретической
модели процесса.
165

Покажем это па одном примере. В начале XX в., накануне
первой демократической революции в России, Г. В. Плеханов,
исходя из опыта Вандеи, рассматривал крестьянство как
реакционную силу в буржуазно-демократической революции.
В условиях России начала XX в. он ожидал повторения
событий конца XVIII в. во Франции, предполагая повторение
соответствующей расстановки сил и в наступающей революции.
Исходя из этого он сделал вывод о буржуазии как гегемоне
революции в России и пролетариате как союзнике
буржуазии. В соответствии с этим оценивались и перспективы
грядущей революции как чисто буржуазной. Схема рассуждений
Г. В. Плеханова исходит из понимания повторяемости как
механического порождения сходных следствий сходными
причинами.
По-ипому методологический принцип возврата и
повторяемости использовал В. И. Ленин. Он также исходил из
опыта прошлого, но в буржуазно-демократической
революции в России видел революцию, не просто повторяющую
схему ранних буржуазных революций, а делавшую это в новых
условиях и при новой расстановке сил.
Эта революция, с одной стороны, делает то, что должна
делать революция, разрушающая феодально-ремесленную
систему экономических отношении. В этом смысле она
повторяет те революции, которые были до нее. Данное повторение,
однако, не имеет формы механического тиражирования.
В рамках ранних буржуазных революций идет первая
фаза отрицания докапиталистических общественных
отношений: разрушение феодальной экономической системы и
экспроприация мелких товаропроизводителей. Революция в
России начинается в условиях, когда эта экспроприация зашла
уже достаточно далеко. Главная цель революции остается
прежней — разрушение экономических отношений дотовар-
цого производства. При этом капитал уже выступает как
экспроприатор, поглотивший некапиталистического
товаропроизводителя.
В этих условиях буржуазно-демократическая революция
в России становится делом не столько буржуазии, сколько
рабочего класса, стремящегося не просто к экспроприации
комещиков, но и к «экспроприации экспроприаторов», к акту
восстановления исторической справедливости, нарушенной
буржуазией в ходе первой экспроприации. Примечательно,
1 то именно эту формулу отрицания отрицания из
«Капитала» В. И. Ленин воспроизвел в работе «Что такое «друзья
народа» и как они воюют против социал-демократов?»,
характеризуя расстановку сил накануне
буржуазно-демократической революции в России М|. Буржуазно-демократическая
1С6

революция эпохи империализма, будучи по задачам, формам
и методам повторением революционности буржуазной, по
окрываемым ею перспективам являются
противоположностью буржуазной революции. Буржуазно-демократическая
революция повторяет буржуазную революцию в том же
смысле, в каком экспроприация буржуазии повторяет
экспроприацию ею мелких товаропроизводителей.
Установка на «возврат» и «повторяемость» ориентирует
исследователя в материале и одновременно ограничивают
и регламентируют его в осуществлении таких операций, как
сравнение, сопоставление, различение, отождествление,
выявление смысла в терминационно сходных, но ситуационно
различающихся процессах.
Методология построения стратегии исследования
предмета. Задача стратегии исследования — определение
последовательности рассмотрения предмета, способов мысленного
движения по объекту. Понятие способа «движения по объекту»
достаточно широко используется в советской лиетратуре. Им
определяется порядок и последовательность рассмотрения
объекта: исходный пункт и конечный результат
исследования, направленность и логическая форма мысленного
обозрения объекта, способы и приемы организации материала.
Наиболее разработаны две такие стратегии — исторический и
логический способы движения по объекту. Логический способ
существует в двух основных разновидностях: в форме
аксиоматического метода и способе восхождения от абстрактного
к конкретному.
Благодаря тому что обе указанные стратегии были
практически реализованы К. Марксом в «Капитале» и
теоретически охарактеризованы им и Ф. Энгельсом, а в
последующем стали объектом тщательного философского анализа, мы
можем в настоящее время говорить о достаточно
разработанном механизме построения методологической стратегии
познания объекта.
Мысленное движение по объекту, определяемое законом
отрицания отрицания, будет различным в зависимости от
того, какова природа исследуемого объекта и что субъект
хочет знать об объекте. Однако независимо от того ц другого
можно сформулировать ряд общих требований, которые
явились бы достаточно продуктивными при исследовании любых
ситуаций.
Закон отрицания отрицания характеризует реальное
развитие как дискретный процесс, складывающийся из
отдельных и завершенных периодов. Каждый такой период имеет
свое начало и конец и, следовательно, свою исходную и
конечную фазы. Поэтому и теоретическое движение по объекту
1Ü7

в соответствии с его реальной формой бытия должно
начаться с его исходной структуры.
Выбор исходной познавательной структуры не зависит от
произвола субъекта. Главный объективный критерий исход-
ности — возможность, опираясь на нее, можно дать
системное, достаточно полное и адекватное описание объекта,
построить его теоретическую модель. Исходная форма может
быть представлена двумя принципиально различными
состояниями: начальной фазой процесса, например мелким
товарным производством как условием и предпосылкой
капиталистического товарного производства, или базисной структурой
относительно устойчивого объекта, например товаром как
клеточкой капиталистического производства.
При исследовании процесса то, что берется в качестве
исходного пункта познавательного движения по объекту,
в общем и целом совпадает с отправной фазой самого
развития объекта на данном этапе его существования. При
исследовании структуры объекта его состояние за время познания
практически остается неизменным. В этом случав движение
по объекту воспроизводит не его реальный генезис и
продолжающееся развитие, а его синхронно существующую
организацию. С определения ее ядра в этом случае и
начинается движение по объекту. Исходной структурой в данном
случае является логическая клеточка целого, из которого
потом теоретически строится вся система.
Рассмотренные методологические принципы
характеризуются тем, что они не дают конкретных знаний об объекте.
Эти последние определяются не методологией, а содержанием
самого исследуемого объекта. Однако организация зпаний,
глубина их содержания, логика получения знания — все это
следствие применения методологических принципов,
выведенных из исследования диалектики в целом и ее конкретных
законов в частности.

Глава 111
СПЕЦИФИКА КАТЕГОРИЙ «ОТРИЦАНИЕ»
И «ПОЛАГАНИЕ» В СОЦИАЛЬНОМ ПОЗНАНИИ
И ЭСТЕТИКЕ
1. Категории отрицания и полагания
в домарксистской общественной мысли
Исследование содержания и соотношения данных
понятий на этапе «предыстории» имеет непреходящее значение,,
поскольку оно позволяет раскрыть особенности стихийных
форм диалектики в общественной мысли различных
общественно-экономических формаций.
Идею неуклонной деградации общественной жизни путем
последовательного отрицания различных форм
жизнедеятельности мы иаходим у Гесыода. Изображая утопию «Золотого»
века» жизни людей, фактически близких к богам, он
противопоставляет ему последний, пятый железный век всеобщих
бедствий и раздоров.
С точки зрения формационной типологии истории
духовной культуры здесь мы имеем дело пе столько с
характеристиками нового нарождающегося общества, сколько с
мифологическим отражением неуклонной деградации,
предшествующей мощной цивилизации соседней Азии,
превратившейся в Персидскую, во времена Гесиода уже постоянно
дряхлеющую военно-деспотическую империю.
Взгляды Гесиода обусловлены тем, что древнегреческая
философия возникла па окраине греческого мира —
побережье Малой Азии, подверглись влиянию крито-микенской
культуры, уходящей своими корнями в Вавилон, Финикию,
Египет (что отражено в мифах о похищении Европы из Азии,
о Персее) 1. Неслучайно персофильские настроения были
сильны в слоях родовой земледельческой аристократии,
тоскующей по сословнообщинной, кастовой структуре Восточной
деспотии даже в период греко-персидских войн. «Старых
родителей скоро совсем почитать перестанут,— сетует Геси-
од,— правду заменит кулак» 2. Здесь мы еще имеем дело*
с реакционной мифопоэтической утопией, отрицающей
прогрессивность только нарождающегося рабовладельческого
общественно-экономического уклада. Этот момент важно
учитывать при рассмотрении взглядов Гераклита и Пифагора,
формально также принадлежавших, как и знаменитый отен.
169

трагедии Эсхил, к родовой аристократии, однако постепенно
порвавших с политическими идеалами своего сословия
и фактически ставших идеологами качественно новой
цивилизации.
Для Гераклита железный век — это уже не последняя
степень деградации, а исходная бытийная характеристика
общественной ж^гни. Причем в социально-политических
идеалах среди железных орудий, являющихся символом
рабовладельческого экономического уклада, он откровенно
отдает предпочтение не сохе, а мечу. Войпа и насилие —
необходимый атрибут жизни общества 3. Здесь, конечно,
отразились и особенности драматической эпохи греко-персидских
войн, по главное — насилие — необходимая предпосылка
утверждения рабовладения. Поэтому полагание огня в
качестве первоосновы бытия у Гераклита это не только
аллегория субстанции космоса и мироздания, в максимальной
степени отражающая его изменчивость. Это еще и символ,
олицетворение общественной жизни; именно огонь и меч стали
предпосылкой создания низшей социальной группы рабов
непосредственных производителей нового общества. Геракли-
товский идеал социума противоположен и даже враждебен
идее вечной гармонии Пифагора, явно ориентируемой на
полагание созидания и прежде всего духовной деятельности
как основы успешного развития общества. Неслучайно само
понятие гармонии Пифагор выводил из числовых сочетаний
и гармонии звуковых рядов.
Гераклит полемизирует с Пифагором. По его мнению,
война, а не духовная гармония — основа приобретения
благосостояния, непрерывного воспроизводства жизненных средств.
Поэтому воистину «все обменивается на огонь, и огонь на
все,— подобно тому, как золото (обменивается) на товары,
а товары — на золото» 4. Гераклит упрекает Пифагора за
непонимание того, «как расходящееся с самим собой приходит
в согласие, самовосстанавливающуюся гармонию лука и
лиры» 5. Образ построен на внешнем сходстве лука и лиры как
своеобразном зрительном олицетворении тождества
взаимоотрицающих противоположностей.
Однако внешне противоположные, эти общественные
теории, по сути, дополняют друг друга. С одной стороны, эпоха
-зарождения цивилизации — это эпоха непрерывной борьбы
различных классовых сил, взаимно отрицающих друг друга.
Не только природа, а и общество стоит перед глазами
Гераклита, когда он пишет: «Огонь живет смертью земли, воздух
живет смертью огня, вода живет смертью воздуха, а
земли — смертью воды» 6. Но отрицать нечто уже означает для
Гераклита полагать иное. «Смерть земли — рождение воды,
170

смерть воды — рождение воздуха, (смерть) воздуха —
(рождение) огня, и обратно» 7. Поэтому он критикует Пифагора
за непонимание единства полагания и отрицания.
«Продолжая в духе Гераклита, можно сказать, что Пифагор...
признал одну из противоположностей (предел, единое,
покоящееся, прямое, светлое и т. д.) за вечно положительное»
а другую (беспредельное, многое, движущееся, кривое,
темное и т. д.) — за вечно отрицательное» 8. Однако не все, что
положено, установлено, покоится, является положительным^
«Противоречивость сближает, разнообразие порождает
прекраснейшую гармонию» 9.
Вместе с тем Пифагор зафиксировал важнейший момент
развития раннего полиса — его ориентацию на созидание как
основу, подлинный внутренний источник получения
материальных и духовных благ. Неслучайно, государство, созданное
для войны и на деле воплощавшее общественный идеал
тотального отрицания Гераклита — Спарта погибло прежде
всего в силу неуклонной духовной деградации 10. Для
прогрессивного развития производительных сил союз лиры и
лука всегда оказывается совместимым лишь до определенного
предела.
Взгляды на общественную жизнь Демокрита, Сократа и
Протагора отражают высший расцвет полисной демократии,
наиболее быстрые темпы социально-экономического,
политического и духовного развития античной цивилизации.
Наиболее характерная особенность всех учений этою периода —
стремление к обоснованию гармонии, единства личности и
общества, при которой развитие первой не отрицает, а
напротив, полагает процветание государства. Так, Протагор,
провозгласивший знаменитый тезис: «Мера всех вещей
человек», вовсе не усматривает противоречия данному тезису
в том, что государство, создав законы, сообразно им
заставляет повелевать и повиноваться. А преступающего законы
наказывают, однако не ради самого наказания, а исправления
человека. Следовательно, цель насилия не в постоянном
принуждении, а лишь в исправлении отклонившегося от прямой
траектории гражданских добродетелей демокритовского
атома — индивида. Оно еще уживается с абсолютным
детерминизмом законов полиса, полным отрицанием случайности и
способствует их неукоснительному исполнению. Поэтому
Сократ имел все основания для того, чтобы провозгласить:
свобода — «прекрасное и величественное достояние как для.
человека, так и для государства» п.
Для Демокрита также стремление к личной свободе еще
не отрицает, а наоборот, с необходимостью пред-«полагаем»
строжайшее соблюдение законов «по правде».
171

Последующий период развития греческого общества
характеризуется неумолимой утратой единства индивида и
общества, связанной с кризисом полисной системы. Все сильнее
полагание функционирования одного становится возможным
лишь за счет отрицания другого. Платон ориентирован на
отставание самостоятельного статуса личности, внутренний
духовный мир которой как бы содержит в себе мир
объективных социальных ценностей и полагается из их небытия
самостоятельного ипдивида в бытие социума. Его концепцию
характеризует отрицание идеальным реального
(субъективное сознание «разрастается» до идеального объективного
космоса). Последовательному взаимному отрицанию
различных государственных форм он «противополагает» идеальную
модель общества, исключающую наблюдающуюся в
действительности деградацию тирании. При этом великий мыслитель
не всегда последователен. Помещая во главе общества
олицетворяющих интеллектуальную мощь философов, он второе по
значению место в этой утопии отводит воинам, находящимся
в иерархии общественной полезности выше земледельцев.
Постоянно провозглашающееся равенство с не меньшим
постоянством отрицается мелочной регламентацией всех
сторон жизни общества, казарменным нивелированием. Эта
непоследовательность — результат противоречия в самой
действительности. Восходящий к Гераклиту
полумифологический стиль, ориентация на прошлое, куда и помещается
общество утопии, являются отражением не столько
аристократического происхождения философа, сколько тоски по
полисной жизни, сохранившей простор развитию личности. Но
только неуклонная милитаризация общественной жизни
давала шанс отразить нашествие зарождающихся мощных
Спарты, Македонии, а впоследствии Рима. Время философов
прошло. Начиналось время полководцев. Поэтому
категорически осуждая тираническую форму правления,
олицетворение которой усматривал в Спарте как обществе, целиком
ориентированном на войну, Платон в качестве идеала
противопоставляет государственное устройство, которое
«представляет собой лишь афинскую идеализацию египетского
кастового строя» 12. Однако парадокс состоит в том, что в Древнем
Египте впервые утвердилось государственное устройство,
явившееся моделью для восточных деспотий — Ассиро-Вави-
лонской империи и персидских сатрапий, в формационном
плане типологически близкое именно к отрицаемой
Платоном тирании и государственной системе Спарты. Неслучайно
многие идеи Платона — реформы с целью замедления
развития товарно-денежных отношений, особая организация
подготовки воппского сословия, вмешательство государства
172

в семейно-брачные отношения — были на практике осущег
ствлены как раз в Спарте. Подобно тому как Ксенофопт,
описывая общественное устройство Персии, постоянно
путает его со спартанским 13. Платон, осуждая Ликург (Спарту),
одновременно вынужден полагать ее устройство в качестве
образца. «Тем самым «идеальное» государство сбивается на
осужденный самим Платоном отрицательный тип общества» и.
Аристотель, развивая идеи великого предшественника и
учителя, акцентирует внимание не на роли личности, а на
роли государства, не на возможном, а на действительном.
Современник усиливающегося кризиса греческого полиса, оп
более точен в оценках социального устройства различных
государств. Менее категорично осуждая тиранию, он
осторожней и в оценке Спарты. Трудно согласиться с мнением
В. Ф. Асмуса в том, что Аристотель целиком отвергает
спартанскую организацию общественной жизни. Он
действительно показывает, что эта система, созданная для войны,
губительно сказывается на возможностях созидания во времена
досуга. Но тут же Аристотель подчеркивает, что воинская
жизнь «имеет много добродетельных сторон» 15. Повторяя
критические замечания Платона в адрес Спарты 1в,
Аристотель проницательно замечает близость Спарты Критскому и
Карфагенскому государственным строям, сохранившим
наибольшие пережитки азиатских военизированных, сословных
обществ, пережитков предшествующего азиатского способа
производства. «Вообще эти три государственные
устройства — критское, лакедемонское и карфагенское,— пишет
Аристотель,— до известной степени очень близки друг к
другу и значительно отличаются от остальпых» 17. И вскоре дела-,
ет, казалось бы, неожиданный вывод: «Так обстоит дело.
с государственным устройством Лакедемона, Крита и
Карфагена, которые заслуженно пользуются хорошей славой» 18.
Здесь опять налицо стремление совместить несовместимое —
лук и лиру, меч и соху. Отрицая войны как цель, Аристотель
вынужден их полагать как средство, ведь занятие свободных
граждан искусствами должны обеспечить рабы из
военнопленных. Так Аристотель постоянно нарушает собственный
принцип формальной логики: отрицание определенного
предмета распространяется на все множество, к которому тот
принадлежит 19.
Неслучайно, выдающийся римский историк Полибий,
опиравшийся на умение о государстве и обществе Аристотеля,
последовательно развивая его идеи, приходит к
однозначному полагапию именно Спарты в качестве идеала20, еще
больше смягчая пафос отрицания тиранического устройства
и вслед за Аристотелем сближая Спарту с Критом. Преем-.
173

ником Ликурга, обществом, в котором воплотились все
возможные положительные стороны других видов
государственного устройства, он считал Римскую империю. В Риме,
полагал Полибий, государственная система разработала наиболее
гибкие механизмы торможения социально-политической
активности масс за счет утверждения идеологии
рабовладельческого класса в качестве господствующей, насаждения
иллюзии всеобщего участия всех свободных граждан в
общественной жизни при наличии строгой централизации военной
империи (отсюда идея Полибия о сочетании
демократического и аристократического начала в общественной жизни
империи). Полибий формулирует всеобщий «закон-судьбу»
постоянного прехождения, отрицание одних
общественных форм другими, впервые выдвигая идею всемирной
истории 2|.
Акцентируя внимание на полагании в качестве разумного
и действительного общества Рима, Полибий в конечном итоге
приходит к полному отрицанию всех остальных
общественных устройств, абсолютизируя элементы «порчи»,
деградации, разрушения в их развитии.
Учение Полибия отражает последний этап разложения
и гибели любого антагонистического общества.
Апологетическое стремление вывести из-под действия этого всеобщего
отрицания Рим приводит к представлению циклизма,
замыкания развития на «пульсировании» античной цивилизации
от упадка к новому расцвету. Так, исходная апологетическая
установка на идеализацию Рима отрицает разрабатываемую
идею всеобщности истории, что показывает ограниченность-
итогового вывода стихийно диалектических воззрений всей
античной общественной мысли.
Анализ проблемы отрицания и полагания в
общественной мысли Востока, и прежде всего Китая, где проблематика
поиска оптимального соотношения человека и общества
(государства) получила значительную разработку, приводит
к мысли о наличии аналогий с античной общественной
мыслью. Имеет место та же линия абсолютизации тотального
отрицания, правомерности индивидуального произвола,
представление о государстве как органе диктатуры (моизм) и
полагания гармонии, необходимости управления поданными как
основной функции государства при минимальном
вмешательстве в «естественные» процессы, принуждении как крайней
форме (конфуцианство) 22. На этом основании II. И. Конрад
делает даже однозначный вывод о типологической
идентичности взглядов Полибия и знаменитого китайского историка,
философа истории Сым Цяня. Он считает, что оба мыслителя
были идеологами крупнейших рабовладельческих империй
174

Рима и Хань и что в общественной мысли VIII—II вв. до н. э1
также происходили аналогичные процессы.
Заслуга Н. И. Конрада в том, что он с предельной
заостренностью ставит важнейшие проблемы методологии фор*
мационной типологии культуры, справедливо выступает
против евроцентристской ориентации в оценке роли восточных
цивилизаций Индии и Китая во всемирном историческом
процессе. Однако он не сумел до конца избавиться от европо^
центризма оценки общественной мысли и духовной культуры
Китая через сравнение с античностью, а впоследствии с
Европой эпохи Ренессанса как некими «эталонами» 23. Ведь
процессы развития общественной античной и индо-китайской
цивилизаций мысли, совпадая в фиксации некоторых общих,
абстрактных моментов, качественно отличны, поскольку
отражают зарождение, развитие и упадок отличных формаци-
онных ритмов (рабовладельческой и феодальной формации),
асинхронных во времени.
Сым Цянь, характеризуя последовательное отрицание
различных государственных устройств, концептуально
различает их в отличие от греческих мыслителей, искавших
первоэлементы космоса в физических веществах, огне, воде*
вемле, воздухе и т. д. В соответствии с идеей
последовательной смены шести стихий он формулирует свою идею
общественного круговорота: вода порождает почву — царство
Сюй, Сюй полагает Си (дерево), затем Инь (металл), Чжоу
(огонь), Цинь (вода). Одновременно происходит и отрицание
последующей формой предыдущей (по мере роста дерево
разрушает почву, металл способен уничтожить дерево,
огонь — расплавить металл, вода — погасить огонь).
Следующий цикл начинается с империи Хань как «возвращение к
началу». Однако полагание начала у Сыма Цяня не есть
простое воспроизведепие цикла. «Возвращение к чему-либо
по есть обязательно повторение того, что было. Хапьские
правители вернулись к политике Ся, но не к тому, что было в
эпоху древнего царства. Ханьский режим призвал к действию
духовпые силы человека для того, чтобы продвинуть жизнь
парода вперед. Вернулись к методу, но не к факту» 24.
Ориентация Сыма Цяня на отрицание не как абсолютную
негацию, а пробуждение от инертности, придание народу
импульса творчества, достижение гармонии между
государственными законами (Фа) и нравственными, оспованными
на культурном начале в человеке (Ли), скорее
соответствуют этану восходящего развития формациоиного организма,
близки к сократовско-прогогоровской концепции взаимного
полагания интересов народа я государства. Да и империя
Хань, во-первых, не была такой, в которой рабовладельческая
175

формация достигла своего максимума (рабовладельческий
уклад вообще представлен в китайском обществе в
неразвитом виде) 25э а во-вторых,— Хань — одно из первых
централизованных государственных объединений — еще не
связано с подавлением в максимальной степени развития
духовного производства, подобно Римской Империи, уже вступившей
в этот период в полосу загнивания. Закат феодального
общества Китая, этап подлинных империй и господства идеи
круговорота в традиции неоконфуцианства, отрицающего всякое
восходящее развитие, еще далеко впереди. Это период IX —
XIII вв. начиная с эпохи Сун.
Сама же идея Дао, неба, Брахмана как абсолютное пола-
гание небытия, прекращающего тотальное непрерывное
отрицание в круговороте бытия, с позиций феодальной
идеологии уже нанесла ощутимый удар по концепции
непрерывного круговорота и послужила для дальнейшего развития
стихийной диалектики применительно к общественной жизни 2б,
Это был шаг вперед в понимании взаимодействия отрицания
я полагания по сравнению с теориями античности.
Именно на этой теоретической установке основывается
разработка в рамках феодального мировоззрения
диалектического единства полагания и отрицания, постигаемого через
аереход за пределы эмпирического бытия к сущностному
первоначалу мироздания. «Отрицание исходит из
утверждения, а утверждение существует лишь благодаря отрицанию,
Таково учение об условности отрицания и утверждения. Коль
скоро так, то все умирает, уже рождаясь, и все рождается,
уже умирая, все возможно, уже будучи невозможным.
...Утверждение есть в то же время отрицание, отрицание есть
в то же время утверждение. Отрицание заключает в себе
истину и ложь, утверждение также заключает в себе ложь
а истину. Существует ли после этого какое-либо различие
между отрицанием и утверждением? Или между отрицанием
и утверждением нет никакого различия? Отрицание и
утверждение одного и того же существует лишь в дао» 2/.
Для эпохи зарождения капиталистической общественно-
экономической формации характерна та же тенденция
противопоставления отрицания и полагания во взглядах иа
сущность человека, государство, общество. В учении Маккиавел-
ли, Вико, Гоббса акцент поставлен на негативности,
преходящем характере, отсутствии устойчивости всех социальных
форм, апологии насилия и как крайней формы его
проявления — войны. Диктатура одного над многими —
единственная основа прочного государственного устройства. И такой
подход во многом отражал реальную ситуацию перехода от
-одного формационного организма к другому 28.
176

■ В духе Пифагора — Конфуция в качестве основы государе
ственного устройства Локк и Гердер постоянно подчеркивали
необходимость сотрудничества, гармонию интересов.
Добродетель, а не порок полагаются в основу общественного
интереса и потребности. Однако мыслители Нового времени ушли
значительно дальше своих предшественников в разработке
диалектики общественной жизни. Гераклитовский тезис
о естественности власти одного над многими Маккиавелли
развивал и конкретизировал в целом как учение об
эффективном осуществлении диктаторской власти, превосходящей
по своей откровенной апологии диктатуру, даже легистские
наставления «совершенному правителю» для управления над
«чернью». Гоббс раскрывает истоки тотального
взаимоотрицания индивидов как сущностные атрибуты «природного»,
«естественного» человека, непреходящий побудательный
мотив социальной активности в сугубо отрицательной форме.
Наконец, Вико в идее бесконечного круговорота,
последовательного отрицания различных общественных форм
значительно глубже по сравнению с мыслителями
предшествующих эпох раскрыл закономерности динамичной циклической
пульсации различных цивилизаций прошлого. Самой
цикличности идее всеобщего круговорота (а не только
определенных периодов) в учении Вико был нанесен еще один
сокрушительный удар. У Вико, формально опиравшегося на идею
взаимного отрицания государственных форм, гераклитовская
всеобщая негация все отчетливее обретает контуры закона
отрицания отрицания, «а его учение о круговоротах при всей
метафизичности идеи постоянного «возврата» и повторения
пройденных этапов содержало в зародыше диалектическое
представление о развитии по спирали, с выходом от одного
«круга» к другому на следующей, более высокой ступени
развития человечества» 29.
Абсолютизируя момент полагания предшествующими
этапами истории последующих Гердер значительно
масштабнее по сравнению с Полибием и Сыма Цянем оценивает
всемирно-исторический процесс, подчеркивая его
положительную направленность, необратимость. Наконец, Локк
сущность, основу общественных отношений усматривает в
частной собственности. Он фиксирует начальный этап
зарождения и бурного развития производительных сил при
капитализме.
Что касается мыслителей, в учениях которых с
наибольшей возможной для их времени полнотой воплотилось
понимание диалектики в общественной жизни, то к ним
относятся Р. Декарт и Б. Спиноза, Г.-В. Лейбниц и, конечно, И. Кант
с его идеей «негативной диалектики» и преодолением теоре-
12-2261
177

тических антиномий в полагании практического разума
моральной философии. Однако мы рассмотрим теории
мыслителей, в концепциях общественной жизни которых именно
понятия отрицания и полагания занимают центральное место.
Речь пойдет прежде всего об учении Ж.-Ж. Руссо. Он ближе
всего подошел к идее диалектического единства общества,
государства и народа, сохраняя за последним право как
полагания, так и отрицания, постоянно стремящегося к
бюрократизации и диктатуре государственного аппарата30.
Ж.-Ж. Руссо отрицает необходимость частной
собственности уже не с позиций уравнительного, казарменного
коммунизма, а с точки зрения полагания исходящего из того, что
в основе социума находится постоянное развитие сущностных
сил всего парода (конечно, понимаемого в
буржуазно-просветительском плапе). Перефразируя протагоровскую
максимуму, можно сказать, что для Ж.-Ж. Руссо человек не может
выступать мерой вещей, а служит мерой развития общества
и государства. Отсюда диалектическое представление о
всемирно-историческом процессе как первоначальном отрицании
исходных природных устремлений естественного состояния
в цивилизации «гражданским состоянием», которое вторично
отрицается идеализированным гражданским
демократическим государством на более высокой ступени общественного
развития. Это были выдающиеся идеи великого мыслителя,
по поводу которых Ф. Энгельс писал: «...Руссо видит в
возникновении неравенства прогресс. Но этот прогресс был
антагонистичен, он в то же время был и регрессом... Угнетатели
подвергаются угнетению. Это — отрицание отрицания.
Таким образом, уже у Руссо имеется не только
рассуждение, как две капли воды схожее с рассуждениями Маркса
в «Капитале», но мы видим у Руссо и в подробностях целый
ряд тех же самых диалектических оборотов, которыми
пользуется Маркс: процессы, антагонистические по своей природе,
содержащие в себе противоречие: превращение определенной
крайности в свою противоположность и, наконец, как ядро
всего — отрицание отрицания...» 3!.
Не менее важную роль понятия отрицания и полагания
играют в системе Фихте. Она строится на исходном
полагании «Я есть Я» и мнимом отрицании этого полагания в «не-Я»
с последующим восстановлепием (отрицанием отрицания
в «сверх-Я>>). «Насколько всякому сознанию представляется
безусловным положение тождества «Я есть Я», настолько же
для него очевидно противоположное положение, или
противоположение «пе-Я не есть Я»... Таким образом, второе оспо-
воположение вводит категорию отрицания» 32. Здесь
прослеживается продолжение платоновской традиции. Максимально
178

активное продуктивное воображение «Я» полагает из себя
«не-Я», что отражало реальную историческую ситуацию
неумолимого нарастания противоположности
индивидуального и общего в буржуазном обществе — доминанту
эгоистического расчета отдельного «Я» как основы всей
государственной и правовой системы. Для И. Канта, Ж.-Ж. Руссо, Р.
Декарта исходный мыслительный акт «Я есть Я» или «Я=Я»
еще означал не равенство себе, а равенство перед законом
и моральными императивами любого «Я», любой социальной
монады — гражданина, лишенного всех средневековых
привилегий.
Идея разумного эгоизма предписывала относиться к
другому «Я» одновременно как к себе и, следовательно, в
противоположном «не-Я» усматривался диалектический синтез
«Я» (равного себе) и «не Я» — другого, со своей
неповторимой индивидуальностью. Фихте также признает, что
взаимному отрицанию другого «Я» как «не-Я» предшествует по-
лагание, ситуация взаимодействия с ним. «Разумное существо
не может полагать себя как таковое, если к нему не
обращается призыв к свободному действию... Но если совершается
такой призыв к его свободному действию, то оно должно с
необходимостью полагать разумное существо вне себя как
причину этого призыва...>> 33. Это взаимодействие мыслится
сугубо прагматически — как обезличивание положенного «Я»,
отрицание его индивидуальности и использование его как
средства, а не цели. По существу, И.-Г. Фихте раскрывает иллю-
ворность демократических претензий И. Канта и Ж.-Ж.
Руссо, доказывая, что в обществе, где господствует частная
собственность, уже первые определения отношения человека
к человеку ведут к их взаимному отрицанию. А отношение
«Я» и «не-Я», отношение непрерывной борьбы и взаимных
уступок зафиксировано у И.-Г. Фихте в идее делимости
взаимоотрицающих сторон социума.
Однако безграничное стремление Я к власти над тем, что
еще не стало им самим, желание подчинения не-Я и
становление исходного «Я» в качестве сверхсубъекта одновременно
означает и растворение «Я» в «не-Я». Последовательный
эгоизм свободного «Я» приводит к тому, что оно само
отрицается; индивид «должен погибнуть и, напротив, существует
единственно род» 34. И здесь также имеет место
опосредованное теоретическое отражение реальных моментов ра?вития
буржуазной формации. Утверждение «Я» в качестве
сверхсубъекта на противоположном полюсе порождает
максимальное обезличивание всех остальных Я (да и самого
господствующего класса, растворяющего индивидуальность в
ритуальности внешних предписаний). Отрицание личности ин-
12*
179

дивидуальности гражданина у Л. Фейербаха впоследствии
зафиксируется «только как «род», как внутренняя, немая
всеобщность» 35.
Следовательно, если философия И. Канта была
теоретически отражением французской буржуазной революции, то
философия И. Г. Фихте — отражением ее неизбежных
последствий — французской и прусской военно-бюрократических
империй. Неслучайно Гегель отмечает, что учение Фихте,
претендующее на звание «философии свободы», есть идея
такого устройства, при котором «тюрьма», связанность, узы
все растут» 36.
У самого Гегеля понятие отрицания играет важную роль
в построении системы категорий, именно в тех ее разделах,
где наибольшее развитие получил диалектический метод37.
Во взглядах па общество категория отрицания у Гегеля
фактически подменяется понятием «снятие» и история
впервые предстает как всемирно-исторический процесс, в рамках
которого достижения культуры предшествующей ступени
цивилизации не уничтожаются, а воспроизводятся в снятом
виде в последующей стадии. Таким образом, полагание
противополагается отрицанию и оказывается исходным
положением, то есть принципом изначальной неизменности бытия,
иллюзорности представления о его развитии. Гегель считает
социологию Гоббса с ее абсолютизацией отрицания наиболее
поверхностной формой познания сущности, непонимая того,
что хаос и разрушение неразрывно связаны с
революционным обновлением, созиданием, а снятие на «разумной
основе» 38 невозможно без отрицания отжившего как
несоответствующего разуму — самой объективной действительности.
Шаг вперед в развитии представлений об отрицании и по-
лагании сделал Сен-Симон. Он исходит из идей Гегеля,
отмечая, что «все, что было в прошлом, и все, что произойдет в
будущем, образует один ряд, первые члены которого составляют
прошлое, а последние — будущее. Таким образом, изучение
пути, пройденного человеческим разумом до настоящего дня,
укажет нам, какие полезные шаги остается сделать
разуму на путях науки и счастья» 39. Однако Сен-Симону
чужда апологетика буржуазного общества. Полагание
прошлого как своего рода эталона для предвосхищения
будущего у него связано не с прекращением всемирно-исторического
процесса, а с его ускорением. Сен-Симон подчеркивал
значение Французской революции для отрицания принципов
теологической феодальной системы. В основу классификации
глобальных этапов развития общества он предложил
положить тип господствующей частнособственнической
эксплуатации, что стало важным подспорьем для выработки марк-
180 .

систских представлений в рабовладельческой, феодальной,
капиталистической формациях, каждая из которых, отрицая
предыдущую, создает социально-экономические предпосылки
для революционного отрицания любых проявлений частной
собственности в общественной жизни.
2. Проблема отрицания и полагания
в марксистско-ленинской социологии
Анализ понятий «отрицание» и «полагание» в их
диалектической взаимосвязи еще не получил достаточного
развития в марксистско-ленинском обществознании. В силу ряда
причин и при характеристике закона отрицания отрицания
категория отрицания как бы заслонила категорию полагания.
В значительной степени это связано с имевшими место
проявлениями отнюдь не «детской» болезни левизны в
понимании диалектики общественного процесса в период
деформаций социалистического общества. Именно тогда стал
расхожим варьировавшийся на все лады пример действия закона
отрицания отрицания, когда утверждалось, что бесклассовое
общество по мере развития производительных сил отрицается
возникающим классово-антагонистическим обществом, а
последнее, после завершения периода «предыстории», вторично
отрицается социализмом, сохраняющим определенные черты
первобытного коммунизма. При этом полностью
игнорировалось, что в рамках разлагающейся общины
патриархальное рабство уже связано с формами прямого
внеэкономического принуждения, отнюдь не отрицаемыми последующими
классовыми формациями, а равенство, построенное на нужде
и уравнительности, значительно в большей степени должно
отрицаться социалистическим строем, чем основанные на
преимущественно экономическом неравенстве
демократические учреждения, созданные капитализмом. Более того,
игнорирование этого момента в сталинской концепции
диалектики развития производительных сил как раз
свидетельствует о причудливом переплетении представлений о
коммунизме как качественно более прогрессивном способе
производства и устанавливаемой, декретируемой волевым методом
казарменной общинности40. Это означает, что сталипизм как
течение политической мысли отражает воззрение
значительного в России слоя разлагающейся и деклассированного в
результате первой мировой войны элемента с домелкобуржуаз-
ной, люмпенпролетарской по своему содержанию
психологией41. И по сей день еще сильна психология социальной
общинности, живущей представлениями иждивенчества и по-
131

требительства на основе «уравнительного» передела доходов,
то есть паразитирующая на производительном труде
высококвалифицированных рабочих. Эта социальная общность
является фундаментом и социальной основой бюрократии,
часто скрываясь под личиной «рабочего класса»,
«трудящихся» и т. д.
Важно подчеркнуть, что в определенном смысле закон
двойного диалектического отрицания в то же время
выступает как закон двойного полагания и что его действие должно
рассматриваться прежде всего в плане анализа взаимопола-
гания и отрицания рядоположенных
общественно-экономических формаций. Отрицание в рамках политической
активности революционного класса прежнего общественного строя,
осуществление своей диктатуры не может не оказывать
дестабилизирующего воздействия на весь сложившийся
экономический комплекс. На этапе стихийного всплеска
активности широких народных масс как ответа на революционную
ситуацию меньше всего осуществим идеал одновременной
коренной реконструкции существующей системы социально-
экономических отношений. Идет созидание новых
политических и государственных форм в условиях, когда качественно
более прогрессивный общественно-экономический уклад
находится еще в зародыше и не способен конкурировать с
ведущим по массе производимой продукции (превосходя его
потенциально по производительности труда). Поэтому на
первом этапе революционного отрицания с неизбежностью
наступает рецидив тех или иных форм казарменного
коммунизма. К. Маркс раскрыл сложнейшую диалектику
полагания и отрицания именно анализируя фазы переходного
революционного периода от буржуазной формации к
коммунистической. Он показал, что не второе, а первое чисто
негативное отрицание, по существу, оказывается еще мнимым
полаганием более прогрессивного
общественно-экономического уклада, отбрасывая общество к формам примитивного
обобществления. «Этот коммунизм, отрицающий повсюду
личность человека, есть лишь последовательное выражение
частной собственности, являющейся этим отрицанием. ... Грубый
коммунизм есть лишь завершение... зависти и...
нивелирование, исходящее из представления о некоем минимуме. У
пего — определенная ограниченная мера. Что такое
упразднение частной собственностп отнюдь не является подлинным
освоением ее, видно как раз из абстрактного отрицания
всего мира культуры и цивилизации, возврата к неестественной
простоте бедного грубого и не имеющего потребностей
человека, который не только не возвысился над уровнем частной
собственности, но даже и не дорос еще до нее» 42.
18*2

Следовательно, отрицание в ходе политической
революции предшествующего общественного строя ведет к
сохранению относительно низкого уровня жизни и полаганию
социально-экономических отношений, близких к экономическому
укладу азиатского способа производства 43. На абсолютизации
этого момента насилия, «чистого» отрицания были построены
все концепции, направленные против новой экономической
политики, декларировавшие абстрактное отрицание
буржуазной формации и усматривавшие в малейшем росте
производительных сил опасность ее реставрации. Н. И. Бухарин
отмечал, что к военному коммунизму в определенной
степени применим термин «деструктивный», поскольку сохранение
и воспроизводство одних сфер общественной жизни еще
осуществляется на основе отрицания других. Период военного
коммунизма исключает сбалансированность народного
хозяйства на базе взаимополагания промышленного и сельского
хозяйства, поэтому он вообще не может быть основой
расширенного воспроизводства. «Система военного коммунизма
определялась не тем, что промышленность оживляла сельское
хозяйство и обратно; дело было не в том, чтобы установить
условия, в которых хозяйственные факторы взаимно
оплодотворяли друг друга. Военно-коммунистическая политика
имела своим содержанием раньше всего рациональную
организацию потребления, причем в первую очередь потребление
должно было охватить армию и остатки рабочего класса в
городах» 44. Таким образом, определенный возврат к
первобытному коммунизму есть прерогатива не второго, а первого
отрицания. Отрицание же отрицания предполагает «снятие»,
использование всех достижений материального и духовного
производства капиталистической формации, в том числе
научно-технических достижений, демократических
государственных институтов, духовной жизни (культуры цивилизации).
Причем в данном случае как раз раскрывается диалектика
полагания и отрицания, состоящая в идее «положительного»
упразднения частной собственности. «Коммунизм как
положительное упразднение частной собственности — этого
самоотчуждения человека — ив силу этого как подлинное
присвоение человеческой сущности человеком и для человека;
а потому как полное, происходящее сознательным образом
и с сохранением всего богатства предшествующего развития,
возвращение человека к самому себе как человеку
общественному, т. е. человечному. Такой коммунизм... =
гуманизму...» 45
Социалистическая революция — это такое полагание
позитивных ценностей, всего достигнутого ранее уровня
производительных сил, которое связано с конструктивным, а не
1S3

разрушающим отрицанием исчерпавшего свои возможности
способа производства.
Если речь идет о способе производства коммунистической
формации, то ее идеал связан с переходом к так
называемому экологическому производству, промышленному освоению
биологической формы движения материи (при капитализме
непосредственно в материальном производстве используются
преимущественно физические и химические формы
движения материи). Причем планетарное, или «ноосферное»,
мышление предполагает постепенное уничтожение всех форм
частной собственности, в том числе и представления о
собственности на природные богатства в диапазоне от полезных
ископаемых и богатств мирового океана до кислорода
планеты. В этой связи хотелось бы обратить внимание на важную
деталь: именно классический капитализм XIX — начала
XX в. связан с частной собственностью, при которой род или
клан миллиардеров может концентрировать в своих руках
песметные общественные богатства, во многом не отрицает,
а полагает исходные признаки общинно-родовой формации,
в рамках которой группа лиц (род) или одно из племен
распоряжается богатством общины или системы общин, и в этом
смысле кажущееся наиболее революционным отрицание
буржуазной формацией предшествующих сословно-общиняых
форм во многом является еще мнимым.
Таким образом, понятие «революция» вовсе не выступает
как простое отрицание «эволюции», а составляет сложный
процесс, в рамках которого социальные явления, выступая
в одном отношении как отрицание, в другом оказываются
полаганием46. Процесс волнообразного движения происходит
на основе диалектической связи политической и социальной
революции, зачастую неправомерно отождествляемых:..
Н. А. Симония раскрыл важнейшие методологическое и
мировоззренческое значение концепции волнообразного
развития социальной революции у основоположников
марксизма-ленинизма. Отрицание предшествующей формации
средствами политической борьбы ведет вначале к «забеганию»
с точки зрения внеэкономических методов принуждения
(военный коммунизм), а затем к «откату» так называемой
политической реакции, однако откату к более высокому «центру
тяжести» — демократии, полагающему больший простор для
развития элементов нового уклада 47. Можно было бы
добавить, что в дальнейшем «реакция», зачастую выступая как
политический компромисс (политика бонапартизма),
способствует полаганию и развитию такого способа производства,
который объективно ведет к перерождению и разрушению
самого эксплуататорского класса, однако уже вненасильствен-
184

ными средствами преимущественно экономического
принуждения (например, опиравшийся на третье сословие
дворянский абсолютизм, стремясь утвердиться за счет новых
экономических отношений, объективно шел на самоотрицание себя
как класса).
Как было показано в предыдущем параграфе, с
понятиями отрицания и полагания в общественной жизни
органически связана проблема соотношения экономических и вне-;
экономических форм принуждения. Кроме того, установление-
меры принуждения и убеждения в ходе социальной
революции как стимула общественного развития имеет
непреходящее значение для обоснования несостоятельности многих,
буржуазных социологических концепций. Наряду с
различными левоэкстремистскими, анархическими воззрениями^
представители которых стоят на позициях «тотального»
отрицания, в буржуазном обществознании бытует
плоскоэволюционистское представление о реакционности всякого
революционного переворота, отождествляемого со стихийным,
лишенным всякой созидательности кровавым бунтом, всегда-,
лишь отбрасывающим общество вспять от достигнутого
уровня демократии. Особенно много спекуляций вокруг
исторического значения Великой Октябрьской социалистической
революции 48. Постулируется в принципе неверная
методологическая установка только на мирный переход капитализма
к социализму, автоматическое полагание государственными
монополиями форм обобществления социалистического типа..
Поэтому ни в коей мере недопустимы реформистские
трактовки социал-демократии о «врастании» капитализма в
социализм, вне учета позитивной роли ряда политических
революций. Более того, К. Маркс справедливо утверждал,,
что насилие, революционное отрицание на основе
диктатуры революционного класса — «повивальная бабка»
всякой социальной революции. Вместе с тем, остается
малоисследованной проблема альтернативных вариантов в развитии
революционной ситуации, возможности предотвращения
гражданской войны в таких громадных масштабах, даже
несмотря на иностранную интервенцию 49.
В недавно опубликованных письмах к Луначарскому
В. Короленко отмечал исключительную сложность
социалистического строительства в России, где далеко зашли
процессы деклассирования значительной части населения, не
прошедшего школы элементарной буржуазной
цивилизованности. В. Короленко пророчески предсказал возможность
тяжелой деформации социализма, последствия которой
приведут к массовым уничтожениям творческой интеллигенции,.
а затем и просто представителей квалифицированного труда_
185

Писатель страстно призывал перейти к новой политике, при-
вванной не допустить отождествления революционного
очищающего и созидающего отрицания со слепым разрушением.
«...Между отрицанием собственности анархиста-философа,
далеко заглянувшего в будущее, и таким же отрицанием
простого вора лежит целая бездна. Вору нужно сначала
вернуться назад, выработать в себе честное отношение к чужой
собственности, т. е. то, чему учит «капиталистическая
стадия», и уже затем не индивидуально, а вместе со всем
народом думать об общественном отрицании собственности» 50.
Здесь возникает проблема выявления внутренних причин
свертывания ленинской новой экономической политики,
казавшейся очевидным выходом из тупиковой ситуации
военного коммунизма. Тем более что уже после смерти В. И.
Ленина она доказала свою конструктивность, а Н. И.
Бухарин критиковал идеи теоретического идеолога сталинизма
М. А. Преображенского, выдвинувшего теорию
социалистического накопления и возможности утверждения
социалистического уклада только за счет отрицания мелкотоварных
форм сельского хозяйства — «пожирания» их. Н. И.
Бухарин, показал, что в этих воззрениях первоначальное
капиталистическое накопление уже Петром I осуществлявшееся
за счет, по сути, колониального отношения к крестьянству,
отождествляется с социалистическим накоплением5l. Более
того, К. Маркс дал исчерпывающую характеристику
обществу, основанному на принципах, близких к нэпу, как
диалектического отрицания капиталистической общественно-
экономической формации. «...Капиталистическая частная
собственность, есть первое отрицание индивидуальной частной
собственности, основанной на собственном труде. Но
капиталистическое производство порождает с необходимостью
естественного процесса свое собственное отрицание. Это —
отрицание отрицания. Оно восстанавливает не частную
собственность, а индивидуальную собственность на основе
достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего
владения землей и произведенными самим трудом средствами
производства» 52. Но в таком случае возникает вопрос,
почему произошел «откат» к традиционным формам эксплуатации
крестьянства, использовавшимся самодержавием в эпоху
империализма?
Важно подчеркнуть, что любая социальная революция
проходит тем успешнее, чем в большей степени
возникновение революционной ситуации совпадает с «положенностью»
(то есть одновременно «наличием» и «необходимостью»)
комплекса объективных и субъективных предпосылок в
недрах старого общества. Выступая катализатором уничтожения
186

старых политических форм, революционная ситуация может
наступать и тогда, когда предпосылки перехода к
последующей формации еще не созрели, в неудачный исторический
момент53. Внешними факторами, усиливающими
политическую дестабилизацию, стимулируя политическую революцию
в отрыве от социальной, могут быть эпидемии, неурожаи,
стихийные бедствия, войны. В частности, именно франко-
прусская война во многом стала причиной ряда негативных
явлений в ходе Парижской коммуны, а развязанная
империалистами первая мировая война хотя и явилась прологом
социалистической революции, но затормозила ее восходящее
развитие. В этой связи думается, что в определенном смысле
прав К. Каутский, утверждавший еще в 1905 г. в работе
«Социальная революция», что «революция, порожденная
войной, служит признаком слабости революционного класса.
Иногда она ведет к его дальнейшему ослаблению вследствие
тех жертв, которыми она сопровождается, и того
нравственного и умственного упадка, который большей частью следует
ва войной... Поэтому революция, вызванная войной, скорее
терпит крушение или преждевременно теряет свою
жизненную силу» 54.
Развязанная империализмом война и опасность
интервенции стали фактором замедления темпов социалистической
революции и возрождения, удлинения переходного периода,
который до конца не пройден и сегодня. Поэтому, признавая
плодотворность идеи о «слабом звене», то есть объективной
закономерности победы социальной революции в ареале
среднего, а не высшего развития предшествующего способа
производства, мы пе можем согласиться с предложенной
Н. А. Симония идеей «заимствования», «перенимания»
периферийными экономически слаборазвитыми странами
«прогрессивной» надстройки55. Именно слишком близкое
расположение Франции, Германии и России к буржуазной
цивилизации, воплощением которой стали Англия и США,
обусловило, вопреки мнению Н. А. Симония, многие негативные
аспекты, в особенности созревание социальной
социалистической революции в условиях империалистических войн.
В этом плане В. Королепко преувеличивает степень
гуманизма цивилизованности рабочего класса в крупнейших
капиталистических странах, недооценивает огромное
международное значение Октябрьской революции для развития
форм буржуазной демократии в США и Апглии б6. Что же
касается сильной тенденции к реформистскому
перерождению многих социал-демократических партий в наиболее
развитых странах капитала, то этот процесс с тревогой отмечали
уже К. Маркс и Ф. Энгельс. Особенно ярко это проявилось
187

3 период первой мировой войны и в отношении к странам
третьего мира. Отрицая данное явление, В. Короленко
невольно переходит к идее чисто негативного отношения к
внеэкономическим формам революционного отрицания,
противопоставлению политической и социальной революции.
«Политических революций было много,— пишет он,— социальной
не было еще ни одной» 57.
В действительности история знала целый ряд
победоносных социальных революций, протекавших часто не одно
столетие. Это и переход к рабовладельческому способу
производства в Греции VII—IV вв. до н. э., и мощные социальные
преобразования в Китае, начавшиеся приблизительно в III в.
до н. э., и эпоха буржуазных революций. Поэтому дело не
в том, что формы внеэкономического принуждения вообще
не играют роли в процессе социальной революции, а в том,
что они эффективны лишь на первом этапе политического
переворота, постепенно все уменьшаясь по мере
созидательного строительства нового общества. «По принципу своему,—
писал Ф. Энгельс,— коммунизм стоит выше вражды между
буржуазией и пролетариатом; он признает лишь ее
историческое значение для настоящего, но отрицает ее
необходимость в будущем» 58.
Несколько слов хотелось бы сказать о концепции Ю.
Афанасьева, по сути, отрицающего социалистический характер
революции в России. Думается, автор не учитывает то, что
формирование предпосылок социальной социалистической
революции в Европе и европейской части России началось
задолго до акта политической революции, причем проходило
прежде всего как начавшееся в недрах буржуазного
общества отрицание в структурах духозного производства —
науки, искусства, морали кризисных структур
капиталистических производственных отношений. Эта оппозиция
постепенно перерастала в прямую конфронтацию в искусстве,
философии, науке всем мировоззренческим формам товарного
фетишизма, подготавливала фундаментальные теоретические
основания для перехода в последующем к способу
производства более прогрессивной экономической формации. Без
мощного духовного импульса культуры Европы и России XIX—
XX вв. невозможны были те впечатляющие успехи, которых
достигла наша страна за 70 лет, несмотря на все негативные,
деформирующие социализм тенденции. Достижение и
традиции культуры Франции, Германии и России были
использованы для создания мощной технологической цивилизации
прежде всего в США.
В период революционной перестройки выявление
философского содержания и диалектического единства понятий
188

отрицания и полагания особенно актуально. Ведь стали
очевидными два подхода, основанных на элементах
метафизического противопоставления этих понятий. Сторонники
своеобразного экономического детерминизма абсолютизируют;
вначение экономического фактора в жизни общества, момент
преемственности с буржуазным обществом с позиций
эволюционизма, недооценивая роль внеэкономических факторов
воздействия на личность. Недооценка значения духовных
интересов, непосредственно не вытекающих из экономического
фактора, зачастую ведет к грубым ошибкам в методологии
истории. В частности, трудно согласиться с философскими
воззрениями талантливого экономиста В. Селюяина,
отрицающего созидательный характер революционного
внеэкономического отрицания и дающий модель развития России,
согласно которой алгоритм ее развития изначально полагается
еще в XI в. и остается практически неизменным59.
Хотелось бы напомнить, что Г. В. Плеханов, которому
принадлежит выдающаяся роль в анализе пережитков азиатского
способа производства в России, оценивал Петровскую реформу
(несмотря на все ее издержки) как революционный переход
в развитии производительных сил 60. В. Селюнин и Э. Спун-
де 61 не учитывают, что усиление эксплуатации деревни в
петровскую эпоху все же привело к образованию пусть
застойного, ограниченного в своем развитии капиталистического
уклада, без чего Россию бы ожидала судьба колониальной
периферии и ее вхождение в пятерку наиболее развитых
капиталистических стран к 1913 г. было бы невозможно.
Позиция изначального «негативистского» пути России, по
существу, играет на руку буржуазным историографическим
концепциям русского «византизма», «цезарепапизма» и т. д.62
Не менее опасен и другой креп, при котором достижения
социализма выводятся из неких духовпых истоков русского
народа, выросших якобы на экономической архаике в той
или иной степени благодаря беспощадному аскетизму,
готовности к сознательному самопожертвованию в сталинскую
эпоху. Здесь можио было бы назвать бесспорно иптересную
во многих отношениях, однако не лишенную некоторых
упрощений, выразившихся, например, в идеализации
репрессивного аппарата царского самодержавия, статью В. Кожиповаьз.
Как показал Г. X. Попов в рецензиях на книгу А. Бека
«Новое назначение» и Д. Гранина «Зубр», аскетизм левоэкстре-
мистской революционности с неизбежностью порождает
образование теневой экономики и предельного
мировоззренческого прагматизма, жажду стяжательства и наживы64.
Утверждение духовности через отрицание экономических стимулов
ведет к полаганию экономизма точно так же, как идея само-'
189

регулирующейся через экономический базис, рыиок и
рыночные отношения общественной системы, взятая вне
органической взаимообусловленности с духовным
производством, оборачивается полагайием «теневой экономики»,
нарастанием опасности возникновения мафиозных группировок,
использующих далеко не «мирные» средства принуждения
в реализации своих экономических интересов.
Кроме того, оба указанных подхода оказываются
абстрактно тождественны в неадекватности понимания формационной
типологии русской истории, оценках содержания и всемирно-
исторической роли социалистической революции в России.
В период революционной перестройки
общесоциологическая трактовка понятий полагания и отрицания имеет
непосредственное отношение к решению сложнейших
общественных проблем, накопившихся в обществе. Ведь сама
перестройка призвана решить поистине общечеловеческие
эпохальные задачи. В частности, опираясь на анализ диалектики
отрицания и полагания в общественной жизни, можно сделать
вывод: подлинные эффективные экономические реформы
невозможны вне полагания в определенном отношении в
качестве ведущей сферы духовного производства, связанного
с формированием именно «положительных», то есть
гуманистических, реалистичных, научно обоснованных целей и
идеалов. Духовная жизнь общества, активизация творческого
потенциала масс не находятся в прямой зависимости от
экономического интереса и в определенной степени автономна.
Не будем забывать, что «экономика при всей ее важности
для жизни общества не производит ни науку, ни философию,
ни искусство. Она лишь в большей или меньшей степени
определяет тип этих явлений, которые имеют свои принципы
и основания для существования, свои содержание и
законы» 65. Политика в качестве своеобразного связующего звена
базиса и надстройки может быть реалистичной и
взвешенной только при «уравновешивании» импульсов, исходящих
от духовной жизни и экономики, относительное отрицание
которыми друг друга есть одновременно их взаимное пола-
гание. Проблемы, связанные с преобразованием
материально-технической базы, предполагают опору на высокую
сознательность парода, способность стать выше сиюминутного
материального интереса во имя будущего страны и цивилизации
в целом. Причем обеспечение доверия к перестройке и ютов-
ность отдать ей творческий потенциал невозможно вне
определенных параллельно проводимых форм внеэкономического
принуждения по отношению к антисоциальным, по сути,
преступным силам, тормозящим перестройку. А разумная мера
такого отрицания — «отсечение» всего негативного — воз-
190

можна лишь на основе действительно правового
государства и высокого уровня милосердия в общественном
сознании. По мере усиленного развития механизмов
саморегуляции экономической жизни будут все отчетливее выявляться
те социальные силы, которые, лишь имитируя творческую
активность, в действительности являются баластом для
поступательного становления общества. Развитие социализма
возможно только в том случае, когда духовное и
материальное производство будет развиваться в синтезе, «подстраивая»
друг друга, что будет придавать им внутреннюю целостность
и системность. В настоящее время еще слишком силен
волюнтаристский административный нажим на каждую из этих
сфер, что порождает иллюзию, будто одна из них лишь
отрицает полагание и развитие другой в качестве
самоорганизующейся системы. Только на основе реализации
диалектического взаимодействия материального и духовного
производства возможно диалектическое отрицание нашего
прошлого, предполагающее сохранение и развитие всего
позитивного в социалистической культуре.
3. Категория отрицания и борьба идей
в современной эстетике
(опыт сравнительно-типологического анализа)
Рассмотрение данной проблемы в контексте критики
социологических воззрений буржуазной философии не
случайно. Ведь для буржуазной социальной философии XIX—XX вв.
в целом характерно нарастание иррационалистских, антипо-
8ИТИВИСТСКИХ настроений. Таким образом, значение науки
как формы общественного сознания отрицается исходя из
полагания искусства в качестве сферы, обращенной к
внутренней иррациональной стороне бытия субъекта, будто бы
способствующей полаганию самого этого субъекта во всей
полноте творческих возможностей. Сама западная
философия, в особенности социальная, предельно эстетизируется, из
нее последовательно «вытравливаются» все элементы
системности, категориальности, структурности, которые
оцениваются лишь как проникновение в метафизику идеологии и
политики. Стиль философских произведений зачастую
мифологизируется. Поэтому философскую концепцию нужно не
столько понимать, сколько эмоционально субъективно
воспринимать, отвергая всякие претензии на объективность со
стороны философского знания. Подобный стиль и
методология отчетливо выступают уже у Кьеркьегора, а затем
утверждаются в работах Бергсона, Пи nine, Шопенгауэра, Хайде-
гера, Ясиерса, Адорно, Фромма. Более того, с одной стороны,
191

Гуссерль, Сартр, многие идеологи леворадикального
движения сами являются авторами нашумевших художественных
произведений, а Гессе, Пруст, Кафка, Фриш писатели
нигилистического толкования «гибели человека», в свою очередь,
опираются на экзистенциально-феноменологические позиции,
претендуя на роль носителей философской истины.
Для буржуазных идеологов основа творческой активности
в искусстве может корениться лишь в абсолютном отрицании
гуманистических ценностей всей предшествующей духовной
культуры, созданной для укрепления «слабых»,
«неспособных выжить» самостоятельно людей (Ницше, Шопенгауэр).
-Согласно фрейдистской установке, основанной на абсолюта
зации непрерывности страдания в художественном
творчестве, искусство как раз отражает стремление преодолеть
■комплекс неполноценности, в воображении добиться того
тотального отрицания мира и утверждения подчиняющегося
"биологическим эгоистическим инстинктам некого «сверх-Я».
В этой связи особенно остро и идеологически актуально
стоят вопросы трактовки нигилизма и проблема
положительного героя в русской литературе, которая в
противоположность буржуазному искусству в XIX—XX вв. переживала
огромный подъем, воистину ренессансную эпоху (полагания
прошлого и одновременно диалектического отрицания
изживших мировоззренческих ценностей буржуазной культуры
на основе «снятия» всего позитивного, что содержалось
■в ней).
Однако Писарева, Тургенева и Достоевского многие круп-
-ные философы на Западе считают чуть ли не
основоположниками «нигилизма» в современной буржуазной
«контркультуре». Понятие «нигилизм» в оценке героев Тургенева
употреблял еще Мопассан, а Ницше, на становление
мировоззрения которого огромное влияние оказали произведения
Достоевского, считал его единомышленником и чуть ли не
предтечей его, Ницше, идей всеобъемлющего отрицания.
К сожалению, в русской дореволюционной эстетике от
Мережковского до Вересаева доминировала идея
противопоставления творчества «язычника» Толстого, у которого главным
мотивом якобы является наивно-оптимистическое полагание
непреходящих жизненных ценностей и смыслов, и
Достоевского, будто бы олицетворяющего христианскую негативист-
скую традицию европейской культуры. Отсюда и далеко
идущие социологические выводы о том, что полуазиатскэя
Россия — страна социальной архаики — не только технически,
но и идейно отстала от Запада. А это зачастую приводит
к недопустимым аналогиям в творчестве Толстого и Тагора,
трактовке Достоевского как «недоросшего» до тотального
192

нигилистического бунта, раздавливаемого махиной
государственно-бюрократического аппарата «несчастного сознания»..
Так, Хайдеггер в двухтомнике, анализирующем воззрение
Ницше, рассматривает Достоевского как предшественника
немецкого философа, но не до конца последовательного
всеобъемлющего нигилиста. Здесь он в основном повторяет идеи
Шестова, который в работе «Достоевский п Ницше» оценц-
вал творческие искания великого русского писателя как
неудачную попытку отрицания всей европейской культурно-
рационалистской традиции.
В чем же пафос этого «страстного негативизма», «нетство-
вапия», «нигилизма» Ницше? Это... «пустота, которую
нигилист обнаруживает в окружающей его действительности
точно так же, как и в своей собственной душе, не может полу-*
чить адекватного выражения ни в чем, кроме отрицания —
столь же «пустого» («чистое» отрицание, отрицание как
таковое»), как и сама эта пустота: абсолютное в своей всеобщей
бессодержательности «нет!»... брошенное «ложному» миру,
всей «изолгавшейся» действительности, недостойпой
никакого иного отношения, кроме уничижительно-отрицательного.
Это и есть фаза страстного негативизма — «нет-отношения»
и соответствующего ему «нет-действия» ...каковое не находит
теперь положительного объекта, обладающего незыблемой
ценностью и достойного искреннего поклонения, а потому
выражает себя только отрицательно: в акте все дальше
заходящего разрушения» 6б.
У Ф. М. Достоевского напротив, отрицание всегда
находится в тесной взаимосвязи с полаганием, поиском новых
жизнеутверждающих идеалов. Смерть индивида как апогей
разрушения и отрицания никогда не является итогом 67. Это
лишь средство полагания подлинного, истинного в жизни.
Так же, как и Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский исходит из
того, что перед лицом смерти, небытия очевидным
становится все преходящее, наносное, несущественное в самом бытии.
Этот оттенок в постижении смысла жизни хорошо
зафиксирован в лаконичном высказывании одного из мыслителей
Индии, опирающегося на древнюю философскую традицию
мышления Востока: «Я не верю в отрицание жизни или
отречение от нее. Я всегда любил жизнь... Но это же самое
стремление побуждает меня играть жизнью, пытается заглянуть
за край ее, не быть ее рабом, чтобы мы могли еще больше
ценить друг друга» 68. И в этом плане намного ближе к истине
Д. Мережковский, который в противоположность Шестову
в работе «Лев Толстой и Достоевский» оценивает
Достоевского не как предтечу Ницше— а его антипода (роман «Бе-»
сы» в качестве «антинигилистического»).
13-::ci
193

Что же касается идеи нигилизма в русской литературе
становящегося критического реализма, то он обусловлен
прежде всего неприятием исчерпавших себя отношений
действительности, возникшей на протяжении полного
драматизма истории России XIII—XIX вз. Сюда восходит ускорен-
ность созревания тенденций скептицизма, в меньшей степени
свойственная эпохе раннего Ренессанса в Европе. Русская
литература, подчеркивал Герцен, «не пережила наивного
периода, свойственного нормальному росту. Она зарождается
в сатирах князя Кантемира, зреет в комедиях Фонвизина,
чтобы завершиться горьким смехом Грибоедова, неумолимой
иронией Гоголя и бесстрашным, безграничным отрицанием,
провозглашенным новой школой» 69.
Другой стороной этого отрицания всегда было
стремление отбросить ценности буржуазного мира, преодолеть их,
полагая в основу общественной жизни отношения, основанные
на жизнеутверждающем мировоззрении, не имеющем ничего
общего с ницшеанским нигилизмом. Причем имело место
четкое сознание синхронности процесса упадка в общественной
жизни и кризиса в буржуазном искусстве. «...Великие
произведения совпадают с великими общественными
движениями, с великой верой в религию или верой в скептицизм
(Гомер, Данте, Шекспир) — нынче нет великой веры, ни
великого отрицания» 70.
В. Г. Белинский показал, что нигилизм героев М. Ю.
Лермонтова и И. С. Тургенева есть лишь одна из сторон их
развития, становления, которая переходит во второе
диалектическое отрицание, синтез мировоззрения цельной,
творчески деятельной натуры. Неслучайно именно в эют
период в русской литературе вырабатывается идея
положительного героя, чуждого идеализации, диалектически
противоречивого в своем жизненном пути и формах осуществления
индивидуальной свободы. «Проблема перестройки жизни,
опирающейся на движущие силы действительности,
гражданственность русской литературы выдвинули на передний план
требования нового героя — человека реального действия...
проблема положительных типов, да и сам термин имеет свою
длительную историю в русской литературе»71. Впимапие
к вопросам общественной жизни, характеризовавшее
натуральную (реалистическую) школу, отразилось в беспощадном
отрицании буржуазного строя Запада и русского
крепостничества. Трагедия несчастного сознания у Ф. М.
Достоевского — это трагедия личности, отрицаемой социальной
действительностью, лишь перед лицом смерти, в преддверии полного
отрицания связи с враждебным миром, способной обрести
полнигу своего бытия. «Капитализм создал условия для осо-
194

бого типа безысходного одинокого сознания...— пишет
литературовед M. M. Бахтин.— Отсюда изображепие страданий,
унижений и непризнанности человека в классовом обществе.
У него отняли признание и отняли имя...» 72. В этом, а не tic
внутренней разрушительной сущности ницшеанского сверх-я
и состоит «сложная проблема унижения и униженных.
Поэтому-то, как отмечает другой критик, «русский
отрицательный реализм никогда и нигде не придает своей
критике абсолютного характера» 73. А подобная позиция поиска
подлинных духовных ценностей приводит к тому, что в
творчестве великого Ф. М. Достоевского целые направления
буржуазной эстетической мысли как бы выступают лишь в
качестве взаимосвязанных, лишенных метафизических
крайностей моментов. Так, в персоналистском варианте
«атеистической» религии разрабатывается проблематика мучительной
тяжести свободы безграничного выбора, сложности полагания
своей судьбы в мире, где каждая возможность может быть
иллюзорной, и тем самым привести к отрицанию всех
жизненных устремлений (глава «Великий инквизитор» в
«Братьях Карамазовых»). Экзистенциализм Сартра, Хайдеггера
находит свои истоки в идеях «Записок из подполья»; в
рассуждениях Ясперса о пограничной ситуации «проглядывает»
«методология» «Преступления и наказания».
Однако для русских художников в целом характерен
органический синтез философского и эстетического начал. В силу
качественно иных мировоззренческих ориентации их
произведения не страдают догматическим формализмом сартров-
ских пьес или абстрактным эстетизмом Гессе. В значительной
степени ориентация на ложные фрейдистские
концептуальные посылки привела к снижению эстетической,
художественной ценности произведений Г. Манна, С. Цвейга, С. Моэ-
ма, уже не говоря о полном разрушении художественной
ткани в антиэстетических «озарениях» художников
послевоенного псевдобунтарского авангардизма.
И напротив, только преодолев односторонность
негативизма Ницше, влияние которого еще сильно ощущается в
ранних произведениях, Экзюпери сумел создать
высокохудожественные произведения, отражающие подлинный трагизм
современной эпохи, целиком отрицающие индивидуализм
фактически в духе подлинного реализма, полагающие
необходимость внутреннего единения людей, отстаивающих
гуманистические идеалы. В своем творчестве он ближе
к Л. Н. Толстому, чем к Ницше. В этом же ключе написана
«Чума», в которой Камю сумел отойти от ложных
нигилистических мировоззренческих установок религиозного
экзистенциализма.
13*
195

В явной оппозиции к «голому» нигилизму находятся
выдающиеся художественные произведения западного
искусства второй половины XX в. (например, итальянский
неореализм в кинематографе, а также достижение английской
электронной музыки) 74. Это особенно важно учесть именно
потому, что представители авангардистского крыла в
западном искусстве и эстетике постоянно претендуют на роль
подлинных новаторов и реформаторов. Для них революция
в духовной жизни связана с тотальным отрицанием
предшествующей и «заидеологизированной» культуры
человечества. И в этом пункте экстремистский эстетизм смыкается
с политическим экстремизмом,— от процветающего на
Западе культа варварского разрушения, вандализма по
отношению к культуре вплоть до пресловутой китайской
«культурной революции». Однако такое «отрицание», свойственное
мелкобуржуазному сознанию, оказавшемуся в буржуазном
мире «между двух огней», есть не что иное, как полагание
страха, бессилия перед изощренным бюрократическим
аппаратом эксплуататорского государства. «Абсолютизация
нигилизма отвечает современному состоянию буржуазного
сознания, одинаково страшащегося и революции и стагнации
капиталистического порядка. Здесь прослеживается
своеобразный дуализм нигилизма, его кажущаяся революционность.
Из этого парадокса вытекают две характерные черты
нигилиста: страх перед необъятностью «ничто» перерастает уже
в страсть к разрушению чего-либо, то есть в хоть временно
поддерживаемую надежду победить хаос, спасти человека.
Отсюда следует, что чем неумереннее нигилист, тем глубже
отчаяние и бессилие, скрытые в нем 75.
Верность этого тезиса демонстрируют воззрения столпов
эстетики отрицания Маркузе и Адорно. Так, в работе с
красноречивым названием «Negations» («Отрицания») Маркузе
отстаивает несовместимость каких-либо духовных ценностей
с существующей социальной действительностью. Однако
причины такой несовместимости, взаимоотрицаемости, по его
мнению, в самом обезличивающем характере техники.
Специфика социально-классовых отношений в конечном счете
оказывается производной от «положенного» в основание де-
гуманизирующего характера технического прогресса. По суги,
Маркузе как «теоретик «Франкфуртской школы» видя г
задачу своей философии в критической опенке условий
человеческого существования, отрицающих исторический субъект
как борца за действительные формы «самоосуществлевия» 7в.
Показательно, что даже многие иападные социологи
вынуждены признать, что тотальное отрицание конгркультурой всех
«традиционных идеалов объективно укрепляет те юспод-
196

ствующие институты, против которых она на словах сама
выступает, а безудержное прославление почти
исключительно так называемого поп-искусства во всех его формах
демонстрирует лишь отчужденность экстремистской молодежи» 77.
' Однако категории полагания и отрицания связаны с
реальной проблемой, находящейся на стыке исторического
материализма и эстетики. Конкретизируя мысль Герцена о
совпадении в общем и целом развития искусства с
общественным развитием, необходимо подчеркнуть, что особый
диалогический стиль творческого мышления характерен для
представителей духовного производства в переходные
революционные эпохи, соответствующие этапу зарождения и высшего
развития формациопного организма. В те периоды, когда
в обществе с наибольшей полнотой осуществляется ломка
устоявшихся мировоззренческих стереотипов, отрицание
алгоритмов общественного уклада жизни и, наконец,
отрицание старой организации общественных отношений новой,
максимального пика достигает диалектический характер
восприятия действительности. Конечно «диалогичность»
характерна для всякого творческого мышления, однако
кульминации субъективная диалектика достигает в ренессапсные
эпохи в духовной жизни, когда диалогический стиль в
искусстве становится господствующим78. Причем речь идет не о
раннем ренессансе (например, в Италии XIV—XV вв.,
который многие исследователи считают высшей формой развития
рёнессансного процесса79), а о Высоком Ренессансе80,
творениях Леонардо, Шекспира, Рабле, Баха. Именно в этот
период отрицание прошлого в настоящем окончательно
преодолевает элементы еще простого формального возрождения
древнего как формы недостаточной мировоззренческой
зрелости81 и превращается в подлинное «зарождение», полага-
ние с высших духовных ценностей, которые многие
столетия, постепенно угасая, будут «оплодотворять» образ жизни
нового формационного оргапизма.
В отличие от наивно-оптимистического (светский
гуманизм) и негативистско-религиозного (церковный гуманизм)
раннего этапа Ренессанса возникает мировоззрение
трагического гуманизма, то есть отражение действительности в ее
развитии, диалектически синтезирующее оптимистическую
веру в жизненность более прогрессивных духовных идеалов
с осознанием реальных трудностей их утверждения
(полагания). Перед нами высший тип диалектического «внестиле-
вого» восприятия действительности в искусстве 82. Он
принципиально отличен от формально-подражательного
просветительского диалога представителей эпохи Возрождения,
зачастую граничащего с отсутствием четких мировоззренческих
197

позиций, внешним эклектичным противополагаыием
различных точек зрения в ходе светского диспута на манер
античного 83. Речь идет о внутренней диалогичности знания и
убеждения, сознания и подсознания, как бы раскалывающего
личность на два «Я», через борьбу противоположностей,
достигающих динамического синтеза, отрицания абсолютности
взаимной противоположности «диалога». В скрытой полемике
с фихтеанской идеей внешнего противополагания «не-Я»
сознанию как его простого отрицания характеристику
диалектического творческого внутреннего раздвоения личности,
хотя и с идеалистических позиций, дал Гегель. «Так как
содержание интересов и целей сначала существует лишь в
односторонней форме субъективного, а односторонность есть
ограничивающий предел, то этот недостаток обнаруживается как
некое беспокойство, как боль, как нечто отрицательное,
которое в качестве отрицательного должно снять себя... Этот
недостаток следует понимать не в том смысле, что субъективному
недостает лишь другой стороны, объективного, а нужно
понимать в более определенной связи, таким образом, что
недостаток существует в самом субъективном, для него самого,
что в нем самом присутствует это отрицание, которое оно
стремится снова подвергнуть отрицанию» 84.
Блестящий анализ мировоззрения трагического
гуманизма осуществил А. А. Блок. В статье «Крушение гуманизма»
пн показал, что мышление наивного оптимизма в духе
абсолютной античной гармонии не составляет сущностную
характеристику европейского ренессансного процесса, вовсе не
является полаганием качественно новых социально-культурных
ценностей, ибо такое полагание неизбежно предполагает
трагедию, конфликт не па жизнь, а на смерть со старым,
отжившим. Неслучайно сформулированная А. А. Блоком категория
трагического гуманизма исключительно плодотворно
используется для анализа высшего этапа развития занадно-евро-
II ейского Ренессанса, в частности характеристики творчества
! «Текспира 85.
Необходимо добавить, что становление подлинного
синтеза объективной и субъективной диалектики на этапе
качественной ломки отживших общественных отношений,
отрицающей иллюзию незыблемости, эволюционное™
социального бытия, возникающую в период «застоя», «стагнации»,
«гниения», есть общеисторическая закономерность. PI в этом
смысле идея Н. И. Конрада о множественности ренессансов
пчень плодотворна. Однако рассмотрение проблемы с
позиций теории общественно-экономической формации
показывает не только пространственную, а и временную асинхрон-
ггость духовного революционного отрицания на этапе утвер-
108

жденпя в социальном регионе классической формы
духовного производства определенной формации. И здесь,
например, необходимо говорить не о XII—XIII, а о IV—VIII вв,
в Древнем Китае, а этап трагического гуманизма в античной
цивилизации совпадает с расцветом греческой трагедиим.
Мировоззрение трагического гуманизма в России (о
периодизации ренессансных процессов, о которой ведутся
острые дискуссии) 87 характерно в первую очередь для
творчества А. Блока, Л. Андреева, В. Маяковского, А. Платонова,
постепенно преодолевших элементы славянофильских и
народнических иллюзий простого возрождения прошлого,
абстрактной идеализации его, полагания в качестве
непревзойденного «образца» (на основе которого зачастую
Ф. М. Достоевским, Л. Н. Толстым отрицалась
необходимость социального революционного переустройства
отживших форм существующего общественно-экономического
уклада). Аналогично для итальянских гуманистов таким
изначально «положенным», абсолютным, метафизически
неизмененным идеалом была «своя» древность — античность.)
Поэтому не случайно именно в творчестве Блока, Чехова
постепенно окончательно преодолеваются политические
иллюзии господствующей идеологии (богостроительства и
богоискательства), иллюзии, за пределы которых не сумели
перейти Достоевский, Толстой, Тютчев.
Итак, трагический гуманизм — это прежде всего
гуманизм действенный, связанный с сознательной жертвенностью
во имя своих идеалов.
В буржуазной эстетике напротив — это апофеоз
перестающего быть мотивированным отчаяния. Именно в этом
смысле трагедия, по мнению Шопенгауэра, является высшим
видом творчества. Ницше говорит об особом трагическом
познании как некоей сущностной основе искусства в
противовес науке 88. Достоинство трагического, по его мнению,
прежде всего в том, что оно дает наивысший эмоциональный
всплеск, ломающий все логические барьеры. Значение
трагического мироощущения как средства «ухода» от разума,
противопоставления все отрицающей «потрясенности», «неизъ-
яснимости» полагающему рассудку лежит в основе
эстетических воззрений Сартра, Ясперса, Хайдеггера.
Однако вспомним: в «Гамлете» — «Трагедии трагедий»
(Л. С. Выготский) философская рассудочность словно
немотивированно, искусственно «затянута». Герой постоянно
«задерживает» действие, рассуждает, сомневается, как бы
«заставляет» зрителя невольно занять иную, еще
непривычную мировоззренческую позицию, выходящую за пределы
средневековой феодальной морали, отрицающую
императивно

ное полагание кровной мести как адекватного средства
разрешения создавшегося межличностного конфликта. В.
Шекспир, и в этом его гениальность, «подсказывает» на
неосознанном, эмоциональном уровне качественно иные, ренессансные
мировоззренческие ориентиры и ценности. Даже
стремительная трагическая кровавая развязка в «Гамлете» оказывается
случайной, возникающей не по инициативе главного героя,
который ни разу в пьесе не прибегает к убийству как
самоцели. Это вовсе не взрыв отчаяния бунтующего подсознания,
а продуманный и часто тщательно взвешенный акт
самозащиты. Гамлет являет воистину универсальный декартовский
скептицизм, сомнение, основанное, однако, на понимании
сознания как универсальной бытийной характеристики
субъекта ренессансного мира.
Следовательно, искусство трагического гуманизма осно-
еано па диалектическом синтезе сознательного и
бессознательного, волевого и эмоционального в формировании
эстетического переживания. Поэтому несмотря на то, что в
буржуазной эстетике категория «трагического гуманизма»
также является одной из центральных, содержание,
вкладываемое в это понятие, противоположно социалистическому, а
точнее, гуманистическому, реализму. Пафос активности,
утверждение гуманистических идеалов подменяются абсолютной
пассивностью и тотальным отрицанием этих идеалов, что
находит выражение в полагании в экзистенциалистской и пер-
соналистской эстетике религиозных ценностей как
единственного средства разрешения (а на самом деле бегства) от
противоречий в общественных отношениях. Не преодоление
иллюзий религиозного миропонимания и не стремление
в борьбе, в отрицании отжившего обрести полноту
субъективного бытия, а в «отречении от бога» усматриваются истоки
трагичности, сама же трагичность низводится до состояния
безысходности от всего шарахающегося обывателя. Поэтому
экзистенциализм в эстетике, как отмечает И. С. Вдовина
в статье «Персоналистическая концепция трагического
гуманизма», «вынужден в своих исканиях ориентироваться тна
«абсолютное ничто», что оборачивается бесконечным
возобновляемым отрицательным полаганием «умершего бога» 89.
Выявление эвристического потенциала понятий «нигилизм»
и «трагический гуманизм» в плане диалектики полагания
и отрицапия имеет важнейшее значение для формирования
принципиально нового типа гуманизма, основывающегося на
мировоззрении активной борьбы за сохранение человеческой
цивилизации. Такой анализ чрезвычайно актуален для
выявления и преодоления негативных процессов в духовной
жизни социалистического общества, ведь «мы не досчитыва-
200

емся сейчас в своем активе цельных и благородных
характеров, способных на самоотречение и нравственный подвиг.
Значительно больше ленивых потребителей, пустых
отрицателей, скучающих «люмпен-интеллигентов»,
приспособленцев»90.
Эстетическая концепция диалектико-материалистического-
понимания реализма в его трактовке «трагического» исходит
из целостного синтеза полагания (утверждение истинно
положительного героя и положительных идеалов) и
отрицания — борьба, пусть даже гибель отдельной личности во имя
непреходящих духовных ценностей (идея оптимистического
трагизма). В противоположность такому пониманию
буржуазная эстетика опирается на методологию абстрактного
идеалистического тождества «отрицательного полагания»г
категории, не отражающей подлинной диалектики
эстетического процесса.
4. Понимание творчества в структурализме
и экзистенциализме
В современной буржуазной философии нет такого
течения, которое не предлагало бы свое видение сущности
художественного и научного творчества. Несмотря на такое
многообразие подходов к исследованию творчества, условно можно
выделить два направления: сциентистско-позитивистское и
аитисциентистское, наиболее ярко представленные в
структурализме и экзистенциализме.
Для структурализма характерна прежде всего
мистификация объективной реальности, метафизическая
абсолютизация отношения, структуры в ущерб сущности, объекта
в ущерб субъекту, слепой необходимости в ущерб
общественной активности, социального творчества человека. Подобно
структурной лингвистике, абстрагирующейся от сознательно
использующего речь индивида, структуралисты хотят
освободить и социальные структуры от сознательно и творчески
действующего субъекта. Социальные явления со всей их
сложностью и многообразием сторон редуцированы в этой
философской школе до «мертвых», лишенных творческого
вмешательства человека структур. По мнению
структуралистов, главным в научном исследовании человека и общества
являются всеобщие, инвариантные, объективные и без
личностные структуры социально-культурной целостности,
определяющие на данном историко-культурном этапе каждый
акт индивидуального творчества.
Исключая субъективное познание и творчество отдельных
конкретных людей, К. Леви-Строс, например, ищет бессозна-
201

тельные структуры (миф, мораль, обычаи и др.), которые
функционируют, действуют на людей, хотя последние и не
осознают механизм этого действия91. Он абстрагируется от
их сознательного сотворения, от их генезиса, от творящего
субъекта. По мнению К. Леви-Строса, они могут и должны
рассматриваться независимо от процесса своего создания,
независимо от творческого сознательного акта человека, в
результате которого эти структуры возникают. Подобно
естествознанию, обществоведению следовало бы
интерпретировать свой объект как бессознательную структуру, как чисто
природный объект. Наука о человеке становится возможной,
когда человек полагается во внешние и независимые от него
бессознательные структуры 92.
Однако элимпнировапие творящего сознательного
человека ведет к отказу от раафытия внутренних механизмов
творчества человека. Структуралисты оперируют готовыми
результатами этого творчества. Готовые структуры
рассматриваются как индифферентные в отношении субъективного
процесса творчества. Структуралисты упускают из своего анализа
экзистенциально-исторический и процессуально-творческий
аспекты сознательной деятельности, забывают о динамике
ценностно-смысловой структуры субъективной реальности.
Несомненно, в стремлении структуралистов достичь
максимальной объективности и точности анализа общества и
человека есть нечто рациональное. Весь вопрос, однако,
заключается в том, возможно ли решить эту задачу путем
интерпретирования социальных явлений как природно-физических
процессов, полностью лишенных факторов субъективности,
сознания и творчества, как того хотят структуралисты?
Марксистское понимание общества как естественно-исторического
процесса не имеет ничего общего с указанным тезисом
структурализма. Для основоположников марксизма-ленинизма
развитие общества раскрывается как объективный, но
исторический, социальный процесс. Фактор сознания, субъективно-
творческой активности человека неизбежно присутствует во
всех социальных структурах.
Вывод о «смерти человека», о «закате» гуманизма —
необходимое следствие одностороннего, антиисторического
структурно-синхронного анализа социальных явлений, в которых
человек самоотрицается, «исчезает» 93. Игнорируя роль
человека в социальной жизни, отрицая значение его активной,
созидательной, целеполагающей деятельности,
структуралисты открыто декларируют «конец Субъекта с большой буквы,
-субъекта — творца знания, свободы, истории»94. С этой
полиции они атакуют все антропологические течепия в
современной буржуазной философии (экзистенциализм, персона-
202

лизм и др.), а также марксизм. В структуралистской
позиции конкретный субъект превращается в величину,
зависимую от бессознательных, социальных структур. Так, К. Леви-
Строс утверждает, что «культура состоит из различных форм
коммуникаций», а сами коммуникации — из совокупности
определенных норм, правил, «обязательных для всех видов
« комму кационных игр». Эти нормы и правила не зависят
от людей, наоборот, люди должны считаться с ними и им
подчиняться. Ссылаясь на теорию игр, К. Леви-Строс
отмечает, что «с этой точки зрения природа игроков
несущественна», что «важно только знать, когда игрок может осуществить
выбор и когда он лишен этой возможности» 95.
Это сравнение раскрывает одну из основных идей
структурализма. В роли игрока выступает человек, деятельность
которого не имеет никакого значения. Главным являются
правила, то есть нечто внешнее, господствующее над
человеком, который лишь игрушка, полностью зависимая в своем
поведении от объективированных, бессознательных структур.
Верно, что в обществе действуют такие общественные
закономерности, которые имеют характер норм, и с
известными оговорками могут быть названы нормами в том смысле,
что они устанавливают определенные границы поведения
людей. Признание объективного характера социальных
законов и необходимость учитывать их требования являются
важным принципом материалистического понимания
общества, однако К. Леви-Строс и его последователи далеки от
этого научного понимания. Они доходят до
вульгарно-механистического и даже фаталистического вывода. Человек
подчиняется этим правилам бессознательно. Для него
исключена возможность познать их и, следовательно, видоизменить
и использовать в своих интересах. Правила и нормы
превращаются, таким образом, в некую неизменную, абсолютную
силу, господствующую над человеком, а человек лишается
свободы творчества и исторической инициативы.
В действительности объективный характер социальных
законов нельзя принимать за абсолютный. В пределах их
требований человек раскрывает неограниченные возможности
для творчества и активных действий, тем более что
объективные законы проявляют свою роль определяющего фактора
тенденций исторического развития посредством субъективно
творческой деятельности людей. Следовательно,
структуралисты правы лишь постольку, поскольку включенность в
определенные социальные общности со сложной структурной
организацией ставит перед человеческой
субъективно-творческой деятельностью определенные границы, хотя и не
абсолютные, а подвижные, динамичные, достаточно широкие
203

не только для того, чтобы оставить место для полагания,
евободы, творчества, но и для того, чтобы стимулировать
творческую деятельность.
Отвечая на обвинения в антигуманизме, структуралисты
и их защитники пишут, что откровенное развенчание
человека ими якобы было констатацией реальной ситуации,
отвержением лицемерия и демагогии 96, разоблачением
«гуманистических мистификаций» 97. По мнению структуралистов,
не они, а современная цивилизация унизила и «убила»
человека, отняла его интеллектуально-творческие способности.
Тот, кого некоторые все еще демагогически называют
человеком и на котором основывают свой гуманизм, в
действительности — это униженный, духовно умертвленный
существующими условиями и превращенный в раба человек98.
Человек, как считают структуралисты, все больше
становится жертвой неумолимых объективных структур. С течением
времени, пишет Фуко, «смерть человека» (именно как
свободного и субъективно-творческого существа) становится
все очевидней и неумолимей. Чем дальше движется
общество, тем больше утверждается и осознается смерть человека ".
Современная техническая цивилизация, утверждают
структуралисты, неминуемо ведет к обезличиванию
человека. Новая техника и сложные коммуникации грабят,
угнетают человека, гипертрофируют его моральные, эстетические
и социально-политические идеалы. Объективные структуры
уничтожают человеческое в человеке и в конце концов ведут
к его духовному обеднению и смерти. По их мнению, наш
век неумолимо ведет к концу человека как творца, как
субъекта истории.
Подобные пессимистические выводы должны
рассматриваться как выражение растущего обезличивания человека
в условиях капитализма, где развертывание НТР связано
с крайне отрицательными последствиями, доводит до
предела процессы отчуждения. В результате, вместо того чтобы
процесс отчуждения был объяснен конкретными социально-
экономическими и политическими факторами, он выступает
как всеобщая тенденция, характеризующая человека и его
бытие.
В действительности развитие НТР — процесс глубоко
противоречивый. С одной стороны, он действительно ведет
к указанным выше результатам, а с другой — создает все
в большей степени материально-технические предпосылки
для ликвидации всех форм отчуждения.
В философско-методологическом и мжровоззренческо-
идеологическом плане структурализм представляет собой
специфическую реакцию на экзистенциализм. Конфронтация
204

между экзистенциализмом и структурализмом по проблемам
человека и его творчества в ряде отношений является
продолжением старого спора между сциентистско-позитивистской
(и рационалистской) и антисциентистской (и иррацпоналист-
ской) линиями, между попыткой неопозитивистов (и
позитивистов) реконструировать обществоведение по образцу
естествознания (элиминируя субъективно-творческие
факторы его объекта) и пришедшей еще от неокантианцев,
воспринятой экзистенциалистами, неомарксистами и герменевтика-
ми попыткой абсолютно разграничить естествознание и об-
ществознание на основе преувеличения
субъективно-творческой природы и роли человека.
Так, экзистенциализм занимает позицию защитника
истинного человеческого бытия — творческого и свободного
по самой своей природе. Предлагая отказ от рациональных,
безличных форм знания, он призывает к возвращению к
богатству человеческих духовных переживаний, к спонтанной
деятельности его духовных сил и способностей как
первоосновы всех возможных отношений человека к миру.
Экзистенциализм ставит в центр своей философии человека с его
творческой природой, свободой, смыслом существования,
взаимоотношениями с окружающим его миром, с обществом,
историей. Индивидуальное человеческое существование
представляется как особая независимая «человеческая
реальность». По мнению его представителей, последняя
раскрывается как тождественная самому процессу, в котором
человек формируется и развивается «творя самого себя».
Экзистенция — это основное, что определяет человека, она
является самой непосредственной реальностью, в ней индивид
участвует как целое со всеми своими реакциями
(ощущениями, чувствами, желаниями, мыслями). Достоверно только то,
что индивид испытывает. Единственной истинной
реальностью является «пережитая» реальность. В эгих
рассуждениях, особенно в социально-психологическом аспекте
анализа личности, есть рациональное зерно.
Превращая человека в центральную проблему своего
анализа, экзистенциализм объявляет субъект «центром всего
существующего» 10°. Он ищет действительную сущность
человека прежде всего в его сознательно-творческой активности,
в его абсолютной независимости и свободе в отношении
внешних факторов и структур. Представители экзистенциализма
видят сущность человеческой личности именно в его
индивидуальности и субъективности. Сартр пишет, что
«единственной конкретной основой исторической диалектики
является диалектическая структура индивидуального
действия» 101, чю «единственными агентами этой исюрической
205

диалектики являются индивидуальные люди как свободные
деятельности» 102. Однако указанная субъективность и
творческая активность рассматриваются как неограниченные»
В человеке нет ничего другого, кроме свободпой творческой
активности103. Творчески действующий человек не может
быть детерминирован извне, он автономен в своей
активности. Внутренние мотивы его свободного творчества ничем
ве обусловлены. Все (стремления, цели и ценности) зависит
единственно от субъективного выбора человека. «Человек
целиком и безвозвратно обречен на необходимость строить
свое собственное существование до мельчайших
подробностей» ,04. Человек идентичен свободе, а свобода как
таковая — безгранична.
Таким образом, в экзистенциалистской теории творческий
процесс рассматривается лишь в сфере индивидуального,
субъективного опыта. Поэтому полагание своих творческих
способностей возможно только внутри субъективного мира
личности, а попытка проецирования себя во вне якобы
чревата самоотрицанием. Однако это обстоятельство совсем не
доказывает, что человек произвольно творит самого себя и
мир. Более того, любой акт творчества всегда в определенной
степени связан с полаганием себя в предметных
общезначимых формах, определенным отрицанием уникальной
неповторимости истинного внутреннего мира. Оно не отменяет
определяющую роль объективного мира, его независимость от
человеческого сознания.
Структуралисты, как было показано, занимают
противоположную позицию. По их мнению, теоретический
антигуманизм является единственно возможным вариантом
объективного познания человека. Именно против
экзистенциалистского индивидуализма и субъективизма направлен упрек
К. Леви-Строса: «Тот, кто начинает с того, что принимает
мнимую очевидность Я, тот уже не может избавиться от
нее» ,05 и, теряясь в лабиринтах «Cogito», не в сосюянии
раскрыть основы общественной жизни» ,()6. Поэтому
структуралисты «убивают» человека, заменяя его исследованием
внешних структур.
Следовательно, если экзистенциализм абсолютизирует и
гипертрофирует субъективность, свободу,
сознательно-творческую силу и возможности личности, ее индивидуальные
способности, то структурализм, наоборот, полностью
отрицает субъект и абсолютизирует объективные условия его
жизни. В результате в обоих случаях получаются одинаково
ошибочные представления о сущности человека. Безусловно,
при определенных условиях и в зависимости от задач
научного исследования познание человека может концентриро-
206

ваться на той или иной стороне отношения человек —
социальная структура, однако при этом не следует забывать о
существовании и ее противоположности.
По мнению экзистенциалистов, бытие личности должно
рассматриваться в двух различных и противоположных
планах: речь идет о мнимом и истинном бытии человека в
современном обществе. Мнимое бытие человека связано с
повседневной жизнью, его обычно обозначают термином «Ман».
На этом уровне человек полагается как нечто безличное и
отчужденное от самого себя, как вещь среди остальных
вещей. В повседневной жизни люди действуют не как
личности, не как существа, наделенпые творческим созпанием,
способные изменять мир, определять свое собственное
поведение. Здесь они функционируют в своем собственном
инобытии ,07. Творческая субъективность, свобода не
проявляются на указанном уровне. Здесь человек подчиняется не
порывам творчества, а законам вещей. Его действия и
поведение определены внешними силами и условиями. На данном
уровне человек вполне зависимая величина, из-за чего и не
может отвечать за свои поступки. В этом состоянии он лишен
свободы выбора, не имеет и не может иметь какую бы то
ни было творческую свободу. Нетрудно понять, что в
состоянии «Ман» абсолютизируются процессы отчуждения
человека в современном капиталистическом обществе, выдаются за
общие закономерности бытия человека, независимо от
социальных систем.
Сравнивая две указанные позиции, следует отметить, что
структуралистское обезличение человека немногим
отличается от экзистенциального состояния «Ман». В обоих
случаях человек отчужден от самого себя, над ним господствуют
внешние и чужие силы, не поддающиеся осознанию и
контролю человеком. И в той, и в другой концепциях речь идет
об идеологическом отражении действительных процессов
углубления отчуждения человека в условиях современного
капитализма. Отчуждение, усиливающуюся зависимость
человека от капиталистических социальных структур нельзя
объяснить ни врожденным человеческим состоянием «Ман»,
ни его вечной зависимостью от бессознательных структур.
Кроме того, даже в этих социально-экономических условиях
человек обладает реальной возможностью (хотя и
ограниченной) полагания своей творческой силы и сознательной
активности. Даже в этих условиях нет полной, абсолютной
и неотвратимой зависимости человека от внешних условий
и сил, как утверждают структуралисты и экзистенциалисты.
И в данных условиях личность имеет необходимые
предпосылки, чтобы сделать вполне определенный выбор и разру-
207

лнить существующую социальную систему, формы
отчуждения, восстановить свою собственную, действительно
творческую и свободную сущность.
Правда, экзистенциалисты в данном случае имеют в виду
только одно из двух возможных, по их мнению, состояний
человеческого существования. Анализ «действительного,
истинного состояния человека», однако, также не избавляет
экзистенциализм от определенного смыкания их позиции
с позицией структуралистов.
По мнению экзистенциалистов, человек сам выбирает
уровень своего проявления. Однако поскольку немного легче
погрузиться в повседневный предметный мир, то люди обычно
предпочитают последнее состояние, отчужденное.
Необходима смелость и решительность, чтобы избавиться от
заманчивого предметного мира повседневной жизни и возвыситься
как человеческая личность. Это происходит обычно в
решительные, критические моменты, когда человек отрывается от
ловседневной жизни, возвращается к самому себе, осознает
и проявляет себя как человеческая личность.
Критические моменты чаще всего связаны с различными
переживаниями, такими, как скорбь, страх, отчаяние и
особенно чувство приближения смерти. Именно в подобные
периоды человек находит в себе мужество, чтобы покончить
о состоянием «Ман», вернуться к самому себе и изъявить
себя как личность. Только тогда он действует по своему
собственному выбору, его поведение не мотивируется внешними
факторами. Человек выбирает, решает, действует активно,
одним словом, проявляется как действительно сознательное
и творческое существо, как хозяин самого себя. Человек тем
самым получает абсолютную свободу перед лицом
смертельной опасности. Именно в этом сильнее всего раскрывается
псевдогумапизм экзистенциализма. Апология смерти как и
апогия свободы и творчества человека оказывается в
экзистенциализме псевдосвободой и лжетворчеством, отрицанием,
негацией всякой реальной свободы и творчества. Так
экзистенциалисты доходят до того, что является центральной
идеей структуралистской концепции. Кажущиеся
противоположными полагание и отрицание бытия индивида в
понимании исторической необходимости и свободы человека
логически сливаются в одно. По мнению структуралистов,
человек, лишенный сознательного выбора и свободы,
превращается в послушную игрушку неосознаваемых им
социальных структур, исполняет роль безропотного шрока, слепо
подчиняющегося правилам игры (необходимости).
Экзистенциалисты исходят из другой предпосылки,
«освобождая» человеческую личность от всякой зависимости от
208

внешних условий, отношений и структур, законов общества,
и становятся жрецами абсолютной, а потому мнимой свободы
творческой деятельности личности.
Несомненно, свобода не может характеризоваться вне и
независимо от сознательно-творческой и активной
деятельности человека. Ни в коем случае она не может быть
исчерпана субъективным миром личности. Даже в качестве
характерной черты субъективно-творческой и сознательной
деятельности личности свобода предполагает определенное
взаимоотношение с внешним миром и проявляется прежде всего
в практическом применении знаний об
общественно-исторической необходимости в деятельности личности и масс.
Обе эти интерпретации творческой сущности человека
далеки от марксистского понимания свободной деятельности
как проявления диалектики взаимополагания и взаимоотри-
цапия в отношении личности и общества. Свобода не может
быть провозглашена иллюзией (как у структуралистов) на
том только основании, что она подчиняется исторической
необходимости или освобождена от каких-либо форм
социальной детерминации (как у экзистенциалистов).
Необходимость дарит человеку свободу выбора целей, средств и
способов их осуществления в своей деятельности, однако
степень выбора при этом не является произвольной и ничем
не ограниченной, так как она связана с необходимостью,
объективными законами культурно-исторического процесса.
Полагание человеком в исторической деятельности
определенных целей детерминируется всем ходом прошлого
развития общества, уровнем культурной развитости общества и
человека, а также степенью осознания объективных основ
возможности конкретной реализации общественно
осознанных целей и идеалов развития и одновременно
революционным отрицанием исчерпавших свои возможности, основанных
на отчуждении человека социальных структур.
5. Проблема отрицания и полагали я
в буржуазной социальной философии
С отрицанием связаны основные концептуальные
установки субъективно-волюнтаристского направления
буржуазной философии XIX—XX вв., представители которого
стремятся оградить личность от обезличивающего влияния
социальной действительности буржуазного мира. При этом
исходной является установка на метафизическое
противопоставление аолагания и отрицания: «свобода все более явственно
отождествляется с безграничным своеволием, доходящий до
14-2261
209

«тотального» отрицания всего сущего, всякой «позитивности»
как таковой» 108.
Предельный релятивизм, отрицание идеи прогрессивного
развития, иррационализм — характерные черты социального
антидетерминизма, основывающегося на субъективном
идеализме. Полагание полностью отождествляется с формальным
обезличивающим «положением в обществе». Психическая
активность подсознания, не включенного в рациональные
структуры бытия, основывается па отрицании всей
предшествующей рационалистской традиции в философии. При
таком подходе категории «полагание» и «отрицание» как бы
меняют свои содержательные характеристики на
противоположные. Данный (положенный) мир социальной
действительности настолько чужд абсолютно асоциальной сущности
индивида, что подлинная индивидуальность выступает для
этого социума лишь как полная внеположенность,
отрешенность от этого мира предметности социальных отношений,
отрицание его. Только в отрицании человек становится
«нечто», в любой же попытке опредмечивания своих
сущностных сил во вне он уже сливается с вещью, становится
полным «ничто». Поэтому, считает Сартр, бытие индивида
«не есть то, что оно есть, и есть то, что оно не есть» ,о9. Не
случайно именно у Сартра, склонного к бескомпромиссности
в своих философских теориях, понятие отрицания,
негативности, «неантизации» занимают центральное место.
Понимание «я» как отрицания мира социального бытия
ведет к своеобразному антидиалектическому второму
отрицанию всех ценностей духовной культуры, ориентированной
на подлинно гуманистические ценности. Такое отрицание,
конечно, не имеет ничего общего с диалектикой отрицания
отрицания. «Я утверждаю,— провозглашал Ницше,— что во
всех внешних ценностях человечества... над священными
именами господствуют ценности упадка, нигилистические
ценности» по. Так, принятие всеобщей фетишизации в
буржуазном мире за исходную характеристику социальной
реальности с необходимостью приводит к отрицанию
человеческой культуры.
Однако само развитие действительности, связанное с
резким нарастанием «катастрофичности» бытия в период
развязанных империализмом первой и второй мировых войн,
поставившее индивида в пограничную ситуацию (Ясперс)
между жизнью и смертью, не в психологическом и не
теоретическом, а в реальном смысле с необходимостью вело к
осознанию тщетности притязаний некоего «сверх-Я» на
абсолютную активность, отрицающую мир социальной жизни.
«Бунт сознания» все сильнее осознается как бунт в сознании,
210

бесплодная попытка бегства от действительности. Бергсонов-
ский презрительный смех ш над другими как полагание
своего «Я» через отрицание других «Я», апология активности,
врожденной воли к жизни (Дильтей) оборачиваются в
ситуациях тотальной негации, уничтожения жизни миллионов
людей меланхолией беспомощности (Сартр) 112, ужасом
хрупкого незащищенного «Я-ничто» (Хайдеггер, Сартр,
Ясперс), тягой к коммуникации как полаганию смысла
бытия (Гуссерль), религиозными исканиями.
Хайдеггер, в предельно абстрактной форме анализируя
диалектику отрицания и утверждения, приходит к выводу
о том, что помимо чисто субъективного отрицания бытия для
утверждения своего субъективного «я» существует бытийное
антологическое отрицание, абсолютно (и по сути метафизи-»
чески) тождественное полаганию исходных сущностных,
извечных характеристик бытия. Именно «при ужасе... нет
никакой необходимости производить сначала отрицапие
сущего в целом, чтобы впервые получить Ничто» пз. Причем
«совокупность сущего должна быть сначала дана, чтобы
в качестве таковой целиком подвергнуться такому
отрицанию, в котором объявится и сам Ничто» 1М.
Хайдеггер стремится теоретически обосновать отрицание
индивидуальности субъективного «я» перед лицом
обезличивающего Отрицания — Полагания. «Оно» ведет к «ничто-
жению», обесцениванию субъекта до «ничто», его
фактическому «уничижению» — ничтожности перед безличным
бытием социума «...Оно не есть ни уничтожение сущего, ни
результат какого-то отрицания. Ничтожение пикак не
позволяет и списать себя на счет уничтожения и отрицания. Ничто
само ничтожит» ,15.
Но что же это за всеохватывающее «ничто»,
детерминирующее творческое «ничтожение» личности? Это лишь
абстракция определенного состояния общества в период гибели
культуры, отрицания гуманизма. А теоретический
онтологизм Хайдеггера оказывается ничем иным, как
переложением на язык гегелевской феноменологии идей Зиммеля о
гибели культуры, совсем в духе шпенглеровских
апокалиптических видений «заката Европы».
Так, стремление к отрицанию социального полагания
индивидуального (личностного) легко оборачивается в
метафизической методологии социологическим объективизмом,
абсолютно нивелирующим личность, «ничто — жностью»
в полном смысле слова. Поставив во главу уига проблему
соотношения индивида и общества, Зиммель показывает
бесполезность попыток индивида уйти от предельного
рационалистичного формализма «денежного хозяйства» капита-
14*
211

лизма, включения в денежные отношения своей обеаличен-
ностью, аналогичные природе проституции, характеризующей
полное взаимное отрицание личностных индивидуальных
особенностей индивида п6.
Однако радикализм Зиммеля, которого в буржуазной
социологии считают чуть ли не преемником К. Маркса в
разработке «диалектической теории конфликта», весьма
ограничен. По сути, он идет не далее необходимости «оздоравли-
вающих» капитализм реформ, а нарастание революционной
ситуации рассматривает лишь как «симптом» для принятия
мер «лечения» болезни. В основе такого подхода остается все
та же идея «социальной» гармонии, «социального порядка
и равновесия» функционализма типа парсоновского,
рассматривающего революционное отрицание лишь как патологию,
непонимание его диалектического единства с полаганием
принципиально новых более прогрессивных социальных
систем. «В отличие от Маркса,— пишет известный буржуазный
социолог Тернер,— который думал, что конфликт в конце
концов обязательно усиливается, приобретает
революционный характер и приводит к структурным изменениям
системы, Зиммель чаще всего анализировал явления
противоположного характера — менее интенсивные и острые
конфликты, которые укрепляли прочность и интеграцию системы,
стимулировали ее упорядоченные изменения» П7. И здесь сам
Тернер всецело на стороне Зиммеля ,18. Оборотной стороной
мнимого отрицания, никогда не рассматриваемого в
буржуазной социологии элементом социального противоречия,
оказывается полагание капитализма в качестве неразрушимой
социальной системы.
Итак, отрицание мира отчуждения на основе сознания
в его иррационалистической трактовке недостаточно
последовательно. Попытка преодолеть эту непоследовательность
согласно фрейдистским социально-биологическим установкам
осповой самого подсознания, постоянно отрицающей его по-
ложенность, являются простейшие биологические инстинкты.
Поэтому преодоление «проституировапия» общественных
отношений в новой волне нигилизма уже должно ос>щест-
вляться через абсолютную свободу сексуальных отношений.
Свобода «Я» не в его обособлении, а в растворении в толпе,
обезличивании. Только тогда она сможет стать подлинным
экзистенциальным «отрицанием». К этим идеям склоняется
Сартр, однако наиболее последовательно их обосновывают
и даже стремятся воплотить на практике так называемые
«новые левые». В программном манифесте «Франкфуртской
школы» с символическим названием «Негативная
диалектика» (Адорно, Хоркаймер), в работах Маркузе предпринима-
212

ются попытки окончательно оторвать понятие «отрицание»
от какого-либо полагания. Даже социальная утопия,
призванная моделировать положительные черты будущего, теперь
должна стать лишь полным отрицанием настоящего.
Радикально утопичное мышление, по мнению Адорно, «в каждое
мгновение своего развертывания отрицает себя в качестве
позитивного» 119.
Однако подлинная диалектика познающего мышления
такова, что как бы ни абсолютизировалось отрицание
культуры и даже «превращенного сознания», «зараженного
идеологией», оно всегда предполагает определенную социально
классовую позицию, ведь «даже свой собственный смысл
отрицание (бунт) получает от чего-то положительного, чего-то
не им и вопреки ему созданного» 120.
Подлинным основанием анархистского бунта является
люмпен-пролетарская идеология и мировоззрение, за
тотальностью отрицания которого скрывается беспомощность и
непоследовательность. Ведь отрицание буквально всего есть
сознательный отказ от полагания реальной, действенной
эффективной и в этом смысле «положительной»
революционной программы. Поэтому далеко не случайно «новые левые»
трансформируются в «новых правых», в конце концов
признавших невозможность защитить сознание и даже
подсознание от проникновения мощных средств манипулирования
сознанием, внедрение господствующей буржуазной
идеологии. Отсюда стремление уже не к отрицанию, а к весьма
ограниченному «противо-полаганию» своеобразных островков
сознания, спасенных в утопически рисуемых окраинах
социальной структуры, очень близких к «коммунам»
деклассированных элементов.
Наиболее последовательные новые правые (Фуко, Бену а)
вынуждены признать, что сам язык, вовлекая индивида в мир
чуждых социальных связей, «задает» извне параметры
одномерности человеку, объективизирует его, что ведет к
отрицанию его как личности. В духе О. Шпенглера современные
структуралисты считают западную цивилизацию
неудавшейся, «она должна рухнуть, для этого необходимо лишь,
чтобы окончательно исчез и расслоился «человек,
единственная кариотида, на которой держится «империя логоса» 121.
Так, понимание человека как отрицания отчужденного
социума трансформируется в его собственную аннигиляцию, как
неизбежное условие уничтожения этого отчужденного мира.
Гибель капитализма здесь фактически отождествляется с
самоотрицанием цивилизации, крайний субъективизм
оборачивается в метафизическом методе абсолютным вульгарно-
социологическим объективизмом, релятивизм — структура-
213

листской дискретностью, радикальный антиутопизм
отрицания действительности — ее скрытой апологией в духе
утопического сознания 122.
Это же относится и к двум другим важнейшим
направлениям буржуазной социологии — теориям циклического
развития цивилизаций и технологическому детерминизму.
Концепцию О. Шпенглера пронизывают идеи кагастрофизма,
необходимости отрицания последовательных этапов
органического развития каждой из абсолютно обособленных
цивилизаций вплоть до гибели культуры. Настоящее
ориентировано в прошлое, которое должно подтвердить обреченность
Западной, да и любой другой цивилизации, относительность
полагапия каких бы то ни было культурных ценностей. С
такой же объективистской необходимостью, с какой рост
растения в органическом мире ведет к самоотрицанию и смерти,
социум уже не просто достоин гибели, а обречен на гибель.
Ортега-и-Гассет, опираясь на эту методологию,
усматривает прямые аналогии современного буржуазного общества
с Римом наканупе упадка. Однако испанский философ,
так же, как и Ясперс, допускает, что после периода
Катастроф, возникнет новый громадный исторический цикл.
Отрицание оказывается уже не абсолютным, а относительным.
Что же это за «постисторическое» общество? Оказывается,
уже О. Шпенглер «оставляет шанс» для западной
цивилизации и, одновременно ставит точку над «i», на что не решился
Гегель. Спасителем западной цивилизации, олицетворением
«истинного социализма» выступает у О. Шпенглера военно-
прусский империализм.
У Тойпби еще сохраняется идея отрицания,
проявляющаяся в понятии «надлома» цивилизации. Хотя это отрицание
не имеет ничего общего с революцией, являющейся
реальным воплощением диалектики отрицания и созидания. В
результате причинами надлома, трактуемого как
непоправимый кризис цивилизации, выступают и европейская
буржуазная революция, знаменовавшая промышленный переворот
и национально-освободительные движения XX в., и
социалистическая революция. «Понятие «надлома» цивилизации»
«страдает... существенным пороком. Оно абсолютизирует
катастрофические моменты в развитии того или иного общества
и отрицательные стороны прогресса в эксплуататорском
обществе, игнорируя при этом общий поступательный характер
опирали общественного развития» 123.
Неудивительно, что Тойнби уже открыто полагает в духе
реформистских идей Ростоу и Бзежинского в качестве
эталона и перспективы для всех социальных регионов западную
цивилизацию, уникальность которой состоит в возможности
214

избежать неизбежного для других народов самоотрицания ,24.
Однако если процесс «вестернизации» — полагание
буржуазных отношений во всемирном масштабе — неизбежен и
прогрессивен, то и скачки, революции, отрицание в истории в
конечном итоге оказываются мнимыми. Цивилизации лишь
чисто эволюционным путем реализуют изначально
заложенную программу («куколку»), плавно и медленно вливаясь
как ручейки в единое русло капиталистического развития.
Главное — избежать всех соблазнительных «вызовов»
истории, попыток что-либо принципиально изменить, ибо такой
«ответ» чреват «надломом». Именно в этом направлении
развивает теорию Тойнби, известный представитель
современной буржуазной философии истории Бродель и
представители школы, называемой «Анналами». Согласно его концепции,
«даже революции... суть не рубежи исторического процесса,
а всего лишь мгновенные вспышки петарды, о которых в
реальной жизни удерживаются одни лишь воспоминения» 125.
Так экстремизм отрицания логически приводит к
абсолютизации положенности, а понятия катастрофы, уничтожения,
«надлома» логикой самого метода оборачиваются изначаль-
поположенкой «медлительностью», «многовековым
постоянством» и т. д.
По мере дальнейшего неуклонного развертывания НТР
все сильнее обнаруживается неразрывное единство средств
производства с главным элементом производительных сил —
самим человеком и, следовательно, определенная
детерминированность самих производительных сил системой
общественных отношений способа производства. Неслучайно в теориях
технологического детерминизма, призванных обосновать в
качестве «положительного» идеала капитализм, понятие
«постиндустриального общества» постепенно сменяется
понятием «нового информационного общества» (Белл, Стоунь-
ер, Тоффлер, Турен). Однако чем большее значение
придается коммуникации, тем сильнее выступает зависимость
развития самой науки и техники от социокультурных факторов,
определяющая роль социально-классовых отношений в
системе информационных связей. Вместе с тем идеологи
социального консерватизма не могут избавиться от иллюзии
преувеличения роли техники как основной предпосылки
социальных проблем. Отсюда нарастание пессимистических
прогнозов будущего технотронного общества. Налицо своеобразное
чисто метафизическое тождество отрицания п полагания,
породившее в буржуазной социальной философии особое
понятие «негативная апология капитализма». Ведь «технофобия
и антиинтеллектуализм неизбежно порождают настроение
социального пессимизма и сопровождаются отрицанием об-
215

щественного прогресса» 12в. Особенно четко подобная
эволюция прослеживается во взглядах крупнейшего представителя
буржуазной социологии Белла. В работе «Культурпые
противоречия капитализма» сквозь апологию технического
могущества западной цивилизации постоянно просвечивают
идеи «циклистов» о сосуществовании взаимно отрицающих
Друг друга социально-этнических систем. «Как это ни
парадоксально на первый взгляд, но в итоге общий
знаменатель — «технологический нигилизм» — приводит к тому, что
«социальный радикализм левых» становится практически
неотличимым от «социального консерватизма правых» ,27.
Таким образом, анализ соотношения попятпй отрицания
и полагания в буржуазной философии раскрывает
метафизичность всех существующих в социальном сознании
подходов, для которых характерны эклектицизм и внутренняя
концептуальная непоследовательность. При этом революционное
отрицание капиталистического общества всегда оказывается
либо невозможным, либо иллюзорным, трансформируя «по-
лагание» в «апологию» буржуазного общества.

Глава IV
ПРОБЛЕМА ОТРИЦАНИЯ, ПОЛАГАНИЯ,
ПРЕЕМСТВЕННОСТИ В ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНОМ
ПОЗНАНИИ
1. Принцип отрицания и проблема преемственности
в развитии научного знания
Ориентация на диалектически интерпретируемую
концепцию отрицания позволяет разработать достаточно
адекватную модель развития научного знания, которая
представляется перспективной не только в собственно методологическом,
но и в мировоззренческом отношении. Принцип отрицания1
ориентирует исследователя на критическое отношение к
существующим системам знания и требует наличия
постоянного слоя инноваций в науке. «Ни в одной области не может
происходить развитие, не отрицающее своих прежних форм
существования»1. Данная установка является
фундаментальной для науки как одной из самых демократических форм
человеческой деятельности, имманентно направленной на
непрерывное продуцирование нового знания и отрицание
сложившихся стереотипов мышления.
Диалектико-логический принцип отрицания выступает
в качестве необходимого компонента такой синтетической*
стратегии развития науки, поскольку требует объединения
различных концептуальных альтернатив, разработки и
обоснования интегральных теорий, достижения единства,
целостности, гармопии. Наиболее полно это мировоззренческое
значение принципа отрицания обнаруживается при анализе
проблемы преемственности как важнейшей характеристики
диалектико-материалистической концепции развития,
специфически проявляющейся в динамике научных понятий и
теоретических систем. Проблема преемственности в научном
познании, по существу, концентрирует в себе наиболее
сложные вопросы, связанные с разработкой оптимальных моделей
научного прогресса.
По мнению В. А. Лекторского, «вопрос о преемственности
и об изменении значений понятий в ходе развития науки до
сего времени остается мало изученным. Между тем именно
от того или иного решения этого вопроса во многом зависит
понимание содержательной стороны научно-теоретическога
217

знания» 2. Поэтому представляется рациональным
рассмотреть основные регулятивные функции принципа отрицания
в контексте именно проблемы преемственности, акцентируя
основное внимание на ее мировоззренческой значимости.
Наиболее существенными функциями диалектического
отрицания как методологического регулятива научною
познания являются «нормативная» и «стратегическая»
функции. Реализация «нормативной» функции отрицания связана
с процессом разрешения диалектических противоречий
познания и предусматривает разработку оптимальных структур
их синтеза. Выполнение «стратегической» функции
принципа отрицания состоит в обосновании диалектической модели
эволюции знания, в раскрытии особенностей общей
направленности процесса познания от относительной к абсолютной
истине, от старой теории к повой концептуальной системе.
Согласно принципу отрицания, весьма перспективным
как с методологической, так и с мировоззренческой точки
зрения является синтетическое разрешение противоречий и
парадоксов, фиксируемых в теоретических системах в
периоды их радикальной перестройки. Процесс такого
диалектического снятия противоречий имеет сложную структуру и
представляет совокупность логических и гносеологических
процедур. Схематично в нем можно выделить три относигельно
самостоятельных стадии:
1) анализ и уточнение логической формы возникшего
в системе знания парадокса или противоречия;
2) содержательная экспликация теоретических терминов,
в которых выражаются основные противоположности
исследуемого парадокса;
3) диалектический синтез содержательно уточненных
противоположностей в рамках логически непротиворечивой
теоретической модели.
История науки убедительно свидетельствует в пользу
такой структуры и направленности эволюции теоретических
-знаний. В частности, анализ антиномии корпускулярно-вол-
нового дуализма и выяснение ее функциональных
характеристик, реализовавшихся в развитии современного
физического знания, подтверждают этот вывод3.
Ориентация на синтетическое объединение
противоположностей в познании не только обнаруживает значительные
эвристические возможности, но и позволяет представить
развитие научных знаний как подлинно преемственный,
диалектически кумулятивный процесс. Естественно, разрешение
фиксируемых в науке противоречий и парадоксов может
осуществляться на основе различных конкретных методик
«с использованием широкого арсенала логических и теорети-
218

ческих средств. Однако любые попытки обоснования
операциональных и продуктивных в логико-методологическом
отношении структур разрешения этих противоречий и
парадоксов должны реализоваться с учетом мировоззренческой
значимости синтетического объединения анализируемых
противоположностей, в контексте философских и социокультурных
идеалов движения познания к единой и целостной картине
реальности.
Не менее важную роль играет принцип отрицания в
процессе обоснования диалектической модели научного
прогресса, то есть в аспекте его «стратегической» функции. Можно
сказать, что наиболее полное и радикальное проявление его
методологических возможностей реализуется как раз при
переходе от теории к теории, в процессах революционной
смены научных концепций и исследовательских программ. При
этом следует особо подчеркнуть то обстоятельство, что
диалектический принцип отрицания требует рассматривать
развитие научного познания как сложный процесс все более
глубокого и полного отражения материального мира.
Исследование развивающейся науки в контексте норм
и эталонов логико-методологического анализа позволяет
зафиксировать различные формы преемственной связи между
исторически сменяющими друг друга концептуальными
системами. Одной из них является перенос понятий и
абстрактных объектов из уже сложившихся областей знания в
формирующиеся теоретические модели. Так, во многих научных
дисциплинах можно обнаружить «сквозные понятия»,
которые входят во все либо в большинство теорий этих научных
дисциплин. Теоретические конструкты «масса», «энергия»,
«момент импульса» входят в различные понятийные системы
физики. Такие понятия, как «вид», «наследственность»,
«организм» являются общими для многих теории биологической
науки. Категориальный аппарат большинства
психологических теорий включает в свой состав понятия «образ»,
«рефлекс», «ощущение», «поведение» и др. «Сквозные понятия»
имеют определенные смысловые интерпретации и
содержательные характеристики, инвариантные по отношению к
различным теоретическим системам. Именно данное
обстоятельство и позволяет этим схемам выступать основой преемствен-,
ности связи между ними. '
В развитии концептуальных систем, выраженных при
помощи математического формализма, преемственная связь
между ними проявляется прежде всего в форме переноса
математического аппарата. Например, дифференциальное и
интегральное исчисление, созданное И. Ньютоном и Г.-В.
Лейбницем для нужд динамики, используется в настоящее время
219

в самых различных теориях и понятийных системах, которые
выражены с помощью математических средств. Перенос
абстрактно-математических структур с одной теории в другую
часто осуществляется посредством метода математической
гипотезы, сущпость которого состоит в переносе
математического аппарата исходной теории на новую предметную
область.
Использование метода математической гипотезы, как
правило, связано с определенной трансформацией исходных
уравнений либо с дополнением их новыми гипотетическими
параметрами. Причем эти изменения математического
аппарата неизбежно вызывают содержательное переосмысление
категориального состава теории. Однако несмотря на
наличие некоторой трансформации математического аппарата
с целью использования его в новой предметной области, в нем
всегда остается такая существенная часть, которая
сохраняется инвариантной относительно систем преобразования.
Она-то и образует основу преемственной взаимосвязи старой
и новой теорий.
Момент преемственности в переходе от одной
фундаментальной теории к другой выражается не только в переносе
отдельных понятий и содержательных идеализации. Он
имеет место и по отношению к более сложным структурным
образованиям, более общим формальным и логическим схемам
науки. Примером таких схем могут быть научные законы
(канонические уравнения Гамильтона, вариационный
принцип наименьшего действия и др.). Рассматриваемые не как
содержательные утверждения, фиксирующие определенный
характер взаимосвязи между фундаментальными идеализа-
циями той или иной теории, а как абстрактные дедуктивные
схемы, относящиеся к различным предметным областям, они
являются инвариантными структурами науки.
Одной из отличительных особенностей современного науч-
Î ного познания является оформление в структуре
научно-теоретического мышления относительно автономной
методологической компоненты. В совокупности методологических
принципов познания фиксируются результаты критического
осмысления понятийного аппарата науки на определенном
исторически-конкретном этапе ее развития, отражаются
выводы логико-методологической рефлексии по поводу
оснований и операциональных возможностей теории. Естественно,,
такая полиструктурность современного научного знания
актуализирует необходимость анализа его динамики не
только с точки зрения эволюции теоретических и
концептуальных средств науки, но и в аспектах ее методологического
потенциала. Поэтому рационально дополнить рассмотрение
220

проблемы преемственности на уровне отдельных
компонентов теории анализом специфики ее проявления в
методологическом аппарате науки.
Такие методологические регулятивы, как принцип
наблюдаемости, принцип инвариантности, принцип соответствия
и другие, адаптируют общефилософское требование
объективности теоретического описания природы, исторического
сохранения и кумуляции истинных элементов знания к
практике научных исследований. В плане обоснования
преемственности как фундаментальной закономерности роста науки
в ситуациях смены ее теоретических систем особый интерес
представляет анализ принципа соответствия. В современной
методологической литературе отмечается, что содержательная
характеристика данного принципа позволяет существенно
конкретизировать рассмотрение проблемы динамики
научного знания, генезиса новых теорий и их преемственности по
отношению к предшествующим концептуальным
образованиям 4.
Идея соответствия, выражающая существование
необходимой закономерной связи между старой и повой теориями,
в неявной форме была сформулирована еще Гегелем. Говоря
о развитии философии, он утверждал, что «каждый
последующий философ... необходимо включает предшествующие
философские системы в свою собственную» 5. Однако в
качестве собственно методологического регулятива эта идея была
впервые обоснована Н. Бором и названа им принципом
соответствия.
Эвристическая сущность данного принципа состояла в
последовательной ориентации ученого на построение квантовой
теории таким образом, чтобы в ней предполагалось «наличие
внутренних связей, аналогичных соотношениям классической
теории»6. Существование определенной преемственности
между классическими и квантовыми представлениями не
исключало, вместе с тем, факта радикальной несовместимости
квантовой и классической теории как целостных
концептуальных систем, имеющих принципиально различное
онтологическое содержание и физический смысл.
Идея соответствия носила, согласно И. Бору, скорее
характер формальной аналогии, позволявшей осуществлять
успешные расчеты квантовых формул частот и интенсив-
ностей излучения атомных систем, нежели выражала его
внутренние характеристики и объективную природу
процессов излучения. И все же, несмотря на формальный характер
такой аналогии, принцип соответствия вполне определенно
указывал на необходимость рационального обобщения
классической теории при построении квантовой модели атома и.
221

таким образом, обнаруживал значительный эвристический
потенциал.
В процессе дальнейшего развития научного познания
истинность принципа соответствия была обоснована не только
для всех важнейших теорий физики, но и для других
естественнонаучных дисциплин. В своей наиболее общей форме
как выражение специфического типа преемственной связи
старых и новых теорий этот принцип представлен в работах
И. В. Кузнецова 7.
В формулировке принципа соответствия, предложенной
И. В. Кузнецовым, содержатся по меньшей мере две е.» о
интерпретации, различающиеся по сфере их методологического
влияния. Принцип соответствия рассматривается как
достаточно конкретный тип взаимосвязи между двумя
формализованными системами знания, характеризующийся
возможностью предельного перехода от математического аппарата
новой теории к математическому аппарату старой по
некоторому четко фиксированному параметру (например,
величина кванта действия h, скорость света с, температура t
и т. п.). Вместе с тем данный принцип интерпретируется
как фундаментальное метатеоретическое правило,
устанавливающее особый тип преемственной связи между
теоретическими системами знания любой естественнонаучной
дисциплины в процессе их исторического движения от
относительной истины к абсолютной. Именно этот наиболее общий
смысл принципа соответствия, раскрывающий специфические
особенности переходных ситуаций в развитии
естественнонаучного знания, позволяет обнаружить существенно
важные корреляции между данной методологической
закономерностью эволюции науки и принципом преемственности в
познании.
В современных условиях по методологии естествознания
чаще всего подчеркивается момент преемственности, входя-«
щий в содержание принципа соответствия. Более того, иногда
этот принцип рассматривается как современная форма
выражения кумулятивной зависимости в развитии научного
познания. Однако такое его понимание представляется
недостаточно обоснованным и несколько обедняет реальное
содержание данного методологического регулятива. Во-первых,
преемственность в пауке может осуществляться различными
способами, а в принципе соответствия фиксируется вполне
определенная и конкретная ее форма — обобщение научных
теорий путем предельного перехода. Во-вторых, если
принцип преемственности содержательно характеризует
взаимосвязь между отдельными компонентами сменяющих друг
друга научных теорий, то принцип соответствия устанавливает
222

соотношение между двумя концептуальными системами как
целостными образованиями. С одной стороны, он выражает
связь формальных аппаратов сменяющих друг друга
научных теорий, с другой — соотношение реальных предметных
областей, фиксируемых в фундаментальных идеализациях
этих теорий. Причем согласно принципу соответствия при
переходе от старой теории к новой предметное
содержание и формальный аппарат изменяются различными
способами.
Трансформация средств описания исследуемой
реальности, в частности математического аппарата, используемого
в теоретической системе, совершается при соблюдении
требования преемственности такого описания, в то время как
фундаментальные идеализации отрицаемой теории, в
которых выражены содержательные характеристики изучаемых
объектов, подвергаются радикальному изменению и
отрицанию. Следовательно, устанавливая интегральное соотношение
между научными теориями, характеризуемое единством
преемственности и отрицания, принцип соответствия конкретно
реализует эвристические функции снятия как одного из
основных типов диалектико-логического отрицания.
Анализ динамики научного знания в контексте логико-
методологического подхода позволяет сформулировать вывод
о закономерном существовании преемственной связи и
широком разнообразии ее форм не только на этапе становления
теоретических систем, но и в процессе их дальнейшею
развития. Подтверждается этот вывод и при рассмотрении
науки как важпейшего компонента современной культуры,
органично связанного с мировоззренческими установками и
социальными ценностями.
Культурные традиции как специфический для
общественной жизни механизм аккумуляции и передачи социально-
исторического опыта людей возникает и конституируется
в виде своеобразной формы стабилизации развития, освоения
его результатов в процессе коллективного творчества. Вне
традиций нет социальной памяти и, следовательно,
девальвируется чувство ответственности перед лицом прошлого,
жизнь превращается в бессмысленный поток инноваций,
отчуждающий человека не только от истории, но и от
будущего.
В контексте исследуемой проблемы культурных традиций
в научном познании, а также исходя из диалектического
попимания взаимообусловленности традиций и новаций в
социальном развитии все многообразие их функций можно
свести к двум основным составляющим: 1) функции
социальной стабилизации и преемственности в общественной
223

жизнедеятельности; 2) функции необходимых условий и
предпосылок для успешного осуществления инноваций.
Сущность первой состоит в том, что культурная традиция
определяет выбор оптимальной стратегии развития науки и
санкционирует интеграцию новых теоретических знаний
в культуру эпохи. Как правило, эта ее функция
обнаруживается в ситуациях, когда новые научные результаты
становятся причиной существенного изменения философско-миро-
воззренческих установок сознания либо активно осваиваются
в социальной практике и производстве.
Вторая функция культурной традиции по отношению
к науке состоит в том, что транслируемые в ней ценностные
установки используются как предпосылка, социокультурная
программа научного поиска. В данном случае она
стимулирует интеллектуальные нововведения, способствует генерации
новых научных результатов в рамках фиксированной
парадигмы мышления.
Указанные функции культурной традиции по-разному
проявляются в различные периоды развития науки.
Специфично они обнаруживают себя в эпоху генезиса
классического естествознания и оформления основных его логико-
методологических нормативов. В этих условиях традиция
выступает не только фактором культурной стабилизации, но
и выполняет функции метатеоретическях предпосылок,
стимулировавших появление новых научных знаний.
Объясняется это как спецификой информационного поля культуры
данной эпохи, значительной вариабельностью ее ценпостных
оснований, так и неразвитостью собственно
методологического компонента науки в период ее становления.
Иная ситуация складывается в современном научном
познании, когда высокого уровня достигает методологическая
рефлексия над наукой и происходит своеобразное разделение
селективно-стабилизирующих и нормативно-эвристических
функций культурной традиции. В этих условиях механизмы
порождения нового научного знания исследуются уже в
сфере методологического анализа науки с помощью специально
разработанного языка и познавательных средств.
Соответственно, непосредственной задачей культурной традиции
становится реализация селективно-стабилизирующих фупкций.
Основной задачей методологического анализа современной
•пауки является специальное исследование механизмов
порождения нового научного знания, форм и способов
эффективного решения познавательных проблем. В сфере общенаучной
методологии оформляется особая исследовательская
традиция, ориентирующая ученого на непрерывное
продуцирование новых знаний и отрицание сложившихся стереотипов
224

мышления. Она представляет собой совокупность метатеоре-
тических оснований науки, выраженных в виде социальных
норм и регулятивов научного исследования, для которых
характерен дух новаторства и перманентного познавательного
прогресса, связанного с критикой и отрицанием наличного
знания. Для методологического анализа пауки характерной
является ориентация на эффективное выполнение
нормативно-эвристических функций в научном познании и
соответственно ускорение темпов развития знаний. В контексте
данной ориентации постоянный и динамичный рост науки
нередко интерпретируется как некая самодостаточная цепиость,
инвариантно выступающая фактором общественного
прогресса и социальной стабилизации. Такая аксиологическая
установка предполагает вполне определенный акцент на
дальнейшую интенсификацию роста научных знаний подчас
безотносительно к тем социальным целям, ради достижения
которых осуществляется этот рост. Необходимым следствием
подобной ориентации выступает недооценка роли
стабилизирующих механизмов в развитии науки, неоправданная
абсолютизация функций и значения революционных этапов
в ее динамике.
Однако развитие науки в период последних десятилетий,
интенсивность и характер ее технологических приложений
заставляют усомниться в правомерности такой однозначной,
ценностно-методологической ориентации. Сегодня трудно
по согласиться со следующим замечанием А. Печчеи: «Суть
проблемы, которая встала перед человечеством на нынешней
стадии его эволюции, заключается именно в том, что люди
не успевают адаптировать свою культуру в соответствии с
теми изменениями, которые сами же вносят в отог мир» ь.
Таким образом, в эпоху НТР с характерными для пев
экспоненциальными темпами роста во всех важнейших сферах
жизнедеятельности общества важно не столько произвести
новое знание, сколько вписать его в культуру, сделать
условием эффективной адаптации человека в динамично
меняющемся мире. Именпо в контексте этого важнейшего
обстоятельства необходимо рассматривать место и роль культурных
традиций в современном научном познании. В условиях, когда
функции эвристико-методологического обеспечения научного
поиска выполняются при помощи специально разработанных
понятий и категорий, непосредственной задачей культурной
традиции становится реализация
селективно-стабилизирующих функций.
Можно выделить две наиболее типичные ситуации в этом
случае. Когда имеется несколько конкурирующих
исследовательских традиций, являющихся инструментально и опера-.
15-2261
225

ционалыю эквивалентными, тогда срабатывает селективная
функция культурной традиции и предпочтение отдается той
стратегии развития науки, которая в большей мере
соответствует доминантным ценностям и социокультурным
установкам эпохи. Однако в контексте исследуемой проблемы
больший интерес представляет вторая ситуация, когда новые
научные результаты существенно противоречат
господствующей культурной традиции и, следовательно, способствуют
разрушению сложившихся в обществе ценностных
ориентации и стереотипов поведения. В данном случае срабатывает
формальный механизм традиции как специфического типа
воспроизводства и утверждения ценностных установок
общественного сознания, наиболее рельефно проявляются ее
стабилизирующие функции. В экстремальных ситуациях
интеграция нового научного знания и освоения его в социальной
деятельности существенно затрудняется. Оно длительное
время может существовать в своеобразном латентном
состоянии и только при условии возникновения благоприятных
социальных и культурных обстоятельств быть включенным
в реальную жизнь науки и общества.
Регламентирующие функции традиций обнаруживаются
в развитии гуманитарного и естественнонаучного знания.
Однако наиболее отчетливо они все же реализуются в
социальных науках и дисциплинах биосоциального цикла. В
частности, реконструкция научного открытия условного
рефлекса как фундаментального механизма адаптивного поведения
животных и человека, сравнительный анализ сущности
и исторической судьбы исследовательских про!рамм
И. П. Павлова и Э. Твитмайера позволяют определенно
зафиксировать эту особенность традиции 9.
Известная консервативность традиций по отношению к
новым научным идеям и концепциям неоднократно отмечалась
многими выдающимися учеными. Так, Д. И. Менделеев
писал, что паука «есть достояние общее, а потому
справедливость требует не тому отдать наибольшую научную славу,
кто первый высказал известную истину, а тому, кто умел
убедить в ней других, показал ее достоверность и сделал
применимою к науке» ,0. А. Пуанкаре также подчеркивал,
что «истинная наука избегает скороспелых обобщений и
теоретических выводов... она противоположна тому научному
снобизму, который так легко надуть нововведениями...
поэтому нужно критиковать традиции, а не уничтожать их» п.
М. Планк сформулировал даже так называемое правило
Планка, согласно которому «новые научные истины
побеждают не так, что их противников убеждают и они признают
евою неправоту, а большей частью так, что противники эти
226

постепенно вымирают, а подрастающее поколение усваивает
истину сразу» 12.
Тезис о наличии достаточно эффективных механизмов
регламентации научного развития, которые проявляются через
стабилизирующие функции культурных традиций, полностью
подтверждается и при рассмотрении самых современных
направлений научных исследований. При этом необходимо
подчеркнуть, что последние десятилетия самосознание науки и
ее взаимосвязи с широким социальным окружением
приобретают форму нравственного контроля над научными
разработками и обоснования различных кодексов этики ученого.
Оказавшись интегрированной в сложную иерархию социальных
институтов, современная «большая наука» не могла не
разделить с ними ту систему ценностей, на основе которых
существуют и развиваются данные институты. Эта социокуль-»
турная ангажированность науки, бесспорно, актуализирует
проблему этического регулирования практики научных
исследований. «Проблемы этики науки и социальной
ответственности ученого, еще недавно находившиеся на перифи-
рии исследований по философии, методологии, социологии и
истории науки,— подчеркивают И. Т. Фролов и Б. Г. Юдин,—
ныне все чаще привлекают внимание» 13.
Симптоматично, что дискуссии по проблемам этического
регулирования научных исследований и их социальной
регламентации сегодня перестали носить академический характер.
Они оказывают все более заметное воздействие на процессы
управления наукой, санкционирования или запрета
конкретных стратегий ее развития. В достаточно разветвленной и
многообразной палитре форм и методов реализации
этического контроля над современной наукой можно выделить две
наиболее четко обозначившиеся формы: 1) осуществление
социально-санкционированных мораториев и запретов,
предполагающих эффективный контроль над тематикой,
целевыми установками и даже самой возможностью проведения
научных исследований. Как правило, инициаторами этой формы
стабилизирующего регулирования науки выступают внена-
учные учреждения и организации; 2) создание в рамках
научных сообществ систем этической регламентации
исследований и моральных кодексов ученых.
Необходимо отметить, что каждая из этих форм
этического контроля над научными исследованиями может быть
успешно реализована только при условии их содержательного
и функционального соответствия господствующим в обществе
культурным традициям и социальным ценностям.
Таким образом, диалектико-материалистическая
концепция отрицания обладает существенным методологическим
15*
227

потенциалом и позволяет обосновать оптимальную стратегию
развития науки как на этапе ее экстенсивного роста, так
и в периоды научных революций. Принцип отрицания,
используемый как методологический регулятив в процедурах
разрешения антиномий и парадоксов познания,
обнаруживает значительные эвристические возможности и способствует
успешной разработке синтетической стратегии динамики
науки. Он позволяет также осуществить адекватпую
интерпретацию и рациональное разрешение проблемы
преемственности в развитии науки — одной из самых дискуссионных
и фундаментальных проблем современной методологии и
социологии научного познания.
2* Черты отрицания отрицания
в развитии физики
Физика как наука в смысле философии природы,
возникает вместе с философией в VI в. до н. э. в Древней Греции
и почти одновременно в Древней Индии и Древнем Китае.
Отрицающими друг друга вехами на пути становления
и развития древнегреческой физики в форме натурфилософии
были учение Пифагора о числе как первоначале всего
сущего, атомистика Демокрита, геометрическое представление
элементов воды, воздуха, огня и земли в «Тимее» Плагона и,
наконец, «Физика» Аристотеля. Пифагору и Платону,
которые стремились отмежеваться от материально-природной
действительности в сфере мыслимых вечными идеальных
сущностей числа и других идей, принадлежит заслу! а выработки
математического взгляда на природу. Платоновские
треугольники в «Тимее» являются, по мнению некоторых физиков-
теоретиков, зачатками современной физической теории
унитарной симметрии. Вклад в исследование природы движения
внес Зенон Элейский. Парадоксальность его апории
«Летящая стрела» иллюстрируется в современной физике
соотношением неопределенностей Гейзепберга. Значение
атомистики Демокрита для развития физики общеизвестно.
Физика Аристотеля завершает «круг познания»
древнегреческой физики (Аристотель, проанализировав
предшествующие этапы, возвратился к «физиологии» милетской
школы как основы своей физики) и начинает новый виток
средневековой физики, также натурфилософский. В основе
последней лежат все те же четыре первоэлемента воды,
воздуха, огня и земли и выделенные Аристотелем в качестве
основных также четыре связанные с элементами, но
существующие независимо от них, качества теплого, холодного,
сухого и влажного. Качественное основание физики Аристо-
228

теля и вообще перипатетической физики, которая,
доминируя, читалась в средневековых университетах Западной
Европы, обусловило за этой физикой название квалитативной,
или «физики качеств». Силлогистические рассуждения в ней
носили качественный, умозрительно-схоластический
характер. Они апеллировали к опыту, сообразуясь как будто с
наблюдениями, но некритически, без экспериментальных
измерений и их математической обработки. В противоположность
«физике качества» средних веков, физика в современном
смысле слова является количественной, или «физикой
величин».
Движение в физике Аристотеля трактуется как изменение
вообще. При этом выделяются три вида движения: рождение
и уничтожение, увеличение и уменьшение, превращение и
перемещение14. Попарно отрицая друг друга, названные
виды движения классифицируются категориальной «схемой
противоположностей»: первая пара удовлетворяет
логическому принципу противоречия, вторая — категории количества,
третья — качеству в превращении и месту в
(пространственном) перемещении. Классификация видов движений по
категориям противоречия, количества, качества и места па основе
«схемы противоположностей» комментировалась и
развивалась многочисленными перипатетическими школами средних
веков вначале в Византии и Арабском халифате, а затем
в Западной Европе.
Средневековая физика, комментируя «Физику»
Аристотеля, продолжала как будто древнегреческую физику. Ко
насколько древнегреческая физика, независимая в своих
натурфилософских рассуждениях, содержала гениальные
догадки, настолько средневековая физика, подчиняясь
христианской теологии, была схоластически бесплодной. Поповщина
и схоластика убили в Аристотеле все живое и увековечили
мертвое ,5.
«Физика величин» Галилея вырабатывалась путем
отрицания «физики качеств» Аристотеля. И поскольку
отношение отрицания предполагает не только упразднение старого
знания, но и преемственность, то есть сохранение
положительного, то возникает вопрос об элементах этого
положительного. Такие элементы в классической физике есть.
Прежде всего это сама проблема мыслимости движения в его
соотношении с покоем, вопрос о связи движения со строением
мира, актуальное и потенциальное в понимании состояния
мира, непрерывность и дискретность в подходе к признанию
объективности атомов, явление и сущность в понимании
взаимодействий, в частности электрических и магнитных и др.
Идеи древнегреческой физики, несмотря на ее натурфилософ-
229

ский характер, привлекают не только философов, по и
физиков, причем в настоящее время даже больше, чем раньше.
Ученые не перестают восхищаться трогательными
рассуждениями и наивной прелестью диалектических взглядов на
природу древних греков. С возвращения к древним грекам
начинается в Европе эпоха Возрождения, сменившая средние
века, и в русле этой эпохи — физическая наука в
современном смысле слова.
Древняя Греция дала также первого физика в
современном смысле слова — Архимеда. Его имя в физике окружено
таким же ореолом почтения и восхищения, как имя
Аристотеля — в логике, Птолемея — в астрономии, Евклида —
в геометрии. Его методы физического исследования такие же,
как в классической физике, и поэтому не укладываются в
рамки стиля мышления современной ему и последующей
после него натурфилософской физики, па фоне которой он
представляется опередившим свое время «Галилеем
древности», чужеродным исключением.
Игнорируя указанную преемственность, историки часто
отводят физике Аристотеля средневекового периода место
«терминологического символа антинауки». Тем самым
искусственно создается проблема «феномена Галилея», явившегося
как будто вдруг, без предшественников. Долгое время
«феномен Галилея» не находил объяснения, и только сейчас
проблема его предшественников получила некоторое освещение
it развитие 16. Благодаря работам П. Дюгема, А.-Л. Майер
и В. П. Зубопа в XX в. установили, что сейчас это является
более или менее общепринятым, предшественники у Галилея
есть, и находятся они в... XIV в., то есть не
непосредственно перед Галилеем, а за 300 лет перед ним. И чтобы
это установить, пришлось ждать тоже 300 лет!
Физика Аристотеля становится известной в
западноевропейских университетах (Оксфордском и Парижском)
в XIII в. Церковные запреты на ее изучение приводили к
обратному результату, и спустя 100 лет изучение физики
Аристотеля в Оксфордском и Парижском университетах
достигло вершины, до которой в дальнейшем схоластика уже не
поднималась. Возрождение Аристотеля закончилось снятием
с него запретов и включением его учения в рамки
католической теологии.
Ближе всего к физике Галилея в XIV в. подошли в
Оксфордском университете мертонские «калькуляторы» из
школы Оккама (Брадвардин, Суисет и др.) ив Парижском
университете «конфигуратор» Николай Орем из школы Бурида-
на. Обе школы стояли на номиналистических позициях. Они
развили дальше учение Аристотеля о видах движения, в осо-
230

бенности качественного превращения и механического
перемещения. Исходя из представления широты формы, в
которой варьирует, не меняясь, качество, и градуса, или степени,
качественного изменения, было развито учение об усилении
(интенсификации) и ослаблении (ремиссии) качеств, а в
переносе качественного аспекта на перемещение — равномерного
(униформного) и равномерно-ускоренного (униформно-ди-
формного) «качества» движения. «Мертонской теоремой»,
сводящей равномерно-ускоренное движение к некоторому
равномерному со средней скоростью с использованием
геометрического, как у Н. Орема, представления пути, времени
и «градусов» ускорения», пользовался в «Беседах» Г.
Галилей 17, по вопрос о том, знал ли он об II. Ореме, остается
открытым. Учитель Орема Ж. Буридан развил теорию импе-
туса, которая через импульс Декарта привела в классической
физике Ньютона к выработке представления инерции,
движения тела по инерции.
Для того чтобы, пользуясь «конфигурационным» методом
Н. Орема, совершить кинематический переход от «физики
качества» Аристотеля к «физике величин» Галилея,
требуется лишь измерить геометрический отрезок, сопоставляемый
качеству в данной точке тела и полученное математическое
значение результата экспериментального измерения
представить в зависимости с другими измерениями. Таким образом,
в отрицании отрицания развития физики имеет место
спиралевидный «круг познапия». Первоначально, в докласслческой
физике качества, не измеряясь, наблюдаются и рассуждают-
ся силлогистически. Затем в классической физике они
начинают измеряться в эксперименте приборами и
представляться математическими зависимостями. При этом предметом
изучения становятся не столько качества, сколько измеримые
величины качеств — количества. Наконец, в современной
физике наблюдаемые величины, допуская спектральное
разложение, сводятся к наблюдаемым свойствам, или качествам.
Физика, описав «круг», как бы логически возвращается на
более высоком уровне развития к аналогии исторического
начала.
Вникая в логику отрицания и преемственности знаний,
которой характеризуются революции в науке, нетрудно
заметить здесь реализацию классической триады «тезис —
антитезис — синтез». Эта триада повторяется и в других
познавательных ситуациях. Например, в познании природы
света.
XVIII в. прошел, как известно, благодаря авторитету
И. Ньютона, под знаком господства корпускулярной теории
света, согласно которой свет представляет поток световых
231

частиц —корпускул, движущихся по траектории луча в
направлении от источника излучения. При попадании
светового атома в глаз возникает ощущение света. Об этом учил
еще Демокрит.
Корпускулярный «тезис» во взглядах на природу света,
господствовавший в течение XVIII в., сменился в начале
XIX в. волновым «антитезисом», когда были осуществлены
опыты со сложением двух световых потоков, необъяснимые
в корпускулярной теории. С точки зрения корпускулярной
теории наложение двух световых потоков должно всегда
усиливать свет, тогда как в волновой теории это будет не всегда.
В противофазе световые лучи, налагаясь, свет не усиливают,
а ослабляют, гасят. Исследования Юнга и Френеля
подтвердили это экспериментально.
XIX в. был отмечен триумфальным шествием волновой
теории. Оказалось, что свет занимает в диапазоне волновых
явлений, описываемых теорией электромагнитного поля,
определенное и притом весьма узкое место частного случая.
Упрощая, диалектическую борьбу тезиса с антитезисом в
данном случае изображают как «борьбу» шарикообразных
корпускул с синусоидальными волнами. Первые олицетворяют
философскую дискретность, вторые непрерывность. В
действительности, однако, имеются в виду две физические
теории — корпускулярная и волновая, которые, конкурируя,
претендуют обе на адекватное описание физической
реальности. Корпускулярная и волновая физические теории также
ведут борьбу за или против названных теорий их, как
сказал бы С. И. Вавилов, творцы и поборники.
Попытки распространить корпускулярные представления
на свет и излучение закончились в XIX в. неудачей.
Такую же участь постигла экспансия волновой теории в область
традиционно принадлежащего корпускулярной физике
вещества.
Более существенные последствия имел тезис физиков
о том, что «материя исчезла, остались одни уравнения»
электромагнитного поля. К такому выводу начали
склоняться некоторые ученые к концу XIX в., пытаясь устранить
трудности, с которыми столкнулась наука в это время. Вместо
того, чтобы перейти на позиции диалектики, махизм
предложил физике идеализм.
Начало XX в. в развитии взглядов физики на природу
света знаменуется утверждением так называемого корпуску-
лярно-волпового дуализма. Последний был в 20-е годы
перенесен Л. де Бройлем с излучения на вещество, что позволило
объяснить наблюдавшиеся ранее явления интерференции и
дифракции электронов.
232

Каждой из конкурирующих теорий отводится ее область-
применяемости: корпускулярной — описывать поведение
частицы, волновой — явления дифракции и интерференции. Но
синтез объединяет обе теории в одну, превращая внешнее
отрицательное противопоставление во внутреннее раздвоение.
В квантовой теории внутреннее раздвоение выражается
матричным и волновым вариантами квантовой механики,
трудностями релятивистского синтеза п логико-алгебраического
обобщения самой теорпи как теории преобразования.
Логический анализ корпускулярно-волнового дуализма
физики, связи и различия физического и логического
дуализма в синтетическом снятии дуализма монизмом
обнаруживается механизм действия, аналогичный действию
логического принципа двойственности. Согласно последнему отрицание
дуала теоремы есть также теорема 18. Дуал теоремы
получается из теоремы путем замены в ней всех ее составляющих
элементов на двойственные. При этом некоторые элементы,
преобразуясь двойственно, совпадают со своими
отрицаниями (истина — ложь, эквивалентно — неэквивалентно),
некоторые — самодейственны (утверждения и отрицания),
остальные — отличны (конъюнкция — дизъюнкция, квантор
общности— квантор существования и др.), но так, что в целом
процесс дуализации может быть представлен как детальна
полное отрицание теоремы. Дуализм корпускулярно-волно-
вых теорий физики в этом процессе представляется
логическими связками «как, так» эквивалентности и «либо, либо» —
строгой дизъюнкции.
В этом случае, когда дуальные элементы совпадают со-
своими отрицаниями, принцип двойственности сводится
к формальному выражению закона двойного отрицания.
Однако в общем случае отрицание дуала теоремы есть теорема,
отличная от исходной, и в этом смысле логический принцип
двойственности приближается к закону отрицания
отрицания материалистической диалектики.
Синтез новой теоремы, отличной от исходной, с
формальной точки зрения будет тем же, независимо от того, будет
это отрицание дуала или дуал отрицания теоремы.
Предпочтение отдается первому, полагая, что исходное выражение
(теорема, теория, объект и т. п.) должно вначале
дуализироваться, то есть пройти процесс детально полного отрицания,,
а уж потом подвергаться отрицанию в целом.
История физики знает много примеров фальсификации
исходных принципов: качественной физики, флогистона,
эфира и др. Эффективность полученных при их помощи
правильных результатов оказала влияние на то, что неясные
или даже фиктивные сущности, такие, как «силы», «матери-
233

альные точки», продолжали и продолжают вводиться в ткань
физической теории.
Пример с материальной точкой, которая не требует
фальсификации, выступая с самого начала
фиктивно-теоретическим объектом, допускает логическое обобщение: из
ложного выводится все, что угодно, но берется то, что
отвечает действительности.
Исторический переход от квалитативной физики
Аристотеля — Орема к количественно-определенной физике
Галилея — Ньютона, а в рамках классической физики — смена
корпускулярной и волновой теорий по закону отрицания
отрицания начинает казаться гегелевской априорной
конструкцией, с которой обязан считаться действительный мир. В
действительности, однако, все намного сложнее.
Синкретические взгляды милетских «физиологов» мы
анализируем с точки зрения современной физики, принимая,
например, сведения по магнетизму всерьез, а соображения
о «душе» намагниченного железа — списходительно, относя
«душу» не к физике, а к физиологии. Стремление тел к
«естественному» месту, совершенство и ненасильственность
кругового движения в физике Аристотеля мы не считаем
законами этой физики, так как понятие закона в смысле
современной физики к доклассической физике неприменимо. Правда,
в современной физике законами не называются ни уравнение
Шредингера, ни принципы суперпозиции и
дополнительности, ни соотношение неопределенностей.
Такую же запутанную картину, понятную лишь «задним
числом», представляет мозаика взглядов и мотивов, нередко
фантастических и тупиковых, которыми руководствовались
в выяснении «истинной» природы света Ньютон, Гюйгенс,
Юнг, Фрепель, Максвелл и др. Гёте, например, написал
целую книгу, направленную против спектрального разложения
света в радугу из семи цветов, и Гегель поддержал его,
находя истину в противоположности света и тьмы, а не в
призмах и других орудиях экспериментальной «пытки»
природы.
Синтез современной физики, в котором сошлись на
неклассической основе классические теории корпускулярной и
волновой физики вместе с доклассической физикой,
проблематичен не только в открытых вопросах, например, квантово-
релятивистского синтеза, но и там, где, казалось бы, все
ясно.
Так, явление фотоэффекта было открыто в тех же
экспериментах, что и радиоволны. Но теоретическое понимание
синтетической природы явления фотоэффекта началось
-спустя два десятилетия и продолжалось до тех пор, пока не
234

был преодолен корпускуляряо-вол новой дуализм,— еще два
десятилетия.
Периоды доклассической, классической и современной
физики отличаются стилями мышления, в основе которых
лежит отношение физики рассматриваемого периода к
представлению физического превращения, рождения и
уничтожения. Доклассическая и современная физика пользуются им,
классическая — отвергает.
Концепция неизменяемости природы неизбежно
сталкивается с проблемой источника движения. Она содержится
в основе космологической модели стационарной Вселенной,
которая была до недавнего времени господствующей. В
настоящее время эта модель уступила место стандартной
модели возникновения и развития мира. Физике в стандартной
модели отводятся первые три минуты после так называемого
Большого Взрыва. Затем в цепь превращений и развития
включаются другие науки: химия, биология и т. д.19
На необходимость возвращения современного
естествознания к стилю мышления античной эпохи указывал Ф.
Энгельс 20. Стилевая особенность современного научного
«взгляда на природу», напоминающего стиль мышления философии
природы античной эпохи, заключается в том, что он
обогащен достижениями науки классического периода.
Современная физика вырабатывает стиль мышления, в
основе которого лежит принцип взаимопревращаемости,
рождения и уничтожения элементарных частиц вещества и поля.
Смена стилей мышления физики характеризует
мировоззренческие и методологические черты механизма отрицания и
преемственности в становлении и развитии физической
науки.
Впервые элемент превращения в рамках классической
физики заявил о себе с открытием фундаментального закона
сохранения и превращения энергии в середине прошлого
века. Известные до того времени законы сохранения, например
сформулированный М. В. Ломоносовым закон сохранения
материи (вещества), не требовали радикальной переработки
методологии механистического материализма. Однако
присоединение элемента превращения, перехода энергии из
потенциальной в «свою противоположность» — кинетическую,
из механической в тепловую, электрическую не могло больше
оставаться в рамках того «своеобразного общего
мировоззрения», которое исходило из представления о неизменяемости
природы.
Закон сохранения и превращения энергии, являясь
естественнонаучной предпосылкой возникновения
диалектического и исторического материализма, для физики не был мето-
235

дологически осознан в качестве такового. Чтобы понять это,
физика должна была пройти через физический идеализм ма-
хистских выводов об «исчезновении» материи и
натурфилософского энергетизма В. Оствальда, распространить идею
превращения с энергии на вещество, то есть всю материю
в целом. По замечанию В. И. Ленина, «у
естествоиспытателей узко понятие превращения и нет понимания
диалектики» 21. И только после того, как релятивистская связь
энергии-импульса в квантово-релятивистской теории электрона
Цирака открыла возможность для превращения электрона
в позитрон, частиц в античастицы, то есть вещества в
антивещество, понятие физического превращения стало
универсальным.
Стиль мышления релятивистской физики является, с
одной стороны, стилем мышления современной физики, а с
другой — уходит корнями в физику классическую. Отсюда
идет непоследовательность ее создателя А. Эйнштейна, не
принявшего до конца квантовую теорию. В этом смысле
теория относительности выступает связующим звеном между
классической и квантовой физикой. О том, что
гравитационное поле в общей теории относительности отличается от
других физических полей и не является полем в духе Фара-
дея — Максвелла, доказал недавно академик А. А.
Логунов 22. В отличие от релятивистской физики, продолжающей
стиль мышления классической физики на неклассической
основе, квантовая физика с самого начала характеризуется
неклассическим стилем, связанным с классическим
дискретно-дополнительным образом.
3. Становление содержания понятий «отрицание»
и «преемственность» в геологии
Понятие отрицания начинает играть в геологии все
возрастающую роль с момента проникновения в эту науку
категории времени. Даже «теории» Земли ранних катастрофистов
и те рисуют фантастические хроники сцены (отрицания)
одного состояния земной поверхности другим («всемирный
потоп», обрушения земных слоев в огромные подземные
пустоты и т. д.).
Ведущее значение понятие отрицания получает в так
называемой геогении Р. Декарта, где он рисует картину
развития солнечной системы и Земли из вихреобразно
движущихся разнородных материальных частиц. Дифференциация и
взаимодействие разнокачественных (различных по
геометрической форме) частиц приводят, по Декарту, к образованию
планеты — сложного тела, состоящего из шести разнородных
236

оболочек: огненного ядра, промежуточного слоя, оболочки,
где образуются металлы, водной оболочки, твердой
каменистой оболочки и воздушного слоя. Возникшие таким образом
оболочки начинают впоследствии взаимодействовать. В
частности, твердая оболочка трескается от высыхания и
отдельные ее фрагмепты тонут в подстилающей ее водной
оболочке, образуя при этом континенты и острова 23.
Таким образом, в геогении Р. Декарта Земля и ее
поверхность имеют историю, представляющую собой ряд состояний,
сменяемых (отрицаемых) одно другим. Правда, исторический
метод Р. Декарта много проигрывает из-за оговорки его
автора, настаивающего на абсолютной субъективности
исторического подхода, на том, что все существующее создано богом
непосредственно и сразу, а мысль о становлении Земли и ее
поверхности во времени — это, дескать, заведомо
неправильная посылка, всего лишь помогающая ходу нашего понимания
неизменного порядка вещей 24.
Однако, несмотря на эту оговорку, метод Р. Декарта
через несколько десятилетий был применен в практике
геологического картирования. Сделал это последователь Р.
Декарта Николаус Стено, датчанин по происхождению, но почти
всю свою жизнь проживший в Италии и создавший там труд
об истории геологического развития окрестностей Флоренции.
В геологической истории этого района (Тосканы) Н. Стено
выделяет шесть этапов. По его мнению, Земля несколько раз
то покрывалась водой — и тогда выпадали осадочные
горизонтальные пласты, то осушалась — и тогда происходило
нарушение залегания слоев в результате их обрушения в
подземные пласты.
Здесь отрицание одного состояния поверхности Земли
другим понимается не как у Р. Декарта («как если бы» оно
происходило), не как субъективная уловка разума, а как
метод, основывающийся на отражении объективной
закономерности, заключающейся в исторической смене ликов
земной поверхности и структуры слагающих ее пород. Это —
большое достижение становящейся геологии, причем следует
учесть, что труд И. Степо был опубликован в 1669 г., то есть
почти за сто лет до появлепия каитовской «Естественной
теории и истории неба».
В наиболее развитой форме категории отрицания и
преемственности используются в геогностических работах
немецкого ученого-нептуниста А. Г. Вернера. Решающее влияние
на Вернера, а через него и на всю геологию конца XVII—
начала XVIII вв., оказали большие достижения физико-
химических наук того времени (в особенности работы
Р. Бейля) в разрешении проблемы кристаллизации солей из-
237

водных растворов. Именно принцип такой кристаллизации
и положил А. Г. Вернер в основу всех геологических
событий. Обобщения эмпирических фактов приводят А. Г. Верне-
ра к предположению, что «Земля наша при начале своего
образования составляла жидкую круглую массу»25.
Историю же планеты ученый понимает как историю
кристаллизации этого первичного материнского раствора.
Преемственность здесь понимается как единство
исходного субстрата. Гигантская капля концентрированного
раствора закономерно кристаллизуется, образуя
последовательно выпадающие из него формации. Первыми путем чисто
химического осаждения образуются древнейшие из твердых
пород Земли — граниты и гнейсы, затем — смешанпые
(полухимические, полумеханические) осадки, а последними, по
мнению А. Г. Вернера, образуются все рыхлые горные
породы, состоящие только из механического осадка и
образовавшиеся на суше под действием воды 26.
Проанализируем методологическую основу субстративист-
ского понимания исторического движения, развития. Каждое
старое состояние земной поверхности всякий раз просто и
окончательно отрицается новым. Преемственность между
старым и новым состояниями выглядит примерно такой же,
какова преемственность между патронами, выстреливаемыми
из одной и той же обоймы. Правда, в отличие от обычной
обоймы в субстративистской каждый последующий патрон
не похож на предыдущий.
Поскольку во времена Гегеля единственной исторической
среди становящихся наук естественного цикла была лишь
именно геология (геогнозия), то получилось так, что он
полностью и некритично принял на веру и философски обобщил
подобное ограниченное понимание истории, движения.
История неорганического мира (история камня) трактуемся им
как некогда в отдаленном прошлом необратимо
совершившийся процесс, застывший в своих каменных результатах.
Только праздная мысль, с точки зрения Гегеля, из
праздного любопытства стремится развернуть пространственные
формы во временной последовательности. При этом, считает
Гегель, невозможно получить ничего, кроме банальных истин
вроде того, что фундамент здания, например, строится
раньше стен, а те — раньше крыши. Ничего полезного из таких
умственных упражнений мысль получить не может 27.
Оставаясь в принципе тождественной самой себе, суб-
стративистская методология в процессе исторического
развития геологической науки претерпевала и определенное
изменение. Со временем, как известно, нептунизм сменился
плутонизмом. Будучи более адекватным в фактологическом, со-
238

держательном плане, плутонизм внес существенный вклад
и в развитие методологии геологической науки. Причем
главным логическим достижением в данном случае явилась идея
продолжающегося современного человеку действия перво«
причины геологических явлений, позволившая отказаться от
ортодоксального антиактуализма. Ведь если у Вернера
современное состояние планеты знаменует собой почти
полностью завершенную историю Земли (в процессе
продолжающегося образования находятся лишь так называемые
«наносные земли»), то у плутонистов причина земных
движений продолжает действовать и сейчас, в момент нашей
жизни, подспудно и медленно уготавливая Земле очередную
катастрофу.
Тем не менее и нептунистов, и плутонистов объединяет
одна существенная общая черта: геологическое развитие
понимается ими как затухающий процесс. Историческое
движение геологических процессов согласно субстративистской
точке зрения есть не что иное, как сумма многократных
отрицаний, в конечном итоге ведущих к окончательному,
абсолютному отрицанию — к полному покою, к застывшему,
безжизненному состоянию. Как мы знаем сейчас, подобная
методология в какой-то мере пригодна лишь для
отображения геологического развития таких тел солнечной системы,
как астероиды и мелкие спутники планет.
Неадекватность субстративистского метода объективному
развитию геологической системы с необходимостью
приводит к внутренним неразрешимым логическим противоречиям
и трудностям. Главное из них состоит в том, что хотя суб-
стративизм и желает построить теорию на основании
закономерной преемственности между прошлым и будущим,
фактически он скатывается на позиции отрицания такой
преемственности. Поскольку настоящее доступнее
непосредственному наблюдению и состояние земной поверхности и земных
процессов принципиально иное, чем оно было миллионы лет
тому назад, то наблюдение за ними либо пе может быть
ключом к познанию прошлого (антиактуализм), либо может быть
лишь «как бы» ключом 28, то есть некоей аналогией, бледной,
уменьшенной копией прошлых событий и процессов.
При этом возникает вполне естественный вопрос: в чем
критерий истинности субстративистского учения, если в
настоящих, современных явлениях мы не можем видеть
подлинную причину земных изменений?! С момента своего
возникновения естествознание «ухватилось» за вещь как за то
устойчивое, существенное, без чего невозможна наука, и вот
теперь субстративист неожиданно обнаруживает, что перво-
вещь, которую он помещает в основу своей теории, не имеет
239

.атрибута наглядности и критерия истинности в современном
порядке вещей, а оказывается чисто умопостигаемой.
Поскольку же за практикой отрицается роль критерия
истины, то что может быть таковым?! По-видимому, лишь
формальнологическая правильность рассуждений ученого.
Геология «благополучно» возвращается на позиции
пресловутого декартовского «как если бы»: как было дело в
действительности, мы не знаем и не узнаем, наш метод
выведения современного состояния поверхности нашей планеты —
это всего лишь субъективный прием, помогающий разложить
сложное на простое, как-то классифицировать накопленный
материал и т. д. Каждый может предложить любую, самую
фантастическую «теорию» Земли, лишь бы с точки зрения
.логики все было выдержано. Как говорит Ж.-Л.-Л. Бюффон
по поводу гипотезы одного из рапних катастрофистов, оп
«предлагает вещи, коим поверить трудно, но по крайней
мере они не содержат в себе ничего совершенно и очевидно
невозможного» 29.
Вот почему Ж. Кювье, анализируя многочисленные
варианты попыток разгадать секрет начала истории Земли,
делает категорический вывод: все эти попытки напрасны,
познать причины отдаленных геологических событий
принципиально невозможно, поскольку «нить событий прервалась»
и в современном состоянии вещей нельзя усмотреть
историческое начало.
С позиций Ж. Кювье, преемственности между
различными геологическими эпохами не существует совершенно.
История Земли предстает как то или иное число отрицаний,
каждое из которых уничтожает, зачеркивает предыдущий
порядок вещей 30.
Итак, гносеологическая позиция субстративизма при
последовательном проведении в жизнь исходных принципов
последнего может привести исследователя к агностицизму или
субъективизму. Плутонистская доктрина отличается
некоторой смягченностью, умеренностью своего антиантуализма:
здесь мы при помощи исторического метода, как через
мутное стекло, кое-что все же сможем разглядеть в прошлом.
Здесь подобие преемственности все же имеется. И тем не
менее и в плутонизме главное противоречие остается:
желание геологической науки исходить из фактов, из результатов
наблюдений не реализуется из-за отрицания или
значительной недооценки ею возможности познать геологическое
прошлое, опираясь на принцип преемственности.
Названное, а также целый ряд других противоречий
приводит в конечном итоге геологию к отрицанию самих основ
субстантивистского способа мышления — к возникновению
240

антипода субстративизма — униформизма — учения,
преимущественно связанного с именем известного шотландского
геолога Ч. Лайеля.
В учении униформизма на передний план выдвигается
не отрицание одного состояния другим, не изменчивость,
а преемственность движения, устойчивость исходного
принципа, системы земных изменений.
Основной положительный момент методологии
униформистов как раз и состоит в том, что она вносит в геологию
понятие преемственности, устойчивости, благодаря чему,
собственно, становится возможной наука о геологических
процессах как таковых — динамическая геология и
составляющие ее дисциплины — геотектоника, гидрогеология,
вулканология и т. д.
Однако униформистская методология не может удержать
в себе противоположного понятию преемственности
момента — понятия отрицания. Все отрицания одного
геологического состояния другим в униформизме предстают лишь как
нечто кажущееся, и в этом проявляется неполнота
униформизма, его недиалектичность. Собственно говоря, согласно
концепции Ч. Лайеля, существуют только два вида
бесконечно сменяющих друг друга отрицания: моря — сушей,
а суши — морем. Все остальное многообразие (климатов,
горных пород и т. д.) производно от этих монотонных
взаимоотрицаний и есть закономерный результат строго
определенного спектра сочетаний вертикальных поднятий и
опусканий земной поверхности.
Неизбежности некоего последнего, «окончательного»
отрицания, свойственной концепции субстративистов, унифор-
мизм противопоставляет «дурную» (количественную)
бесконечность отрицаний. Направленности геологической истории
с этой точки зрения не существует, признается лишь
некоторая умеренная изменчивость, не затрагивающая некоей
устойчивой меры (системы земных изменений).
Первую попытку осуществить синтез моментов отрицания
и преемственности в геологии предпринял так называвхмый
эволюционизм. Пожалуй, лучше всех тенденцию к
примирению униформизма с идеей прогресса выразил Д. Пэдж:
«Признавая учение об однообразии проявления сил природы, мы
должны, однако, помнить, что имеем дело с миром явлений,
в котором происходят не просто преобразования, но есть и
прогресс. Над всеми изменениями, происходящими на земном
шаре, всегда царит высший закон прогресса, с которым
согласуются эти преобразования. Результаты физических
изменений одной эпохи никогда не повторяются в после-?
дующей»31. Показательно, что для объяснения приве-
16-2261
241

денной формулы Д. Пэдж использует образ катящегося
колеса 32.
Если с позиций субстративизма символом процесса
развития геологического объекта является прерывистая (как бы
пунктирная) линия, а с позиций униформизма таким
символом могла бы служить окружность, то эволюционизм
выдвигает образ спиралевидной линии — циклоиды, описываемые
колесом геологической истории.
Однако эволюционистский синтез не добирается до
сущности геологической системы явлений. Им улавливается лишь
внешняя форма, внешние черты процесса развития, а
поэтому он в достаточной мере формален.
Повернув закон отрицания отрицания как
методологический принцип па саму историю геологического познания
в анализируемом нами аспекте, можно сказать, что если
первым отрицанием субстративистской концепции развития был
униформизм, то вторичное отрицание (отрицание отрицания)
в концепции эволюционизма не получило последовательного
и окончательного завершения.
О чрезвычайной важности в геологическом познании
диалектики отрицания отрицания и преемственности
свидетельствует то обстоятельство, что она проявляет себя в самых
различных этапах и моментах этой специфической отрасли
естественнонаучного познания, в том числе и в чисто
логическом, методологическом аспекте.
Так, вырабатывая и применяя в своей науке исторический
метод, геологи эксплицировали и перевели в более общий
план методологический аспект спора субстративизма и
униформизма, неизбежно прийдя к вопросу: может ли и в какой
мере настоящее быть ключом к познанию прошлого (и
соответственно — прогнозированию будущего) ? Если настоящее
ничего не оставляет в себе от прошлого, то есть между ними
нет абсолютно никакой преемственности, то спрашивается,
как познать это прошлое? А если настоящее и прошлое
земной коры совершенно тождественны, то есть первое не
отрицает второго, то о какой истории может вообще идти речь?
В истории геологической науки в процессе решения этого
вопроса сформировалось три точки зрения.
1. Крайний антиактуализм, типичным представителем
которого был Ж. Кювье. «Нить исторических событий» согласно
этой точке зрения то и дело обрывается, и не по
современному «обрывку», отрезку этой истории мы ничего не можем
сказать о предыдущих.
2. Абсолютный актуализм униформистов, утверждающий
существование вечных, неизменных законов геологических
(и не только геологических) процессов.
242

3. Умеренный актуализм поздних субстративистов и
ранних эволюционистов. Поскольку процесс (например,
остывания Земли) продолжается и в наше время, постольку
наблюдение за современными процессами может быть (с
учетом поправки на затухание процесса) «как бы ключом» для
познания процессов весьма отдаленного прошлого.
Создается трудное положение: с одной стороны,
практика научного познания доказывает бесперспективность анти-
актуализма, но, с другой стороны, и актуализм
представляется исследователям методом ограниченным и
проблематичным. Каков может быть выход из этого положения?
В поисках ответа на этот вопрос возникло мнение,
согласно которому сопоставительное исследование настоящего и
прошлого теряет свою ограниченность, если актуализм
дополнить «сравнительно-историческим методом» или
переосмыслить его в свете этого метода. Но все дело в том, как
понимать этот самый сравнительно-исторический метод.
Некоторые исследователи полагают, что при использовании
последнего сравнение разновременных событий должно
сопровождаться выяснением различия, прослеживанием
последовательных изменений предметов и явлений33. Н. П. Фран-
цузова и В. Ы. Павлинов приходят к выводу, что «актуали-
стический метод более пригоден для анализа
повторяющихся, относительно неизменных сторон явлений, а
сравнительно-исторический метод — для анализа элементов
необратимости в развитии геологических явлений34.
Таким образом, соотношение актуализма и сравнительно-
исторического метода вновь приводит нас к проблеме,
лежащей в основе спора субстративизма и униформизма: с одной
стороны, преемственность разновременных событий,
понимаемая как сходство геологических явлений, с друюй —
серия отрицаний, порождающая различие этих геологических
тел и процессов.
Нет сомнения в том, что поиски различий в геологических
телах и процессах — одно из необходимых условий
историзма. Однако простое рядополагание категорий сходства и
различия мало что дает для «улучшения» метода актуализма.
И даже более того, желание дополнить метод актуализма
сравнительно-историческим методом выявляет тенденцию
подчинения сходства, тождества различию, момента
устойчивости, преемственности моменту релятивности —
отрицания. Сравнительно-исторический метод в указанном выше
понимании не снимает, а наоборот, утверждает
ограниченность актуализма. Ведь события, которые расположены
сравнительно недалеко друг от друга во времени, как
правило, схожи, отстоящие далее — в чем-то схожи, а в чем-то
16*
243

нет. И чем больше мы берем интервал между событиями, тем
меньше в них остается абсолютно схожего. Неудивительно,
что метод актуализма, подчиненный
сравнительно-историческому 35, и может ориентироваться лишь на «самые-самые»
общие закономерности. Закон же изучаемых разновозрастных
явлений при таком подходе ускользает.
Какой же окончательный вывод можно сделать из всего
сказанного? По-видимому, плох не актуализм сам по себе,
а плоха его некая частная форма, плох именно
ограниченный актуализм, ограниченный вполне определенным
пониманием категории общего.
Если сводить задачу нахождения общего, преемствепности
только к нахождению схожести, к выявлению абстрактно-
общих закономерностей, то вполне понятно, что выводы
актуализма, основывающегося на таком понимании категории
общего, могут рассматриваться только как рабочие
предпосылки и как исходный материал для теоретического
мышления, но не более того36. И в этом смысле, конечно же, правы
те, кто призывает помнить об ограниченности возможностей
актуализма. Но спрашивается, почему следует иметь в виду
только такое — традиционное, укоренившееся
формальнологическое понимание общего как абстрактно-общего?
Только ли оно может и должно быть положено в основу
метода изучения прошлого по настоящему?
Пониманию общего как абстрактно-общего признака
противостоит диалектическое понимание общего как
конкретного всеобщего основания системы, «которое воплощает в
себе богатство особенного, индивидуального, отдельного»37,
В своей реальной деятельности геологи постоянно
пользуются методом, основанным именно на диалектически
понимаемом всеобщем, чаще всего и не подозревая, что такой
метод и есть высшая, подлинная форма актуализма. Только
при помощи такого актуализма можно познать закон
явления, а не просто какие-то закономерности.
Обобщение, синтез полярных концепций невозможен на
основе общего как абстрактно-общего, как сходства,
повторяемости. Этот анализ выявляет необходимость прибегнуть
к категории (и отражаемому ею феномену)
конкретно-всеобщего, проявляющегося и реализующегося в виде
некоторого особенного. Без выполнения этого условия немыслим
дальнейший шаг в конкретизации понимания геологами закона
отрицания отрицания, в превращении этого закона в
эффективное орудие геологического познания.
Поисками особенного интуитивно занимались ранние
геологические школы: субстративисты такое особенное усмат-,
ривали в вещи, субстрате, униформисты -г в устойчивости
244

геологического закона, в стабильности условий протекания
тех или иных геологических процессов. Полна поисков
особенного и вся история становления учения о геологических
формациях, что выразилось в смене друг другом литолого-
стратиграфической, литолого-геотектонической,
палеогеографической и других концепций геологической формации.
Следовательно, одним из логических условий
осуществимости синтетической функции закона отрицания отрицания
должна быть не просто опора на категорию особенного —
само особенное нуждается в адекватном, углубленном
диалектическом понимании. «Рационально истолкованный и
теоретически выраженный закон отрицания отрицания, как это
видно из его интерпретации К. Марксом и Ф. Энгельсом,
совпадает с содержанием самой диалектики» 38, в связи с чем
базисным, определяющим признаком закона отрицания
отрицания «является указание на специфическую форму
развития через противоречие» 39.
Важнейшая эвристическая функция закона отрицания
отрицания геологии в том и состоит, что бесперспективной
в ее эклектичности попытке эволюционистского синтеза
принципов субстративизма и униформизма он противопос1авляет
требование соединить принцип развития с принципом
внутреннего противоречия как источника процесса развития.
В геологической литературе, особенно советской, было
высказано немало различных пониманий внутреннего (многие
авторы предпочитают говорить — основного) противоречия
геологического объекта. Для краткости ограничимся
перечислением этих пониманий без упоминания их авторов. Это
противоречия эндогенных и экзогенных сил и факторов, сжатия
и расширения, гравитационных сил и тепловой энергии, воды
и вулканизма, сил сцепления земного вещества и сил
гравитации, твердой и жидкой фаз земной коры и т. д. Однако
представляется, что все перечисленные понимания
геологического противоречия страдают рядом существенных
недостатков, не позволяющих этим концепциям играть
достаточно плодотворную методологическую роль в геологическом
познании.
Что это за недостатки? Прежде всего — неспецифичность
того или иного из названных противоречий. Например, не
только геологической, но и любой другой системе характерно
противостояние эндогенного и экзогепного, многим из
систем — сжатия и расширения и т. п.
Главное же замечание состоит в том, что подлинно
диалектическое противоречие — это не противоречие внешних,
равнодушных друг к другу сил, которые могут существовать
изолированно одна от другой, а внутреннее противоречие
245

системы самой себе. За отношением к другому диалектика
обязывает видеть скрытое за ним отношение к самому себе,
внутреннее отношение вещи. Только такое понимание
позволяет теоретически выразить изучаемый объект как
саморазвивающийся.
В настоящее время сложилось две противоположные
точки зрения на содержание геологического понятия «фация».
Согласно первой, под фацией следует понимать совокупность
физико-географических условий образования осадка.
Согласно второй точке зрения, фации — это сами породы,
образовавшиеся в данных физико-географических условиях. В
качестве попытки решения противоречия между указанными
определениями возникла тенденция понимать под фацией
и то, и другое — и условия среды, и осадки, образовавшиеся
в этих условиях 40.
Представляется, что проявившийся в данном случае
момент противоречивости определений является отражением
объективного противоречия геологического процесса.
Всякий раз п везде определенная физико-химическая
(в том числе и физико-географическая) ситуация
опредмечивается в совершенно определенном геологическом теле —
фации, формации, интрузии, рудной залежи и т. д. Но
каждый результат физико-химических реакций сразу же
становится и необходимой предпосылкой, побуждающей к
изменению некоторое другое геологическое тело, для которого уже
сам этот результат выступает в качестве физико-химической
среды. Подобное «оборачивание» физико-химической среды
и геологического тела, опосредуемое тем или иным
геологическим процессом, и составляет поистине «душу»
геологической системы явлений. При этом данное диалектическое
отношение используют все геологические дисциплины: по сона-
хождению (парагенезису) минералов, горных пород,
формаций исследователь мысленно или в эксперименте воссоздает
физико-химическую обстановку их образования, и наоборот,
располагая знанием совокупности признаков
физико-химической обстановки, среды, он с достаточной точностью
прогнозирует возможность поиска тех или иных геологических-
тел.
Гегель, отрицая развитие геологической реальности в
целом, в то же время писал: «Но даже и камень как некоторое
нечто заключает в себе различие между своим определением,
или своим в-себе-бытием, и своим наличным бытием, и
постольку он тоже выходит за свой предел; понятие, которое
он есть в себе, содержит тождество с его иным. Если он —
способное к окислению (химическое) основание, то он
окисляется, нейтрализуется и т. д. Окисление и нейтрализация
246

и т. д. его предел — иметь наличное бытие лишь как
(химическое) основание — снимается; он выходит за этот
предел...» 41.
За специфической гегелевской терминологией можно
увидеть отражение того самого диалектического
противоречивого тождества геологического тела с окружающей его средой,
о которой говорилось выше. В. И. Ленин, законспектировав
данный гегелевский фрагмент, резюмирует: «Эволюция
камня» 42.
По замечанию Ф. Энгельса, геология является историей
постоянного изменения, которое есть «снимание
абстрактного тождества с самим собой»: ил превращается в сланец,
не связанные между собой микроскопические раковины —
в мел и известняк, гранит — в песок, а тот, в свою очередь,—
в песчаник43. Снимая абстрактное тождество с самим собой
и изменяясь в ходе того или иного геологического процесса,
геологическое тело утверждает новое, конкретное тождество
с окружающей его физико-химической средой. Однако через
некоторое время это тождество вновь проявляет свою
абстрактность и т. д.
Если представить картину этих постоянных изменений
в глобальном масштабе пространства и времени, то перед
нами будет не что иное, как геологический круговорот
вещества нашей планеты. В условиях нашей планеты каждое
моментальное состояние геологической системы приходит в
противоречие с окружающей ее средой: изнутри это воздействие
мантии и ядра планеты, извне — воздействие гидросферы,
атмосферы, Луны, Солнца и других космических тел, в
также биосферы и человеческого общества. В постоянном
«стремлении» приспособиться к окружающей среде, в стремлении
«вобрать в себя» (специфицировать) ее воздействие и
происходит физикохимическая дифференциация вещества,
проявляющаяся в виде совокупности геологических процессов.
Следовательно, философский анализ становления в
геологии закона отрицания отрицания как активной
универсальной формы познания оборачивается одновременно и апали-
зом становления самого предметного содержания
развивающейся геологии. В этом состоит одно из проявлений
эвристической функции материалистической диалектики. Закон
отрицания отрицания как бы дважды проявляет свою
формирующую, методолого-мпровоззренческую функцию в геологии.
Сначала это влияние осуществляется стихийно,
«принудительно», когда понятия отрицания и преемственности
начинают (под воздействием объективной диалектики предмета)
внедряться в логику геологической науки, организовывать ее
эмпирический материал и, одновременно, требовать своего
247

насыщения, конкретизации. Постепенно методологическое
влияние осуществляется тогда, когда история геологической
науки в ее целостном виде анализируется современным
ученым, вооруженным передовой диалектико-материалистиче-
ской философией.
Характерным для геологии выступает такая
последовательность этапов углубления, конкретизации закона
отрицания отрицания: прежде всего возникает необходимость
решения проблемы синтеза геологического субстрата с системой
внешних условий его формирования в геологические тела.
Переосмысленная в логическом плане, эта проблема
выливается в проблему соотнесенности геологического настоящего
и прошлого, принципа актуализма и
сравнительно-исторического метода. В процессе решения существенных моментов
исторического подхода в геологии назревает потребность
диалектического осмысления категорий общего, особенного
и единичного, а это, в свою очередь, приводит геологию к
активным поискам внутреннего противоречия ее предмета.
Данные этапы ни в коем случае не являются
изолированными друг от друга «ступеньками» некоей восходящей
«лестницы». С возникновением каждой последующей, все более
и более сложной и конкретной постановки вопроса
геологическая наука одновременно как бы возвращается к
предыдущим, уже предварительно освоенным ею проблемам и
подвергает их всякий раз переосмыслению и конкретизации.
Поэтому лишь адекватное решение проблемы противоречия
в геологии содержит в себе ключ и разгадку всех
предыдущих методолого-мировоззренческих проблем, возникших и
возникающих на пути становления в геологии
диалектического принципа отрицания отрицания.
4. Развитие представлений об отрицании
и преемственности в химии
Известно, что сфера химической пауки и практики
связана с идеей развития. Химическая предметно-практическая
деятельность «дает возможность пользоваться силами
природы, указывает способы получения и свойства множества
веществ», химическая наука «вникает в происхождение тел,
исследуя их прошедшее и будущее» 44, она исследует
объекты (химические соединения), в которых находит выражение
развитие в форме перехода от простого к сложному, от
низшего к высшему (в случае перехода от химической формы
движения к биологической).
Изучая закономерную смену одного качественного
состояния вещества другим, химия обнаружила, что переход от
243

исходного пункта изменения к его результату
осуществляется через отрицание. Этот переход нашел отражение в
определенном соотношении отрицания и преемственности как
в химических процессах, так и в объясняющих их теориях,-
Так, развитие в 30—70-х годах XIX в. такого направлен
ния, как органическая химия, потребовало решения ряда
принципиальных вопросов, связанных с природой
органических соединений. Ученые-химики, исследуя многообразие
органических соединений, интерес к которым вызывался-
прежде всего требованиями практики (текстильной,
жировой, фармацевтической, красочной промышленности),
занялись выяснением состава органических веществ и изучением
аналогии и преемственности между органическими и
неорганическими соединениями. Благодаря работам Ф. Велераг
А. Лавуазье, Я. Берцелиуса, Ю. Либиха, Ш. Жерара и
других химиков был сделан вывод о преемственности,
существующей между органическими и неорганическими
соединениями, и о возможности перенесения на область органической
химии некоторых представлений и понятий, выработанных
в неорганической химии. В работе Я. Берцелиуса «Опыты
для нахождения определенных отношений, в которых
соединяются элементы органической природы» был впервые
сформулирован вывод о правомерности перенесения закона
кратных отношений и учения о радикалах на область
органической химии. Далее, на область органической химии была
распространена атомистичаская теория. «...При настоящем
состоянии наших знаний только корпускулярная теория нам
позволяет объяснить удовлетворительным образом состав
органических соединений» 45,— указывал Я. Берцелиус,
подчеркивая при этом своеобразие органической химии, «где
число степеней соединения доходит до бесконечности, между
ними и соединениями неорганической природе нельзя найти
прямой аналогии» 46.
Преемственность, имеющая место в развитии химических
явлений и знаний о них, обусловливается объективным
отрицанием, которое рассматривается как момент связи и
развития.
Отрицание в химических процессах — это объективное
самоотрицание, приводящее к уничтожению старых и
возникновению новых структур и характеризующих их
взаимосвязей. Возможность химического воздействия между
различными молекулами определяется природой и структурой
образующих их атомов, порядком и характером связей между
ними, валентностью, распределением электронной плотности
и т. д., то есть вытекает из внутреннего структурного
соответствия атомов и молекул, вступающих в реакцию, а также
249

зависит от конкретных условий, в которых протекает
химический процесс.
Как показывает современная наука, химическая реакция
идет через ряд последовательных стадий (отрицаний),
проходя через которые взаимодействующие вещества
превращаются в продукты реакции. При этом исследование
механизмов химических реакций показало, что большинство из
них проходит через образование промежуточных соединений,
или так называемых активированных комплексов 47.
Теория переходного состояния, или активированного
комплекса, является своеобразным отражением в химической
практике отрицания, представляющего собой единство
нескольких моментов — изменения старого, преемственности
и утверждения нового. Известно, что в активированном
комплексе новые связи начинают образовываться одновременно
с ослаблением и разрывом старых связей, причем старые не
исчезают целиком и полностью, некоторые из них
сохраняются для утверждения нового, которое не механически
присоединяет к себе отдельные элементы старого, а
преобразует, ассимилирует их соответственно своей природе и тем
условиям, в которых оно развивается.
Активированный комплекс представляет собой
диалектическое единство основных структурных элементов
отрицаемого старого и нового качества, которое в момент переходного
состояния существует только в виде объективной
возможности. Активированный комплекс не просто разделяет
исходный и конечный продукты реакции, он является
необходимым моментом в развитии химических структур, содержит
возможность дальнейших качественных изменений.
Переходное состояние одновременно есть и самоотрицание, так как
его образование обусловливается внутренней необходимостью
химического процесса, оно является результатом
геометрического и энергетического соответствия реагирующих
частиц 4В.
Являясь одним из основных понятий современной
кинетики, понятие переходного состояния (активированного
комплекса) широко используется для описания механизма
химического процесса. В большинстве случаев химический
процесс складывается из совокупности разнокачественных
стадий с различной продолжительностью, следующих друг за
другом в определенном порядке, то есть ему присущи свои
особые закономерности протекания во времени и свои
конкретные виды отрицаний. Раскрывая содержание понятия
«активированный комплекс», Ю. А. Жданов подчеркивает:
«Активированный комплекс оказывается химическим
процессом, переходным состоянием; он уже не укладывается
250

в понятие частицы или вещества, а становится носителем
динамического отношения, направленного времени, момента
истории» 49.
Анализ развития химических теорий и практики
позволяет сделать вывод, что для различных процессов существует
свой тип изменения, который характеризуется своими
особыми формами отрицания, своим особым отношением между
отрицанием и преемственностью. Химическая наука
исследует конкретные виды отрицания с различным отношением
изменения и сохранения. При этом доля того, что отрицается
в химическом знании, растет с развитием практики в
процессе активного, деятельного отношения человека к процессам
объективного мира. Вместе с тем сформулированные в
химическом познании научные теории и законы, изменяясь и
углубляясь в определенном отношении, переходят из одной
концептуальной системы в другую. Будучи
концентрированным выражением общественно-исторического опыта
человечества, они имеют объективное основание, поскольку
являются отражением устойчивых фундаментальных свойств
химической формы движения материи. К таким законам
относятся, к примеру, три стехиометрических закона, названных
основными законами химии: 1) закон постоянства состава;
2) закон эквивалентов и 3) закон простых кратных
отношений 50. Данные законы, являющиеся эмпирическим
обоснованием химической атомистики, отражают свойства
химических элементов в единстве их количественных и
качественных характеристик. Они выражают собой такую форму
преемственности, в которой сохранение превалирует над
изменением, что и обеспечивает им фундаментальный характер,
отражением такого соотношения является и «принцип
наименьшего структурного изменения при химических
реакциях», установленный в середине прошлого столетия в
результате обобщения большого экспериментального материала
в органической химии.
В условиях недостаточно развитой практики процесс
возникновения и изменения химического знания замедляется,
что соответственно влияет на характер соотношения
отрицания и преемственности в развивающемся знании. Так,
соотношение концепций неделимости атомов в античной
атомистике и в атомистике Дальтона есть пе что иное, как
проявление степени преемственности, при которой имеет
конструктивное отрицание — включение, что в известных пределах
объясняет большую длительность этой гипотезы.
До середины XIX в. сущность атомистики была такой же,
как и во времена аптичной Греции. Это становится понятным
с точки зрения предметной деятельности: человек знал об
251

атоме как о мельчайшей неделимой частице по гипотезе
Демокрита. Такое понимание атома характеризовало недостач
точную степень вовлечения последнего в сферу человеческой
практической деятельности. Другими словами, более чем
двухтысячелетнее существование атомистики в почти
неизмененном виде объясняется тем, что атом был вовлечен
в практическую деятельность лишь во второй половине
XIX в. в связи с развитием науки и практики. Прогресс
физики и химии способствовал отказу от представлений об
атомах как элементарных кирпичиках мироздания, поскольку
выяснилось, что атом сложен, что эта частица устойчива
лишь в условиях химических превращений. Развитие знаний
об атоме стало возможным благодаря разработке новых
физических методов исследования и созданию новых подходов
к познанию сущности вещества, основанных на
периодической системе элементов Д. И. Менделеева.
Диалектическое отрицание имеет место и в развитии
химического познания, в котором на самых различных его
этапах отражались изменения химических объектов и
процессов, характерных не только для настоящих, но и для
будущих практических ситуаций. В этом плане характерен
пример развития представлений алхимиков о возможности
получения золота из химических элементов. Классическая
химия отвергла существование такой возможности, а ядерная
физика подтвердила наличие рационального зерна в
воззрениях древних химиков. Развитие химических
концептуальных систем, каждая из которых обусловливается всем
предыдущим развитием химии,— это не только отражение
своеобразного соотношения отрицания и преемственности,
характерного для определенных этапов развития химии Б!. Данную
закономерность в химическом познании выразил Д. И.
Менделеев: «...Так как науки, подобные химии, обращаются как
с идеями и с природными явлениями и веществами, то они
приучают понимать, что прошлые мысли и труды дали уже
многое, без чего невозможно идти вперед, в «океан
неизвестного», и в то же время прямо дают возможность узнавать
новые части этого неизвестного» 52.
Химическое знание, возникшее на основе практики,
доказывает, что отрицание в химических системах определяется
внутренними и внешними связями последпих. Анализ этих
взаимодействий в онтологическом и гносеологическом срезах
позволяет сделать вывод о том, что отрицание на химическом
уровне — это отрицание — снятие, благодаря которому
становятся возможными второе и другие отрицания,
приводящие к развитию, где имеет место переход второй
противоположности в свою противоположность. Однако процесс разви-
252

тия может или завершиться или прерваться прежде, чем со^
вершится такой цикл, в этом случае возврат якобы к
старому может и не произойти. Это, разумеется, пе означает, что
отсутствовала возможность к такому возврату у
развивающегося явления. При нормальных условиях развития
данного процесса этот возврат мог бы реализоваться.
Возврат якобы к старому может произойти и в таких
процессах, которые идут как бы на одном уровне. Так, в
химической форме движения материи возврат якобы к старому
происходит на разных уровнях: на высшем (реакции
полимеризации), на низшем (реакции деструкции полимеров).
Самыми распространенными являются реакции одного
уровня, когда начальный и конечный продукты реакции
являются как бы равноценными по степени своей организации
(реакции нуклеофильного замещения, многочисленные реакции
стерических перегруппировок) 53.
Следовательно, и преемственность, и возврат якобы к
старому, но на качественно новой основе — это существенные
элементы закона отрицания отрицания. Данный вывод имеет
методологическое значение для современной познавательной
ситуации в химии, которая характеризуется тем, что
исследование химических явлений выходит за пределы
онтологического аспекта и включает в сферу своего внимания
принципы и методы химического познания. Всесторонний анализ
фундаментальных понятий, включенных в категориальный
аппарат ведущих теорий химии 54, анализ изменения их
содержания на разных этапах развития химической науки и
практики с точки зрения закона отрицания отрицания
позволяет раскрыть общие и специфические составляющие
научного поиска как в перспективе, так и в ретроспективе. В свою
очередь, это дает возможность применять новые познаватель-^
ные средства углубления знаний о процессах, лежащих в
основе химических явлений.
Так, развитие представлений о строении органических
соединений в химии есть пе что иное, как завершение цикла
развития, в ходе которого наблюдается полный переход
отрицательной противоположности в свою противоположность,
то есть отрицание отрицания. Из истории химического
познания известно, что теория радикалов обратила внимание
на неизменность радикалов в химическом процессе, отразив
техМ самым лишь один из объективных параметров
химического явления. Теория типов, выступив отрицанием теории
радикалов, взяла за основу вторую противоположность из
единства, характеризующего строение молекулы,— изменчивость
функциональной группы. Синтезировав рациональные.
элементы обеих теорий, теория химического строения А, М. Бут-
$33

лерова раскрыла диалектическое единство устойчивости и
изменчивости в молекуле органического соединения. Теория
Бутлерова выступила как отрицание отрицания, как
качественно новый этап в развитии учения о химическом
строении, как ответ на многочисленные проблемные вопросы,
поставленные потребности химической практики того
времени 55.
Химия изучает различные виды отрицаний,
представляющих собой в одних случаях возможные формы переходов
химических изменений в «свое иное», направленность
которых явно не выражена, в других случаях — необратимые
последовательные изменения, обусловливающие
прогрессивную линию движения от химического к биологическому.
Последний вид отрицания исследует современная
эволюционная химия. Ее важнейшим объектом являются элементарные
открытые каталитические системы (ЭОКС), «способные не
только динамически существовать, но и развиваться в
результате необратимых изменений, возникающих при
взаимодействии с факторами внешней среды, так как только ЭОКС
имеют внутри себя аппарат запоминания эволюционных
изменений» 56.
Возникнув на определенном этапе развития вещества,
когда структура последнего достигает атомно-молекулярно-
то уровня организации, химическая форма движения
продолжает эволюционировать внутри себя, порождая качественные
многообразия химических частиц и специфические способы
их изменения. Поэтому химическая форма движения
рассматривается «не как однородная, а в развитии, в генетическом
усложнении от одной своей ступени проявления к другой» 57.
Согласно современной теории химической эволюции
основой многообразия химических соединений, одной из
важнейших форм усложнения и совершенствования вещества на
химическом структурном уровне материи является
повторяемость, которая выражает одну из наиболее широких
закономерностей, пронизывающих собой все этапы химической
эволюции. Изучение основных механизмов химических
взаимодействий позволяет выделить те основные направления, на
которых из простых атомов и молекул, возникающих
первоначально в случайных или статистических процесса\,
производился отбор, в основе которого имела место
повторяемость. При соответствующих условиях простые молекулы,
не способные к дальнейшим совершенствованиям, благодаря
повторяемости получали возможность развиваться дальше 58.
Наиболее простое выражение принцип повторяемости
находит в приложении к свойствам первичных элементов
химической эволюции отдельных атомов. Периодическая повто-
254

ряемость проявляется в атомных оптических спектрах,
возникающих при электронном переходе в валентной оболочке..
Положение элемента в периодической системе определяет
повторяемость параметров как внешний вид,
кристаллическая структура и другие физические свойства
соответствующих химических веществ.
Однако повторяемость в неорганической химии носит
ограниченный характер, так как в основе ее лежит простое
увеличение масс элементов на единицу. Этим объясняется
характер зависимости между повторяемостью и свойствами
элементов. Эта зависимость носит линейный характер и
ограничивает возможности «прорыва» неорганических веществ
в высшую ступеньку химического развития. Поэтому
повторяемость при переходе с одной ступени химической
эволюции на другую совершенствуется. Если в неорганической
химии имеет место простое повторение и накопление молекул
или других структурных единиц, то в органической химии
повторяемость сопровождается большим структурным
разнообразием и полифункциональностью, способствующей
возникновению большого количества соединений различной
степени организации (явление гомологии, аллалогии) 59.
Полифункциональная повторяемость сопровождается возвратом
якобы к старому и характеризует более совершенную
степень организации химических структур.
При этом обе повторяемости — моно- и
полифункциональная — характеризуются сохранением в процессе химического
развития некоторых элементов, связей и отношений
реагирующих химических структур и, следовательно,
представляют собой случай повторения в отдельном, особенном. В
отличие от подобной повторяемости в процессе развития
химических структур обпаруживается повторяемость в целом —
повторяемость отдельного процесса или механизма реакции.
Например, повторяемость растущего конца полимерной
молекулы определяет синтез многих полимерных цепочек.
Изучение механизма реакций дегидрационной
конденсации, ведущих к образованию белков, полисахаридов и липи-
дов, показало, что взаимодействие осуществляется между
карбональным концом одной молекулы (кислотный конец)
и аминным (основным) концом другой. Отщепление
составных частей воды от этих двух концов приводит к
образованию свяли между двумя первоначально разделенными
молекулами и в результате возникает новая молекула. При этом
на концах новой молекулы остаются те же функциональные
группы, го есть аминный и карбональпый концы
повторяются, что и является предпосылкой для дальнейшею роста
молекулы. Каждый новый этап в цепи развития полимера бу-
255

дет представлять собой новую химическую реакцию, и,
следовательно, образование молекулы полимера будет
происходить в результате большого числа последовательно
повторяющихся стадий.
Удлинение и укорочение полимерной частицы не меняет
существенно реакционной способности этой частицы, что
позволяет рассматривать образование полимерной молекулы
не как последовательность большого числа различных
стадий, а как многократное повторение одной и той же реакции.
Таким образом, на этой ступени химической эволюции паука
отличает уже повторяемость не только отдельных элементов
и стадии, но и целой реакции. Эта повторяемость более
совершенна, она проявляется на последующих этапах
химической эволюции и играет главную роль в определении
направления развития.
Химия сыграла важную роль в формировании
представлений о том, что во многих случаях переход отрицаемого
явления в свою противоположность осуществляется не в виде
разового отрицания, не через одно отрицание, а через
несколько отрицаний. Поэтому развитие выступает как ряд
последовательных отрицаний, в результате которых имеют
место переходы явлений в свою противоположность и,
следовательно, возвраты якобы к исходному пункту, но
на.качественно новой основе.
В частности, в периодической системе Д. И. Менделеева
повторение свойств химических элементов на более высокой
основе (при переходе от металлов к неметаллам)
осуществляется не на третьей ступени, не через два отрицания, а через
6, 8, 18 и так далее отрицаний.
Научный поиск, основанный на знании методологической
функции закона отрицания отрицания позволяет предвидеть
общую направленность развития явления, определяет, в
какой форме и как осуществляется связь и преемственность
в развитии, повышает вероятность адекватного отрицания
будущих, неизвестных состояний изучаемой
действительности 60. Это возможно только в мире закономерно
повторяющихся явлений, отражаемых в отрицании отрицания. В
определенном смысле это обстоятельство, на наш взгляц, имел
в виду Д. И. Менделеев, подчеркивая, что «каждая
законность, открываемая при изучении природы, может обладать
характером обобщений известного... Если основное начало
взято из действительной природы, то тогда не только можно
интерполировать или распределять то, что известно, но
можно узнать и отыскать и вне тех предметов известности... на
основании данных законов и то, что неизвестно» bl.
Применение закона отрицания отрицания в химическом
256

познании показывает, что движение к объективному ананйто-
означает все более полное и глубокое познание химической
реальности, в котором «снимается» односторонность
отдельных химических теорий, а новые теории, сохраняя в
измененном виде соответствующее объективное содержание старой,
теории, отражают сущность высшего порядка, внося
необходимые изменения в практику освоения химических превра--
щений и их использования в производстве.
Методологическое значение для химии закона отрицания,
отрицания состоит в том, что он ориентирует исследователей^
рассматривать конкретный химический процесс как дискрет-,
ный, складывающийся из относительно завершенных этапов'
изменения, каждый из которых характеризуется и как
переход в качественно иное состояние, и как сохранение в этом
ином элементов прежних этапов. Поскольку между отрицав-,
мым и возникшим новым (иным) сохраняется связь, то
преемственность выступает как важнейшая и неотъемлемая
черта развития. Конкретные формы отрицания и
преемственности, исследуемые химией, выражаются через специфику
понятийного аппарата, теорий и законов данной науки.
5. Влияние идеи диалектического отрицания
на биологическое познание и методологические проблемы '•
его изучения
Изучение отрицания отрицания как основного закона
диалектики имеет традиционный выход в область познания мира
живого. Несомненно, эта связь объясняется тем, что биоло-;
гия ходом своего развития, по меткому замечанию А. С. Мам-*
зина, все в большей степени подтверждает пзвестпое поло-г
жепие Ф. Энгельса о природе как пробном камне для
диалектики и о естествознании как сфере познания, которая
поставляет чрезвычайно богатый, с каждым днем
увеличивающийся материал для такой пробы62.
Достаточно вспомнить энгельсовские характеристики
особенностей диалектического отрицания, данных в работах
«Анти-Дюринг» и «Диалектика природы». Так, Ф. Энгельс,
утверждал, что «белковое тело в каждый данный момент яв-.
ляется самим собой и в то же время — иным...» 63, что
«отрицание жизни по существу содержится в самой жизни, так
что жизнь всегда мыслится в соотношении со своим
необходимым результатом, заключающимся в ней оостоянпо в за*
родыше,— смертью... Жить значит умирать» 64. Ф. Энгельс,
вместе с тем, исследовал те черты диалектического отрицания
(преемственность, синтез противоположностей,
повторяемость), которые составляют его сущность. Можно, привес га
17-2261
257

вначительное число его высказываний, развивающих мысль
о синтезе противоположностей — прогресса и регресса — как
существенной особенности диалектического отрицания65,
о повторяемости особого рода, обусловливаемой отрицанием,
являющейся предпосылкой ускорения развития 6б.
Как в условиях первоначальной разработки диалектико-
материалистических представлений о принципах закона
отрицания отрицания и способах его осуществления, так и в
ходе дальнейшего их развития вплоть до современного периода
теоретический материал биологического познания играл и
играет значительную роль. Одновременно с этим росло и
самосознание биологической науки. Открытие специфической
формы проявления закона в мире живого, в его познании
в в развитии биологического знания занимает заметное место
в работах тех авторов, которые предпринимают философское
осмысление различных аспектов сущности живого.
Так, эволюционное развитие живых систем, познаваемое
биологией на основе современных гносеологических средств
и возможностей, послужило предметом размышлений об
особенностях отрицания отрицания в биологии Г. А. Югая,
обратившегося к диалектике изменения и сохранения,
отраженной в учениях Ч. Дарвина и И. И. Шмальгаузена67;
Ю. А. Харина, предпринявшего классификацию видов
отрицания 68, и других авторов. Соотношение нового и старого
качеств, способ синтеза противоположностей,
преемственность, повторяемость, направленность процесса и другие
аспекты диалектического развития, теоретически выражаемые
законом, составляют важные моменты эволюции
органического мира и, следовательно, успех их изучения зависит от
того, насколько принципы отрицания осмыслены как методы
познания сущности исследуемых процессов, насколько
теоретическая форма интерпретации адекватна задаче их
применения как методов биологического познания.
Поиск направленности эволюционного процесса в мире
живого стала предметом идеалистических спекуляций,
развиваемых не столько в силу заблуждения тех или иных
исследователей, сколько как результат внедрения в сознание
этих исследователей особых методологических установок.
Одним из результатов такого внедрения является фивализм,
который пытается рассматривать направленность эволюции
как убедительное свидетельство и одновременно как
проявление действия некоего нематериального фактора.
Вместе с тем для тех исследователей, которые в своей
научно-теоретической деятельности опираются на диалекти-
ко-материалистическую методологию, указанная проблема
окончательно не решена. Можно вспомнить и дискуссия во-
258

круг работ Л. С. Берга — родоначальника учения о номогене-
ее — и те спорные оценки и суждения, которые высказаны
в литературе по поводу интерпретации А. А. Любищева о
направленности эволюционного процесса. Острые дискуссии
вызвала работа Л. Ш. Давиташвили «Ученые об
эволюционном прогрессе» (1972). Поиск форм использования
методологических принципов марксизма в биологическом познании
оказывается не простым, но все же он приносит свои
результаты.
Одним из ощутимых результатов может считаться,
например, тот вклад, который сделан в разработку проблемы
направленности эволюционного процесса К. М. Завадским и его
школой. Осуществленный им поиск объективных критериев
прогресса живой природы, проводимый с указанных
позиций, позволил установить аналогию с ходом обоснования
объективности общественного прогресса, данного К. Марксом
и Ф. Энгельсом, а на этой основе — ввести понятие «эволкь
ционно-биологическая формация», закрепляющее эту
аналогию 69.
В работах К. М. Завадского и его учеников продолжена
та диалектико-материалистическая традиция, в истоках
которой в биологии стояли А. Н. Северцов, И. И. Шмальгаузен.
Она состоит в рассмотрении направленности эволюционного
процесса как сложного диалектического синтеза прогресса
и регресса в живой природе.
В настоящее время биология располагает значительными
возможностями в теоретическом осмыслении сущности
эволюционного процесса и тем самым потенциальными возмож-»
ностями для решения проблемы направленности
эволюционного процесса, занимающей значительное внимание научной
общественности70. Чтобы эта возможность реализовалась,
требуется умение сознательного подбора соответствующего,
«адекватного инструмента». Таковым, вне всякого сомнения,,
может служить эакон отрицания отрицания, составляющие
его содержание и обеспечивающие его атрибутивные
характеристики принципы. Более того, опираясь на
методологический опыт закона отрицания отрицания, возможно
осуществлять решение указанной проблемы на более высоком уровне
организации мира живого (уровне биосферы), чем тот,
который традиционно был свойствен дарвиновской теории
эволюции (организменно-популяционный) 71.
К числу марксистских традиций принадлежит
обязательность связи представлений об общей форме осуществления
закона с представлениями о специфической (для конкретной
области действительности) форме. Разработка последних
предполагает необходимость «нарушения границ» собственно
«7*
259

философского знания и выход на ггопкретно-научную область
знания.
Для основоположников марксизма традиция разделения
труда между философом и ученым не была «неприкосновен-'
ной». Стоит вспомнить, что К. Маркс взял на себя огромный
труд преобразования понятийного аппарата политэкономии.
Свой философский опыт он развивал и уточнял, развивая и
уточняя знание конкретной науки. «Работаю я колоссально
много...— писал К. Маркс Ф. Энгельсу в 1857 г.— Выработка
основных положений политической экономии (совершенно
необходимо для публики вскрыть самую основу вещей, а для
меня лично — освободиться от этого кошмара) » 72. В письме
Ф. Лассалю спустя год К. Маркс вновь упоминает о
существе того, чем он занят: «Работа, о которой идет речь
в первую очередь,— это критика экономических категорий,
или, если угодно, система буржуазной экономики, критически
представленная» 73.
Для нашей ситуации пример К. Маркса подсказывает, что
дальнейшая разработка принципов закона отрицания отри-:
цания с целью придания им конкретно-специфической
теоретической формы как метода биологического познания
возможна лишь в контексте революционной ломки оснований
самой биологической науки. Именно эта ломка и ее резуль-;
тат — создание принципиально новой, критически
переосмысленной, сознательно-ориентированной на диалектико-матет
риалистические принципы теоретической системы
биологического знания может и должна быть целью деятельности
философа-марксиста, разрабатывающего, методологические
основания биологического познания.
Может возникнуть вопрос, а не является ли эта цель
нереальной, нереализуемой при современном состоянии развития
теоретико-биологического знания, не окажется ли
обусловливаемое этой целью действие насилием над закономерным,
развитием конкретно-научного, биологического знания? Нет,
не является, не окажется. Уверенность в этом складывается
при анализе ведущих тенденций развития теоретического
естествознания, начатом еще Ф. Энгельсом. Кроме того, к
выводу о том, что сегодня должно уточнить традиции
разработки принципов и законов диалектики, включить в их круг
активное участие профессиональпого философа в
преобразовании конкретно-научного знания в соответствии с
гносеологическими и методологическими регулятивами,
вытекающими из данных принципов, подтвердит не только пример
К. Маркса, но и объективная .ситуация, складывающаяся-
в, результате стихийного развития биологического знания, да
и ряда других отраслей естествознания.
2G0-

Происходящее в XX в. развитие биологического знания,
как правило, характеризуется как революционное. И эта
оценка вполне объективна, ибо в биологии осуществлены не
только фундаментальные открытия, но и перестройка
соответствующих оснований.
Происходящая перестройка оснований проявляется
прежде всего в концептуальных представлениях предмета
биологической науки как целостности. Учение Ч. Дарвина, подняв
идею эволюции до уровня научной концепции, дало биологии
необходимую основу целостного видения предмета познания.
Значение этой концептуальной основы для развития
теоретико-биологического познания общепризнано. Однако
последующее развитие общебиологической концептуальной основы
целостного видения жизни как специфического предмета по-
внания оказалось сложнее, чем собственное развитие
эволюционной идеи.
Накопленный багаж знаний внутренних связей
жизненных явлений выдвинул на передовые рубежи идею сложной
организации явления жизни как предмета биологического
познания, потребность осмыслить материальные основы
сложнооргапизованной целостности, какой предстала жизнь.
Биологи оказались в числе вдохновителей
системно-структурного подхода.
Бурное развитие молекулярных исследований живого,
достигнутое на их основе принципиально новое понимание
существенных сторон жизнедеятельности организмов
является мощным фактором преимущественного внимания к
элементарным структурам живого. Поэтому на определенном
отрезке развития науки традиционное для биологии
подчеркивание целостного характера биологической организации
вызывает негативную реакцию биологов. Эта реакция в
значительной степени вызывалась тем, что традиционное
понимание целостности живого не включало результаты
исследований, проводимых на молекулярном уровне. Но когда
созданные молекулярной биологией структурные предстаиления
об основаниях жизнедеятельности организмов утратили
остроту, поражающую новизну, проблема целостности,— по
уже на новом содержательном уровне — вновь выдвинулась
как задача, решение которой не терпит отлагательств. Дан-
пая задача воспринимается в новом ключе не только
представителями молекулярной биологии, по и представителями
«традиционных» отраслей биологического знания.
Становится очевидным, что для того чтобы системные представления
приобрели адекватную природе биологического познания
форму, было необходимо усилить значимость момента
целостности.
261

В ходе обсуждения проблем целостности той или иной
системы иерархической структуры живого все чаще звучит
понятие «расчлененная целостность». Однако обсуждение
проблемы организации той или иной живой системы как
расчлененной целостности требовало включения в
концептуальную основу, сложившуюся на основе
системно-структурных представлений, момента динамичности жизненных
систем, воспроизведенного теоретическими средствами.
Биологическая система предстает перед исследователями не только
со стороны своей устойчивости (структуры), но и со
стороны своего постоянного приспособительного
(адаптационного) изменения — как процесс. Вот этот момент изменения
сути исходного общего «системного подхода» заслуживает
весьма внимательного рассмотрения, с тем чтобы понять
тенденцию преобразования концептуальной основы изучения
современной биологией внутренних связей своего предмета.
Историчность жизни как специфического феномена,
потребность в теоретическом выражении которой удовлетворялась
длительное время эволюционной теорией, можно сказать,
«врывается» и в системно-структурные представления о
живом. Со временем «просачивание» идей эволюции в
системно-структурный подход сменяется уже ощутимым «потоком»,
возникающим при попытке рассмотрения иерархии живых
систем в аспекте развития.
Рассмотрение иерархии живых систем в аспекте развития
приводит к тому, что акцент исследования перемещается
с самих систем (структурных уровней этой иерархии) на
переход от одной системы к другой, от одного уровня к
другому, от одного уровня осуществления процесса к другому.
«Объединительная» гносеологическая функция идеи уровней
приобретает полноту па исторической основе.
Происшедшее на наших глазах преобразование
концептуальной основы видения предмета биологического познания,
биологического развития можно вкратце охарактеризовать
:;ак переход от концептуальной основы, эволюционной идеи
к концептуальной основе системно-структурного подхода,
а от них — к формирующейся в настоящее время
концептуальной основе, которую можно назвать
системно-исторической, системно-процессуальной. Упомянутые переходы
представляются иллюстрацией того, что в цикле процесса
действуют закономерности диалектического отрицания
отрицания.
Если следовать охарактеризованным традициям
исследования методологических функций закона отрицания
отрицали в биологическом познании, то раскрытая последователь-
.'. :ал смена концептуальных основ биологического познания
262

исчерпывает прерогативу философа. При этом не достигается
конкретизация специфики действия закона отрицания
отрицания в биологическом познании, что было бы вкладом в
философскую интерпретацию исследуемого закона. И поэтому
вряд ли традиционные пределы «выхода» философа в
конкретно-научную область знания имеет смысл сохранять, ибо
они не позволяют философу внести ощутимый, реальный
вклад в прогресс этого знания.
Предпосылкой реального вклада могут стать
размышления над тем, каковы последствия можно и должно ожидать
во всей совокупной системе биологического знания,
концептуальные основы которой развиваются диалектическим
образом. Очевидно ведь, что не для любого класса задач прило-
жимы (и эффективны) принципы закона отрицания
отрицания как метода познания. Накопленный опыт подобного их
использования позволяет к этому классу отнести задачи,
которые возникают при определении стратегического
направления развития какого-либо процесса, охватывают полный его
цикл, в которых формулируются вопросы, обусловленные
завершением данного процесса74.
Л если критерии отбора задач справедливы, в чем
сомнений нет,— они вытекают из места самого закона в системе
законов диалектики, его специфического содержания и
подтверждаются имеющимся научным материалом,— то можно
классифицировать анализируемое состояние концептуальных
основ биологического познания. Они, как следует из
рассмотренного, находятся в завершающей стадии полного цикла их
развития и тем самым предвещают (и вместе с тем делают
возможным) новое качественное состояние всего
совокупного биологического знания, опирающегося на данные
концептуальные основы. В чем его суть? А на этот вопрос может
ответить только философ, и только философ-марксист,
хорошо знакомый с наследием К. Маркса и Ф. Энгельса,
владеющий развитым ими методом преобразования
научно-теоретического знания.
Подобное исследование воззрений К. Маркса, Ф.
Энгельса на историческую перспективу развития научно-теоретиче*
ского знания было предпринято автором этих строк75.
Опираясь на это исследование, вкратце можно сказать, что
историческую перспективу развития научно-теоретического
знания К. Маркс и Ф. Энгельс видели в развертывании
диалектической целостности знания, содержание которой явилось бы
теоретическим выражением диалектической сущности
предмета познания каждой конкретпой области науки. Однако
полнота осуществления этой задачи возможна лишь в том
случае, если по мере постижения диалектики внутренних
263

связей (сущности) предмета нарабатываемое содержание
будет приобретать соответствующую адекватную, то есть
диалектическую, форму организации. Эту форму
организации знания, диалектически определяемую законом
организации, и сущностью познаваемого предмета К. Маркс
определял термином «композиция». Замысел диалектической
композиции как формы организации научно-теоретического
знания возникает и исторически осуществляется как акт
отрицания традиций организации научно-теоретического знания,
.сложившихся в физико-математическом естествознании. Она
становится возможной на том достаточно высоком уровне
развития знания, когда не только известны внутренние свя-
ви (законы) изучаемого предмета, но они осознаются как
метод организации самого знания.
Стихийно можно прийти только к первому — открытию
отдельных внутренних связей (законов предмета). Второе
достижимо лишь при сознательной постановке ряда
последовательных задач, осознанного отбора методологических peiy-
лятивов и их реализации. Только осознанная работа с
методологическими принципами в конкретно-научной области
может оградить исследователя от глубоких разочарований,
подобных тем, которые предвидел К. Маркс для Ф. Лассаля.
«...Он, к своему огорчению, увидит,— писал К. Маркс,— что
одно дело — путем критики впервые довести науку до такого
. уровня, чтобы ее можно было представить диалектически,
и совсем другое дело — применить абстрактную, готовую
систему логики к туманным представлениям о такой именно
. системе» 76.
Чтобы диалектика, ее принципы и законы не были
абстрактной системой, они должны нести в себе моменты
конкретно-научной специфики знания, к которому применяются.
Об этом сказано достаточно. А здесь обратим внимание па
слова «путем критики впервые довести науку до такого
уровня, чтобы ее можно было представить диалектически».
Критика и есть процесс осознанной реализации
установок диалектического закона отрицания отрицания в ходе
работы и с «инструментарием» познания, и с его предметом,
и с полученным результатом — знаниями. Критическая
работа с предметом, по К. Марксу, состояла в формировании
представлений о нем как о диалектически расчлененной
целостности. Однако такие представления нуждались в
критической переработке, критическом доведении зпания данной
науки. Сама же критическая доработка
научно-теоретического знания и предполагает разработку всеобщих определений
и категорий данной науки, выработку такого понятийного
аппарата, который был бы адекватен своему назначению —
264

теоретическому выражению диалектической сущности
познаваемого предмета.
Только непосредственная связь познания диалектического
расчленения предмета науки с разработкой понятийного
аппарата позволили К. Марксу раскрыть двойственный
(противоречивый) характер основных категорий политэкономии.
Именно этой связи, сознательно осуществляемой
исследователем, вооруженным диалектико-материалистической
методологией, и не хватает в современном развитии теоретико-био-
логического знаипя. Ибо познание диалектической
расчлененности предмета биологической науки хотя и медленно,,
преимущественно стихийно, но происходит. Однако его
результаты пока пе сказываются на повышении теоретической
зрелости всего совокупного энания и фактически остаются
неосознанными во всей полноте их далеко идущих
последствий.
Предварительные попытки изучения этого вопроса
позволяют установить, что имели место два этапа в эволюции
расчленения предмета биологической науки и в настоящее
время осуществляется третий. Первый этап условно можно
обозначить как этап «естественного» расчленения, начало
которого восходит к Аристотелю и завершается в общих
чертах к середине XVII в. Он может быть охарактеризован
недифференцированностью предмета биологии, в котором
хотя и весьма расплывчато, но все же были намечены
контуры таких двух основных отраслей знания, как ботаника
и зоология. Второй этап представляет собой диалектическое
отрицание первого, поскольку при сохранении в общем виде
этого членения на ботанику и зоологию предмет
биологической пауки как некоторой целостности с середины XVII в.
до середины XIX в. представлен мозаикой предметов
значительного числа биологических дисциплин, многие из которых
в результате объективного развития к XIX в. приобретают
статус самостоятельных: складываются и функционируют
подчас даже вне тесной связи морфология растений и
морфология животных; систематика (классификация) растений и
отдельно животных; физиология, анатомия, эмбриология
также функционируют как различные ботанические и
зоологические отрасли.
Данный второй этап можно условно назвать
«искусственным», поскольку принятое членение предмета биологии и
выделения его компонентов в качестве предметов частных
биологических наук не было обусловлено природой
исследуемого объекта, носило в значительной мере случайный, а не
закономерный характер, в силу чего достаточным основанием
для формирования отдельных биологических дисциплин
265

могло быть возникновение нового подхода в изучении
биологического объекта. Достаточно, по-видимому, напомнить о той
роли, которую сыграло появление микроскопа и его
совершенствование в судьбе расчленения биологической
науки.
Последующее развитие биологической науки в XIX в.,
подготовленное предшествующим почти трехсотлетним
специализированным изучением живого, было связано с
осмыслением целостности науки биологии, одним из свидетельств
которого является история внедрения в научную практику
самого термина «биология» с выявлением
междисциплинарных связей. И хотя процесс дифференциации биологических
паук продолжался, биология в лице своих представителей
созревала как для осознания целостности предмета биологии,
так и для выражения через дисциплинарную
дифференциацию расчлененности, свойственной самому объекту
биологического познания как некоторой целостности, которую и
следует назвать диалектической.
Таким образом, начиная с XIX в. в процессе перехода
биологической науки на теоретическую стадию своего
развития складываются предпосылки для нового отрицания
сложившегося и закрепленного в вычленении самостоя 1ельных
отраслей биологической науки расчленения предмета
биологии. В силу этого методологический опыт закона отрицания
отрицания следует рассматривать как мощное эвристическое
средство, при помощи которого, на наш взгляд, возможно
решение актуальных вопросов, связанных с поиском форм
осуществления теоретического единства биологического
знания.
В современной литературе встречается постановка задачи
«реализации эвристико-методологических функций принципа
отрицания отрицания в формировании и развитии
теоретических систем» 77 конкретно-научного знания. Но поскольку
в контексте предполагаемой реализации отсутствуют
всеобъемлющие критические преобразования концептуальных
основ, гносеологического инструментария и компонентов зна-
шш конкретной науки, постольку эта задача остается
абстрактным пожеланием. Установка «критического доведения»
научно-теоретического знания К. Маркса превращает
концепцию научного знания в исследовательскую программу
сознательного развития его на диалектико-матеркалистической
методологической основе. И основа эта может развиваться
и совершенствоваться, приобретать эффективную форму
и истинное содержание лишь в тесной связи с историческим
прогрессом самого теоретического познания, его опытом и
обобщением, и в этом процессе особая значимость принад-
26В

лежит научной критике как орудию осознанного его
стимулирования.
Завершая главу, следует отметить, что в методологии
научного, в особенности естествеянонаучного, познания
проблема отрицания и полагания весьма обострилась в последние
20 лет. Отход от классического идеала научной
рациональности, внесение ценностного, культурно-исторического
момента в анализ научной деятельности актуализирует проблему
качественных изменений в пауке, в то же время делает
настоятельной критику релятивизации норм, правил и
принципов научного исследования, концепции «несоизмеримости»
теорий, противопоставления фальсифицируемости и
истинности в науке. Отрицание и полагание в развитии науки все
более отчетливо выявляют диалектическое единство. Важное
значение в этом плане приобретает углубленный анализ
естественнонаучных положений и концепций, акцентирующих
внимание на моментах преемственности или прерывности
(принцип соответствия и принцип дополнительности в
физике, концепции униформизма и катастрофизма в геологии
и т. п.), с целью выявления их истинного значения для
современного естествознания.
В данной главе затронута лишь часть указанных проблем.
Представленный материал позволяет на основе конкретных
данных увидеть диалектику преемственности и
драматических коллизий в научном развитии, закономерный отрицаю-
ще-полагающий ход познания, несмотря на историческое
разнообразие и «зигзаги» данного процесса. Дальнейшая
разработка вопроса об отрицании и полагании в естествознании,
на которую нацеливает проведенный анализ, связана, по-
видимому, с направленным изучением структуры полагания,
механизмов формирования новых идей в науке,
трансформации эмпирического знания в теоретическое и т. п. А это
значит, что и в данном вопросе, как и во всей современной
научной методологии, когнитивный анализ будет все более
активно сочетаться с учетом принципиальной роли вненауч-
ных факторов в развитии науки.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Исследование категорий отрицания и полагания в
различных сферах и областях общественной жизни позволяет
сделать по крайней мере два существенных вывода.
Во-первых, со всею очевидностью обнаруживается принципиальное
единство диалектических процессов, осуществляемых в
рамках категориальных форм отрицания и полагания. И в
общественной жизни, в процессе социальных коммуникаций,
и в рефлексии, в сознании, и в культуре, культурной
онтологии, и в материальном производстве эти категориальные
образования выступают существенными компонентами
механизма творчества, создания нового. Осуществляясь в
различных социально-онтологических и практических модусах,
отрицание и полагание при более углубленном их анализе
позволяют более детально и вместе с тем обобщенно осветить
процесс утверждения человеком своей творческой,
созидательной сущности. В этом прослеживается наиболее
существенный момент методологической функции данных
категорий, исследованию которых в монографии было уделено
существенное внимание.
Во-вторых, одним из итогов коллективного труда
является вывод о том, что, несмотря на очевидное совпадение
существенных звеньев во взаимоотношении отрицания и
полагания, принципиальное единство, сходство данных категорий,
тем не менее, в каждой конкретной сфере имеет свою
специфику. Задача, стало быть, заключается в том, чтобы это
обстоятельство не только фиксировалось, по и активно
учитывалось в познавательной практике.
Отсюда вытекает одна проблема, которая затронута в
данной монографии, но вместе с тем требует дальнейшей
разработки. Суть ее заключается в том, что надлежит решить
вопрос о том, как сочетать общефилософскую
категориальную форму осознания диалектики отрицания и полагания
с конкретно-научными проблемными полями анализа содер-
268

жания этих категорий. В таком преломлении данная про*
блема напрямую обозначает выходы на общую теорию
творчества и ее конкретные приложения, столь широко
обсуждаемые и дискутируемые в современной философской
литературе. Однако, повторим, данная проблема требует
дальнейшей разработки.
Еще один срез проблемы, очевидно, требующий своей
дальпейшей разработки, обусловлен той конкретной
исторической ситуацией, которая сложилась в нашей стране, в
нашем обществе. Необходимость глубоких преобразований в
общественной жизни, формирование новой структуры обществ
венных отношений, назревшие реформы вновь поставили
перед нами проблему отношения к своему прошлому. Второй
раз в течение столетия стране предстоит сделать выбор
между накопленным опытом, фиксированным в наличной
действительности, и теми целями и задачами, которые предстоит
решать уже в ближайшем будущем, и которым данный опыт
не соответствует, а то и противоречит.
После Великой Октябрьской социалистической револкн
ции выбор был сделан в пользу решительного разрыва
с прошлым, отрицания его как исторически несостоятельного*
Было отброшено очень многое в культуре, в системе
социальных связей, в сфере экономики. Пролеткультовская
позиция — не эпизод в нашем обществе и культуре; под другими
именами, в других обличьях она пробивала себе дорогу во
всех областях общественной жизни. Отсюда и стратегия
«больших скачков» в экономике, отсюда — политика
насильственных волевых решений любых проблем, отсюда — лысен-
ковщина в науке, отсюда — внешнеполитический
изоляционизм и т. д. Голое, зряшное отрицание, о котором много
говорится в монографии, сыграло весьма определенную, можно
сказать, деструктивную роль в нашей истории.
Методологической, а значит — и практической ошибкой, точнее, пороком
мировоззрения и сознания, основанного на идее «отрицания
старого мира», ориентированного на разрушение этого мира
«до основания», является то, что это сознание не отдает себе
отчета в ущербности, неполноте, односторонности и
абстрактности своей позиции.
Формула «разрушим, а загем...» выливается в
невозможность полноценного «затем». Старое пеуничтожимо, оно не
может исчезнуть бесследно, кануть в Лету; оно
перекочевывает в новые формы, снимается в них, постепенно
трансформируя последние, искажая и извращая их. Ирония истории
как раз в том и заключалась по отношению к нашему
обществу, что в нем старое, казалось бы, разрушенное и
отброшенное содержание подчинило, подмяло под себя новые социаль-
269

ные формы, считая их всего лишь средством собственной
самореализации.
Диалектика отрицания и полагания в обществе состоит
прежде всего в утверждении естественно-исторического ее
характера. Одна из центральных, если не самая главная идея
К. Маркса как раз и заключается в признании естественности
исторического развития. Именно в рамках естественности
отрицание приобретает смысл как способ полагания, как его
сторона, аспект, грань. Лишь в контексте полагания,
утверждения, сотворения оправдано любое отрицание. Основанием
для их действительного, а не иллюзорного,
субъективистского соотношения, их действительной меры, может быть только
естественный ход исторического процесса. Выход за пределы
естественного развития оборачивается насилием,
деструкцией, абсолютизацией отрицания, подрывом созидательных
сил общества.
Отсюда вывод, подтвержденный нашей послеоктябрьской
историей,— отрицание и полагание не только
противоположности, они органические категориальные взаимоопределне-
мые стороны естественно-исторического развития общества.
Абсолютизация одной из них при нивелировании другой
может привести к крайне тяжелым последствиям, за которые
народ платит слишком дорогую цену. Так абстрактные
теоретические схемы проявляют свою жизненную
наполненность, включенность в человеческое бытие.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической пашни
Советского Союза.— М., 1986.— С. 167.
7 См., например: Багиров 3. П. Ленин и диалектическое
понимание отрицания.— Баку, 1969; Х'арин Ю. А. Диалектика социального
отрицания.— Минск, 1972; Щавелев С. П. Методологическое значение
категории «диалектическое отрицание» : Автореф. дис. ... канд. филос.
наук.—Л., 1979; Осоков А. С. Категория отрицания и ее
методологическая функция : Автореф. дне. ...канд. филос. наук.—Саратов, 1985.—
18 с; Зеленков А. И. Принцип отрицания в философии и науке.—
Минск, 1981; Карпачев В. Г. О месте отрицания в структуре
диалектической мысли (Кант —Фихте —Гегель) // Категория диалектики.—
1984.— Вып. 9.— С. 93—103; Майданов А. С. Диалектическое
отрицание как принцип научного поиска // Методологические фу и кип а
диалектики.— М., 1986.— С. 26—46; Диалектическое отрицание как
закономерность связи, движения и развития.— Свердловск, 1984; Же-
леско П. С, Роговин М. С. Исследование отрицании в практической
я познавательной деятельности.— Кишинев, 1985.— 135 с.
3 Фасеев М. Ф., Чичкина В. Г. Закон отрицании отрицания.—
Казань, 1976; Глядков В. А. Закон отрицания отрицапия и его
методологические фупкции.— М., 1981; Диалектика отрицания
отрицания.—М., 1983; Колосков В. Я. Диалектическое отрицание и его
закон // Категории диалектики и научное познание.— Уфа, 1985.—
С 85-94.
4 Дедяев П. К. Отрицапие отрицания как самоопределение //
Проблемы философии.—1986.—Вып. 67.—С. 103—109; Мохоря Е. П.
Диалектика сохранения и измепения (в домарксистской и
марксистско-ленинской философии).—Кишинев, 1986.—163 с; Игнатьев В. А.
Диалектика отрицания и преемствепности в биологическом
познании.— Рязань, 1986.— 287 с; Стадник В. П. Отрицание отрицания как
вакон функционирования // Категории диалектики.—1984.— Вып. 9.—
С. 44—51; Куэубова Т. С. Формообразование как процесс отрицания
отрицания: стадии исследования // Категории диалектики.—1984.—
С. 117—123: Глядков В. А. Цикличность и закон отрицания
отрицания : Автореф. дис. ...д-ра филос. наук.—М., 1985 — 33 с;
Соловьева Д. //. Процесс отрицания отрицапия: взаимодействие
диалектических ритмов // Категории диалектики и научное пичнапие — >фа,
1985.— С. 94—109; Хафизов Р. К. Отрииапие отрицания как закон
функционирования системы : Автореф. дис. ...капд. филос. наук.—
Свердловск, 1985.— 16 с.
6 См., папример: Киященко Л. П. Категория «снятие» в системе
философского впания // Структура философского звания. — Томск,.
198Ö.-C. 108-111.
271

• Парекий И. С. Проблемы общей теории критики //ЯнковМ.~
Конструктивная критика и рациональное управлепие.— М., 1987,
С. 5—27.
1 Куценко В. 1. Про наукове управлшня творчим процесом.— K.t
1971.— 172 с; Елфимов Г. М. Возникновение нового : Философский
очерк.— М., 1983.— 188 с; Мельникова Н. 1. Нове як фактор сусшль-
пого життя.— К., 1985.— 128 с.
8 Вяккерев Ф. Ф., Астафьев В. И. Антиномия механицизма и
эмерджентизма в объяснении возникновения нового // Вестник Ле-
нпигр. ун-та.— 1985.— № 20.
9 Субъект и объект как философская проблема.— Киев, 1979.—
303 с; Конечное и бесконечное.—Киев, 1982.—347 с; Прерыьное и
непрерывное.—Киев, 1983.—311 с; Пространство и рремя.— Киев,
1984.—294 с; Сущность и явление,—Киев, 1987.— 296 с; Каюгории
«закон» и «хаос».— Киев, 1987.— 294 с; Необходимость и
случайность.—Киев, 1988.—312 с; Связь и обособленность.—Киев, 1989.—
296 с; Возможность и действительность.—Киев, 1989. "
Глава I
1 Семенов В. С. Диалектика совершенствования, ускорения,
перестройки в современном развитии советского общества // Boa р.
философия.— 1987.— № 1.— С. 36.
3 Проблемы перестройки и задачи философии на современной
этапе // Там же.—С. 9.
8 Милетинский Е. М. Поэтика мифа.—М., 1976,—С. 166.
4 Шахнович М. И. Преаобытная мифоло1ия и философия.— М.;
Л., 1971.-С. 105.
6 Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии.— М.,
1930.-С. 113.
• Лосев А.^.Ф. Античная философия истории.— Мм 1972.— С. 36;
Гуревич А. П. Категории средневековой культуры.— М, 1978,— С. 29;
Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики : Исследования разных
лет.— М., 1975.- С. 359.
1 См. например: Раевский Д. С. Модель мифа скифской
культуры : Проблемы мировоззрения ираноязычных народов евпазийских
степей I тысячелетия До п. э.— Мм 1985.
• Как известпо, в греческой мифологии волшебная птица Феникс,
предвидя свой конец, сжигает себя в гнезде, но здесь же из пепла
рождается новый Феникс. Возрождение птицы происходит через
каждые 500 лет (варианты — 14Н0 лет или 12 594 года).—См.: Мифы
народов мира // БСЭ.— М., 1982.— Т. 2.— С. 560.
• Чtente M. A. Числовая символика и тайные союзы на
Молуккских островах // Мифология и верования народов Восточной и Юж-.
ной Азии.- M., 1973.-C. 152-153.
10 Леви-Строс К. Структура мифов // Вопр. философии.— 1970.—
№ 7.-С. 161-163.
11 Мифы, предания и сказки Западпой Полинезии (острова Самоа,
Тонга, Ниуэ, Ротума).— М., 1986.—С. 26.
12 Арутюнов С. А.„ Жуковская Н. Л. Боп-синтоистские параллели
(из истории взаимоотношений буддизма с местными религиями) //
Мифология и верования народов Восточной и Южной Азии.— М.,
1973.- С. 7.
13 «Положение Земли таково, что на нее в одинаковой степени
влияют Небо и Тартар, т. е. противоположности светлою и темного,
положительного ' о отрицательного»,—отмечает Ксссидд (Keccif
du Ф; А. От мифа к лоюсу.— М., 1972.— С. 92.)
272

14 Schnur-Wellpott M. Aporien der Gattungstheoric aus semiotischer
sieht.— Tübingen, 1983.— S. 84, 102.
,ь По мнению А. Я. Сыркипа, триадные комплексы Упанишад
упорядочивают широкий круг природных явлений (Сыркин А. Я.
Некоторые проблемы изучения Унапишад.—М., 1971, С. 89).
16 Брихадарньяка Упанишад.— М., 1971, С. 89).
17 Там же.— С. 127.
18 Там же.—С. 112, 118.
19 Гулыга А. Миф и современность : О некоторых аспектах лите-^
ратурного процесса // Иностр. литература.— 1984.— № 2.— С. 170.
20 Slotkin R. Myth and the production of history // Ideology old
classic american literature.—Cambridge, 1985.—S. 82.
21 Гулыга А. В. Миф как философская проблема // Античпая
культура и современная наука.— С. 276.
23 Впервые «отрицание» как понятие формальной логики
употребляется Аристотелем (Аристотель. Сочинения : В 4 т.— М., 1976.—
T. 1.-C. 172).
" Там же.—С. 133, 280—281, 354.
24 «В древнеипдийской логике,— отмечает М. В. Попович,— под
влиянием буддизма прибавилась категория «отсутствие», по смыслу
близкая с «небытием» и отрицанием» (Попович М. В. Очерк развития
логических идеи в культурно-историческом контексте.— М., 1979.—
С. 243).
25 Аристотель. Сочипения.— Т. 1.— С. 172.
26 В древнеиндийской логике отрицание «становится
выражением того, что выходит за пределы нашего опыта, обозначением
позитивной мысли в отрицательной форме»,— отмечает Т. П. Григорьева.
(Культура и общественное развитие.—Тбилиси, 1979.—С. 143).
27 Античпые философы (свидетельства, фрагменты и тексты).—
Киев, 1955.- С. 24.
28 «Борьба, будучи «духом» отрицапия, является вместе с тем
и положительным началом» (Кессиди Ф. X. От мифа к логосу.—
С. 24).
29 В связи с этим В. И. Шинкарук отмечает, что диалектика
Гераклита «еще не знала перехода к высшему через отрицание
наличного состояния в прогнозирующем будущем» (Сониально-истори-
ческие и мировоззренческие аспекты философских категорий.—Киев,
1978.-С. 101).
30 Античные философы (свидетельства, фрагменты и тексты).—
С. 51.
31 По-видимому, Гегель имел в виду, что Зенон, доказывая тезис
«движенья нет», не опосредовал, не «снял» этот тезис и не развил
диалектику отрицапия до отрицания отрицания, то есть до
положения, утверждающего истинность движения.
32 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 245.
83 Такие выводы следуют из интерпретации Секстом логического
учения Демокрита (См.: Античные философы (свидетельства,
фрагменты и тексты).—С. 116—117).
34 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 353.
35 Аристотель. Сочипепия.—Т. 2.—С. 259.
36 Там же.- Т. 3.- С. 96.
37 Там же.— С. 96—97.
88 Там же.— Т. 1.— С. 262.
33 Там же.— С. 172.
40 Там же.— С. 186.
«' Там же.—С. 261.
42 Там же.— С. 263.
Val О--<Н
273

43 См. подробнее об этом: Гусейнов А. А. Введение в этику.—
М., 1985.
44 Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях
знаменитых философов.—М., 1986.—С. 256.
45 См.: Радев Р. История на аптичиата философия : (От Платон
до Карпеад).— М., 1983 —С. 425.
46 Богомолов А. С. Античная философия. — М., 1985. — С. 243,
341.
47 Zychowicz J. Tstnienie poszczegoîne i swieatlo : Jednostka wob
Absolutu w filozofii Poltyna // Studia filoz.— 1985.— № 1.—С 34.
4в Прокл. Превоосновы теологии.—Тбилиси, 1972.—С. 36.
49 Там же.— С. 47.
50 Необходимо отметить, что в работах некоторых философов
преувеличивается роль неоплатонизма в истории диалектической мысли.
Так, вряд ли можно согласиться с мыслью западногерманского
философа В. Байервальтеса о том, что неоплатонизм является глаышм
течением всей философской мысли вообще (См.: Beierwalles W.
Denken des Einen : Studien zur neupiatonischen Philosophie utihrer Wiz-
kungsgeschichte.— Frankfurt a/M., 1985).
51 «У средневековых историков не было слова (как и
соответствующего понятия) для отражения преемственности, исторического
процесса (исключая метафизическое translatio)»,—отмечает А Я. Гу-
ревнч (Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры.— М., 1978.—
С. 89).
Циклизму античпой историографии противопоставлялось
линейное время и схема эпох согласно библейским канонам (Уоа^ьцо-
ва 3. В. .г)волюпия понятий «историческое время» и «пространство»
при переходе от аптичпости к средневековью // Формации и
социально-классовые структуры.— M., 19S5.— С. 33).
s> В отличие от положительной (греч. катафатичской) теологии,
приписывающей богу свойства, аналогичные явлениям немного мира
и понимающей бога как внеприродпую личность. отрица!ельная
греч. апофатическая) теология считает, что между немиым миром
и богом нет никакого сходства, и тем самым превращает бога в
непознаваемое и таинственное существо.
63 Антология мировой философии.—M., 19G9.—Т. 1.—Ч. 2. С. 618.
84 Там же.- С. 019.
65 Там же.— С. 794.
*6 Там же.- С. 634-635.
67 Там же.— С. 627.
Бв Ибн-Рушд. Рассуждение, выпосяшее решепие относительно
связи между религией и философией / Пер. с араб. А. В. Сагадаева //
Сагадаев A.B. Ибн-Рушд ( Л перроне) — М.. 197;*.- С. 174
59 Фома Аквинский. Естественная тоолошн // КЫ*ф Варкош.
Фома Аквипскпй / Пор. с польгк. M Гуронко - М„ 1975 — С. 14G.
«° Маркс /Г., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 2.—С. 142.
61 См.: Лосев О Ф. До питания про випиьиення «"егедп1>'Ф|чпо1
Д1алектики па ociiobï HOMinajii3My // Фьлоо. думка.—1971.—№ 3.—
С. 45-46.
6? «В борьбе с догматизмом средневековья необходима
разрушительная работа отрицания» (1>о?уславский В M Ск»»п;ипизм Розрож-
дения и диалектика // Вонр. философии- 1955 — Л? 3 —С 117).
63 Пантеизм эпохи Возрождения, отмрчяр-i Т. И. Ойзорман. был
«своеобразным, не сбросившим еше рели1 ионной ф««рмы учением
о материальном единстве мира, единстве духовного и материального,
единства противоположностей вообще» (Пстоьия диалектики XIV—
XV111 вв.- М., 1974.- С. 8).
274

64 Кузанский Я. Сочинения : В 2 т.—М., 1979.—Т. 1.—С. 88—
90, 94.
65 Там же.— С. 78.
в6 Там же.— С. 104, 107—109.
67 См.: Соколов В. В., Тажуризини 3. А. Николай Кузанский /■/
Вопр. философии.— 1964.— № 10.— С. 138.
68 По мнению М. А. Булатова, Николай Кузанский внлотпую
подходит к закону отрицания отрицания (См.: Б у патов М. О.
Диалектика Николая Кузанского // Проблеми фьлософп.— 1967.— Вип. 5.—
С. 90).
69 Бруно Д. Диалоги.— М., 1949.— С. 286. Гегель высоко оцепил
диалектику Д. Бруно: «Надо признать великим вачин«!нием попытку
Бруно мыслить единство»,— отмечал он (Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения.—
М.-Л., 1935.—Т. 2.-С. 188).
70 Кузанский Н. Сочинения.—Т. 1.—С. 50, 51, 78.
Как отмечает В. В. Соколов, главная мысль «ученого незнания» —
преодоление догматической ограниченности рассудка и
провозглашение веры в разум (Соколов В. В. Европейская философия XV—
XVII веков.—М., 1984.—С. 59—60). См. также: Тажцризина 3. А.
Николай из Кузы // Кузанский Николай. Сочинения.—Т. 1.—С. 42.
71 Мотрошилова А. В. Познание и общество (из истории
философии XVII—XVIII веков).—М., 1969.-С. 28.
72 Бэкон Ф. Сочинения : В 2 т.—М., 1971.—Т. 2.—С. 21.
73 Там же.—С. 21.
74 См.: Ляткер Я. Д. Декарт.— М., 1975.— С. 27, 35.
" Там же.— С. 151.
тв «Для Декарта,—отмечает В. В. Соколов,—в безнадежной на
первый взгляд пучине сомнений имеется один совершенно надежный
момент, опираясь на который мы можем выбраться из этой пучины.
Этот момент заключен в самом факте наших сомнеиий, выражающих
определенное состояние нашей мысли». «Сомпепаюшийся всегда
мыслит, даже если это происходит во сне, а если мыслит, значит
существует» (Соколов В. В. Европейская филосо&ия XV—XVII веков:—
М., 1984.-С. 253).
77 Гокиели Л. П. Логическая природа декартовского аргумента//
Вопр. философии.—1967.—№ 3.—С. 116.
78 См.: История диалектики XIV—XVII вв.— М., 1974.— С. 122.
79 Stroud В. The significance of philosophical scepticism.—Oxford,
1984.— P. 13.
80 Спиноза Б. Избранные произведения : В 2 т.—M., 1957.—Т. 1.—
С. 361.
81 Там же.—С. 365.
82 Там же.
83 См.: Соколов В. В. Спиноза.— М., 1973.— С. 80.
84 Спиноза Б. Избранные произведения.— Т. 2.— С. 568.
85 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 20.—С. 145.
86 Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения.—Т. 2.—С. 308. Неоднозначность
термина «determinatio» привела к тому, что в философии это
положение стало употребляться в двух значениях: «определение есть
отрицание» и «ограничение есть отрицание». Первое значепие, введенное
в философскую литературу Гегелем, приобрело широкую известность,
хотя такое толкование, по мнению отдельных авторов, например
В. К. Брушлипского, не является правильным. Представляется,
однако, что в данном случае нет двусмысленности. Ведь логическая
операция определения понятия, в сущности, есть ограничение
содержания данного понятия от содержания любых других понятий. Поэтому
логические операции ограничения и определения идентичлы.
V218*
275

87 См.: Маркс К.} Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 2 — С 141—142;
Ленин В. И. Поли. собр. соч.—Т. 29.—С. 30.
88 Бейль П. Исторический и критический словарь : В 2 т — M,
1968.-Т. 1.-С. 288.
89 «Человеческий разум,—пишет П. Бейль,—это разрушительное,
а не созидательное начало, он годится лишь для того, чтобы вызывать
сомнения и изворачпнаться, чтобы затянуть спор до бесконечности»
{Бейль П. Исторический и критический словарь.—Т. 1.—С. 293).
90 Вольтер. Бог и люди.— М., 1961.—С. 312
91 Акулов 11. Б., Малюк О. П. Поль Гольбах — критик
религиозных догматов.— М., 1975.— С. 13.
92 Гольбах П. Система природы или о законах мира физического
и мира духовного // Избранные философские произведения : В 2-х т.—
М., 1963.—Т. 1.—С. 454.
93 Там же.— С. 400—401.
94 Писарев Д. П. Популяризаторы отрицательных доктрин //
Избранные философские и общественно-политические статьи.— М.,
1949.- С. 573.
95 Герцен А. И. Письма об изучении природы // Избранные
философские произведения.— М., 1946.— Т. 1.— С. 283.
96 Гердер И. Г. Философия истории // Избранные сочинения.—
М.; Л., 1959.- С. 245.
97-98 Руссо Ж.-Ж. Трактаты.— М., 1969.— С. 78-96.
99 Исторически раньше, чем Руссо, и в более радикальной форме
разрабатывал учение о революционном отрицании революционный
демократ Жан Мелье. Вольтер, которые впервые опубликовал
выдержки из «Завещания», Мелье отмечал, что эта книга является «более
возмутительной, чем все книги Жан Жака Руссо» {Мелье.
Завещание : В 3 т.- М., 1954.- Т. 3.— С. 408.).
100 Волгин В. П. Развитие общественной мысли во Франции в
XVIII веке.—М., 1977.—С. 220.
101 Дешан. Истина, или истинная система.—М., 1973.—С. 101,
126, 149.
102 Там же.— С. 385.
103 В свое время ее высоко ценили Дидро и Робипэ, однако
Гегелю и другим диалектикам она, очевидно, не была известна, так как
главные рукописи Дешана были погребены в архивах (См. об этом:
Богуславский В. М. «Истинная система» Дешана // Дешан. Истина,
или истинная система.—М., 1973).
104 Гете И-Г. Избранные философские произведения.— М., 1964.—
С. 382.
i°5 Там же.— С. 40.
108 Там же.— С. 75—77.
i°7 Кант И. Сочинения : В 6 т.— М., 1964.— Т. 3.— С. 75.
»°8 Там же.— Т. 2.— С. 84.
i°9 Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения : В 11 т.—М.; Л., 1935.—Т. 11.—
С. 470.
110 Фихте И-Г. Избранные сочинения.—М., 1916.—Т. 1.—С. 107.
»» Там же.—С. 258.
1,2 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 93.
113 Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения.— Т. П.— С. 474—475.
1,4 Ойзерман Т. И. Немецкая классическая философия — один иэ
теоретических источников марксизма.— М., 1955.— С. 32.
115 Фихте И.-Г. Избранные сочинения.— Т. 1.— С. 85.
1,6 Там же.— С. 86.
117 Асмус В. Ф. Очерки диалектики в новой философии //
Избранные философские труды : В 2 т.— М., 1971.— Т. 2.— С. 97.
276

не фихте И.-Г. Избрапньте сочииепия.— Т. 1.—С. 182.
1,9 Шеллинг Ф.-В. Система трансцендентального идеализма.— М.,.
1936.— С. 13.
120 Там же.— С. 58-59.
121 «Всякое ископаемое,— пишет Ф.-В. Шеллинг,—есть отрывок
из летописей Земли. Но что такое земля? История ее связана с
историей всей культуры. Таким образом, от ископаемого, ч(?рез всю
неорганическую и органическую природу, даже до истории Вселенной
простирается одна неразрывная цепь Шеллинг Ф.-В. Введение
в умозрительную физику,—Одесса, 1833,—G. 2G).
122 Лазарев В. В. Шеллинг.— М., 1976.— С. 179.
123 Шеллинг Ф.-В. Система трансцендентального идеализма.—
Ü 68.
124 Там же.
128 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 2.— С. 154.
126 Гегель Г.-В.-Ф. Наука логики.—М., 1972.—Т. 3.—С. 248.
127 Там же,— Т. 2.— С. 80.
128 Там же.—Т. 1,—С. 246.
129 Там же.— С. 247.
130 Там же.
»3) Там же.— Т. 2.— С. 22—23.
132 Там же. С. 74.
133 Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения.— М., 1959.— С. 9.
134 Там же.
136 Там же.— С. 32.
136 Там же.
137 Там же,— С. 35.
138 Там же.— С. 29.
139 Там же.
140 Там же.— С. 17.
141 Фейербах Л. Основные положения философии будущего //
Избранные философские произведения : В 2 т.— М„ 1955.— Т. 1,—
С. 180.
142 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29,— С. 207.
143 Гегель Г.-В.-Ф. Наука логики : В 2 т.— М., 1972.— Т. 2.— С. 80
144 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 20.—С. 536.
145 Гегель Г.-В.-Ф. Наука логики.— 1970.— Т. 1.— С. 168.
146 Гегель Г.-В.-Ф. Энциклопедия философских наук : В 3 т.—
М., 1974.—Т. 1.—С. 238.
147 Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения.— М., 1959.—Т. 4.—С. 433.
"8 Гегель Г.-В.-Ф. Наука логики.— Т. 1.— С. 176.
149 Там же.— С. 192.
160 Там же.— С. 206. С целью выявления места и роли отрицанш
и развитии в материалистической диалектике с учетом гегелевскщ
положений принято различать попятил отрицательного, отрицатель
ности и отрицания (См.: Объективная диалектика //
Материалистическая диалектика : В 5 т.— М., 1984.—Т. 1.—С. 329).
151 Мотрошилова П. В. Путь Гегеля к «Науке» логики» :
Формирование принципов системности и историзма.—М., 1984.—С. 190—191.
152 Ленин В. /У. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С 207.
153 Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения,— М., 1935.— Т. 8,— С. 418.
»84 Там же,— Т. 9.— С. 23.
>65 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 29.—С. 221.
»s» Там же.— С. 321.
157 Solomon Ft. G. In the spirit of Hegel : A study of G. W. F.
Hegel's "Phenomenology of spirit". — New York; Oxford, 1983. — P. 26V
637.
277

158 Шинкарук В. И. Единство диалектики, логики и теории
познания.— Киев, 1977.— С. 324.
159 Маркс /Г., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 36.— ('. 147.
160 Малинин В. А., Шинкарук В. И. Левое гегельянство :
Критический анализ.— Киев, 1983.— С. 169.
161 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений.— М., 1953,—
Т. 2.— С. 175.
162 Щипаное И. Я. Философия и социология русского
народничества.— М., 1983.— С. 146.
163 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений.—Т. 3.— С. 341.
»64 Там же.— Т. П.— С. 576.
165 Там же.—Т. 12.—С. 70.
166 Плеханов Г. В. Избранные философские произведения :
В 4 т.- М., 1958.— Т. 4.- С. 457.
167 Герцен А. И. Собрание сочинений.—Мм 1954.—Т. 3,—С. 78.
168 Там же.— Т. 7.— С. 236.
169 Там же.— Т. 20.— С. 348.
170 Там же.—Т. 6.—С. 45-46.
171 Там же.— С. 48.
172 Там же.—С. 113.
173 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 21.— С. 256.
174 Герцен А. И. Собрание сочинений.— Т. 6.— С. 113.
175 Там же.— Т. 20.-С. 346.
176 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений,— Мм 1954.—
Т. 5.— С. 235-236.
177 Там же.— С. 236.
178 Герцен И. И. Собранно сочинений. — М., 1957. —Т. 12.—
С. 186.
179 Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений.—М., 1957.—
Т. 7.— С. 433.
180 Там же.— Т. 5.— С. 368.
181 Чернышевская Н. М. Н. Г. Чернышевский и Т. Г. Шевченко.—
Киев, 1978.- С. 31-32.
182 Избранные общественно-политические и философские
произведения украипских революционных демократов XIX века.—Мм
1955.— С. 289.
183 Там же.— С. 313.
184 Там же.
»85 Там же.— С. 371.
186 Of ford D. Portraits of early Russian liberals : A study of the
thought of T. N. Granovsky, V. P. Botkin, V. P. Annenkov, A. V. Dru-
zhinin, K. D. Ravelin.— Cambridge, 1985.— P. 229.
187 Ранние славяпофилы.— M., 1910.— Вып. 5.— С. 90.
»88 Там же.— С. 95—96.
189 Хомяков А. С. Полное собрание сочинений.— М., 1978.—T. L—
С. 238—240.
190 Там же.—С. 51.
191 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 2.— С. 505—550; Т. 20.—
С. 161—170; Т. 22.—С. 117—121.
192 Ленин В. И. Поли. собр. соч.—Т. 22.—С. 117—118.
193 Цит. по: История русского утопического социализма XIX
века.— М., 1985.— С. 35.
194 П. Н. Ткачев писал: «Пришло время ударить в набат.
Смотрите! Огонь «экономического прогресса» уже коснулся коренных основ
нашей народпой жизпи. Под его влиянием уже разрушаются старые
формы пашей обществеппой жизни, уничтожается самый «принцип
общины», принцип, долженствующий лечь краеугольным камнем того
278

будущего общественного строя, о котором все мы мечтаем»
(Ткачев П. И. Избранные сочинения.— М., 1934—Т. 3.—С. 224—225).
198 Бакунин М. А. Избранные философские сочинения и письма.—
М., 1987.- С. 449.
196 Там же.—С. 216.
197 Там же.—С. 221.
198 Лавров П. Л. Избранные произведения : В 2 т.— М., 1965.—
Т. 2 — С. 633.
199 Цит. по: Утопический социализм в России : Хрестоматия.—
М., 1985.— С. 424.
200 Малинин В. А. К вопросу о философских идеях
революционного народничества // Вопр. философии.—1977 — № 6 —С. 131.
201 Соловьев В. С. Собрание сочинений : В 10 т.—Спб., 1911.—
Т. 2.- С. 277.
202 Соловьев В. С. Собрание сочипений : В 2 т.— М., 1988.— Т. 1.—
С. 604.
203 Там же.— Т. 2.- С. 82.
204 Там же.- С. 86.
205 Лосев А. Ф. Творческий путь Владимира Соловьева //
Соловьев В. С. Собрание сочинений.— Т. 1.— С. 30.
206 Соловьев В. С. Собрание сочинений : В 10 т.—Спб., 1911.—
Т. 3.- С. 192.
207 Там же.— Т. 7.- С. 208.
208 Heidegger Л/. Sein und Zeit.— Tübingen, 1953.— S. 243—244.
209 Sartre J.-P. L'être et le néant.— Paris, 1963.— P. 230.
2.0 Как отмечает И. С. Нарский, эта деятельноегь
интерпретируется экзистенциалистами по-разпому — от самоубийстьа и самоугьер-
ждення личности любыми средствами до бунтарства и различного
рода экстремизма {Нарский И. С. О понятиях «ничто» и «нигилизм»
в философии экзистенциализма // Соврсменпый экзистенциализм.— М.,
1966-С. 121).
2.1 Sartre J.-P. L'être et le néant.— P. 663.
2.2 Возникновение «критической» школы отпосят к середине
30-х — пачалу 40-х годов. Еще в работе «Разум в революция» (11)41)
Маркузе развивает идею «негатипной диалектики» в противовес
существующим «позитивным» теориям, которые некритически
оценивали существующую действительность буржуазного мира. Он
корректирует учение Гегеля в духе абсолютного иегатнвиима и
подчеркивает, что разум как оппозиция существующей дейсгвшельпопи
должен выступить в форме чистого отрипапия, то есть разрешения
(Marcuse //. Vernunft und Revolution — Berlin, 1П70 —S. 370).
213 Marcuse H Zum Bogriff der [Negation in der Dialektik // Filo-
sofekv ca-opis.— 1967.—№ 3.—S. 375.
21« Ibid.
2,5 Ibid.—S. 376.
2,e Ibid.
ai? Thid.— S. 377.
2.8 Ibid.-S. 378.
2.9 Ibid.-S. 379.
220 Adorno Th. W. Negative Dialektic—Frankfurt a/M., 1ПП6.— S. 7.
221 Adorno Th. W. Drei Studien zu Hegel.—Frankfurt a/M., 1963.—
S. 98.
иг Adorno Th. W. Negative Dialektic—S. 159.
»2Я Ленин В. И. Полп. собр. соч.—Т. 29 — С. 96.
«24 Иеторня диалектики : Немецкая классическая философия.—г
М„ 1978.- С. 249.

225 Г еде А. Диалектика отрицания или отрицание диалектики //
Филос. науки.— 1970.— № 5.— С. 135.
226 Маньковская II. Б. Художник и общество : Критический
анализ концепций в современной французской эстетике.— М.. 1985.—
С. 123. 127.
227 Бычко А. К. Критический анализ философских концепций
молодежного бунтарства.— Киев, 1985.—С. 124.
228 Антимарксистские идейно-политические течения и ироблемы
общественного развития.— М., 1980.— С. 257, 263.
229 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 23.— С 87.
230 Нарский И. С. Современная буржуазная философия : два
ведущих течения начала 80-х годов XX века.— М., 1983 — С. 36.
231 Поппер К. Логика и рост научного знания // Избрапиые
работы.- Мм 1983.- С. 36.
232 Там же.— С. 245.
233 Там же.
234 Антимарксистские идейно-политические течения и проблемы
общественного развития.—С. 181.
236 Мельвиль А. Ю. США —сдвиг вправо? : Консерватизм в
идейно-политической жизни США в 80-х годах.— М., 1986.— С. 33— 34.
2ae Nisbet H. Conservatism: dream and reality.—New York, 1986.—
P. 88.
237 Brianson P. A droite en satant de la gauche? — Paris, 1986.-*
P. 270.
Глава II
I Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 4.— С. 297.
• Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 26.— С. 55.
» Там же.— Т. 29.— С. 203.
4 Там же.— С. 207.
Б Материалистическая диалектика как общая теория разоития.
-Философские основы теории разиигия.— М., 1982.— С 300.
6 Диалектика отрицапия отрицания.— М., 1983.— С 342.
7 Гегель Г.-В.-Ф. Наука логики.— М., 1970 —Т. 1—С. 107—108.
в Там же.— 1972.— Т. 3.— С. 306—307.
9 Славов И. Ирония, нигилизм и модернизм // Борьба идей в
эстетике.— М., 1974.— С. 304.
10 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 23.— С. 22.
II Капитализм на исходе столетия.— М., 1987.—С. 7—8.
12 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 13 — С. 7.
13 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 207.
14 Там же.— С. 212.
15 Волобуев П. В. Выбор путей общественного развития: теория,
история, современность.— М., 1987.— 312 с.
16 В определенной мере этот пробел восполпяот исследование
С. II. Логвинова «Методологический анализ исторических форм
субъективности и целевого отношения» (Киев, 1986)
17 Юдин Б. Г. Методологический анализ как направление
изучения науки.— М., 1986.
1в Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т., 29.— С. 85.
19 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 23 — С. 198.
20 Выготский Л. С. Мышление и речь // Собр. соч : В 6 т.— М*.,
1982.—Т. 2; Брунер Дж. Психология познания.— М., 1977.
Л1 Шинкарук В. #., Яценко А. II. Гуманизм
диалектике-материалистического мировоззрения.— Киев, 1984.— С. 29. • г
280

22 Трубников Я. Я. О категориях «цель», «средство», «резуль*
тат».— М., 1967.
23 Яценко А. И. Целеполагание и идеалы.— Киев, 1977.
24 Степин В. С. Структура и эволюпия теоретических знаний //
Природа научного познания.--Минск, 1979.—С. 209.
25 Там же.—С. 122.
26 Гайденко П. П. Творчество // Философский энциклопедический
словарь.— М., 1983.— С. 670.
27 Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 23.— С. 195.
28 Дубровский Д. И. К вопросу о смысле творчества // Филос.
науки.— 1987.— № 8.— С. 87.
29 Белозерцев В. И. Проблема технического творчества как вида
духовного производства.— Ульяновск.— 1970.— С. 181—192.
30 Там же.—С. 157.
31 Алътшуллер Г. С. Найти идею : Введение в теорию решения
изобретательских задач.— Новосибирск.— 1986.— С. 53.
32 Буш Г. Я. Аналогия в техническом творчестве.— Рига.— 1981.—
С. 131.
33 Белозерцев В. И. Проблема технического творчества как вида
духовного производства.—С. 186.
34 Гиренок Ф. И.% Зенкин С. Я., Панов М. И. Методологические
проблемы НТП // Вопр. философии.— 1986.— № 12.— С. 141.
35 Там же.
36 Буш Г. Я. Методы технического творчества.— Рига.— 1972.—
С. 48-49.
37 Алътшуллер Г. С. Алгоритм изобретепия.— М.— 1973.— С. 151.
38 Буш Г. Я. Аналогия в техническом творчестве — С. 47.
39 Алътшуллер Г. С. Найти идею : Введение в теорию решения
изобразительских задач.— С. 44—49.
40 Там же.— С. 28.
41 Белозерцев В. И. Проблема технического творчества как вида
духовного производства.— С. 186.
42 Темчин Е. Об изобретательстве подлинном и мнимом //
Коммунист.— 1985.—№ 13.—С. 56.
43 Алътшуллер Г. С. Алгоритм и изобретепия.— С. 274.
44 Парнюк М., Кирилюк А. Обшестпената практика — основа за
формирането на закопа за единството и борбата па противоиолож-
ностите // Филос. мисъл.— 1987.— Кн. 1.— С. 36.
45 Категориальные структуры практики и познания.— Киев, 1986.—
С. 130.
46 Кирилюк А. С. Мировоззренческие универсалии и структура
текста // Анализ злаковых систем.— Киев, 1986.— С. 71—73.
47 Бъчваров М., Кирилюк А. Философия — култура — светоглед //
Проблеми на културата.— 1986.— № 6.— С. 9.
48 Лифшиц М. Мифология древняя и современная.— М., 1980.—
С. 69.
49 Рощин М. Греческая тетрадка // Октябрь.—1987.—№ 5.—
С. 138.
50 Maranda P. Qualitative and quantitative analysis of myths by
Computer // Mythology. Selected reading.— Pengun, 1971.— P. 154.
61 Ibid.— P. 155.
82 Мелетинский E. M. Сказки и мифы // Мифы народов мира.—
M., 1982.-C. 441.
63 См.: Пропп В. Я. Морфология сказки.— М., 1069.— С. 95, 121—
122, 127-132.
64 Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки.—Л., 1946,
340 с.
19-2261
281

88 Леви-Строс ff. Структура и форма // Зарубежные исследования
но семиотике фольклора.— М., 1985.— С. 11.
66 Рошияну Н. Традиционная формула сказки.— М., 1974—
С. 129-130.
57 Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском
фольклоре. М., 1975.— 192 с.
68 Токарев С. А. Послесловие // Фрезер Дж. Дж. Золотая ветвь.—
М.- С. 671.
Б9 Гринцер П. А. Умирающий и воскресающий бог // Мифы
пародов мира.— М., 1982.—Т. 2.—С. 547.
60 Светлов Э. Диопис. Логос. Судьба : Греческая религия и
философия от эпохи колонизации до Александра.— Брюссель, 1972.—
С. 47.
61 Новосаденский П. И. Елевсинския мистерии.—Спб., 1887.—
С. 181.
62 Кулаковский Ю. Смерть и бессмертие в представлениях
древних греков.— Киев, 189S.—С. 91.
63 Голосовкер П. Э. Логика мифа.—М., 1987.—С. 125.
64 Словарь библейского богословия.— Брюссель, 1974.—1286
столб.
65 Дапо в сокращенном виде.
66 Jung С. G. Approaching the Unconscious // Jung С. G. ...Man and
Symbols.— New York, 1972.- P. 20.
67 Fromm E. The anatomy of human a destructivencss.— New York;
Chicago, 1974.— P. 5.
68 Ibid.— P. 290—299.
69 Marcuse П. Eros et Civilisation : Contribution a Freud.— Paris,
1963.— P. 198, 203.
70 Ibid.—P. 204.
71 Copleslon F. Religion and one pbilosophy east and west.—New
York, 1 «82.—344 p.
72 Гегель Г.-В.-Ф. Лекции по истории религии // Гегель Г.-В.-Ф.
Философия религии.— М., 1977.—С. 94.
73 К сожалению, работ, посвященных разработке теории критики,
ее исторических форм и методологических проблем, чрезвычайно
мало. См.: Бондарчук 11. А. Критика современных буржуазных
концепций диалектики.— Клен, 1082.— С. 3—49; Борее Ю Б. «Объективное»
и «субъективное» в современном критическом анализе //
Современная литературная критика : семидесятые годы.—M.. 1Î3S5.—С. 80-93;
Косяков В. М. Исследование проблемы развития общественной
критики : Лктореф. дис. ... канд. филос. паук.—М., 19о5 — 25 с. Хоме-
лрв Г. В. Философско-соииологические проблемы марк» истско-ленин-
ской теории критики : Лвтореф. дис. ... канд. филос. наук.—Л.. 1983.—
16 с; Инков М. Критика като специфична форма ня познание //
Методология и критика.— София, 1977.— Т. 1.— С. 52—04.
74 Сбытое В. Критика как принцип жизнедеятельности
социализма // Полит, самообразование.— 1987.— № 10.— С. 23.
75 Бондарчук И. А. Критика современных буржуазных концепций
диалектики.—Киев, 1982.—С. 27.
7ь Аристотель. Сочинения : В. 4 т.—М., 1978.—Т. 2.—С. 275.
77 Ленин В. П. Поли. собр. соч.—Т. 29.—С. 202.
78 Сбытое В. Критика как принцип жизнедеятельности
социализма // Полит, самообразование.— 1987.—№ 10.—С. 22.
79 Ленин В. //. Поли. собр. соч.—Т. 12.—С. 101
80 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 1.— С. 381.
81 Меняйло И. Л. Основные законы материалисшческой
диалектики.-М., 1973.—С. 119.
282

88 Виноградов В. Г. Методологические фупкции закопов
диалектики // Диалектика как методология научного познания.— М., 1979.—
С. 78-98.
вэ Segeth W. Materialistische Dialektik als Methode.— Berlin. 1976.—
S. 14.
84 Алексеев П. В. Предмет, структура и функции
диалектического материализма.— M., J 978.— С. 233.
8R Столяров В. И. Диалектика как логика и методология науки.—
М., 1975.— С. 174.
86 Walner M. Fragen der materialistischen Dialektik als Methode //
Deutsche Zeitschrift für Philosophie.—Berlin, 1981.—H. 6.—S. 637.
87 Вяккерев Ф. Ф. Диалектика как теория развития п научная
методология // Материалистическая диалектика как философская
наука.— Л., 1976.— С. 102.
88 Шептулин А. П. Диалектический метод позпания.— Мм 1983.—
С. 84.
89 Андреев П. Д. Диалектическая логика.—M., 19S5.— С. 114.
90 Материалистическая диалектика как общая теория развития :
В 5 т.— М., 1983.— Т. 2.- С. 42-53.
91 Алексеев П. В. Предмет, структура и функции диалектического
материализма.— М., 1978.— С. 232—233.
92 Шептулин А. П. Диалектический метод познапия.— Мм 1983.—
С. 84-2(59.
93 Материалистическая диалектика : В 5 т.— М., 1981.— Т. 1.—
С. 328—371; Материалистическая диалектика как общая теория
развития.—Т. 1.—С. 298—321.
94 Глядков В. А. Закон отрицания отрицания и его
методологические функции.— М., 1982.— 270 с.
95 Диалектическое отрицание как закономерность связи,
движения, развития.— Свердловск, 1984.— 151 с.
96 Комплекс паучпо-методологических рекомендаций по теме —
закон отрицания отрицапия.— Киев, 1985.— 231 с.
97 Щавелев С. П. Методологическое значение категории
«диалектическое отрицание : Автореф. дис. ... канд. филос. наук.— Л., 1979.—
С. 11-12.
98 Зеленков А. П. Принцип отрицания в философии и науке.—
Минск, 1981.— 176 с.
9а Маркс /Г., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 21.—С. 276.
100 Там же.— Т. 23.- С. 22.
101 Симонов А. Л. Методологическая функция философии и
научная теория.— Новосибирск.— 1982.— С. 46.
,0? Глядков В. А. Закон отрицания отрицания и его
методологические функции.—М., 1981.—С. 209—214.
103 Материалы XIX Всесоюзной конференции Коммунистической
партии Советского Союза.— М.. 1988.—С. 106.
104 Новое время.— 1986.— № 8.— С. 26.
10э Материалы XIX Всесоюзной конференции Коммунистической
партии Советского Союза.— С. 119.
106 Очерки по историческому материализму.— М.. 1981.— С. 218,
107 Асмус В. Ф. Диалектика Канта.— М., 1929 — С. 79.
108 Артюх Т. А. Категориальный синтез теории.— Киев, 1967.—
154 с.
109 Вахтомин Н. К. Генезис научного знания.—М., 1973.—286 с,
1,0 Маркс FC., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 23.- С. 773.
111 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 1.— С. 310.
19*
283

Глава III
1 Семенов Ю. Я. Теория общественно-экономических формаций
и всемирная история // Обществснпо-экоиомические формации :
Проблемы теории.—М., 1978.—С. 71—78; Ликач Я. Пути богов.—М..
1984.-С. 125-167.
2 Антология мировой философии : В 4 т.—М., 1969»—Т. 1.—
Ч. 1.- С. 267.
3 Там же.— С. 276.
4 Там же.— С. 275.
6 Там же.— С. 276.
6 Там же.— С. 275.
7 Там же.
8 История античной диалектики.— М., 1972.— С. 85.
• Антоло1Ия мировой философии.—Т. 1,— Ч. 1.—С. 276.
10 История Древнего мира : Расцвет древних обществ.— М.,
1983.-Ч. 2.-С. 88-94.
" Цит. по: История политических и правовых учений : Древний
мир.— М., 1985.— С. 237.
11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 23.—С. 379.
13 Ксепофонт. Кироподия.— М., 1077.— С. 6—10
14 Аснус В. Ф. Античная философия.—M, 1976 —С. 217.
16 Аристотель // Сочинения : В 4 т.— М., 1983.—Т. 4—С. 429.
16 Там же.—С. 433-434.
17 Там же.—С. 437.
13 Там же.— С. 440.
19 Антология мировой философии.—Т. 1.— Ч. 1.—С. 419
20 Хрестоматия истории Древнего Рима.— М., 1987 —С. 48.
2« Мирлаеа С. Б. Полибий.- М., 1986.-С. 23—27.
22 Об ожесточенной идеологической борьбе сторонников Mo Ди
в Конфуция, подобно системам Гераклита и Протагора, взаимно
дополпигощим друг друга, одпако отражающим процесс становления
различных обществеино-экономических формаций, см.: Титаренг
ко М. Л. Древнекитайский философ Mo Ди. его школа и умпие.—
М., 1985.—245 с; Переломов Л. С. Копфуциапство и легизм в
политической истории Китая.— М., 1981.—333 с.
23 Конрад Н. If. Запад и Восток.- М., 1972 — С. 29—103.
24 Конрад Н. И. Полибий и Сыма Нянь // Запад и Восток.—С. 69.
26 Илюшечкин В. /У. Сословпо-классовое общество п истории
Китая : (Опыт системно-структурного анализа).— М., 1986.—396 с.
2ft Категории «закон» и «хаос».—Киев, 1987.—С. 148—150.
27 Аптолотя мировой философии.—Т. 1.— Ч. 1.—С. 215.
28 Сущность и явление.— Киев, 1987.—С. 139—IV).
89 Горфункель А. X. Философия эпохи Возрождения.—М., 1980.—
С. 357.
з° Руссо Ж.-Ж. Трактаты.—М., 1909.— С. 159.
31 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.-Т. 20.—С. 143—144.
32 История диалектики : Немецкая классическая философия.—
M., 1978.-C. 111.
3* Цят. по: Гайденко П. П. Философия Фихте и современность.—
M., 1979.-C. 122.
34 Фихте 11-Г. Основные черты современной эпохи.—Спб., 1906.—
С 33
а'5 Маркс /Г., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 3 — С. 14.
яв Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения : В 14 т.—М.; Л., 1959.—Т, ' 11,—
С. 479.
*' Там же.
284

88 Подробнее см.: Категории «закон» и «хаос»,—С. 153—154.
89 Антология мировой философии.—М., 1971.—Т. 3.—С. 50S—509.
40 Селюнин В. Истоки // Новыи мир.— 1988 — Ль 5.—С. 102—189;
Лисичкин Г. Мифы и реальность : Нужен ли Маркс перестройке? //
Новый мпр.—1988.—№ П.—С. 160-188.
41 Клямкин И. Была ли альтернатива Административной
системе? // Полит, образование.— 1988.— № 10.— С. 55—СО.
42 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—I. 42 — С. 114—115.
43 На опасность задержки на данной фазе социалистической
революции и опасности реставрации «азиатских иорядкон» в России
в результате слишком поспешно проведенной национализации
справедливо указывал Г. В. Плеханов.
44 Бухарин П. И. Избранные произведения.—М., 1988.—С 124—
125.
45 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.— Т. 42.—С. 116.
46 Гулыга А. В. Гердер и его «Идея философии истории
человечества» // Гердер И. Г. Идея истории философии человечества.— М..
1977.- С. 636.
47 Симония Я. А. Страны Востока: пути развития.— М., 1975.—
С. 62-117.
48 Казакова Л. А., Гавлин М. П. Великий Октябрь п буржуазная
«социология революции».—М., 1987.—221 с.
49 Волобуев П. Обращаясь к великому оиыту // Коммунист.—
1988.—№ 16.—С. 90—102.
60 Короленко В. Письма к Луначарскому // Новый мир.— 1988.—
№ 10.- С. 208.
61 Бухарин Н. И. Избраппые произведения.— М„ 1988.—С. 86—116.
82 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 23.— С. 773.
83 Именно с подобной исторической ситуацией связывает Н. А.
Симония перерождение социалистических движений в диктатуры
военного казарменного типа в ряде развивающихся государств.
84 Каутский К. Социальная революция.—Спб., 1905.—С. 70.
65 Симония Н. А. Страны Востока: пути развития.—С. 117—159.
56 Капитализм па исходе столетия.— М., 1987.— С. 10—12.
87 Короленко В. Письма к Луначарскому // Новый мир.— 1988.—
№ 10.— С. 216.
88 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 2.— С. 516.
89 Селюнин В. Истоки // Новый мир.— 1988.— № 5.— С. 162—188.
60 Плеханов Г. В. Сочинения : В 3 т.—М.; Пг., 1923.—Т. 3.—
С. 21-22.
61 Спунде Э. А. Очерк экономической истории русской
буржуазии // Наука и жизнь.— 1988.— № 1.— С. 76—83
62 Гломозда К. Е. «Крещение Руси» в концепциях современной
буржуазной историографии (критический анализ).— Киев, 1988.—
168 с.
63 Кожинов В. Правда и истина // Наш современник.—1988.—»
JM2 4.— С. 160—176.
64 Попов Г. X. С точки зрения экономиста : Система и зубры //
Уроки горькие, но необходимые.— М., 1988.— С. 76—106.
65 Сидоренко 10. Социальная диалектика без купюр //
Коммунист.— 1989.— № 1.— С. 61.
66 Давыдов Ю. Два понимания нигилизма (Достоевский и
Ницше) // Вопр. литературы.— 1981.— № 9.— С. 121.
67 Там же.—С. 116.
68 Открытие Индии : Философские и естетические воззрения
в Индии XX века.- М.. 1987.— С. 7.
б» Герцен А. П. Поля. собр. соч.—Т. 18.—С. 171.
285

70 Там же.— Т. 27.— С. 253.
71 Щербина Б. А. Методологические критерии и аспекты
исследования мирового значения русской литературы / Мировое значение
русской литературы XIX века.— М., 1987.— С. 32.
72 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества.— М., 1979t—
С. 312—313.
73 Берковский Н. Я. О мировом значении русской литературы.—
Л., 1975.-С. 127.
74 Шморгун Ф. Заруб1жна музика: вчора, сьогодш, завтра // Со-
щалютична культура.— 1988.— № 2.— С. 18—19.
75 Славов /7. Ирония, нигилизм и модернизм : Борьба идей в
современной эстетике // Марксистско-ленинская критика реакционных
эстетических течений.— М., 1974.— С. 305.
76 Современная буржуазная эстетика.— Мм 1978.— С. 285.
77 Цит. по: Кукаркин А. В. Буржуазная массовая культура.—М.,
1985.-С. 111.
78 Библер В. С. Мышление как творчество : (Введение в логику
мысленного диалога).—Мм 1975.—С. 11—171.
79 Рутенбург В. //. Свободомыслие и пантеизм в эпоху
Возрождения // Свободомыслие и атеизм в древности, в средние века и в
эпоху Возрождения.— М., 1986.— С. 254.
80 Стал С. М. Высокое Возрождение: идейное содержание,
социальные истоки, общественное значение // Культура Возрождения
и общество.— М., 1986.— С. 110—111.
81 Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения.— М., 1986.—
С. 236-257.
82 Урнова М. В., Урнов Д. М. Шекспир на грани веков //
Типология и периодизация культуры Возрождения.— М., 1978.—С. 175—
190.
83 Боткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни, стиль
мышления.—М., 1978.—С. 99—112; Сочинение итальянских
гуманистов эпохи Возрождения (XV в.).— М., 1985.—С. 72—108.
м Гегель В.-Г.-Ф. Эстетика : В 4 т.—М., 1968.—Т.1.—С. 104.
85 Смирнов А. А. Из истории западноевропейской литературы.—
М.; Л., 1965.- С. 286.
88 Шморгун А. А. О роли понятия «духовное производство» в
анализе исторических типов культуры : (Актуальпые методологические
вопросы современной науки).—Киев, 1983.—С. 150—152.
87 Художественная культура в капиталистическом обществе.—Л.,
1986.-С. 11-13.
88 См.: Выготский Л. С. Психология искусства.—M, 1987.—
С. 255.
89 Цит. по: Васильева Т. В. Персоналистская концепция
«трагического гуманизма» // Философия. Религия. Культура : Критический
анализ современной буржуазной философии.— М., 1982.— С. 144.
90 Сидоренко Ю. Социальная диалектика без купюр //
Коммунист.— 1989.— № 1.— С. 68.
91 Lévi-Strauss Cl Le Cru et le Cuit.— Paris, 1964.— P. 20.
92 Lévi-Strauss Cl. Critères scientifiques dans les disciplines
sociales et humaines.
93 Revue internationale des science sociales.— 1964.— Vol. 16, № 4.—
P. 583.
94 Foucault M. Les mots et les choses.— Paris, 1966.— P. 334, 338,
345, 398 etc.; Lacan J. Ecrits.— Paris, 1966.— P. 575.
9!> Le Monde.— 1969.— 3 mai.
96 Lévi-Strauss Cl. Anthropologie structurale.— 1958.— P. 329.
97 Foucault M. Les mots et les choses.— P. 345.
286

98 Daix P. Du structuralisme // Les lettres françaises.— Paris, 1968.
99 Foucault M. Les mots et les choses.— P. 346.
100 Sartr J.-P. L'être et le néant.— Paris, I960.— P. 119—121.
101 Sartr J.-P. Critique de la raison dialectique.— Paris, 1960.—
P. 279.
102 Ibid.- P. 377.
103 Sartr J..P. L'existencialisme est un humanisme.— Paris, I960.—
P. 93.
lî)4 Sartr J.-P. L'être et le néant.— P. 61.
105 Lévi-Strauss Cl. La pensée sauvage.— P. 329.
106 Ibid.— P. 330.
107 Sartr J.-P. Critique de la raison dialectique.— P. 206, 249.
108 Бычко И. В. В лабиринтах свободы.— М., 1976.— С. 3.
109 Sartr J.-P. L'être et le néant.— Paris, 1957.— P. 663.
1,0 Ницше. Антихрист.— Спб., 1907.—С. 6.
111 Бергсон А. Смех // Собр. соч.—Спб., 1914.—Т. 5.—С. 96—107.
1,2 Sartre J.-P. Esquise d'une théorie des émotions.— Paris, 1948.—
P. 3-49.
113 Хайдеггер M. Что такое метафизика? // Новая
технократическая волна на Западе.— М., 1986.— С. 38.
114 Там же.—С. 35.
1,5 Там же.—С. 38.
116 Simmel G. Philosophie des Geldes.— Leipzig, 1900.— S. 414, 433.
117 Тернер Дж. Структура социологической теории.— М., 1985.—
С. 133.
118 Там же.—С. 139—157.
1,9 Подогора В. А. «Фундаментальная антропология» М. Хайдег-
гера // Буржуазная философская антропология XX века.— М., 1986.—
С. 49.
120 Давыдов Ю. Н. Эстетика нигилизма.—М., 1975.—С. 115.
121 Каграманов Ю. М. Метаморфозы нигилизма.— М., 1986.— С. 59.
122 Кутасова И. М. Антифилософия «новой философии».— М.,
1984.—143 с; Семенов Ю. Н. Общественный прогресс а социальная
философия современной буржуазии.—М., 1965.—С. 35.
123 Toynbee A. J. Л study of history // Abridgement by
Somervell D. C— London, 1957.— Vol. 2.- P. 304—324.
124 Афанасьев Ю. H. Понятие «цивилизации» во французской
историографии // Цивилизация и исторический процесс— М., 1983.—
С. 92.
125 Араб-Оглы Э. А. Обозримое будущее : Социальные последствия
НТР: год 2000.— М., 1986.- С. 87.
126 Там же.
127 Там же.
Глава IV
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 4.— С. 297.
2 Лекторский В. А. Субъект, объект, познание.— М., 1980.— С. 245.
3 Подробнее об этом см.: Зеленков А. И. Принципы отрицания
в философии и науке.— Минск, 1981.— С. 72—99.
4 См.: Раджабов У. А. Динамика естественнонаучного эыания.—
М„ 1982.— С. 155.
6 Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения : В 10 т.— Т. 10.— С. 133.
6 Бор Н. Избранные научные труды.— М., 1971.— Т. 2.— С. 508.
7 Кузнецов И. В. Принцип соответствия в современной физике
и его философское значение.— M.; JI., 1948.— С. 56.
9 Печчеи А. Человеческие качества.—М., 1980.-^ С. 282.
287

• См. об этом: Ярошевский М. Г. Оппонентный круг и научное
открытие // Вопр. философии.— 1983.— № 10.—С. 49—6J.
10 Менделеев Д. И. Основы химии : В 2 т.— М.; Л., 1931.— Т. 1.—
С. 245-246.
11 Пуанкаре А. О науке.— М., 1983.— С. 514.
12 Планк М. Сборник к столетию со дня рождения. 1859—1958.—
М., 1958.- С. 21.
13 Фролов И. Т., Юдин Б. Г. Этика науки: проблемы и
дискуссии.— М., 1986.— С. 10.
14 Аристотель. Сочинения : В 4 т.—М., 1981.—Т. 3.—613. с.
16 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 325—326.
18 Ахутин А. В. История принципов физического эксперимента:
от античности до XVII в.— М., 1976.—С. 123—135.
17 Галилей Г. Избранные труды : В 2 т.— М., 1964.—Т. 2.—
С. 234-236.
18 Черч А. Введение в математическую логику.— М., I960.— С. 101.
19 Вайнберг С. Первые три минуты.— М., 1981.— 209 с.
20 Маркс /Г., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т 9.—С. 354—355.
21 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 19.— С. 236.
22 Логунов А. А. Новые представления о пространстве — времени
и тяготении // Эволюция материи и ее структурные уровни.— М.,
1983.—С. 181—218.
23 Декарт Р. Избранные произведения.—M., 195U.—С. 516—623.
24 Там же.— С. 520.
26 Вернер А. Г. Геогнозия // Севастьянов А. Геогнозия, или наука
о горах и горных породах.— Спб., 1810.— С. 55.
26 Там же.
27 Гегель Г.-В.-Ф. Энциклопедия философских наук : В 2 т.—М.,
1975.- Т. 2.- С. 372, 373.
28 «Не эти явления, которые мы видим ежедневно, составляют
перевороты земные, существование которых доказывает ученпе îeo-
логическое и которые ведут к заключению, что вынешний вид земпой
поверхности совсем не тот, который имела она прежде. Но по
крайней мере теперешние перемены земли служат как бы ключом к
открытию перемен незапамятных» {Соколов Д. И. Курс геогнозии.—
Спб., 1839.—Ч. 2.—С. 61).
29 Бюффон Ж.-Л-Л. Всеобщая и частная естественная история,—
Спб., 1789.— Ч. 1.— С. 183.
30 Кювье Ж. Рассуждения о переворотах на поверхности земного
шара.— М.; Л., 1937.— 368 с.
31 Пэдж Д. Философия геологии.— Спб., 1867.— С. 31.
82 Там же.
83 Равикович А. И. Развитие основных теоретических
направлений в геологии XIX в.— М., 1969. С. 42.
34 Французова Н. П., Павлинов В. Н. Актуализм и его место
в геологических исследованиях.— С. И.
35 С точки зрения Б. П. Высоцкого метод актуализма
подчиняется более широкому сравнительно-историческому и рместе они —
диалектическому (Высоцкий Б. П. Проблема актуализма и униформизма
в системе методов в геологии // Вопр. философии.—1961.— № 3.—
С. 142—143).
36 Правы геологи, называя такой актуализм «обычным рабочим
методом» (См.: Решепие совещания по осадочным породам.— М.,
1953.-С. 11).
37 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 90.
38 Глядков В. А. Закон отрицания отрицания и его
методологические функции.— М., 1982.— С. 34
288

39 Там жо.— С. 78.
40 Тимофеев П. П. Геология и фации горской угленосной
формаций Южной Сибири.— М., 1969.— С. 135.
41 Гегель Г.-В.-Ф. Наука логики : В 2 т.— М., 1970.—Т. 1, С. 198.
42 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 99.
43 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 20.—С. 530.
44 Жерар Ш. Введение к изучению химии по унитарной
системе.— Спб., 1859.— С. 2.
45 Цит. по: Соловьев Ю. И. Эволюция основных теоретических
проблем химии.— М., 1971.
46 Цит. по: Соловьев Ю. И., Куринной В. И. Якоб Берцелиус—
М., 1961.-С. 118-119.
47 Жданов Ю. А. Узловое понятие современной теоретической
химии // Вопр. философии.—1977.—№ 1.—С. 108.
48 Физер Л., Физер М. Органическая химия.— М., 1966.— Т. 1.—
С. 35-37.
49 Жданов 10. А. Узловые понятия современной теоретической
химии // Вопр. философии.—1977.—№ 1.—С. 108.
60 Менделеев Д. И. Основы химии.—М., 1947.—Т. 1.—С. 149—150.
51 Кузнецов В. И. Диалектика развития химии.— М., 1973.— С. 233.
82 Менделеев Д. И. Основы химии.— С. 8.
53 Кальвин М. Химическая эволюция.— М., 1971; Матвеев M. H.
Диалектика самоорганизации предбиологических систем.— Киев»
1981; Хохлов А. С, Овчинников Ю. А. Химические регуляторы
биологических процессов.— М., 1969; Кнорре Д. Г., Эмануэль H. M. Курс
химической кинетики.— М., 1962.— С. 325.
54 Кузнецов В. И., Печенкин А. А. Концептуальные системы
химии : структурные и кинетические теории /у Вопр. философии.—
1971.- № 1.
66 Темников а Т. И. Курс теоретических основ органической
химии.—Л., 1971.
66 Руденко А. П. Роль химии в решении проблем химической
эволюции и биогенеза // Химия и мировоззрение.— М., 1986.— С. 282—
283.
67 Гарковенко Р. В. Химическая форма движения и проблема
развития // Гносеологические и социальные проблемы развития
химии.— Киев, 1974.— С. 283.
68 Карпинская Р. С, Мерзлое В. П. Об эволюции химических
структур при возникновении жизни на земле // Проблема развития
в современном естествознании.— М., 1968.— С. 153, 163; Руденко А. П.
Теория саморазвития открытых каталитических систем.— М.г
1969.
69 Асадова Р. Г. Проблема отражения на химическом уровне
движения материи // Философские вопросы химии.—Ростов-на-Дону,
1972.— С. 16-19.
60 Глядков В. А. Закон отрицания отрицания и его
методологические функции.
61 Менделеев Д. И. Периодический закон : Дополнительные
материалы.— М., I960.— С. 271.
" Мамзин А. С. Некоторые тенденции развития биологии //
Коммунист.— 1976.— № 12.— С. 79.
« Маркс /Г., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 20.— С. 83.
•4 Там же.—С. 610.
« Там же.— С. 621.
с« Там же.— С. 620.
67 Югай Г. А. Развитие как единство изменения и сохранения
(на материалах биологии) // Филос. науки.— 1979,— № 4,— С. 27—33.
289

68 Харин Ю. А. Закон отрицания отрицания // Там же.—С. НО—
119.
69 См.: Завадский К. М., Колчинский Э. И Эволюпионно-биологи-
ческая формация (предварительное определение поняшй) // Законен
мерности прогрессивной эволюции.—Л., 1972.— С. 151.
70 Орлов С. А. Необратимость эволюции: некоторые итоги
обсуждения вопроса // Вопросы развития эволюционной теории в XX в.—
Л., 1979.— С. 102; Сутт Т. Я. Проблема направленносги органической
эволюции.— Таллин, 1977.
71 Стрельченко В. И. Диалектика снятия в органической
эволюции.—Л., 1980.—С. 131.
72 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— 2-е изд.— Т. 29.— С. 192.
73 Там же.— С. 449.
74 Злотина М. Л. Закон отрицания отрицания — Киев, 1968.— С. 13.
75 Пикашова Т. Д. Разрешение проблемы теоретического знания.—
Киев, 1986.— 154 с.
76 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 29 —С. 224.
77 Зеленков А. И. Принцип отрицания в философия и пауке.—
Минск, 1981.—С. 6.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 5
Глава I. Проблема полагания и отрицания в домарксистской
философской мысли 13
1. О зачатках идей полагания и отрицания в мифологии .... 14
2. Проблема полагания и отрицания в античной диалектика . . 17
3. Развитие идей полагания и отрицания в философской мысли
средневековья . 24
4. Диалектика полагания и отрицания в философии эпохи
Возрождения . 28
5. Проблема полагания и отрицания в западноевропейской
философии XVIII в 30
6. Разработка идей полагания и отрицания в философии
Просвещения 33
7. Разработка диалектики полагания и отрицания в немецкой
классической философии 38
8. Вопросы полагаьтия и отрицания в отечественной философии 51
9. Проблема полагания и отрицания в буржуазной философии
второй половины XIX—XX в 69
Глава II. Категории «отрицание» и «полагание» в
диалектическом материализме 84
1. Основные черты закона 84
2. Отрицание отрицания как процесс утверждения 88
3. Поступательность и преемственность , 91
4. Целеполагание как способ мироосвоения , 99
5. Отрицание, полагание и творчество . 115
6. Социально-практические и культурно-мировоззренческие
аспекты категорий «полагание» и «отрицание» 125
7. Критика как специфическая форма познания и
диалектического отрицания . ' 141
8. Методологическое значение концепции отрицания 154

Глава III. Специфика категории «отрицание» и «полагание» в
социальном познании и эстетике щ
1. Категории отрицания и полаганпя в домарксистской
общественной мысли 169
2. Проблема отрицания и полаганпя в марксистско-ленинской
социологии 181
3. Категория отрицания и борьба идей в современной эстетике
(опыт сравнительно-типологического анализа) 191
4. Понимание творчества в структурализме и экзистенциализме 201
5. Проблема отрицания и полагания в буржуазной социальной
философии 209
Глава IV. Проблема отрицания, полагания, преемственности
в естественнонаучном познании 217
1. Принцип отрицания и проблема преемственности в развитии
научного знания 217
2. Черты отрицания отрицания в развитии физики 228
3. Становление содержания понятий «отрицание» и
«преемственность» в геологии 236
4. Развитие представлений об отрицании и преемственности
в химии 248
5. Влияние идеи диалектического отрицания на биологическое
познание и методологические проблемы его изучения .... 257
Заключение • 268
Примечания
271

Научное издание
Парнгок Михаил Алексеевич,
Кизима Владимир Викторович,
Логвинов Сергей Николаевич и др.
ОТРИЦАНИЕ И ПОЛАГАНИЕ
Художественный редактор
А. В. Косяк
Технический редактор
В. А. Краснова
Корректоры
Л. А. Коварнее*
С. А. Доценко, Л. Ф. Рлбцева,