Charles Bally
Paris «Geneve, 1951

Французская
стилистика
Перевод
с французского
К.А.ДОЛИНИНА
Под редакцией
Е.Г.ЭТКИНДА
Вступительная статья
Р.А.БУДАГОВА
Издание второе,
стереотипное

УРСС
Москва • 2001

ББК 81.2-5

Серия «Лингвистическое наследие XX века»

Балли Ш.
Французская стилистика. 2-е изд., стереотипное. — М.: Эдиториал
УРСС, 2001. - 392 с.
ISBN 5-8360-0407-2
Шарль Балли — выдающийся швейцарский лингвист, ученик
Ф. де Соссюра, один из основоположников современной функцио­
нальной стилистики, заложивший основы изучения разговорной речи.
В данной работе, ставшей уже классической, Балли показывает,
что основными задачами стилистики является исследование распреде­
ления языковых средств по сферам общения и изучение эмоционально
окрашенной речи, способной выражать чувства человека.
Книга Ш. Балли является необходимым пособием для специали­
стов по французскому и другим западно-европейским языкам, а также
для лиц, занимающихся теорией стилистики.

Издательство "Эдиториал УРСС". 113208, г. Москва, ул. Чертановская, д. 2/11, к. п.
Лицензия ИД №03216 от 10.11.2000 г. Гигиенический сертификат на выпуск книжной
продукции № 77.ФЦ.8.953.П.270.3.99 от 30.03.99 г. Подписано к печати 27.06.2001 г.
Формат 60x84/16. Тираж 400 экз. Печ. л. 24,5.
Отпечатано в ООО «Орбита». Тульская обл., г. Плавск, ул. Сурикова, 7.

«ФРАНЦУЗСКАЯ СТИЛИСТИКА» ШАРЛЯ БАЛЛИ

«Французская стилистика» (Traite de stylistique *francaise) Шарля Балли — книга, давно уже ставшая классиче­
ской. Вышедшая впервые еще в 1909 году, а затем переиз­
дававшаяся почти без изменений, она завоевала прочную
репутацию, так как была тщательно продумана в своих ис­
ходных положениях и основана на множестве точных и тон­
ких наблюдений. Во французском издании эксперименталь­
ная часть исследования была «поддержана» специальным
(вторым) томом, в котором был собран обширный материал
хорошо подобранных упражнений, цель которых сводилась
к развитию и практическому закреплению теоретических
положений-, изложенных в первом томе. Данное издание на
русском языке воспроизводит лишь первый, теоретический
том «Французской стилистики» и оставляет в стороне прак­
тические упражнения — сами по себе весьма ценные, но
обращенные к более узкому кругу специалистов и трудно
переводимые ввиду их специфического характера *.
Швейцарский лингвист Шарль Балли (1865—1947) был
крупным и своеобразным ученым **. Помимо «Француз­
ской стилистики», его перу принадлежат книги: «Язык и
жизнь» (Le langage et la vie, 1 изд. 1913, 4 изд. 1952), «Об­
щая лингвистика и вопросы французского языка» (Lingui* Из второго тома даны лишь отрывки в приложении к данному
изданию, стр. 364—374.
** О лингвистических взглядах Ш. Балли см. Р. А. Б у д а г о в,
Шарль Балли и его работы по общему и французскому языкознанию,
Ш. Б а л л и , Общая лингвистика и вопросы французского языка, М.,
1955, стр. 3—20; J . V e n d r y e s , L'oeuvre linguistique de Charles Bally,
«Сahiers Ferdinand de Saussure», Geneve, N 6 (1946—1947), стр. 48—62;
M. S a n d m a n n , Ballys Theorie synthetischer und analytischer
Sprachformen, Romanistisches Jahrbuch, Hamburg, B. VIII (1957),
cтp. 15—29.
5

stique generale et linguistique francaise, J изд. 1932, 3 изд.
посмертное, 1950, русск. перев. 1955), «Греческая акценто­
логия» (Manuel d'accentuation grecque, Bern, 1945) и целый
ряд статей по общим вопросам языкознания и стилистики *.
Балли известен также как издатель (совместно с А. Сеше)
знаменитого «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра **.
Из всех книг и статей Балли, пожалуй, наибольшей по­
пулярностью пользуется его «Французская стилистика».
Идеи этой книги получили широкое развитие не только
применительно к французскому, но и к другим романским,
а также германским и, отчасти, славянским языкам***.
Обратим внимание на мысли автора, определившие содер­
жание его исследования.
1
В эпоху появления первого издания книги Балли в сти­
листике романских языков господствовали идеи К. Фосслера (1872—1949) и его многочисленных учеников, среди
которых должно быть выделено имя Л. Шпицера. Согласно
эстетической концепции Фосслера — Шпицера, стилистика
языка целиком определяется индивидуальными вкусами тех
или иных крупных- писателей. Они могут почти неограничен­
но «изменять норму языка». Писатели являются полными
властелинами не только стилистики, но и литературного
языка вообще. Школа Фосслера — Шпицера не проводит
различия между такими нетождественными категориями,
* Библиография Балли до 1939 года дана в сборнике, выщедшем в
его честь: «Melanges de- linguistique offerts a Charles Bally», Geneve,
1939, стр. X—ХП. Последующие сведения о его публикациях см. в
«Cahiers Ferdinand de Saussure», Geneve, начиная c 1 выпуска 1941 года.
** См.об этом R. Go d e 1, Les sources manuscrites du «Coursdelin­
guistique generale» de F.de Saussure, Geneve, 1957, стр. 23 и cл.
*** См., например, для романских языков: I. I о г d а я, Stilistica
limbii romine, Bucuresti, 1944; J. M a r o u z e a u , Precis de stylistique
francaise, Paris, 1950; R. S а у с e, Style in French Prose, Oxford, 1953;
G. D e v o l o , Studi di stilistica, Firenze, 1950; M. C r e s s o t , Le
style et ses techniques, Paris, 4 ed., 1959; G. A n t о i n e, La stylistique
francaise. Sa definition, ses buts, ses methodes, Revue de l'enseignement
superieur, Paris, 1959, N 1, стр. 42—60; H. H a t zi e1d, Recent Italian
Stylistic Theory and Stylistic Criticism, Studia philologica et litteraria in
honorem L. Spitzer, Bern, 1958, стр. 227—244. J. V i n a y , J. D a r b i n e t , Stylistique comparee du francais et 1'anglais, London-Paris;
1958.
6

как литературный язык и язык художественной литературы.
Между тем, как общее правило, понятие литературного язы­
ка гораздо шире понятия языка художественной литерату­
ры. На литературном языке говорят все люди, овладевшие
его нормами, тогда как само понятие языка художественной
литературы не может выходить за пределы различных жан­
ров данной литературы. Как ни очевидно и ни существенно
это различие, оно не принималось во внимание представите­
лями так называемой неоидеалистической школы в языко­
знании *.
«Стилистика» Балли направлена против подобного сме­
шения литературного языка и языка художественной ли­
тературы. Хотя в книге Балли нет прямой полемики, она
вся полемична. Автор решительно выступает против изуче­
ния стилистики языка «через литературу» (§ 21), сквозь
призму художественной литературы. Балли считает, что
стилистика языка не имеет ничего общего со стилистикой
отдельных писателей. Последняя всегда эстетически «обра­
ботана», первая, напротив того, подчиняется только бес­
сознательным потребностям-говорящих. И хотя стилистика
языка, по мысли Балли, тоже не нейтральна, ее экспрессив­
но-выразительные средства определяются иными тенден­
циями по сравнению с аналогичными средствами языка
отдельных писателей. Исследователь подчеркивал, что
там, где язык находится на службе эстетических намерений,
лингвисту нечего делать. В этом случае должен размышлять
историк литературы и критик.
Прежде чем перейти к критической оценке подобных
суждений Балли, присмотримся ближе к характеру его аргу­
ментации.
Балли определяет стилистику негативно (,чем она не яв­
ляется) и позитивно (чем она является). В негативной части
читателю сообщается, с чем недопустимо смешивать стили­
стику «общего языка» (la langue commune). В позитивной —
подчеркивается, что «стилистика изучает эмоциональную
экспрессию элементов языковой стистемы (des faits du langage organise), а также взаимодействие речевых фактов,
* См. библиографические указатели: Н. Н a t z f e1 d, A critical
bibliography of the new stylistics applied to the romance literatures, 1900—
1952, The University of North Carolina, 1952 (всего 1600 названий);
H; H a t z f e 1 d, Bibliografia critica de la nueva estilistica, Madrid,
1955.
7

способствующих формированию системы выразительных
средств того или другого языка».
Исследователь задумал показать широкую сферу дей­
ствия аффективных тенденций речи в фонетике, грамматике,
лексике, в ритмико-мелодическом рисунке предложения. Он
пристально изучал различные особенности слов, словосоче­
таний и предложений, бытующих в разных языковых и ре­
чевых стилях. Казалось бы, сходное по содержанию предло­
жение оказывается вовсе не сходным, если, облекаясь в ту
или иную форму, оно передает различные эмоциональноаффективные «планы»: с'en est fait de moi «я погиб» в «высо­
ком» стиле речи, je suis perdu в том же значении, но в обыч­
ном разговорном языке, а затем соответственно усиливая
эмоционально-аффективную окраску и «снижая» стили речи:
je suis flambe (фамильярно), je suis fichu (еще более фамиль­
ярно), je suis foutu (арготическое сочетание). Изучение под­
обных оттенков «общего языка» во всех его сферах и со­
ставляет, по мысли Балли, одну из основных задач
лингвистической стилистики (§ 227).
Стремясь уточнить свое понимание стилистики «общего
языка» в отличие от стилистики языка писателей, Балли
анализирует пример из пьесы Ожье, в которой один из пер­
сонажей восклицает: Etes-vous toujours furieux contre votre
panier perce de gendre? «По-прежнему ли вы негодуете на
вашего расточительного зятя?» Устойчивое словосочетание
panier perce «мот» (букв. «дырявая корзинка»;- ср. русск.
«бездонная бочка»), употребленное здесь атрибутивно
(«мот зять»>«расточительный зять»), является своеобраз­
ной аффективной синонимической параллелью к более ней­
тральному слову prodigue «расточительный». Аффективное
различие между словосочетанием panier perce и прилагатель­
ным prodigue обнаруживается в «общем языке» и поэтому
должно изучаться в стилистике. Вопрос же о том, как ис­
пользует это выражение Ожье для речевой характеристики
персонажа, насколько помогает или препятствует аффектив­
ное словосочетание (panier perce) созданию определенного
образа, относится уже к вопросам поэтики и эстетики и
выходит за пределы лингвистической стилистики (§ 18).
Другой пример. В одном своем романе Бальзак, описы­
вая поведение бедных старых женщин при выдаче им порций
супа, подчеркивает, что старухи tendaient la tete «вытяги­
вали шею». Выражение tendre la tete «вытягивать шею» как
бы приобретает в рассматриваемом контексте смысл «прояв8

лять жадность». Но этот смысл живет только в данном кон­
тексте и у данного писателя. В «общем языке» tendre la t€te
такого значения не имеет. Поэтому tendre la tete «проявлять
жадность» не может изучаться в стилистике «общего языка»
(это сфера поэтики Бальзака), тогда как тип panier регсe,
будучи словосочетанием тоже аффективно окрашенным,
является важнейшим объектом анализа именно в стили­
стике «общего языка», так как само словосочетание panier
регсe бытует в «общем языке» (§ 102).
В этих обобщениях Балли немало верных и здравых
мыслей. Действительно, нельзя смешивать факты общена­
родного языка с фактами, которые встречаются в языке от­
дельных писателей, но достоянием «общего языка» по тем
или иным причинам не являются. Балли был прав в своем
стремлении обосновать стилистику общенародного языка
(по его терминологии общего, или разговорного языка). Он
учил не смешивать подобную стилистику с индивидуаль­
ными стилистическими «приемами» тех или иных писателей.
Эти идеи ученого важны и плодотворны.
Вместе с тем разграничение «общего языка» и языка худо­
жественной литературы Балли проводил слишком прямо­
линейно, а поэтому и неправомерно. В пылу скрытой поле­
мики с Фосслером и его последователями, которые отожде­
ствляли понятие литературного языка с понятием языка пи­
сателей, Балли допускает другую крайность: понятие языка
писателей он выводит за пределы языка вообще («общего
языка»). С этим, разумеется, невозможно согласиться. Язык
писателей также обладает коммуникативной функцией, как
и всякий другой язык. Как бы ни был индивидуален язык
писателя, последний создает свои произведения на основе
«общего языка». В художественном произведении эстетиче­
ская функция языка как бы подчиняется его коммуникатив­
ной функции. Балли же видит в языке писателя только эсте­
тическую устремленность. Отсюда и дальнейшие неправо­
мерные выводы автора.
Балли склонен был недостаточно считаться с постоянным
взаимодействием, существующим между литературным язы­
ком и языком писателей. Между тем в истории самых раз­
личных языков известны многочисленные случаи, когда
те или иные слова или словосочетания, первоначально воз­
никшие под пером одного крупного писателя, впоследствии
делались достоянием «общего языка». Стоит только вспом­
нить имена Рабле и Мольера, Данте и Мандзони, Чосера и
9

Шекспира, Сервантеса и Лопе де Вега, Эминеску и Караджали, Пушкина и Салтыкова-Щедрина. Точка зрения Балли
в этом вопросе недостаточно динамична.
Известная статичность точки зрения Балли определяется
тем, что он защищает последовательно синхронный взгляд
на стилистику. Само по себе разграничение синхронии и диа­
хронии, унаследованное от Соссюра и проводимое Балли,
вполне закономерно. Не приемлемы лишь те крайние и под­
час парадоксальные выводы, которые делал учёный из са­
мого факта подобного разграничения. Так, в разделе «стрем­
ление к этимологизации» (§ 34 и cл.) автор даже утверждает,
что история языка мешает правильному пониманию его син­
хронного состояния, определяемого другими отношениями.
Отсюда делается вывод, явно преследующий цель ошеломить
читателя: «слишком глубокие лингвистические познания ме­
шают проникновению в дух языка» (§ 93). К этому тезису
Балли, который в различных вариантах повторяется в книге,
нельзя, разумеется, относиться серьезно. У автора «Фран­
цузской стилистики» он был вызван односторонним понима­
нием синхронного состояния языка, будто бы совершенно
отрешенного от тенденций его исторического развития. Меж­
ду тем всякие познания в области языка, в том числе и в
сфере его исторического прошлого, способствуют понима­
нию языка, тех или иных его особенностей. Если осведом­
ленность в области истории языка сама по себе, естественно,
еще не обеспечивает овладения разговорной речью, то она
облегчает осмысление других уровней языка. Любопытно,
что сам Балли нередко совершает экскурсы в область той
самой истории языка (см., например, его толкование на­
речного форманта ment в § 90), которую он отвергает теорети­
чески. Ученый иногда делает необоснованные выводы из по­
ложения, которое само по себе является бесспорным: совре­
менное языкознание, как и современная стилистика, не мо­
гут не различать синхронии и диахронии.

2

Первая и вторая части «Французской стилистики» по­
священы проблеме выделения и. идентификации экспрессив­
ных фактов языка. Центральной является идентификация.
Прежде чем определить степень экспрессивной выразитель­
ности того или иного факта языка—считал Балли,— необхо10

димо соотнести этот факт с его логическим эквивалентом,
стилистически максимально нейтральным. Так, в приведен­
ном выше примере с panier регсе «мот» его логическим эк­
вивалентом оказывается прилагательное prodigue «расточи­
тельный». На фоне этого прилагательного, стилистически
(у Балли «аффективно») нейтрального, определяется степень
выразительности словосочетания panier регсе. Такого рода
сопоставления исследователь называл идентификацией экс­
прессивных фактов языка.
Этот метод Балли считал основным при изучении сино­
нимов. Так, в ряду прилагательных faible «слабый», debile
«хилый», frele «хрупкий», chetif «чахлый», fragile «ломкий»
идентифицирующим словом оказывается faible. Данное при­
лагательное является как бы логическим эквивалентом всех
последующих синонимов (§ 109). Возникает вопрос, как уста­
навливает Балли подобную идентификацию? Насколько объ­
ективна предлагаемая им методика разграничения синони­
мов?
Нужно воздать должное швейцарскому лингвисту и сти­
листу. Он не всегда полагался в подобных случаях на «язы­
ковое чутье», хотя и отводил интуиции большую роль в на­
учном исследовании (§ 85). Сам Балли был наделен «языко­
вым чутьем» в высокой степени. И все же он не считал его
надежным компасом в стилистических разысканиях.
Автор «Французской стилистики» предлагал различного
рода эксперименты для установления подлинно идентифи­
цирующего слова. Приведенные выше прилагательные срав­
нивались между собой и с faible. При сопоставлении, напри­
мер, frele с faible Балли устанавливал, что первое слово
почти совсем не употребляется в устной речи, тогда как faible
широко бытует и в диалоге, и в письменном изложении. Следовательно, тот, кто произносит frele в устной речи, сразу
же обнаруживает особую коммуникативную окраску слова,
которую Балли называл своеобразным терминологическим
словосочетанием — effets par evocation (автор имеет в виду
effets par evocation d'un milieu social —«социальная ок­
раска», § 210 и сл.). Путем такого рода практических экс­
периментов Балли пришел к выводу, что наиболее общим,
частым, нейтральным и обычным в анализируемом ряду
прилагательных является faible. Поэтому оно выступает
как идентифицирующее слово для всего ряда синони­
мов, как своеобразный логический эквивалент данного
ряда.
И

Пусть не всегда методика идентификации, предложенная
Балли, достаточно убедительна и объективна. Современная
лингвистика располагает более точными приемами изуче­
ния синонимов. Но существенно, однако,то, что свои теоре­
тические положения Балли всегда стремился подкрепить
экспериментальным материалом, им же самим самостоятель­
но добытым *.
Пожалуй, более уязвимой оказалась методика Балли при
установлении «предела» идентифицирующего слова. Автор
ставит вопрос: каким будет самое общее слово в ряду синони­
мов типа peur «страх», effroi «ужас», epouvante «сильный
страх» и т.д.? (§ 124). Он правильно подчеркивает, что, на­
пример, существительное sentiment «чувство» предстает как
слово, слишком общее и далекое для данного ряда. Поэтому
оно и не может служить средством идентификации перечис­
ленных синонимов. Балли считает, что идентифицирующим
словом здесь будет наиболее «нейтральное и логическое»
peur. Но как устанавливает автор предел для подобного
ряда, читателю остается не вполне ясно. Хотя анализ Балли
здесь не вызывает возражений, методика его проведения
остается невыясненной. В подобных случаях исследо­
ватель, по-видимому, опирается на то самое «языковое
чутье», недостаточность которого он сам прекрасно понимал
теоретически.
Итак, хотя, по убеждению Балли, стилистика должна ана­
лизировать «эмоциональную экспрессию элементов языко­
вой системы» (в оригинале la valeur affective «аффективную
ценность»), для выявления всей гаммы аффективных оттен­
ков слов, словосочетаний, тех или иных грамматических кон­
струкций, даже суффиксов и префиксов, лингвист должен
координировать обнаруживаемые нюансы с их своеобраз­
ными логическими эквивалентами. Логика, оттеняя чув­
ственную (аффективную) сторону языка, тем самым скрыто
присутствует в процессе стилистического анализа фактов
«общего языка». Такова концепция Балли.
Учение об аффективной природе стилистических фактов
* См. приложение (стр. 360 и сл.) «Сводная таблица идентифициру­
ющих слов и их важнейших синонимов». Замечания об этой «Таблице»
Балли см. у Л. В. Щ е р б ы, Избранные работы по языкознанию и фо­
нетике, Л., 1958, т. I, стр. 80. Попытку иначе построить аналогичную
«Таблицу» можно найти в книге: R. Н а 11 i g und W. v о n W a г t b u r g,
Begriffssystem als Grundlage fur die Lexikographie, Berlin, 1952.
12

нашло поддержку у одних лингвистов и вызвало критические замечания у других *.
Не вступая здесь в спор с Балли, нельзя не отметить
несколько одностороннего понимания самого объекта сти­
листики. Автор, по-видимому, сам того не замечая, был
вынужден бесконечно расширить понятие «аффективного» в
языке. И это понятно. Многообразие стилистических «дви­
жений» литературного языка настолько велико, что оно не
могло и не может замыкаться рамками собственно аффек­
тивных оттенков. Поэтому, не желая отступить от своей
«аффективной» концепции стилистики, Балли под давлением
фактов языка, которые он стремился исследовать вниматель­
но и объективно, был вынужден безгранично расширить само
понятие «аффективного». Поэтому, например, учение об*
идентификации экспрессивных фактов потребовало анализа
не только чувственной, но и логической природы самих
этих фактов. Аффективная концепция «общего языка» была
подорвана изнутри самим ее создателем и защитником.
По. убеждению Балли, идентификация тесно связана с
другим процессом, который он назвал «выделением экспрес­
сивных фактов» (§ 34 и сл.). Под этим последним разумеется,
как «единица мысли» может соответствовать: а) части слова,
б) целому слову, в) группе слов. Наиболее оригинальным
Балли оказался в разработке проблемы «групп слов», среди
которых он попытался установить различного рода устой­
чивые единства. Впоследствии классификация устойчивых
групп слов неоднократно обсуждалась в лингвистике. По­
этому вопрос о том, как обосновывал подобную классифика­
цию Балли, один из пионеров современных учений об устой­
чивых группах слов, представляет бесспорный интерес.
Балли устанавливает два основных типа устойчивых сло­
восочетаний (групп слов): «1) когда сочетание распадается
немедленно после того, как оно было создано, и составляю* См., например, главу об «Аффективном языке» в книге Ж. В а ндр и е с а , Яэык, М., 1937,стр. 134—150, и критические замечания Мейе:
A. Me i 11 е t, Linguistique historique et linguistique generale, Paris,
т. II (1938), стр. 1. Мысль о чувственной природе всех стилистических
факторов оказалась близкой Л. Шпицеру (L. Sp i t z e r, Meisterwerke
der romanischen Sprachwissenschaft, Munchen, 1930, II, стр. 339), хотя
он истолковал ее иначе, чем Балли. Из более новой литературы: R.
L i d a, Letras hispanicas, Mexico-Buenos Aires, 1948, стр. 45—99; M.
R i f f a t e r r e , Reponse a Leo Spitzer: sur la methode stylistique,
Modern Language Notes, 1958, LXXIII, N 6, стр. 474—480. В. С г о с е
und К. V о s s 1 е г, Briefwechsel, Berlin, 1955.
13

щие его слова вновь обретают полную свободу... 2) когда
слова, в силу того что они постоянно употребляются в этом
сочетании для передачи одной и той же мысли, полностью те­
ряют свою независимость, оказываются неразрывно связан­
ными между собой и имеют смысл только в данном сочетании»
(§80). Автор предупреждает, что междуэтимидвумя крайни­
ми случаями в языке могут обнаружиться различные проме­
жуточные типы. Но, внеся эту оговорку, Балли все же при­
знается, что его принцип исследования—это «характеристи­
ка лишь ведущих тенденций, наиболее общих и типичных
случаев» (§ 80 и § 31). Автор отказывается от классификации
всей массы явлений. А это жаль. Хотя Балли и удалось сде­
лать немало для обоснования двух основных типов устой­
чивых сочетаний, все же его отказ от изучения «всей массы
явлений» языка значительно обедняет его же выводы и
обобщения. Если учесть к тому же, что первый тип устой­
чивых сочетаний, выделенный Балли, устойчивым фактиче­
ски не является («сочетание распадается немедленно после
того, как оно было образовано»), то станет ясно, что автор
детально исследует лишь один тип сочетаний, в котором от­
дельные слова «полностью теряют свою независимость»
(например, avoir maille a partir avec quelqu'un «не поделить
что-либо с кем-либо»).
По иному пути пошла русская наука в изучении устой­
чивых сочетаний самых разнообразных типов. Здесь была
сделана попытка привлечь «всю массу явлений» языка, от
чего намеренно отказался Балли. Между тем промежуточ­
ные случаи устойчивости не менее интересны, чем основные
типы. Заслуга Балли заключается, однако, в том, что он
привлек внимание к этой проблеме и сам показал образцы
вдумчивого и тонкого анализа *.
* Ср. В. В. В и н о г р а д о в , Основные понятия русской фразео­
логии как лингвистической дисциплины, «Труды Юбилейной сессии
ЛГУ», 1946, стр. 45—69. Е г о ж е, Об основных типах фразеологиче­
ских единиц в русском языке, сб. «А. А. Шахматов», М., стр. 339—364.
А. И. С м и р н и ц к и й , Лексикология английского языка, М., 1956,
стр. 203—229. По отношению к французскому языку у нас больше изу­
чались не столько специально устойчивые словосочетания, сколько сло­
восочетания вообще, словосочетания разных типов: Л. И. И л и я, Типы
словосочетаний в современном французском языке, Автореферат диссер­
тации на соискание ученой степени доктора филологических наук, М.,
1960; В. Г. Г а к, О стяжении синтаксических групп во французском
языке, Научные доклады высшей школы, Филологические науки, 1959,
№ 4, стр. 44—55. Несколько иную постановку вопроса см. в книге
X. К а с а р е c . Введение в современную лексикографию, М.,1958,
стр. 219—255. .
14

Необходимо отметить еще одну особенность анализа ус­
тойчивых словосочетаний, характерную для метода Балли.
Он различает внешние и внутренние признаки устойчивых
единств слов (§ 89 и cл.). Под первыми автор разумеет их
чисто структурные особенности, под вторыми — то, что они
выражают. И вот оказывается, что внутренние признаки
«гораздо более ценны», чем внешние (§ 91). Такую постановку
вопроса нельзя признать правомерной. Современная линг­
вистика не может считать, что структурные признаки слово­
сочетания менее важны, чем семантические. Хотя само по себе
семантическое наполнение устойчивых словосочетаний весь­
ма существенно, без тщательного изучения всех особенно­
стей их структуры проблема т и п о в устойчивых групп
слов лишается всякого смысла. Структурные и семантиче­
ские признаки выступают здесь в единстве, но классифика­
ция типов устойчивых сочетаний для того, чтобы быть клас­
сификацией лингвистической,, а не понятийной, должна,
разумеется, проводиться по признакам структурным. Если
в решении этого вопроса нельзя согласиться с Балли, то в
такой же степени невозможно примкнуть к тем новейшим
исследователям, которые при классификации различных
структурных категорий языка вовсе не считаются с их се­
мантическим назначением.
Балли сам нередко отступал от своих же теоретических
положений, когда тщательно исследовал структуру устой­
чивых словосочетаний (внимание к «внешним» признакам).
Вместе с тем теоретические взгляды ученого влияют на ана­
лиз конкретного материала, который он приводит. Балли
приравнивает, например, словосочетание mauvaise foi «дур­
ная вера» и «недобросовестность» к слову malhonnetete «нече­
стность» (§ 82), хотя структурно они отнюдь не тождественны.
И таких рассуждений во «Французской стилистике» читатель
найдет немало.
Несмотря на некоторые теоретические противоречия и
неясности, учение об устойчивых единствах слов, которые
сам Балли называя фразеологией, разработано у него весьма
своеобразно. В этом разделе (§ 80—100), как, впрочем, и
во всей книге, имеется множество отдельных интересных на­
блюдений и обобщений: таковы, например, параграфы,
посвященные архаизмам, в частности синтаксическим
архаизмам и новым образованиям в языке (особенно
§ 95). Оригинально и остро изложены разделы «стремле­
ние к этимологизации» (в подлиннике «этимологический
15

инстинкт»), «этимология как лингвистическая наука» и
многие другие.
После выхода первого издания «Французской стилисти­
ки» Балли (1909) прошло свыше пятидесяти лет. И все же она
сохраняет свое значение и в наши дни. В мировой научной
литературе по стилистике отдельных языков ей до сих пор
принадлежит одно из первых мест. Она справедливо счи­
тается наиболее последовательной «лингвистической стили­
стикой». И хотя «аффективная концепция» языка, защища­
емая Балли, вызывает, как мы видели, серьезные возра­
жения, его «Французская стилистика» остается книгой яркой
и самобытной. Она будет с пользой прочитана всеми, кто
интересуется не только стилистикой французского языка,
но и общей стилистикой, общей теорией синхронного изуче­
ния языка.
Р. А. Бу д а г о в

ВВЕДЕНИЕ

ОПРЕДЕЛЕНИЕ СТИЛИСТИКИ
Краткое содержание. Изучение языка обычно осуществля­
ется не так, как следовало бы: традиционные методы обучения
характеризуются одновременно м е х а н и ч е с к и м , а н а л и ­
т и ч е с к и м и и с т о р и ч е с к и м подходом к материалу, в
то время как прежде всего необходимо установить отношения
между речью и мышлением. Ибо речь представляет собой си­
стему выразительных символов. Речь выражает содержание
мыслительных процессов, то есть м ы с л и и ч у в с т в а . А так
как почти всегда в мышлении в различных пропорциях соеди­
няются элементы рассудочные и элементы эмоциональные, то
подобное же соединение наблюдается и в речи. Речь в то же
время есть явление глубоко с о ц и а л ь н о е : она представляет
собой комплекс символов, обладающих свойством давать ее но­
сителю социальную характеристику, она может также отражать
стремление отдельной личности п р и с п о с о б и т ь с я к другим
членам данной общественной группы.
Определение стилистики. Стилистика, изучает эмоциональ­
ную экспрессию элементов языковой системы, а также взаимо­
действие речевых фактов, способствующих формированию си­
стемы выразительных средств того или другого языка. В прин­
ципе стилистика может быть общей, коллективной или инди­
видуальной, однако ее изучение может основываться только на
речи какой-либо сложившейся общественной группы, причем
начинать следует с родного. языка и с разговорной речи. Тем
не менее все современные языки «европейского» типа несут на
себе отпечаток некоего общего психического склада, вследствие
чего сопоставление этих' языков с точки зрения стилистики
представляется вполне допустимым. В принципе стилистика
17

может изучать мертвые языки или уже отошедшие в прошлое
этапы развитая живого языка; однако ни в коем случае она
не может быть наукой исторической, так как речевые факты
могут быть выразительными средствами лишь как синхронные
явления, образующие систему.
С точки зрения методологической следует различать пра»
в и л о и з а к о н : при изучении выразительных средств сти­
листика не должна стремиться к слишком точной систематиза­
ции и к чересчур строгому определению основных тенденций.
большую роль в методе стилистики играет сопоставление вы­
разительных средств.

§ 1. Два противоположных принципа. В данной рабо­
те автор стремился последовательно применить методы,
позволяющие дать читателю представление о цели иссле­
дования и постепенно подвести к формулировке опре­
деления.
Все наше исследование основывается на двух, принци­
пах:
А. Отрицательный принцип: всемерная борьба против
традиционных методов, поскольку они сводят изучение
языков к работе одновременно м е х а н и ч е с к о й ,
а н а л и т и ч е с к о й и и с т о р и ч ес к о й: механи­
ческой — из стремления к наименьшей затрате сил, анали­
тической— по той же причине, исторической — по тради­
ции и, следовательно, бессознательно.
Б. Положительный принцип: стремление показать, что
изучение языка предполагает исследование не только
взаимоотношений между языковыми символами, но также
и связей между речью и мышлением;
что исследование должно быть в известной степени психо­
логическим, поскольку оно основывается на наблюдении
того, что происходит в голове говорящего в т о т мо­
м е н т , к о г д а он в ы р а ж а е т то, ч т о ду­
м а е т ; однако в первую очередь исследование должно
быть лингвистическим, а не психологическим, поскольку
предметом его является речь, выражающая мысль, а не
мысль, стоящая за речью.
§ 2. Механическое изучение речевых фактов. Рассмот­
рим эти положения несколько подробнее. Как уже было
сказано, изучение языков тяготеет к механическому, авто­
матическому подходу к языковому материалу; оно
18

постоянно толкает к пассивному восприятию фактов и недостаточно подготавливает к объективному научному наблю­
дению Почему? Потому что его непосредственная задача —
научить как можно скорее говорить и писать на иностран­
ном языке; эта цель противоречит задаче, которую ставит
перед собой ученый; к тому же ее можно было бы до­
стигнуть иными средствами. Переводный метод усугуб­
ляет этот автоматизм, ибо учит переводить, то есть выраба­
тывает привычку заменять одни языковые символы, или,
проще, слова — другими, минуя мысль. Интуитивный ме­
тод ближе подводит учащегося к пониманию своеобразия
языка, но и он весьма недостаточен, так как ему в большой
степени чуждо наблюдение над языковыми фактами.
§ 3. Аналитическое изучение речевых фактов. Легко
можно понять, почему такое изучение является в то же
время и аналитическим: именно потому, что оно — меха­
ническое. Стремясь к наименьшей затрате сил, господст­
вующие методы приучают сосредоточивать все внимание на
простейших элементах речи. Следует сразу же и недвусмыс­
ленно сказать, что эти элементы не соответствуют е д и н и цам м ы с л и , а если и соответствуют, то только слу­
чайно — что очень важно отметить, ибо наше исследование
целиком основано на выделении единиц мысли и выясне­
нии их соответствия речевым фактам. Обычно же оперируют
элементами, произвольно выхваченными из речевой ткани
на основании внешних формальных признаков, чуждых ме­
ханизму мышления.
Так, лексическая единица в той форме, в какой она су­
ществует в письменном начертании, то есть «слово», в боль­
шинстве случаев является единицей иллюзорной, обманчи­
вой, отнюдь не всегда соответствующей единицам мысли —
представлениям, идеям, понятиям. Но распространенные
у нас метода не только поддерживают эту иллюзию; он»,
кроме того, поощряют тенденцию к рассечению слов и тем
самым порождают представление, будто лексические еди­
ницы заключены именно в составляющих слово элементах;
однако эти последние (приставки, корни, суффиксы) еще
чаще, чем сами слова, лишены всякой психологической
реальности. Стремление к рассечению слова, пристрастие
к этимологии — почти неизбежное зло в начале изучения
лексики — представляют собой одно из самых серьезных
препятствий, которые встречает на своем пути стилистика,
19

так как они задерживают исследование уже на исходном
его этапе, состоящем в выделении речевых единиц. Все это
приводит к третьему из перечисленных выше пороков тра­
диционного обучения.
§ 4. Историческое изучение речевых фактов. Изучение
языка чаще всего является, хотя и бессознательно, изуче­
нием историческим. На первый взгляд может показаться,
что это — достоинство, ибо история языка сама по себе —
наука чрезвычайно почтенная. Однако мы имеем в виду лишь
то обстоятельство, что едва ли не все учебники препод­
носят нам рассуждения о том, каким б ы л язык, под ви­
дом объяснений, каков он е с т ь . Эти рассуждения являют­
ся историческими именно потому, что они аналитические.
Искать смысл слова reprendre (то есть censurer quelqu'un
qui a commis une faute «порицать человека, совершившего
какой-либо проступок»), анализируя элементы re- и pren­
dre,— это значит заниматься историей языка, так как данное
слово ни у кого не вызывает теперь подобных ассоциаций.
То же самое происходит, когда banal «избитый, банальный»
пытаются объяснить с помощью ban «округ», хотя значения
этих слов полностью разошлись. Наконец, такой же исто­
рический подход проявляется в попытке понять выражение
battre la campagne (то есть deraisonner «говорить вздор»),
исходя нз того, что значат по отдельности слова battre
«бить» и campagne «равнина, поле»; в том значении которое
получило все это выражение, составляющие его слова
потеряли всякую самостоятельность, и сочетание имеет
смысл только как единое целое.
Таким образом, ясно, что все эти методы приводят к воз­
никновению в уме таких ассоциаций, которые противоречат
психологической реальности, то есть соответствию между
фактом мысли и фактом речи. В дальнейшем мы увидим, что
установление соответствия мысли и речи, не будучи конечной целью стилистики, является тем не менее необходимой
предпосылкой стилистического исследования.
§ 5 . Психологические основы изучения языка. Итак,
стилистика не может удовлетвориться только что описан­
ными приемами; но, в таком случае, каковы же те методы,
которыми должно оперировать стилистическое исследова­
ние? Отсюда возникает вопрос, как следует понимать прин­
цип, согласно которому всякое лингвистическое исследова20

ние недостоверно, если оно не связывает выражение с
мыслью, и перестает быть механической работой только
в том случае, если оно за словом видит мысль. Все это
как будто очень просто в теории, но трудно на практике.
Поэтому не приходится удивляться тому, что столь оче­
видный, казалось бы, принцип применяется так непосле­
довательно. Лингвисты потому и забывают о том, что речь
существует для выражения мысли, что руководствоваться
этой истиной в ходе исследования нелегко. Соответствие
языка и мысли не проявляется прямо ни в устной, ни в
письменной речи. Оно становится очевидным только в
результате о д н о в р е м е н н о г о
наблюдения над
мыслью и ее, выражением, что может быть достигнуто лишь
посредством самонаблюдения. Ниже мы постараемся обо­
сновать это утверждение и тем самым показать, каким обра­
зом практическое изучение языка может быть научным ис­
следованием.
Остановимся на этом положении. Обычно изучение язы­
ка, в особенности одного из современных языков, сводится
к работе м е х а н и ч е с к о й ; однако самонаблюдение
могло бы сделать его более осмысленным, так как по­
стоянный контроль над мыслью и символом, ее выражаю­
щим, показал бы несостоятельность господствующих меха­
нических приемов.
Далее, изучение языка является работой а н а л и т и ­
ч е с к о й , противоречащей основным законам человече­
ского мышления, и выявление отношений между речью
и мыслью устранило бы те бесчисленные искусственные
связи, которые порождаются методами, пренебрегающими
действительностью; тогда стало бы ясно, что речевые факты
имеют значительно более синтетический характер, чем это
обычно думают на основании так называемого логического
анализа.
Наконец, изучение языка — работа бессознательно
и с т о р и ч е с к а я , однако все несущественные и слу­
чайные связи между фактами, ложные представления, по­
рожденные все еще слишком схоластическими методами
обучения, исчезнут, если сконцентрировать внимание о днов р е м е н н о на том, что происходит в речи и в со­
знаний.
Как же изменится наше представление о речи, если мы
будем рассматривать ее с этой точки зрения? Речь в таком
случае окажется не скоплением слов, построенных во
21

фразы в соответствии с формальными правилами, а сово­
купностью естественных явлений, обусловленных психоло­
гическими и социальными законами. При более присталь­
ном рассмотрении мы увидим, что этот организм пред­
ставляет собой
систему
выразительных
с р е д с т в , то есть систему звуковых символов, служа­
щих для сообщения или просто для выражения того, что
происходит в нашей голове, то есть наших м ы с л е й .
Но что следует понимать под этим весьма неопределен­
ным термином «мысль»? Что мы выражаем при помощи речи?
На первый взгляд вопрос может показаться нелепым, на­
столько он прост для одних и сложен для других. Но в хаосе
явлений можно наметить первое и основное различение поня­
тий, которое —по крайней мере в одном плане — способно
осветить путь для всего исследования. К нему мы по­
стоянно будем возвращаться в ходе дальнейшего изложения.
§ 6. Речь и разум. Во-первых, речь выражает деятель­
ность нашего разума, то есть наши идеи. Речь призвана
объективизировать и н т е л л е к т у а л ь н у ю сферу нашей
духовной жизни (впрочем, это не единственная и не основ­
ная ее функция).
Констатируя, утверждая или отрицая наличие или от­
сутствие чего-либо, мы выражаем идеи (например, La
terre tourne «Земля вертится»). Мы выражаем также идеи,
когда просто, объективно о ц е н и в а е м явления, при­
влекающие наше внимание, не примешивая к оценке сво­
его личного отношения к факту (например, Dieu est bon- .
«Богу свойственна доброта»). Мы мыслим идеями и тогда,
когда выражаем свою волю, при условии если даже малей­
шая частица чувства не примешивается (что, впрочем,
очень редко) к нашему волеизъявлению (например, Нопоге
ton pere et ta mere «Чти отца и мать»). Одним словом, идеей
является всякий психический акт, при котором мы, пре­
одолевая собственное «я», проникаем в область того, что су­
ществует отдельно и независимо от нас. Иначе говоря,
идея — это усилие, совершаемое разумом для того, чтобы
приблизиться к объективной реальности или к тому, что
мыслится нами как таковая, независимо от принадлежности
последней к внешнему или внутреннему миру.
§ 7. Речь и чувства. Однако это усилие почти всегда
тщетно, ибо мы являемся рабами собственного «я»; мы
22

постоянно примешиваем его к явлениям действительности,
и последняя не о т р а ж а е т с я , а п р е л о м л я е т с я
в нас, то есть подвергается искажениям, причина которых
кроется в самой природе нашего «я».
Но из чего же складывается это самое «я», что состав­
ляет нашу индивидуальность в истинном смысле слова? Не
идеи — ибо нет ничего более безличного, чем идея,— а
скорее эмоциональная сторона нашего существа: наши эмо ции, чувства, побуждения, желания, стремления — одним
словом, все, что составляет нашу духовную жизнь, что так
или иначе отражается на деятельности нашего физического
существа, все, что стимулирует нас к действию, все, из чего
складываются не зависящие от рассудка темперамент и ха­
рактер человека. Если при этом учесть, как устроен «сред­
ний» человек,— тот, кто создает и изменяет язык, мы пой­
мем, что созданная им речь выражает в первую очередь
ч у в с т в а . Отметим, однако (и к этому мы будем неодно­
кратно возвращаться), что речь, как социальное явление,
может выразить из всего духовного мира индивидуума лишь
то, что доступно пониманию других; иначе говоря, можно
высказать то, что думаешь, и то, что чувствуешь, лишь
с помощью таких выразительных средств, которые понятны
другим людям. Наши мысли — достояние каждого из нас,
но символы, употребляемые для их выражения, являются
общим достоянием всех тех, кто говорит на том же языке.
§ 8. Различные пропорции соединения логических и
эмоциональных элементов в мышлении. Впрочем, мы вовсе
не собираемся утверждать, что чувство всегда выражено
отчетливо, и притом в равной степени во всем, о чем бы мы
ни говорили. Конечно, с одной стороны, верно то, что мы
никогда не думаем и не говорим абсолютно рассудочно,
но, с другой стороны, эмоциональная доля мысли может
быть настолько мала, что ее речевое выражение практи­
чески следует зачислить в категорию логического языка.
Но верно также и обратное положение: чувство может гос­
подствовать настолько, что идея кажется сведенной к нулю.
Таким образом, тут все дело в пропорциях; однако эта
относительность, нисколько не препятствуя установле­
нию общих законов, дает исследователю большую неза­
висимость и не ставит при этом под сомнение результаты
исследования, особенно если вначале обратиться к изуче­
нию только что указанных крайних случаев, которые
23

являются наиболее показательными. Приведем один пример.
Предположим, что кто-то, встретив своего знакомого там,
где меньше всего ожидал, выражает свое удивление этой
встречей. Оба психических акта, а именно: а) восприятие
встреченного и б) удивление, вызванное фактом встречи,
могут быть выражены в форме чистого суждения (что,
впрочем, почти никогда не бывает), то-есть примерно так:
J e suis etonne de vous rencontrer ici «Я удивлен тем, что
встретил вас здесь». При этом для того, чтобы данную
форму мысли можно было считать исключительно рассу­
дочной, и н т о н а ц и я (то есть модуляции голоса) долж­
на быть предельно нейтральной, лишенной малейшего следа
эмоции. Это будет именно то, что мы определяем как край­
ний случай. Представьте себе теперь ряд актов восприя­
тия с постепенным возрастанием эмоции, и вы получите
подобную же градацию в выражении: Tiens! Vous etes ici?
«Это вы? Как вы сюда попали?»— Comment! vous ici? «Как?
Вы здесь?» — Vous! «Вы?!»
В конце концов, эмоция, не находя адекватного выра­
жения в словах, выразится в чистом восклицании, напри­
мер Oh! Такое междометие, особенно если оно подчерк­
нуто интонацией, способной передать всю силу эмоции,
представляет для нас тоже крайний случай, противополож­
ный тому, который был дан в первом примере. Это воскли­
цание уже не похоже на речевой факт, но тем не менее оно
является таковым, поскольку понятно для слушающего.
§ 9. Выражение в речи фактов «социального» порядка.
Из предыдущих рассуждений можно вывести один чрезвы­
чайно важный принцип, значение которого станет еще яс­
нее в ходе дальнейшего изложения: разговорный язык
является единственным истинным языком и нормой оценки
всех прочих форм речи. Однако невозможно говорить, не
обращаясь к кому-то или по крайней мере не думая о ком-то;
только чистая мысль, неподвластная законам повседневной
жизни (научная, литературная и т. д.), может избежать
этой необходимости. Мы можем, таким образом, рассмат­
ривать речь как выражение мысли, высказывая которую
говорящий обращается к реальному или воображаемому
собеседнику. Кто этот собеседник; один ли человек, толпа
или вообще все человечество — для нас это не имеет зна­
чения. В таком случае речь оказывается явлением не
только п с и х о л о г и ч е с к и м ,
но также и с о24

ц и а л ь н ы м . Возьмем пример, который пояснит эту
последнюю функцию и одновременно подведет итог всему
тому, что было сказано выше.
§ 10. Пример, обобщающий все три функции речи.
Пусть это будет волеизъявление или приказ.
а) Волеизъявление можно представить себе объек­
тивным, рассудочным, предельно неэмоциональным—это
будет первый -крайний случай, вроде: Faites сelа «Сде­
лайте это», Je veux que vous fassiez cela «Я хочу, чтобы вы это
сделали»; при этом, разумеется, интонация должна быть
предельно нейтральной. Однако последнее почти невы­
полнимо, что лишний раз доказывает практическую невоз­
можность выразить мысль в абсолютно рассудочной форме,
равно как и всю важность той роли, которую чувство иг­
рает в языке.
б) Как мы уже видели ранее и как только что убедились
в этом еще раз, говорящий может примешивать к выра­
жению мысли какие-то элементы чувства, то есть эмоцио­
нальные элементы, с в о й с т в е н н ы е т о л ь к о е м у
и н д и в и д у а л ь н ы е чувства. От этого все выраже­
ние изменяется так, как было указано в § 8, и принимает
примерно такие формы: Oh! faites cela! -~ «О, сделайте это!»;
Oh! comme je voudrais que vous fassiez cela! «О, как бы
мне хотелось, чтобы вы сделали это!»; Ah! si vous vouliez
faire cela! -~ «Ax, если бы вы это сделали!»; Oh! dites que
vous le ferez! -~ «Ведь правда, вы это сделаете?»; Oh! oui,
faites-le! ~- «Пожалуйста, сделайте!»; Oh! oui, n'est-ce
pas?-~«Неправда ли, вы не откажете мне?»— И так далее
до наивысшего эмоционального напряжения, которое мо­
жет вывести выражение из ряда речевых явлений и свести
его к чисто эмоциональному возгласу.
До сих пор мы не видели ничего специфически «социаль­
ного», но рассмотрим теперь третью возможность.
в) Мы можем высказать эту просьбу, приказ или поже­
лание, имея в виду в первую очередь того, к кому мы обра­
щаемся или о ком мы думаем в этот момент (последнее, ска­
жем, в такой форме: Ah! s'il voulait faire cela! «Ax, если бы
он согласился это сделать1»). В таком случае мы обычно
представляем себе общественное положение этого человека
по сравнению с нашим, а главное — те отношения, которые
существуют между нами и определяют степень близости.
Эти соображения порождают в свою очередь особого рода
25

чувства и действуют по-разному: накладываются на инди­
видуальные чувства, изменяют их, смягчают или иногда
усиливают, а порой даже и полностью вытесняют. Это из­
менение или замена в свою очередь влияет на выражение
мысли, так что все в целом выливается в форму речевого
факта, отмеченного особой характеристикой. Мы называем
ее «социальной», ибо она есть не что иное, как форма про­
явления с о ц и а л ь н ы х ч у в с т в , то есть чувств,
порожденных факторами, лежащими вне личности гово­
рящего. Пример: Voulez-vous faire cela, je vous prie?
-~ «Будьте любезны, извольте-ка это сделать!»; Si vous faisiez
cela? ~ «A вы не могли бы это сделать?»; Oserais-je vous
demander de le faire? «Осмелюсь ли я просить вас сделать
это?»; Faites-le, je le veux! ~ «Сделайте это, я вам гово­
рю!»; Allez! faites-moi са! ~ «Сделайте-ка мне это, живо!».
§ 11. Противоречия между индивидуальными и соци­
альными чувствами. Все эти положения, вместе взятые,
должны ясно показать важность роли, которую в обеих
только что указанных формах играют чувства при выраже­
нии мысли посредством речи. В результате можно прийти
к выводу, что средний человек — тот, кто создает и видо­
изменяет язык,— существо по преимуществу эмоциональ­
ное, что чистая мысль противоречит его сокровенной
природе, равно как и постоянным, самым насущным потреб­
ностям жизни; и что если исключить случаи чисто рассудоч­
ного выражения мысли как бесконечно малую величину (ра­
зумеется, в живом, разговорном языке), то речь постоянно
колеблется между двумя крайними точками, которые пред­
ставляют собой: а) индивидуальные чувства, чисто эмоцио­
нальные побуждения и б) социальные чувства, порожден­
ные соображениями, истоки которых находятся вне лич­
ности говорящего. Борьба между этими двумя в о б щ е м
противоположными категориями чувств проявляется в
том, что одна ограничивает другую, и, так как социальный
фактор является прежде всего фактором принуждения,
общая нормальная форма выражения представляет собой
равнодействующую двух сил: индивидуального эмоцио­
нального побуждения и сдерживающей силы, проистекаю­
щей из внешних по отношению к говорящему соображений.
Эти чувства различны по своей природе и обычно противо­
полагаются друг другу. Социальный фактор обычно сдер­
живает эмоциональное побуждение, которое иначе пол26

ностью захватило бы выражение мысли. Таким образом,
в. нас постоянно развертывается борьба между двумя ря­
дами чувств; и те и другие стремятся к превосходству
в сообщении мысли, и тем и другим случается одерживать
победы и терпеть поражения, однако чаще всего устанав­
ливается некий компромисс, неустойчивое равновесие, так
что в большинстве случаев анализ подобных явлений за­
ключается в том, чтобы установить «дозировку» элементов
каждой категории, участвующих в формировании мысли,
в том виде, в каком она представлена в данном выражении.
§ 12. Речь как основание для социальной характери­
стики. Речь является в первую очередь социальным явле­
нием еще и потому, что она так или иначе х а р а к т е ­
р и з у е т говорящего. Конечно, она его характеризует
скорее и н д и в и д у а л ь н о, нежели с о ц и а л ь н о ;
более того, даже когда речь позволяет отнести говорящего
к какой-либо группе, контуры этой группы, как правило,
весьма нечетки, она не обладает определенностью и постоян­
ством общественного класса в узком смысле слова; это некая
с р е д а — смысл термина будет разъяснен подробнее в
§ 13. Однако это еще не все: на первый взгляд речевая харак­
теристика нередко кажется характеристикой м о р а л ь ­
но й, но это только на первый взгляд. В общем склад ума
большинства людей таков, что, желая охарактеризовать
д а н н о г о субъекта и оценить его с м о р а л ь н о й
точки зрения по его манере говорить, люди почти никогда
не находят в речи достаточных оснований, чтобы опреде­
лить чисто л и ч н ы е и м о р а л ь н ы е к а ч е с т в а
человека; обычно в таких случаях мы стремимся подвести
человека под готовую, заранее установленную рубрику. И
вот в этом-то смысле и можно сказать, что речь является
основанием для социальной характеристики. Мы характе­
ризуем человека с точки зрения социальной, а не мораль­
ной, говоря что он comme il faut ~ «приличный человек»,
bien -s- «порядочный человек», distingué ->- «благовоспи­
танный человек», charmant -N- «очень милый человек» и
т. д. — или, наоборот, что он vulgaire ~~ «вульгарный»,
sans tenue ~- «невоспитанный» и т. п.
§ 13. Каким образом речь характеризует человека. Та­
кая характеристика отличается зыбкостью и в то же время
тонкостью; она не дает оснований для четкой классификации
27

людей по речевому признаку. Она исходит из данных, кото­
рыми вряд ли заинтересовался бы социолог, однако
в этом отношении социологии есть чему поучиться у науки
о языке. Эти явления будут рассмотрены подробнее
в дальнейшем, когда речь зайдет о социальной окраске
(часть VI, глава 1). Здесь мы ограничимся тем, что пока­
жем, как человек характеризует сам себя своей речью. Тот,
кто говорит на арго, как бы заявляет тем самым о своей
принадлежности к определенному кругу общества. Люди
обычно придают арго некое символическое значение; арго
непроизвольно вызывает в нашем сознании представление
об определенной «среде», которой свойственна вульгар­
ность, низкая культура. Этот вывод становится гораздо
более точным, если говорящий пользуется арго и в такой
среде, где оно особенно неуместно: в разговоре с «благовос­
питанными» людьми, в кругу лиц, претендующих на обра­
зованность. В этом случае арготизмы гораздо сильнее ре­
жут слух; они порождают особые, весьма нелестные для
говорящего чувства, которые и заставляют нас отнести этого
человека к определенному общественному кругу.
§ 14. В основе характеристики — социальные чувства.
Это отнесение говорящего к тому или иному социальному
кругу может показаться необоснованным, потому что оно
имеет чисто символический характер. Однако именно
в этом и заключается ценность подобной характеристики:
социальное явление всегда выступает в символическом виде,
стремится воплотиться в символе, который в свою очередь
порождает определенные чувства. Например мода. Она
тоже определяет и классифицирует, она тоже порождает
приятные или неприятные чувства, вызываемые соблюде­
нием или несоблюдением неосознанных, никем не сформули­
рованных социальных условностей. Подобно одежде, кото­
рая может служить социальным признаком— пусть недо­
стоверным,—определяющим человека, который ее носит,
манера говорить выставляет говорящего в определенном
свете и относит его к определенному классу. Подобно тому
как рабочая блуза шокирует среди фраков и вечерних
платьев, арготизм кажется неуместным в разговоре людей
из «хорошего общества»; он производит очень неприятное
впечатление, и тот, кто отваживается употребить его в по­
добных обстоятельствах, характеризует этим себя еще четче,
чем если бы он произнес то же самое слово в его, так ска28

зать, естественной среде. Так же и в области моральных
оценок: наиболее распространенные моральные категории
являются прежде всего классовыми, социальными поня­
тиями. Если собрать эти понятия и рассмотреть типичные
способы их выражения в языке (например, отношения
между мужчиной и женщиной как социальный факт), то
предметом подобного исследования в значительно большей
степени, чем сами моральные понятия, оказался бы со­
циальный аспект речи.
Мы не имеем возможности останавливаться подробнее
на доказательстве этого положения; отметим только еще
один очень важный момент, а именно то, что в основе рече­
вой характеристики — как, впрочем, и всех остальных яв­
лений, рассматриваемых в §§ 7—14,— лежат чувства, из
чего еще яснее видно значение эмоционального элемента
в речи.
§ 15. Выводы. Повторим кратко основные положения
предыдущих. параграфов.
1. Мы рассматриваем речь как систему выразительных
средств, о д н о в р е м е н н ы х мыслительным актам; они
представляют собой другую сторону этих мыслительных ак­
тов, обращенную во вне.
2. Говорящий придает своим мыслям либо объективную,
р а с с у д о ч н у ю форму, максимально соответствующую
действительности, либо чаще всего вкладывает в выраже­
ние в самых различных дозах э м о ц и о н а л ь н ы е
элементы; иногда эти последние отражают чисто л и ч н ы е
побуждения говорящего, а иногда видоизменяются под
влиянием с о ц и а л ь н ы х условий, то есть в зависи­
мости от реального или воображаемого присутствия ка­
ких-то других лиц (одного или нескольких).
Таким образом, живая речь во всех своих проявлениях
обнаруживает рассудочную сторону и эмоциональную сто­
рону, представленные в очень различных пропорциях
в зависимости от душевного состояния говорящего, кон­
кретной ситуации и социальной среды.
§ 16. Место стилистики в общем изучении, языка. Мы
определили, чем в нашем понимании является речь. Уяснив
это, читатель легче поймет, каковыми должны быть задачи
стилистики. Если изучение речевой деятельности—это
изучение системы отношений между мышлением и речью,
29

то, очевидно, стилистика не может заниматься тем же
самым, иначе ее собственная область совпала бы с об­
ластью общелингвистического исследования. Более того,
столь широкое определение превратило бы ее в промежуточ­
ную между психологией и лингвистикой дисциплину. Мы
утверждаем также, что предметом стилистики является
с л о в е с н о е в ы р а ж е н и е м ы с л и , а не сама
м ы с л ь , что стилистика изучает внешний, а не внутрен­
ний аспект речевых явлений. Но и в этом случае — что же
является предметом собственно стилистики в. отличие от
лингвистики вообще? Чтобы ответить на этот вопрос, возь­
мем два примера: первый послужит нам для предваритель­
ной постановки вопроса, а второй, который мы подвергнем
более систематическому анализу, даст возможность вырабо­
тать определение.
§ 17. Первый пример. Предположим, вы узнали, что
кто-то погиб во время крушения, и у вас вырвалось воскли­
цание: Le malheureux! «Бедняга!». Это очень характерный
факт экспрессивной речи, однако далеко не всякий анализ
этого выражения будет анализом стилистическим. Можно,
например, ограничиться тем, что зафиксировать факт, соб­
рать другие ему подобные, изучить его грамматическую
структуру; однако такая работа, с какой бы глубиной
и тщательностью она ни проводилась, не будет иметь ни
малейшего отношения к стилистике.
Но это же восклицание можно рассматривать и с другой
точки зрения: можно задаться вопросом, какого рода пси­
хическому акту оно больше всего соответствует. В данном
случае это жалость; но ведь жалость может быть и рассу­
дочным понятием, и эмоцией, чувством; таким образом, мы
приходим к необходимости определить психологическую
природу выражения. Очевидно, в обороте типа Le mal­
heureux! э м о ц и о н а л ь н ы й заряд значительно пре­
вышает долю л о г и ч е с к о г о содержания.
Затем можно поставить вопрос, к а к и м о б р а з о м ,
благодаря чему столь сильная эмоция может быть передана
речью с такой полнотой, в такой краткой и простой форме.
В этом случае мы увидим, что в нашем кратком восклица­
нии соединяется н е с к о л ь к о в ы р а з и т е л ь н ы х
с р е д с т в ; в частности, нетрудно заметить, что важней­
шим средством передачи эмоции является интонация;
таким образом, мы приходим к вопросу о значении интона30

ции как средства выражения чувств. Нетрудно заметить
также, что созданию соответствующей экспрессии способ­
ствует.отсутствие некоторых слов, необходимых с точки зре­
ния грамматической логики; отсюда — вопрос о роли э лл и п с и с а как выразительного средства и источника
речевой экспрессии или — шире — о соотношении меж­
ду конструкцией фразы и эмоциональным наполнением
мысли.
§ 18. Второй пример. В пьесе Ожье «Зять г-на Пуарье»
имеется такая реплика: «Eh bien! cher beau-реге, comment
gouvernez-vous се petit desespoir? Etes-vous toujours furieux
contre votre panier perce de gendre?» ~ «Ну как, дорогой тесть,
как же вы управляете этим маленьким отчаянием, по-преж­
нему ли вы негодуете на вашего расточительного зятя?».
Интересующее нас выражение не совсем обычно, но
именно поэтому оно дает возможность сделать краткий и
последовательный обзор всего ряда вопросов, которые от­
дельный речевой факт возбуждает в ходе стилистического
исследования. Итак, с какой же стороны следует подойти
к сочетанию «votre panier perce de gendre»? Прежде всего
следует выяснить, что оно означает, то есть определить
его, идентифицировать (приравнять к простому понятию).
Но сначала необходимо проделать одну предварительную
операцию: нужно в ы д е л и т ь отдельные речевые факты
так, чтобы границы их соответствовали границам психоло­
гических единиц. Иными словами, нужно ответить на воп
рос, что же нам надлежит определить: всю ли группу«votre panier perce de gendre?» или, может быть, каждый из
ее членов: panier, gendre, perce — можно приравнять к
простому понятию? Очевидно, что по смыслу panier «кор­
зина» и регсё «дырявый» неотделимы друг от друга: только
в единстве они выражают определенное понятие. Напротив,
слово gendre «зять» имеет самостоятельное значение и мо­
жет быть отделено от связанной с ним группы panier perce.
Таким образом, мы имеем дело с двумя, а не тремя рече­
выми единицами, каждая из которых может участвовать
в различных комбинациях, не меняя своего смысла.
Итак, в ы д е л е н и е речевых фактов должно пред­
шествовать их и д е н т и ф и к а ц и и , то есть прежде всего
данный текст должен быть разбит на части, в каждой из
которых единица речи соответствует единице мысли ,и только
потом можно поставить вопрос о значении каждой из них.
31

Общий смысл фразы, ситуация, характер действую­
щего лица, которое ее произносит, короче говоря, о к р у ­
ж е н и е речевого факта в соединении с данными пред­
шествующей языковой практики, где это самое выражение
выступало в том же значении,— все это убеждает исследова­
теля, что оно соответствует одному п р о с т о м у и а б ­
с т р а к т н о м у п о н я т и ю , а именно: понятию р а с т о ч и т е л ь н о с т и . Назвать кого-нибудь panier perсе — значит с точки зрения чистого смысла (и только с этой
точки зрения) назвать данного субъекта prodigue, depensier
«расточителем, мотом». Установление такого соответствия
мы и называем и д е н т и ф и к а ц и е й речевого факта.
Важнейшим результатом этой операции является то,
что она дает возможность с о п о с т а в и т ь исследуе­
мый речевой факт со словом, которое служит для его иден­
тификации. Собственно говоря, идея такого сопоставления
содержится уже в положении, согласно которому оба рече­
вых факта идентичны т о л ь к о с точки зрения смысла.
Panier регсе и prodigue передают одно и то же простое по­
нятие, но отличаются друг от друга во многих отношениях.
Так; например, выражение, употребленное в тексте, яв­
ляется о б р а з н ы м , и содержащийся в нем образ
обладает некоторыми эмоциональными оттенками: он дей­
ствует на слушателя в силу своей чувственности и кон­
кретности; он живо представляется воображению и затра­
гивает чувства именно потому, что действует на воображе­
ние,— последнее характерно отнюдь не для всех речевых
образов. Кроме того, наше выражение производит к о м и ­
ч е с к и й эффект, то есть порождает чувство в какой-то
мере э с т е т и ч е с к о г о порядка. Наконец, оно от­
четливо воспринимается как выражение, свойственное ф ам и л ь я р н о й речи, оно вызывает представление об опре­
деленной среде, отличающейся определенным образом
жизни и социальными отношениями, в которой данное вы­
ражение особо употребительно. Выявить, уточнить и клас­
сифицировать эти столь различные, но в большей или мень­
шей степени — э м о ц и о н а л ь н ы е оттенки, иначе говоря,
определить э м о ц и о н а л ь н у ю
природу рече­
вого факта — такова первая задача стилистики.
Можно также поставить вопрос, благодаря каким свой­
ствам это выражение вызывает в нас столь различные чув­
ства. Так, в частности, сравнение абстрактных понятий
с предметами конкретного мира является богатейшим
32

источником языковой экспрессии; следовательно, мы мо­
жем сказать, что образ является в ы р а з и т е л ь н ы м
с р е д с т в о м . Изучение выразительных средств, кото­
рыми располагает речь, по праву входит в задачу стили­
стического исследования.
Продолжив анализ еще дальше (чем это позволяет тема
данной главы), мы убедились бы, что экспрессивные факты,
группирующиеся вокруг простых абстрактных понятий,
в скрытом состоянии сосуществуют в мозгу говорящего и
вступают во взаимодействие, своего рода борьбу при фор­
мировании мысли и ее передаче посредством речи. Этот
процесс состоит во взаимном притяжении и отталкивании,
которые определяются непрерывным сложным взаимодей­
ствием я з ы к о в ы х ч у в с т в . В результате между
ними устанавливаются отношения близости или противопо­
ложности, благодаря которым они друг друга ограничивают
и тем самым определяют друг друга. Поскольку природа
экспрессивных фактов, их специфические оттенки опреде­
ляются их о т н о с и т е л ь н о с т ь ю , а различные
оттенки могут быть в абстракции сведены к нескольким
основным типам, соответствующим важнейшим категориям
мысли и, главное, чувства, мы приходим к выводу о суще­
ствовании э к с п р е с с и в н о й с и с т е м ы речевых
фактов, изучение которой является наивысшей задачей
стилистики (см. ниже, § 24).
§ 19. Определение. С л е д о в а т е л ь н о , с т и л и ­
стика изучает экспрессивные
факты
я з ы к о в о й с и с т е м ы с т о ч к и з р е н и я их
э м о ц и о н а л ь н о г о с о д е р ж а н и я , то е с т ь
в ы р а ж е н и е в р е ч и я в л е н и й из о б л а с т и
ч у в с т в и д е й с т в и е р е ч е в ы х ф а к т о в на
чувства.
Сравнивая это краткое определение с конкретным ана­
лизом, данным в § 18, нетрудно заметить, что наше исследо­
вание предполагает, кроме того, что сказано в определе­
нии, еще предварительную и заключительную, обобщаю­
щую стадии работы— последняя, впрочем, является со­
ставной частью собственно стилистического исследования
и более того — его вершиной.
Предварительная стадия заключается в в ы д е л е ­
нии и и д е н т и ф и к а ц и и
экспрессивных фак­
тов. Выделить экспрессивный факт — это значит очертить
33

его точные границы среди других речевых фактов так, чтобы
иметь возможность приравнять его к единице мысли, кото­
рую он выражает. Идентифицировать экспрессивный фактэто значит приравнять его к единице мысли, определить
его путем подстановки простого неэмоционального слова
(слова-идентификатора), соответствующего представлению
или понятию.
Эти две операции чисто логического характера не
имеют прямого отношения к собственно стилистическому
исследованию, однако они необходимы, ибо выявить эмо­
циональную окраску выражения можно не иначе, как оп­
ределив его логическое содержание.
Собственно стилистическая часть нашего исследования
включает в себя изучение э м о ц и о н а л ь н о й ок­
р а с к и экспрессивных фактов речи, с р е д с т в , кото­
рыми пользуется язык, чтобы их создать, в з а и м о о т ­
н о ш е н и й между экспрессивными фактами и, наконец,
слагающейся из них э к с п р е с с и в н о й с и с т е м ы
языка.
Как уже было сказано, предварительная стадия нашей
работы относится не только к стилистике; с таким же успе­
хом она может иметь место в грамматике и лексикологии.
Однако стилистика не может ее игнорировать, потому что
от того, как проведены предварительные операции, зависит
успех собственно стилистического исследования. Логиче­
ские основы стилистики поэтому и занимают столь значи­
тельное место в этой книге, что стилистики как наука опе­
рирует в основном эмпирическими методами, которые мало
способствуют достижению поставленной нами цели и могут
с самого же начала затемнить истинную картину вещей.
§ 20. Три возможных толкования стилистики. От об­
щего определения нельзя требовать ответа на все возникаю­
щие вопросы. Читатель найдет необходимые разъяснения
по частным проблемам в соответствующих разделах книги.
Однако есть один принципиальный вопрос, который необ­
ходимо осветить тут же. И з у ч а е т л и с т и л и с т и к а
выразительные
средства
человече­
ской речи вообще, или одного опреде­
л е н н о г о я з ы к а , или, н а к о н е ц , с и с т е м у
в ы р а з и т е л ь н ы х средств, с в о й с т в е н н у ю
о т д е л ь н о й л и ч н о с т и ? Что такое выразительные
средства? Может быть, их следует рассматривать как общие
34

тенденции человеческой ПСИХИКИ, отраженные в звуковой
речи? Или мы имеем право ограничиться изучением тен­
денций одного определенного языка? Или, может быть,
стилистика изучает печать личного своеобразия в речи ка­
кого-либо отдельного субъекта?
Мне кажется, что ответить на столь общий вопрос прак­
тически невозможно — для этого пришлось бы разрешить
ряд сложнейших проблем, таких, которые ни одна наука
не может даже затронуть, прежде чем она не осознала
самое себя и не выработала окончательно установившихся
методов. Уточним эту мысль. От стилистики можно потре­
бовать определения универсальных законов языкового вы­
ражения мысли, однако она сможет это сделать только после
того, как изучит все языки человечества и откроет их об­
щие свойства. С таким же успехом мы можем потребовать
от психолога определить и описать человека вообще — не
человека как биологический вид, с его неизменными свой­
ствами, а своего рода коллективный портрет, составленный
из наложенных друг на друга описаний всех без исключе­
ния человеческих особей. Нужно поставить более скромную
задачу: определить наиболее обычные формы выражения
мысли в языке того или иного сообщества; в психологии
этому соответствовала бы психологическая характеристика
этого сообщества — решение этой задачи в настоящее
время только намечается, но надо сказать, что она далеко
не столь фантастична, как предыдущая. И, наконец, изу­
чить речь отдельного человека — это примерно то же, что
для психолога дать индивидуальную характеристику от­
дельного субъекта. Итак, вопрос сводится к следующему:
изучает ли стилистика выразительные средства, свойствен­
ные всему человечеству, языковым группам или отдель­
ным людям? Рассмотрим еще раз три возможных толкова­
ния, действуя при этом по методу исключения.
Первое толкование должно быть отброшено сразу же:
я думаю, никому не придет в голову требовать от сти­
листики даже самой общей картины выразительных средств
всех языков настоящего и прошлого. Оставим пока в сто­
роне второе возможное толкование и посмотрим, что пред­
ставляет собой «стилистический портрет» отдельного че­
ловека.
§ .21. Индивидуальная стилистика и стиль. Прежде всего
заметим, что в этом случае термин «индивидуальный» может
35

означать две совершенно различные и даже противополож­
ные с точки зрения нашего исследования вещи.
а) Можно поставить вопрос, как и в какой степени речь
отдельного человека отличается от речи всей языковой
группы, п р и т о м , ч т о э т о т ч е л о в е к н а х о ­
д и т с я в тех же у с л о в и я х , что и в с е проч и е е е ч л е н ы . Каждый человек говорит на своем
родном языке по-своему, допуская в известных обстоятель­
ствах или постоянно те или иные отклонения от нормы, ка­
сающиеся грамматики, строения предложения, экспрес­
сивной системы; у каждого есть какие-то особо употреби­
тельные слова, которыми другие пользуются. реже. Эти
особенности, вообще говоря, мало заметны, однако прене­
брегать ими полностью не следует—при благоприятных
обстоятельствах индивидуальные новшества могут быть вос­
приняты всей языковой группой и привести в конечном
счете к изменениям в языке этой группы. Вследствие этого
они имеют большую методологическую ценность, ибо при­
рода таких индивидуальных отклонений и их отражение
в языке могут быть вскрыты на чрезвычайно убедительных
примерах. Тем не менее несмотря на то, что этой теме
посвящено несколько интересных работ, методика иссле­
дования индивидуальных говоров разработана настолько
мало, что было бы неразумно советовать исследователю
заняться этим вопросом. Можно сказать, однако, со всей
определенностью, что именно в этом и только в этом смысле
можно говорить об и н д и в и д у а л ь н о й с т и л и ­
стике.
б) Совершенно иным делом является изучение с т и л я
писателя или оратора. Тут — коренное различие, которое
следует разъяснить со всей полнотой, иначе может получиться смешение двух совершенно различных предметов
и недопустимая двусмысленность во всем ходе нашего рас­
суждения. «Стиль — это сам человек»,— гласит известное
изречение; не опровергая его, заметим, однако, что оно
может навести на мысль, будто изучение с т и л я , ска­
жем, Бальзака, есть изучение и н д и в и д у а л ь н о й
с т и л и с т и к и Бальзака. Это было бы грубой ошибкой:
между речевой практикой человека в обыденных обстоя­
тельствах, общих для всех членов данной языковой группы,
и тем, как использует язык поэт, романист или оратор,
лежит непроходимая пропасть. Когда говорящий нахо­
дится в тех же условиях, что и все остальные члены дан36

ной группы, самый факт общности условий создает норму,
относительно которой мы можем оценивать индивидуаль­
ные отклонения. Писатель же находится в совершенно
ином положении: во-первых, о н и с п о л ь з у е т я з ы к
с о з н а т е л ь н о и ц е л е с о о б р а з н о (сколько бы
ни говорили о вдохновении, даже в самом, казалось бы,
непосредственном художественном творчестве всегда при­
сутствует некий сознательный волевой акт); во-вторых,
что еще важнее, п и с а т е л ь и с п о л ь з у е т я з ы к
в э с т е т и ч е с к и х ц е л я х ; он стремится создать
прекрасное, пользуясь словами, как живописец пользуется
красками, а композитор — звуками. И это стремление,
почти всегда присущее художнику, лишь в минимальной сте­
пени свойственно человеку, непосредственно выражающему
свои мысли на родном языке. Этого одного достаточно, чтобы
навсегда и бесповоротно отделить стиль от стилистики.
Все, что можно возразить против этого положения, сво­
дится, как нам кажется, к существованию переходных
случаев, постоянно наблюдающихся в лингвистике. Мы
используем все возможности, чтобы показать это различие
на конкретных примерах, говоря, в частности, об иденти­
фикации экспрессивных фактов, о речевых фактах, кото­
рые, по общему мнению, обладают преимущественно эсте­
тическим качеством, об образной речи и художественной
речи и т. д. Но даже если бы эта точка зрения и была
неверной (а мы все больше убеждаемся в ее справедли­
вости), ее следовало бы, как это ни парадоксально, под­
держивать в интересах разумной методологии: сколько
заблуждений породил двадцативековый обычай изучать
язык через литературу, и насколько бы выиграла литерату­
ра, если бы исследователи судили о ней с точки зрения
ее естественного источника, непосредственного выражения
мысли!
§ 22. Изучение родного языка; изучение разговорного
языка. Итак, действуя по методу исключения, мы как будто
ограничили с двух сторон непосредственную задачу сти­
листики. Но так ли это на самом деле? Можно ли, исходя
из этих предварительных замечаний, приступить в сущ­
ности к совершенно новому типу исследования, не рискуя
при этом сбиться с пути? Придя к заключению, что иссле­
довать надо один определенный язык, мы оказываемся
в еще большем затруднении; из бесчисленных языков, на
37

которых говорили и говорят на земном шаре, надо выбрать
один. Однако если учесть, что на первых порах новая дис­
циплина прежде всего стремится выработать свою мето­
дику и при этом нуждается в постоянной проверке, не­
трудно догадаться, что начать следует с родного языка.
Именно в родном языке соответствие между речью и мыслью
представляется нам наиболее ясно и отчетливо.
Для каждого из нас язык, которым он пользуется еже­
минутно и на котором выражает свои самые сокровенные
мысли, является богатейшим источником самого достовер­
ного лингвистического материала. Поэтому мы считаем,
что наилучшим исходным пунктом для стилистики будет
р о д н о й я з ы к , взятый в его самой непосредственней
и живой форме, то есть я з ы к р а з г о в о р н ы й. Этот
двойной принцип мы широко используем в дальнейшем;
разговорная форма родного языка послужит нам той нор­
мой, с которой мы будем сопоставлять все остальные явле­
ния,— а ведь все наше исследование зиждется на сопостав­
лении. Итак, если при изучении иностранного языка
расценивать его экспрессивные факты, основываясь на впе­
чатлениях, полученных от родного языка, а при изучении
родного языка пользоваться в качестве критерия оценки
разговорной речью, то стилистическое исследование имеет
все шансы на успех.
§ 23. Стилистика и историческая лингвистика. Другой
вопрос, еще более существенный: может ли стилистика быть
исторической наукой? Почему бы и нет, раз она является
составной частью лингвистики, которая, по мнению неко­
торых, имеет право на существование только как наука
историческая?
Если читатель внимательно прочитал § 4, он догадывает­
ся, как мы ответим на этот вопрос. То, что историческая
лингвистика существует,— это истина, не требующая дока­
зательств; однако стилистика не может быть исторической
дисциплиной в том смысле, в каком обычно понимается
этот термин в лингвистике, то есть предметом ее не могут
быть изменения, наблюдаемые в ходе развития о т д е л ь ­
н ы х явлений и даже отдельных аспектов языка. Основа­
ние стилистики заложено в постоянных, отношениях между
речью и мышлением. Человек, спонтанно говорящий на
родном языке, всегда ощущает язык как с о с т о я н и е ,
у него нет ощущения р а з в и т и я языка или перспек38

тивы во времени; и если он не ученый-филолог, то он пре­
бывает в заблуждении, считая, что язык, на котором он
говорит, всегда был таким, каков он есть сейчас. Это
заблуждение, проявляющееся во множестве случаев, по­
рождается инстинктом общественного самосохранения.
Рассуждая теоретически, всякое состояние языка есть
абстракция, ибо развитие непрерывно; но практически
с о с т о я н и е — все же реальность, обусловленная медлен­
ностью развития языка и субъективным ощущением его
носителей.
§ 2 4 . Взаимодействие экспрессивных фактов и их
система. Таким образом, стилистика, которой чужды лю­
бые методы, противоречащие естественным функциям речи,
не может быть наукой исторической. Зато перед ней откры­
вается широкое поле деятельности в плане изучения этих
естественных функций; при таком подходе к делу ей не­
трудно установить, что причиной, которая порождает ощу­
щение состояния языка у его носителей и тем самым пре­
вращает это состояние в реальность, является взаимодей­
ствие речевых фактов, их связанность между собой. Как
уже было сказано, выразительные средства взаимно обус­
ловливают друг друга; благодаря взаимосвязи и взаимо­
проникновению они составляют не просто арифметиче­
скую с у м м у , а с и с т е м у . Языковые символы имеют
определенное значение и производят тот или иной э ф ф е к т
лишь потому, что наше сознание тотчас связывает каждый
из них со всей системой речевых фактов, которые ограни­
чивают и определяют друг друга; мы п о н и м а е м слово
и о щ у щ а е м его э м о ц и о н а л ь н у ю о к р а с к у
только благодаря тому, что бессознательно с о п о с т а в ­
л я е м его с другими. Для такого сопоставления не имеет
ни малейшего значения, какой смысл это слово имело
когда-то и производило ли оно тот же эффект, что и теперь.
Важно, чтобы в уме говорящего данное слово ассоцииро­
валось с другими словами, более узкими или более широ­
кими по значению, более абстрактными или более кон­
кретными, более или менее способными воздействовать на
чувства или вызывать представление о той или иной со­
циальной среде. Единство этой системы обеспечивается
тем, что; составляющие ее «звенья» соответствуют привыч­
ным категориям человеческой мысли. Без ясного представ­
ления об этой с и н х р о н и ч е с к о й
соотноси­
т е л ь н о е т и выразительных средств не может быть
39

стилистики, как не может быть и грамматической системы.
Стилистическое исследование могло бы быть историческим
только при условии сопоставления экспрессивных систем
в целом, п о с л е д о в а т е л ь н ы м и
пластами,
а не по частям. Само собой разумеется, что в настоящее
время нечего и думать об осуществлении подобного замысла.
Теперь мы можем дополнить и ограничить следующим
образом определение из § 1 9 : и з у ч а я
экспрес­
сивные факты одного
определенного
я з ы к а ( р о д н о г о или и н о с т р а н н о г о ) , сти­
л и с т и к а д о л ж н а р а с с м а т р и в а т ь и х не
иначе, как в рамках
определенного
периода развития данного языка.
§ 25. Изучение прочих современных языков. Хотя
в центре внимания стилистики находится родной язык (см.
§ 22), тем не менее взгляд исследователя не обязательно
должен быть все время обращен к последнему, круг его
интересов может быть шире. Даже при поверхностном
наблюдении новейшие языки так называемых «цивилизо­
ванных» стран обнаруживают бесчисленное множество
сходных черт, в своем непрестанном развитии эти языки
отнюдь не расходятся между собой, а, наоборот, стремятся
ко все большему сближению. Нетрудно обнаружить при­
чину этого явления: она заключается в многочисленных
и разнообразных связях между народами как. в области
материальной культуры, так и в области мысли. Эти связи
существуют уже около тридцати веков, а в наше время зна­
чительно умножились благодаря удобству сообщений. Мы
можем без всякого преувеличения говорить о некоем общем
психическом складе, который создан Грецией и Римом,
созрел в лоне западноевропейской цивилизации и в послед­
нее время широко распространился на все те страны, кото­
рые европейцы подчинили своему духовному влиянию. За
неимением более точного термина назовем эту общность
европейским психическим складом.
§ 26. Европейский психический склад. Хотя языки на­
родов, отмеченных этой общностью, и различны по проис­
хождению, они все же обнаруживают явные черты семей­
ного сходства. Объясняется это тем, что сами народы имеют
множество точек соприкосновения в повседневном быту,
в общественном устройстве, в духовной жизни, Книга и
40

периодическая печать являются живыми символами и мо­
гущественнейшими факторами этого сближения. Сходные
вещи не могут быть выражены слишком различными спо­
собами; духовная общность отражается в языке и в отно­
шениях между языком и мышлением. В выразительных
средствах этих языков, то есть в свойственных им способах
выражения чувств — скажем прямо,— в их стилистике,
имеются бесчисленные случаи абсолютного подобия и ме­
нее абсолютные, но еще более многочисленные аналогии.
Поэтому вполне естественно предположить, что существует
некая «европейская стилистика», подобно тому как сущест­
вует европейский психический склад. Интересно отметить,
что эти связи между языками не имеют ничего общего с соб­
ственно лингвистическим родством; так, например, финский
и венгерский вовсе не состоят в родстве с английским или
итальянским; это даже не индоевропейские языки; и всетаки они входят в круг западных языков, потому что в спо­
собах выражения понятий, свойственных европейскому
психическому складу, они обнаруживают явные параллели
с другими языками этого типа. Любопытно, что идея соз- •
дать так называемый всеобщий язык порождена не чем
иным, как только что описанным нами положением: если бы
разным народам не была свойственна известная общность
идей, если бы мы не воспринимали и не выражали одина­
ково основные явления жизни во всех ее проявлениях,
никому бы и в голову не пришла мысль о возможности
создания такого языка. В самом деле, общность психиче­
ского склада не только определила потребность во всеобщем
языке, но и подготовила для него почву; эсперанто зало­
жено в зачаточном состоянии во всех языках, которые
немцы обозначают словом «Kultursprachen». Впрочем, тер­
мин «всеобщий язык» весьма неточен, ибо он может быть
применен только к языкам, представляющим европейский
склад ума. Тот китаец или африканский негр, который не
имеет никакого представления о нашей цивилизаций и не
знает французского или какого-либо другого языка европей­
ского типа, при изучении эсперанто встретит примерно те же
трудности, что и в любом другом языке; самым серьезным
препятствием для него окажется ход мысли европейца.
§ 27. Сопоставительная стилистика, ее роль в изучении
родного языка. Итак, общие черты европейских языков
являются той основой, которая позволяет стилистике рас41

ширить сферу своей деятельности, центром которой являет­
ся родной язык, и изучать с точки зрения последнего дру­
гие современные языки. Стилистика может сопоставлять
их, чтобы выявить в первую очередь сходные черты, а за­
тем и различия. Мы считаем, что подобного рода исследова­
ние не допускает больших ошибок и должно принести зна­
чительную пользу. Прежде всего в ходе работы стилистика
осознает себя как наука и утвердит свои методы. Обращение
к иностранным языкам послужит для нее дополнительным
средством контроля. Каким же образом это произойдет?
Дело в том, что наблюдение над иностранными языками
покажет в ином свете родной язык. Изучение стилистических
средств других языков позволит глубже осознать экспрес­
сивные возможности родного языка, которые мы сплошь
и рядом используем бессознательно; аналогичные обороты
чужого языка, даже если сами по себе они и не научат нас
ничему новому, рельефнее выявят те выражения. родного
языка, которым они соответствуют. Все знают, какое не­
приятное впечатление производят ошибки иностранцев,
говорящих на нашем родном языке; в данном случае мы
имеем дело с противоположным явлением; систематизируя
различные степени и характер чувства удивления и раздра­
жения, вызываемого речью иностранца, мы могли бы вы­
яснить массу интереснейших вещей относительно струк­
туры нашего родного языка и его выразительной системы.
Но изучение чужих языков может дать результаты,
ценные сами по себе, а не только как материал для сопо­
ставления. Рассмотрим подробнее это положение.
§ 28. Сопоставительная стилистика. Ее роль в изучении
иностранных языков. Рассматривая чужой язык с точки
зрения родного, мы в конце концов можем заинтересо­
ваться его особенностями как таковыми, ибо языки, как
и нации, еще не окончательно подверглись нивелирующему
действию космополитизма, и если унификация способа вы­
ражения, называемого письменной речью, достигла до­
вольно высокого уровня, то разговорная речь пока еще
не подверглась этой участи.
Кроме самых общих положений, здесь мы можем выска­
зать только догадки. Прежде всего сходные черты европей­
ских языков могут обнаруживать определенные к о л и ­
ч е с т в е н н ы е р а з л и ч и я : та или иная общая тен­
денция, отчетливо проявляющаяся в одном языке, может
42

быть менее выражена в другом; то или иное явление, ха­
рактерное для выразительной системы одного языка, мо­
жет начисто отсутствовать в другом; большие различия
могут быть обнаружены в природе образов, в образной речи
вообще; наконец, языковые факты, вызывающие представ­
ление об определенной социальной среде, символическая
и социальная окраска экспрессивных фактов различ­
ных языков (см. § 9 и сл.) подсказали бы немало весьма ин­
тересных выводов. Но для того чтобы подобное исследова­
ние было плодотворным, необходимо изучать всю систему
каждого языка в целом — в настоящее время это практи­
чески невозможно из-за недостатка материала.
§ 29. Метод. Индивидуальный стиль и стилистика.
После того как мы установили круг интересующих нас
вопросов, остается сказать несколько слов о методе иссле­
дования, хотя последний сам собой вытекает из предыду­
щих рассуждений.
Прежде всего напомним, что стилистика не изучает
речь в целом, или, вернее, что она рассматривает речевые
факты под определенным углом зрения. Не следует по­
вторять то, что сказано в §§ 16—19, зато весьма полезно еще
и еще раз подчеркнуть важность различия, указанного
в § 21, б: смешивать стихийные особенности индивидуаль­
ного говора с общими тенденциями языка — ошибка, в
которую, однако, впадают относительно редко; напротив,
смешение стилистических и индивидуально-стилевых явле­
ний при изучении литературных источников является опас­
ностью, постоянно подстерегающей исследователя. Пола­
гая, что он изучает природу самого экспрессивного факта,
исследователь на самом деле изучает индивидуальное
у п о т р е б л е н и е этого факта у определенного автора.
Проверяя большое количество письменных работ учащихся,
я убедился, что это основополагающее различие усваивается
очень медленно. Вернемся еще раз к примеру, при помощи
которого мы вывели определение, данное в § 18. Вспомним,
как мы анализировали выражение panier регсе: мы опреде­
лили его значение, его эмоциональные оттенки, его место
в выразительной системе языка и свойства, которые оп­
ределяют его своеобразие,- такова сумма вопросов, рас­
сматриваемых стилистикой. Но если мы пустимся в рас­
суждения о соответствии или несоответствии данного выра­
жения общему тону пьесы, характеру действующего лица
43

и т. д. — это уже будет литературно-эстетической крити­
кой, а отнюдь не стилистическим анализом.
Возьмем еще фразу из Доде: «Le corps de Tartarin etait
un brave homme de corps, tres lourd,tres sensuel, tres douillet tres geignard, plein d'appetits bourgeois et d'exigences
domestiques, le corps ventru et court sur pattes de l'immortel
Sancho Panca».
Над этой фразой стилистика произвела бы те же наблю­
дения, что и предложенные выше в связи с фразой Ожье:
она установила бы эмоциональную природу содержащихся
в ней выражений, речевые факты, использованные для до­
стижения данной цели, место каждого из выражений в об­
щей системе; однако к области изучения индивидуального
стиля, а не к стилистике относились бы вопросы, п о ч е м у Доде употребляет столько фамильярных выраже­
ний, чего он х о ч е т достичь, сочетая эти обороты, ка­
кую роль вообще играет фамильярная речь и подражание
разговорному языку в системе е г о с т и л я и т. д.
При каждом удобном случае мы будем подчеркивать это
принципиальное различие, без которого наше исследование
потеряло бы не только всякую оригинальность, но и право
на существование.
§ 30. Методические установки. Необходимо различать
м е т о д и ч е с к и е у с т а н о в к и , которыми следует
руководствоваться, и м е т о д ы , которые могут быть
использованы в ходе исследования. Первые гораздо важ­
нее, и, говоря о них здесь, в первую очередь надо сказать,
от каких установок необходимо отказаться, чтобы исследо­
вание было успешным. Мы имеем в виду привычки, к со­
жалению, прочно укоренившиеся в силу многовековой тра­
диции изучения языков. В обучении грамматике мы, по
существу, еще не сдвинулись с точки, достигнутой греками.
Как и они, мы оперируем эмпирическими п р а в и л а м и
и заставляем учащихся механически усваивать языковые
явления. Несмотря на достижения лингвистики и психоло­
гии, школьное преподавание по-прежнему стоит на месте.
Педагоги не отдают себе отчета, что результаты будут тем
лучше, чем менее схоластичны используемые ими методы.
Рутину должны вытеснить научные методы, лишенные
всякого педантизма и доступные пониманию учащихся.
Если бы мы приучали их пристально наблюдать явление,
беспристрастно оценивать полученные результаты, о п и44

c ы в а т ь вместо того, чтобы о б о б щ а т ь и прежде
чем обобщать, то наши ученики не клялись бы на каждом
шагу готовыми и не подлежащими проверке правилами.
§ 31. Принципы классификации. Пусть читатель не
ищет в этой книге абсолютных и непреложных законов:
принципы, выведенные в ходе изложения, даже если они
и сформулированы в достаточно категорической форме,
обозначают всего лишь о б щ и е т е н д е н ц и и : пред­
ложенные схемы классификации, хотя они и опираются
на установленные наблюдением факты, вовсе не являются
абсолютными: слепое применение их во всех без исключе­
ния случаях было бы методологической ошибкой. Экспрес­
сивные факты, которые по самой своей природе содержат
тончайшие оттенки и бесконечные градации, не могут
уместиться в жестких рамках. Классифицируя темпера­
менты, психологи различают сангвиников, холериков,
флегматиков и меланхоликов, однако было бы более чем
наивно полагать, что темперамент конкретного человека
должен обязательно подпасть под одну из этих рубрик. Еще
неразумнее было бы предположить, что тот или иной рече­
вой факт может быть только э м о ц и о н а л ь н ы м или
только р а с с у д о ч н ы м , что он относится только
к р а з г о в о р н о й или только к п и с ь м е н н о й
р е ч и и т. д . , — т о же самбе распространяется и на все
указанные выше различия. Экспрессивные факты возни­
кают на основе сложных психических актов, куда входят
в различных пропорциях самые различные элементы. Вер­
ный метод требует выделить в каждом случае о п р е ­
д е л я ю щ и й ф а к т о р , по которому следует класси­
фицировать данное стилистическое явление. Чтобы живо
схватывать действительные отношения между мыслью и
речью и выводить из них экспрессивную окраску явления,
нужно обладать особой интуицией, своего рода чутьем.
При этом могут оказаться полезными элементарные позна­
ния в психологии, точнo так же, как при изучении социаль­
ного аспекта речи полезно иметь представление об основ­
ных закономерностях, которые управляют обществом. Но,
изучая эти вспомогательные науки, нужно остерегаться
выдвигать их на первый план, ибо в нашем исследовании
они играют второстепенную роль: мы не занимаемся ни
психологией речи, ни тем более социологией. Все наше вни­
мание должно быть устремлено на в н е ш н ю ю, а не на.
45

в н у т р е н н ю ю сторону речевых фактов — речь для
нас является не средством, а целью.
§ 32. Метод сопоставления. Что же касается методов
исследования, то все они сводятся к одному: к сопоставле­
нию. Такой метод естественно вытекает из принципа с оотносительности,
сформулированного выше,
в § 24. Именно эту соотносительность и должен выявить ана­
лиз экспрессивных фактов. Если, например, мы обнаружим,
что какое-то слово имеет очень общий и очень простой
смысл, то это объясняется не его собственными качествами,
а тем, что в языке существуют слова с более узким, спе­
циальным значением, связанные с первым тончайшими
нитями смысловых ассоциаций. Если какое-то слово очень
четко выражает идею, то почти наверное в языке можно
найти близкие или противоположные по смыслу слова,
которые уточняют и ограничивают его значение. То же
самое в области стилистической окраски: если какое-то
слово воздействует на наши чувства, это значит, что мы его
бессознательно сопоставляем с другим, которое эмоцио­
нально на нас не воздействует или воздействует противо­
положным образом.
Или, говоря о словах, связанных с определенной соци­
альной средой: почему какой-нибудь арготизм кажется нам
вульгарным и неприличным? Именно потому, что он по
контрасту вызывает представление о других, более «при­
стойных» словах, употребительных в обычных обстоятель­
ствах общественной жизни. Так стилистика может устанав­
ливать различия и общие тенденций, с о з н а т е л ь н о
констатируя то, что б е с с о з н а т е л ь н о ощущает
говорящий.
§ 33. Сопоставление и норма. Для тогo чтобы сопостав­
лять, надо установить, какие явления мы принимаем за
норму. Одним из важнейших положений нашего метода
является выведение путем абстракции некоторых идеальных
и нормативных способов выражения. Они не существуют
в языке в чистом виде, но тем не менее являются безуслов­
ной реальностью, если принять в расчет, во-первых, по­
стоянные тенденции человеческой психики, а во-вторых,—
общие условия передачи мысли. Эти характерные способы
выражения сводятся к двум основным типам:
46

1) Способ выражения р а с с у д о ч н ы й или логи­
ческий, который также можно было бы назвать языком
абстракции или языком чистых идей (см. часть II, гл. 3).
Он служит нормой, при помощи которой мы определяем:
а) все логические или с м ы с л о в ы е
различия
между экспрессивными фактами; б) наличие или отсутст­
вие эмоциональной окраски.
2) Общий язык, к которому можно свести все с о ц и ­
а л ь н ы е особенности речи, все то, что мы понимаем под
общим термином «факты, вызывающие представление об
определенной социальной среде» (социально окрашенные
речевые факты) (см. часть V, глава 1).
Что же касается р а з г о в о р н о г о я з ы к а в уз­
ком смысле слова, то есть я з ы к а п о в с е д н е в н о г о
о б щ е н и я , или ф а м и л ь я р н о й р е ч и , то было
бы ошибкой рассматривать его как идеальный способ вы­
ражения, выведенный из общих тенденций языка посред­
ством абстрагирования от частностей; наоборот, он пред­
ставляет собой конкретное п р о я в л е н и е этих тен­
денций; это единственный живой и реально существующий
язык. Он никак не может служить некоей нормой для со­
поставления; напротив того, именно он, разговорный язык,
является тем основным объектом, для изучения которого
надлежит использовать все имеющиеся в нашем распоря­
жении средства.

Чтобы получить примерное представление о порядке
изложения материала в основной части работы, достаточно
обратиться к §§ 18 и 19.
Как мы уже видели, все исследование заключается
в том, чтобы выделить выразительные факты (часть I) на
предмет их идентификации; идентифицировать эти факты
(часть II) на предмет выявления их эмоциональной окраски,
определить их эмоциональную окраску (часть III), разли­
чая при этом собственно эмоциональную окраску (часть IV)
и социальную окраску (часть V).
Чтобы выделить выразительный факт, то есть чтобы
иметь возможность приравнять его к единице мысли, ко­
торую он выражает, необходимо преодолеть стремление
47

к этимологизации, заставляющее разлагать слова на эле­
менты (часть I, гл. 1) и рассекать на отдельные слова
группы слов, образующие единства (часть I, гл. 2).
При идентификации выразительного факта следует учи­
тывать его о к р у ж е н и е (часть II, гл. 1); кроме этого, необ­
ходимо, чтобы выразительные факты были связаны друг
с другом только естественными ассоциациями (часть II,
гл. 2); сам процесс заключается в нахождении чисто логи­
ческого эквивалента для каждого данного выражения;
на основании найденного логического значения возможна
классификация выразительных фактов (часть II, гл. 3).
Сущность выразительных фактов дается нам в постоян­
ном, интуитивном различении между логическим значе­
нием и эмоциональным тоном речевых фактов (часть III).
К с о б с т в е н н о эмоциональной окраске (часть IV)
относятся оттенки по степени интенсивности — оттенки,
порожденные чувствами удовольствия и неудовольствия,
а также эстетическая характеристика речевых фактов.
С о ц и а л ь н а я о к р а с к а вытекает из символи­
ческой значимости выразительных фактов и их способ­
ности вызывать представление о среде, в которой их упот­
ребление наиболее естественно. Такое соотнесение со сре­
дой возможно лишь благодаря одновременному существо­
ванию общего языка и способов выражения, свойственных
различным общественным группам. К важнейшим типам
социальной окраски относятся п и с ь м е н н а я речь
(часть V, гл. 2), н а у ч н ы й я з ы к и х у д о ж е с т в е н ­
н а я р е ч ь (гл. 3) и, наконец, ф а м и л ь я р н а я
р е ч ь , которой посвящена вся VII часть.
Что же касается выразительных с р е д с т в , то они
рассматриваются одновременно с выразительными ф а к ­
т а м и ; основания для такого распределения материала
изложены в VI части, посвященной особому типу вырази­
тельных средств, так называемым к о с в е н н ы м сред­
ствам'.

48

ЧАСТЬ

ПЕРВАЯ

ВЫДЕЛЕНИЕ
ЭКСПРЕССИВНЫХ
ФАКТОВ
Глава

I

СТРЕМЛЕНИЕ К ЭТИМОЛОГИЗАЦИИ
И АНАЛОГИЧЕСКИМ ОБРАЗОВАНИЯМ
И АНАЛИЗ СЛОВА
Краткое содержание. С т р е м л е н и е к э т и м о л о г и з а ­
ц и и , которое не следует смешивать с этимологией как линг­
вистической дисциплиной, оказывает значительное влияние на
изучение иностранных языков; однако сближение слов по эти­
мологическому признаку лишено всякой ценности, если их
близость непосредственно не ощущается человеком, для кото­
рого данный язык является родным. Эта близость может уста­
навливаться между корнями слов и между их формативными
элементами. Существуют слова, соответствующие не только
одной, но и двум единицам мысли.
Стремление к аналогическим образованиям
есть не что иное, как творческая разновидность стремления к
этимологизации; оно искажает не смысл, а форму слова. При­
меры проявления этих тенденций в области а н т о н и м о в ,
с е м е й с л о в , о м о н и м о в (в семантическом смысле тер­
мина) и в и г р е с л о в . З а и м с т в о в а н и я из иностран­
ных языков и к а л ь к и , то есть выражения, буквально пере­
веденные с одного языка на другой, обнаруживают одни и те
же особенности и должны рассматриваться одинаково. Стрем­
ление к этимологизации наблюдается и в восприятии чисто
звуковой, м у з ы к а л ь н о й стороны языка. Этимология как
таковая бесполезна для стилистики; это видно из несовпадения
этимологических и семантических семей слов. С е м а н т и к а
отчасти сдерживает стремление к этимологизации, однако ее
метод противоположен методу стилистики. Некоторые ме­
т о д ы о б у ч е н и я не только не борются со стремлением к
этимологизации, но, наоборот, поощряют его, стремясь сбли­
зить изучение иностранного языка с изучением родного — по­
следнее противоречит логике, ибо в первом случае пресле49

дуется иная задача. Однако необходимо найти разумное соче­
тание принципов чистой стилистики и традиционных методов
обучения, особенно в усвоении слов и в использовании пере­
вода. В конечном счете слово так, как оно представлено в
письменном начертании, не всегда соответствует единице мысли;
соответствие наблюдается только в одном случае из трех, ибо
единица мысли может соответствовать: а) части слова, б) цело­
му слову, в) группе слов.

§ 34. Стремление к этимологизации и этимология как
лингвистическая дисциплина. Прежде всего заметим, что
стремление к этимологизации не следует смешивать с эти­
мологией в собственном смысле этого слова: этимология —
это лингвистическая дисциплина, которая изучает проис­
хождение слов, углубляясь для этого в далекое прошлое,
часто выходя за исторические пределы данного языка.
В этом случае мы имеем дело с сознательно историческим
подходом к материалу. Этимологической операцией будет,
например, установление родства между captif «пленник»
и chetif «тщедушный», возведение того и другого к латин­
скому сареге «брать» и установление связи последнего
через индоевропейский язык с немецким heben.
Что же касается стремления к этимологизации, то это
гораздо более простое и ничего общего с наукой не имеющее
явление. Оно проявляется бессознательно и не предпола­
гает даже малейшего размышления. Это привычка, опреде­
ленное свойство ума. Оно наблюдается как у человека, гово­
рящего на родном языке, так и у всякого иностранца,
который привносит в чужую для него речь навыки, харак­
терные для его родного языка. Однако распространение
и результаты этого явления неодинаковы в том и в другом
случае. Необходимо уточнить, в чем заключается эта раз­
ница, то есть показать, что в родном языке стремление
к этимологизации сдерживается противоположными тен­
денциями, в то время как при изучении иностранного языка
оно проявляется почти совершенно беспрепятственно.
§ 35. Определение. Но прежде всего, какова природа
этой тенденции? Стремление к этимологизации — это стрем­
ление с в я з а т ь между собой слова или составные части
слов, принимая во внимание их внешнюю форму, а не их
взаимоотношения с идеей, символом которой они являются.
50

Нередко оно проявляется также в стремлении п р и ­
д а т ь с м ы с л словам или частям слов, не имеющим
самостоятельного значения и входящим в состав какого-то
целого, которое имеет смысл только как одно целое. Так,
одни слова часто объясняют другими, более или менее сход­
ными по форме, устанавливают связь между словами
только на основании формы, не учитывая соотноше­
ния между мыслью и речевым фактом. Тем самым
разрывается связь между языковым символом и мыслью;
вместо нее устанавливается связь от символа к сим­
волу.
Несомненно, что человек постоянно стремится ассоции­
ровать в уме слова или, говоря вообще, семантически зна­
чимые элементы языка, представляющие большее или
меньшее формальное сходство, причем отправным пунктом
и толчком для этих ассоциаций является именно форма.
Так, для всякого француза глагол rougir «краснеть», есте­
ственно, напоминает прилагательное rouge «красный»,
производным от которого он является. Rouge и rougir вос­
принимаются как родственные слова; их связывает «живая»
этимология, существующая в «языковом сознании». Точно
так же в глаголах relire «перечитать», revoir «снова уви­
деть», recoudre «снова зашить» приставка re- обнаруживает
общее значение. И в том и в другом случае говорящий мыс­
ленно делит каждое из слов на составные части: rougir зна­
чит devenir rouge «сделаться красным»; relire — lire de
nouveau «прочитать снова». Иначе говоря, эти слова не
монолитны, они не имеют общего, единого и неделимого
смысла; вопреки их графическому единству они представ­
ляют собой комбинации из двух символов, выражающие два
представления или понятия: например, геliге=идея чтения+идея повторности.
Однако эта связь от символа к символу — только кажу­
щаяся или, вернее сказать, не существующая самостоя­
тельно. Для того чтобы она осуществилась, необходимо,
чтобы этимологическая связь была поддержана другим фак­
тором, а именно: общностью смысла, семантическим род­
ством. Если только один из членов этимологического ряда
отходит по значению от других, формальное сходство, как
бы велико оно ни было, уже не может связать когда-то
близкие слова. И, наоборот, случается, что слова, ставшие
в результате фонетических изменений весьма мало похо­
жими друг на друга, сохраняют связь в сознании человека,
51

для которого данный язык является родным. Так, напри*
мер, saler «солить» и sel «соль» тесно связаны между собой
в сознании француза, несмотря на фонетическое расхож­
дение, в то время как saler и salaire «заработная плата» при
полном сходстве корней в настоящее время не имеют ни­
чего общего: когда мы употребляем одно, мысль о другом
сама собой никогда не приходит нам в голову. Равным об­
разом отглагольным существительным от reprimer «пода­
вить» будет repression «подавление»; a reprimande «выговор»,
которое гораздо ближе к глаголу по форме, совершенно от­
делилось от него по значению.
§ 36. Пределы стремления к этимологизации. В итоге
можно сказать, что этимологическая связь между двумя
словами предстает перед нами по-разному в зависимости
от того, рассматриваем ли мы ее с точки зрения историче­
ской или в данном состоянии языка, в данной системе вы­
разительных средств.
Во введении к этой книге мы положили за принцип, что
стилистика принимает во внимание только с о в р е м е нн ы е связи между выразительными средствами,'образую­
щими некую «систему» в силу их взаимодействия; следова­
тельно, этимологическое родство двух слов само по себе
не представляет никакой ценности для нашего исследова­
ния и имеет значение только в том случае, если это живое
родство; а живым оно может быть только в том случае,
когда оно покрывается и обеспечивается общностью смысла,
н е п о с р е д с т в е н н о ощущаемой говорящим. Все,
что может быть сближено только в результате размышле­
ния и анализа, все, что не есть стихийное языковое чув­
ство, не имеет отношения к данному состоянию языка
и не может служить предметом нашего исследования.
§ 37. Смысловые и формальные ассоциации. Величай­
шей трудностью в изучении иностранных языков является
то, что языковое чувство обращается скорее к ф о р м е
слов, нежели к их живому с м ы с л у ; происходит это по
той простой причине, что форма воспринимается легко,
без усилий, в то время как для выявления смысла нужны
специальные познания. Таким образом обнаруживаются
две противоположные тенденции: чем л у ч ш е и з в е с т е н
смысл слова, тем а с с о ц и а ц и и , основы­
вающиеся
на ф а к т а х м ы с л и , и н т е н с и в н е е
52

с т р е м я т с я в ы т е с н и т ь а с с о ц и а ц и и , вы­
з ы в а е м ы е ф о р м о й с л о в а ; и наоборот: ч е м
менее прочны ассоциации,
основыва­
ю щ и е с я на
ф а к т а х мысли, тем ассо­
циации,
вызываемые
формой
слова
или д а ж е
его
материальным, звуко­
вым о б л и к о м (§§64—65), и н т е н с и в н е е с т р е м я т с я
в ы й т и на
первый план
в сознании
г о в о р я щ е г о . Борьба со стремлением к этимологиза­
ции — это борьба со второй тенденцией во имя торжества
первой.
§ 38. Несколько сравнений. Прибегать к этимологии,
чтобы понять живой язык, это то же самое, что изучать ор­
фографию языка, чтобы описать его фонетическую систему:
орфография, если она не является целиком произвольной,
иногда отражает звуки современного языка, но чаще —
произношение, существовавшее в прошлом; точно так же
и этимология в некоторых случаях отражает все еще живые
ассоциации между словами, но чаще пытается оживить те,
которые уже давно угасли. Человека, изучающего ино­
странный язык при помощи этимологии, можно также
уподобить ребенку, начинающему познавать свой родной
язык: дети постоянно подпадают под влияние этой тенден­
ции, проявляющейся в том, что ч е м х у ж е м ы п о н и ­
м а е м з н а ч е н и е с л о в а , т е м б о л ь ш е мы
с к л о н н ы и с к а т ь р а з ъ я с н е н и е в форме.
Я встречал маленьких французов, которые считают, что
assieger «осадить» — значит mettre sur un siege «посадить
на сиденье», и даже знаю одного такого, который, позна­
комившись в слишком юном возрасте с греческими кор­
нями, определяет decadence «декаданс, упадок» как unе
danse de dix personnes «танец, исполняемый десятью лицами».
Такова же сущность и, если исключить крайние случаи,
таковы же проявления стремления к этимологизации у че­
ловека, изучающего иностранный язык: это средство,
к которому прибегают за неимением ничего лучшего, это
путеводитель, который, увы, нередко обманывает.
§ 39. Этимология и основной смысл. Наименьшим из
зол, порождаемых этой тенденцией, является то, что эти­
мология дает нам не основной смысл речевого факта, а его
второстепенные оттенки. Это очень распространенный слу53

чай. Так, на основании этимологии можно заключить, что
s'aliter значит просто se mettre au lit «лечь в постель»,
тогда как на самом деле данный глагол употребляется только
в том случае, когда причиной этого служит болезнь [ср.
русское «слечь»]; s'attabler значит не просто s'asseoir a
une table «сесть за стол», а «сесть за еду». Приставки и
суффиксы не дают никакого реального указания на раз­
граничение смысла в следующих парах слов: bruit и bruissement, damnation и condamnation, sauveur и sauveteur,
observation и observance; между тем как bruit выражает
общеродовое понятие, «шум вообще», a bruissement —
«легкий шум, шорох»; condamnation — временное «осужде­
ние», a damnation — вечное «проклятие»; sauveteur «спа­
сатель» спасает только тело, a sauveur «спаситель»—душу
или и то и другое одновременно; observation имеет общий
смысл «наблюдение, соблюдение», a observance — рели­
гиозный «соблюдение», и т. д. Если бы все зло заключа­
лось только в этом, с ним еще можно было бы мириться.
Однако на самом деле это не так. Для того чтобы понять,
как далеко распространяется его действие, надо посмот­
реть, в каких формах оно может проявляться.
§ 40. Две формы стремления к этимологизации. Вер­
немся к двум типам ассоциаций, которые были упомянуты
выше, в § 35, а именно:
1) Предполагаемые связи между словами одного корня,
как rouge и rougir (где родство еще ощущается) или saler
и salaire (где всякая связь утеряна).
2) Тенденция придавать значение формативным элемен­
там слова (приставкам и суффиксам), мыслить их как более
или менее независимо существующие языковые единицы
и считать, что с этих точек зрения они равны самим себе.
Рассмотрим сначала второй тип; о первом речь пойдет
несколько ниже в связи с семьями слов (§§ 45—46).
§ 41. Приставки и суффиксы. Предположим, что мы
обнаружили некое определенное значение приставки re-;
казалось бы, что оно должно проявиться во всех словах
с этим префиксом и что повсюду последний будет выражать
одну и ту же идею: «назад» или «снова». Однако то, что
верно в случае с revenir, relire, recoudre, никак не подтверж­
дается такими глаголами, как remercier «благодарить»,
ressembler «быть похожим», revetir «одевать» и, что еще важ54

нее, то, что верно для representer в сочетании representer
un plat «снова принести блюдо», оказывается неприложимым к тому же самому representer в representer une piece de
theatre «представить, показать пьесу». В этом случае, не­
смотря на полное формальное тождество, мы имеем дело
с двумя различными словами, с
омонимами
(§ 50). По той же причине иностранец, изучающий француз­
ский язык, бессознательно расчленяет надвое слова с при­
ставкой ё- (из латинского ех); он воображает, что этот
элемент всегда означает «из», что он всегда должен быть по-1
нят именно так, а не иначе и может служить для образова­
ния новых слов по типу существующих. Каково же его
удивление, когда выясняется, что языковое сознание в боль­
шинстве случаев не отделяет эту приставку от корня, так
как она, в сущности, не является более живым словообра­
зующим элементом, и новые образования этого типа весьма
редки в обычной речи (ср. eteindre «тушить», eborgner
«ослепить на один глаз», echauder «ошпарить»).
Совершенно так же обстоит дело с суффиксами. Иност­
ранец, который без колебаний отделяет суффикс -ard от.
корня во всех словах, где он встречается, с удивлением об­
наруживает, что если montagnard действительно содержит
две смысловые единицы (montagne + ard= qui est de la
montagne «тот, кто с гор»), то такие слова, как foulard «платок», brouillard «туман», buvard «бювар», исключают
всякую возможность расчленения. Этот иностранец будет
также считать, что суффикс -elle имеет самостоятельное,
а именно уменьшительное значение. Но это ошибка:
суффикс-elle не встречается почти ни в одном слове,
которое имеет в современном языке уменьшительное зна­
чение; к тому же он вообще не является больше живым,
словообразующим элементом (ср. tonnelle «тоннель», femelle «самка», dentelle «кружево» и т. д.).
§ 42. Слова, содержащие две единицы. Сравнение mon­
tagnard с foulard показывает что слово может содержать
не только одну, но и две единицы, если под термином
е д и н и ц а понимать не то что дано как таковое в пись­
менном начертании и является всего лишь иллюзией, а то,
что соответствует единице мысли,— представлению или
понятию. Foulard соответствует представлению об о д н о м
предмете; montagnard с психологической точки зрения
соединяет в себе две идеи. Это настоящее сложное слово,
Б5

и оба понятия, отдельные и в то же время связанные в од­
ном слове, могут быть выражены с помощью перифразы:
habitant de la montagne «житель гор».
§ 43. Несколько примеров из немецкого и французского
языков. Проблема двойных единиц настолько важна, что
необходимо попытаться разъяснить ее подробнее для ино­
странного читателя при помощи не только французских
примеров. Немецкий язык с его множеством сложных гла­
голов конкретного значения представляет в этом смысле
замечательный материал для сопоставления. Возьмем не­
сколько очевидных случаев, как, например, ein Fenster
aufbekommen «суметь открыть окно», где соединение двух
элементов видно, так сказать, невооруженным глазом. Не
менее характерны в этом отношении некоторые глаголы
с приставкой ver-: (sein Geld) vertrinken, verspielen и т. д.
«пропить, проиграть [деньги]». В этих глаголах собственный
и независимый смысл приставки ver- («спустить, потерять,
растратить») проявляется весьма четко; каждый из глаго­
лов состоит из двух единиц. Возьмем еще глагол verwelschen; он содержит два понятия: 1. Идею определенной
ступени цивилизации — в корне. 2. Идею преобразова­
ния — в приставке. Естественно предположить, что если
во французском языке эта сумма понятий выражается
глаголом, а не перифразой, то этот французский глагол
будет таким же сложным словом, как и немецкий. Глагол
этот — (se) romaniser «романизировать(ся)»; однако идея
преобразования здесь содержится не в приставке, а в суф­
фиксе — само по себе это довольно любопытно, но для
нашего исследования безразлично. Исторически verwelschen
является составным словом, a romaniser— производным,
однако для нас они представляют совершенно аналогичные
явления. То же самое мы встречаем в словах germaniser
«германизировать», cristalliser «кристаллизовать» и т. д.
Однако следует сразу же заметить — и это весьма сущест­
венно для нашего понимания словаря,— что в других гла­
голах (например, agoniser, fraterniser) расчленение невоз­
можно, ибо различить в них две речевые единицы не легче,
чем, скажем, в depayser «отправить на чужбину» переносн.
«выбить из колеи», или devaliser «обокрасть», в которых
суффикса -iser никогда и не было. Посмотрим еще с этой
точки зрения немецкую приставку ver-. Она не только
служит для образования глаголов, содержащих две еди56

ницы (verspielen и т. д.), но также входит в состав слов,
соответствующих одной единице мысли: verfugen «предпи­
сывать», versagen «отказывать» и др., не говоря уже о таких
случаях, как vergessen «забывать», verlieren «терять»,
где слово без приставки в современном языке не употреб­
ляется. Во французских существительных типа cuilleree,
potee, verree, fournee, assiettee ~ «ложка (содержимое)»,
«полный горшок (чего-либо)», «стакан», «полная печь»,
«полная тарелка» и т. д. суффикс -ее полностью сохраняет
живой смысл в тех случаях, когда он служит для образова­
ния производных от существительных. Он обозначает со­
держимое, а корень каждого из таких слов — вместилище
или, вернее, емкость, меру содержимого. Это слова, содер­
жащие две единицы, то есть с точки зрения психологии
настоящие сложные слова: verree=емкость (1) стакана (2).
Однако эта двойственность значения едва ощущается
в nueе «большая туча», coudee «локоть» (мера длины) и т. п.
и полностью исчезает в ondee, vallee, contree «волна»,
«долина», «край» (страна) я некоторых других словах.
Таким образом, никогда нельзя сказать заранее, яв­
ляется ли исторически разложимое слово «составным»
с точки зрения стилистики; всегда может оказаться, что
оно в ходе развития слилось в одну единицу, и уже одно
это заставляет относиться к подобным случаям с большой
осторожностью.
Мы достигли крайних пределов стремления к этимоло­
гизации; за этими пределами оно перестает быть самим
собой и, обретя новую, так сказать, творческую форму,
может быть названо с т р е м л е н и е м к а н а л о г и ч е ­
с к и м о б р а з о в а н и я м . Посмотрим, что же следует
понимать под этим термином.
§ 44. Стремление к аналогическим образованиям. Между
той и другой тенденцией нет большой разницы; обе они
проистекают из одного и того же свойства ума. Если прово­
димое нами здесь разграничение покажется читателю из­
лишним, можно рассматривать разницу между ними как
чисто количественную, то есть расценивать стремление к
образованиям по аналогии как резко выраженное стремле­
ние к этимологизации. Сближать существующие в языке
слова, руководствуясь исключительно их формой,— это
уже серьезное заблуждение; но еще опаснее обобщать дан­
ные, представляемые той или иной группой слов, и на осно57

вании такого обобщения создавать аналогические образо­
вания там, где они не освящены обычаем. В последнем слу­
чае мы имеем дело с подлинным словотворчеством — на
этом и основывается наше разграничение. Можно сказать,
что стремление к этимологизации создает несуществующие
значения, а стремление к аналогическим образованиям —
несуществующие формы. Но с точки зрения психологии
результат, в сущности, один и тот же, поэтому не следует
проводить это разграничение слишком строго. Происхож­
дение и проявление обеих тенденций очень сходны; к тому
же вторая, как и первая, сдерживается в родном языке
двумя могущественными факторами: соответствием между
мыслью и ее выражением, а также устойчивостью языковой
традиции и подсознательным стремлением не нарушать
ее. Но при изучении иностранного языка эти сдерживаю­
щие факторы перестают действовать. Возьмем в качестве
примера глаголы с приставкой re-. Во многих из них при­
ставка действительно имеет одно из двух значений, указан­
ных в § 41. Если иностранец станет искать эти значения во
всех глаголах на re-, то он окажется жертвой стремления к
этимологизации; так, relire соответствует живому значению
приставки, но remarquer «заметить» в его самом обычном
значении вовсе не разлагается на marquer de nouveau
«отметить снова» или, точнее говоря, неразложимо вовсе.
Такого рода анализ ведет к созданию несуществующего
смысла. Если приложить этот префикс к глаголам, которые
с ним не употребляются, то мы окажемся жертвами аналогии.
Так, на оснований revenir «вернуться», retourner «возвра­
щаться», remonter «подняться снова» можно сделать непра­
вильный вывод а существовании в языке raller букв. «идти
снова», refuir «снова убежать» и т. д. В этом случае мы имеем
дело со словотворчеством.
§ 45. Семьи слов. Перекрещивающееся влияние обеих
тенденций лучше всего обнаруживается в семье слов.
Возьмем gai «веселый», gaiete «веселье», egayer «веселить»
и т. д. Эти слова связаны общностью корня gai, и эта связь
находится в полном соответствии с их современным употреблением. Однако приставка e- в egayer имеет весьма неопре­
деленное значение. В этимологическом ряду fin «конец»,
finance «финансы», definir «определить» — та же общность
корня, условия, казалось бы, абсолютно те же, но во втором
случае ни сближение слов по корню (fin), ни значение при58

ставки de- и суффикса -апсе не соответствуют более языково­
му обычаю; с точки зрения современного состояния языка
эта этимологическая группа реально не существует.
Представление, что слова общего корня всегда связаны
общностью смысла, является заблуждением и серьезно
затрудняет изучение словаря. Однако это заблуждение есть
не что иное, как ошибочное истолкование естественной тен­
денции. При изучении языков мы склонны рассматривать
их словарный состав как геометрически правильную струк­
туру, все части которой способствуют образованию некоего
гармонического целого. Действительно, человеческий разум
инстинктивно стремится вложить весь «материал мысли»
в застывшие формы логического мышления, которым соот­
ветствуют аналогичные формы и отношения в ряду речевых
фактов; во всяком случае, разум с т р е м и т с я устано­
вить соответствие между теми и другими. Однако языковый
обычай не всегда позволяет осуществить это стремление к
упорядочению, и, что еще важнее, языковый обычай удов­
летворяет эту потребность такими средствами, которые да­
леко не всегда согласуются с внешней формой слов и их
этимологическими связями. Так, например, человек скло­
нeн думать, что при каждом глаголе должно быть существи­
тельное, обозначающее действие, и другое, обозначающее
производителя действия (например, marcher «ходить» —
la marche «ход» — le marcheur «ходок»); что при каждом
прилагательном имеется наречие (affreux «ужасный» —
affreusement «ужасно»). Из стремления к чисто логической
стройности рядом с каждым отвлеченным понятием. мы
пытаемся образовать слово, обозначающее противоположное
понятие (justice «справедливость» — injustice «несправед­
ливость»)-. Однако языковый обычай вовсе не обязательно
следует за этимологией в подобного рода образованиях
и далеко не всегда берет оба слова-антонима в одном и том
же этимологическом ряду. Именно в этом случае стремление
к аналогическим образованиям проявляется особенно ярко
Ибо п р и и з у ч е н и
иностранного
язы­
ка, п о д в л и я н и е м т е н д е н ц и и к н а и м е н ь ­
ш е й з а т р а т е с и л , мы с т р е м и м с я с о г л а ­
с о в а т ь с е м а н т и ч е с к о е р о д с т в о с родс т в о м э т и м о л о г и ч е с к и м то есть втиснуть в
рамки чисто логического мышления как однокоренные слова,
так и слова с ясными по значению приставками и суффикса­
ми Все это приводит к тому, что можно назвать «изготовле59

нием слов из готовых деталей». Небезынтересно рассмот­
реть кое-какие лексические факты, изготовленные по та
кому методу.

§ 46. Несколько примеров совместного действия этимоло­
гии и аналогии. Так как абстрактное существительное от
предположить, что между noir и noirceur существуют те же
отношения (что неверно, ибо noirceur отнюдь не означает
«чернота»);' в этом случае мы введены в заблуждение стрем­
лением к этимологизации. Однако, воображая, что рядом
с jaune «желтый» имеется существительное jauneur, мы зани­
маемся словотворчеством по аналогии и порождаем урода,
поскольку слова jauneur не существует во французском
языке. Однажды пойдя по этому пути, человек уже не может
остановиться и все больше и больше загромождает свою
память семьями слов, которые абсолютно не соответствуют
действительному положению вещей. Как мы уже видели,
лексика языков не строится по этимологически правильной
схеме — этому мешает бесчисленное множество причин,
зависящих от различий в образе жизни народов и от об­
щественных условий, в которых развивается и функцио­
нирует каждый язык. Любые взятые наудачу примеры могут
показать всю нежизненность подобных схем, в которые так
охотно верят иностранцы. Рассмотрим снова, но уже с
несколько иной точки зрения, оба вышеупомянутых типа:
noir и noirceur, jaune и jauneur. Как уже было сказано, вто­
рой, аналогический тип представляет собой более уродли­
вое явление, чем первый, поскольку он порождает несу­
ществующее в языке слово. Однако стремление к этимоло­
гизации опаснее. В самом деле, изготовление несуществую­
щих слов — ошибка слишком грубая, чтобы остаться неза­
меченной и неисправленной, в то время как наделение слова
несуществующим смыслом — заблуждение не менее серь­
езное, которого, однако, гораздо труднее избежать. Именно
так обстоит дело с noirceur, воспринимаемым просто как
«чернота», в то время как его истинный смысл связан с
понятием черноты как зла *.
* «Dans toute leur n o i r c e u r retracez-moi ses crimes»~ «Пред­
ставь его грехи во всей их черноте» (Расин). В одном месте Тэн употреб­
ляет сочетание la grande n o i r c e u r de la rue ~ «непроницаемая чер­
нота улицы», однако в данном случае это не более чем попытка вер­
нуть слову его первоначальное значение.
60

Приведем еще несколько примеров. Возьмем, скажем,
глагол mettre «ставить, класть» с его производными. Так
как при admettre «допускать», permettre «разрешать»,
omettre «опускать» имеются существительные admission,
permission, omission, тенденция к аналогическим образо­
ваниям наводит на мысль, что так же обстоит дело и с дру­
гими сложными словами этого корня; в результате наряду с
promesse «обещание» изобретается promission, варваризм
типа jauneur, несуществующее слово, изобрести которое
совсем нетрудно еще и потому, что в современном фран­
цузском языке имеется существительное compromission
«компрометация», соответствующее глаголу compromettre.
Или же по аналогии с другими производными этого типа
remission воспринимается как полноценное отглагольное
существительное от remettre; этот случай аналогичен слу­
чаю с noirceur: человек воображает, что remission соответ­
ствует всем значениям основного глагола, тогда как на
самом деле таким словом "является в данном случае remise,
a remission соответствует одному и самому редкому значе­
нию remettre, а именно «простить, отпустить» (remission
des peches «отпущение грехов»). Возьмем еще два существительных-синонима: assassin и meurtrier «убийца». Каждому
соответствует наименование действия: assassinat и meurtre;
есть также и соответствующие глаголы: assassiner и meurtrir, однако только первый сохранил общее для всей
семьи значение; второй же получил совершенно иной
смысл, а именно «набить синяк». Подобную же картину
дают синонимы certain и sur «верный», «уверенный»:
каждое имеет производное существительное, но если cer­
titude действительно соответствует certain, то surete со­
относится с другим значением sur ~ «безопасный», которого
certain лишено. В этой области можно наблюдать и еще бо­
лее непостижимые странности. Так, существительному
vivacite «живость» соответствует прилагательное vif «жи­
вой», а не vivace «живучий»; последнему же соответствует
vitalite «живучесть». Мы говорим un esprit vif «живой ум»,
la vivacite de l'esprit «живость ума»; и в то же время un
organisme vivace «живучий организм» и la vitalite d'un
organisme «живучесть организма».
§ 47. Антонимы. Так же как и синонимы, антонимы дают
возможность ясно понять различие между этимологическим
и семантическим родством. Как уже было отмечено в § 45,
61

в сознании человека каждое логическое понятие имеет свою
противоположность, которая спонтанно представляется уму
говорящего. Не будет преувеличением сказать, что антоним
абстрактного слова является частью значения последнего.
При этом, однако, под антонимами следует понимать лишь
те противоположные по значению слова, которые возни­
кают в сознании непосредственно и бессознательно,
а не те, что могут быть найдены искусственным путем на
основании этимологии; как правило, первые и вторые
друг с другом не совпадают. Мы ограничимся здесь всего
несколькими примерами, чтобы проиллюстрировать ука­
занное противоречие и показать, что словарный состав не
представляет собой геометрически правильной конструк­
ции, которая была бы столь желанна ленивой мысли, стре­
мящейся идти легким путем аналогии. Да, действительно
vraisemblable «правдоподобный» противополагается invraisemblable «неправдоподобный», a constant «постоянный»
— inconstant «непостоянный», но антонимом vrai «верный,
истинный» будет faux «неверный, ложный», а антонимом
verite «истина» может быть как mensonge «ложь», так и
erreur «заблуждение». Между этими крайними случаями
можно найти множество переходных типов, которые все в
той или иной степени свидетельствуют о противоречии
между живой практикой языка и схематическим представ­
лением о «правильном» словообразовании. Так, например,
очень показателен тот факт, что, если слово и его антоним
случайно являются однокоренными словами, то для выра­
жения идеи противоположности употребляются самые раз­
нообразные приставки. Мы говорим justice «справедливость»
и injustice «несправедливость», utilite «полезность» и inutilite «бесполезность», но accord «согласие» и desaccord
«несогласие», concorde «согласие» и discorde «разлад»,
contentement «довольство» и mecontentement «недоволь­
ство», normal «нормальный» и anormal «ненормальный»,
ordinaire «обычный» и extraordinaire «необычный». То же
самое с суффиксами: significatif «знаменательный» и insignifiant «незначительный», convenable «подходящий,
пристойный» и inconvenant «неподходящий, непристойный»:
сюда же следует добавить различие в самом корне: facile
«легкий» и difficile «трудный», decide «решительный» и
indecis «нерешительный». Еще чаще (это важно уже с
иной точки зрения) этимологический антоним существует,
но он не является антонимом семантическим: inestimable «не62

измеримый» не противополагается estimable «уважаемый»
и inoffensif «безвредный» — offensif «наступательный»; 1аhaut «там, наверху» уже не соответствует la-bas «там»,
a bassesse «низость», употребляющееся только в перенос­
ном смысле, не будет антонимом к hauteur «высота», хотя
противопоставление bas «низкий» — haut «высокий» попрежнему живо (единственное слово, которое может слу­
жить антонимом к hauteur, это profondeur «глубина»).
Анализ этого явления во всей его сложности занял бы
слишком много места и, кроме количества примеров и прин­
ципа их классификации, вряд ли добавил бы что-нибудь к
тому, что уже сказано; приведенные здесь примеры достаточ­
но освещают суть проблемы, систематическое и доступное
изложение которой коренным образом изменило бы наши
взгляды на роль этимологии в преподавании языков.
§ 48. Родство этимологическое и родство семантическое.
Таким образом, между этимологическим и семантическим
родством наблюдается постоянное противоречие, и в ка­
честве принципа классификации нужно выбирать чтонибудь одно. Однако объединение по этимологическому
признаку отражает только прошлое языка и никогда не
соответствует точно выразительной системе, характерной
для состояния языка в данную эпоху. Таким образом, наше
исследование может основываться только на семантическом
принципе. Множество недоразумений, порожденных этимо­
логическим принципом, не находит своего разрешения, а
стремление к аналогическим образованиям продолжает
оказывать такое сильное влияние именно потому, что наше
преподавание никак не решается прямо и недвусмысленно
отказаться от этимологического принципа. Тут следует
пересмотреть весь словарь, и п р а к т и ч е с к и е работы
в этом направлении были бы очень полезны. Во всяком
случае, учителям, преподающим лексику, не следовало бы
так уж слепо верить в педагогическую ценность этимоло­
гии; или, если они не могут целиком отказаться от этой
веры (и это действительно невозможно — см. § 75), им сле­
дует по крайней мере обращать внимание учеников на те
опасные случаи, когда формальное родство не поддер­
живается более смысловым — как это было сделано
выше.
Тема эта столь важна, что следует специально остано­
виться еще на одном ее чрезвычайно поучительном аспекте,
63

а именно на о м о н и м а х . Однако прежде всего необ­
ходимо уточнить значение термина.
§ 49. Этимологические омонимы. Известен смысл, кото­
рый обычно придается этому термину: омонимами называют
слова совершенно разного происхождения, которые слу­
чайно, в результате фонетических изменений, приобрели
одинаковое произношение, а иногда даже одинаковое напи­
сание. Это случай немецкого kosten в сочетаниях Geld
kosten «стоить денег» (от латинского constare) и eine Speise
kosten «отведать кушанья» (от латинского gustare); во
французском языке louer в louer un eleve «похвалить уче­
ника» (лат. laudare) будет омонимом louer в louer une maison
«снять дом» (лат. locare). Однако такие омонимы не инте­
ресуют нас даже в малейшей степени. И, кстати сказать,
то, что грамматисты придают этим чисто случайным обра­
зованиям такое большое значение, лишний раз свидетель­
ствует, что в преподавании языков все еще господствует
дух схоластики.
§ 50. Семантические омонимы. Наряду с такой омонимией
существует и другая, более важная и более тонкая с емантическая
о м о н и м и я . Под этим термином
мы понимаем такие случаи, когда два или несколько значе­
ний одного и того же слова потеряли всякую связь друг с
другом, то есть достигли максимального семантического
расхождения. Нетрудно заметить, что по крайней мере в
одном отношении эти омонимы, по сравнению с омонимами
типа louer, прошли прямо противоположный путь разви­
тия: при этимологической омонимии д в а различных по
происхождению слова приобрели т о ж д е с т в е н н у ю
ф о р м у ; а семантическая омонимия предполагает, что
о д н о и т о ж е с л о в о приобрело со временем
различные
з н а ч е н и я — столь различные, что
с точки зрения выражаемого ими содержания они уже не
имеют ничего общего. Если сравнить, например, два таких
слова, как tirer «тянуть» и tirer «стрелять» или decliner
une offre «отклонить предложение» и decliner un substantif
«склонять существительное», то создается впечатление,
что мы в каждом из этих случаев имеем дело с двумя сло­
вами типа louer, ибо по значению они уже не имеют ничего
общего между собой и сами слова никак не ассоциируются
в сознании говорящего. Разница (колоссальная для истории
языка и абсолютно несущественная для нас) заключается
64

в том, что омонимические группы tirer и decliner произошли
каждая из одного слова, которое когда-то раньше имело не
несколько значений, а всего одно.
Семантические омонимы лучше всего показывают, на­
сколько иллюзорно понятие слова, данного в письменном
начертании, и насколько эта иллюзия препятствует правиль­
ному пониманию системы выразительных средств. При
изучении иностранных языков стремление к наименьшей
затрате сил проявляется не только в произвольном сбли­
жении слов и в создании несуществующих семей слов:
оно толкает на отождествление к а ж д о г о слова изу­
чаемого языка с одним определенным словом родного
языка; и эта привычка подкрепляется обычаем учить слова
вне контекста, переводя их соответствующими словами
родного языка; однако ничто так не искажает общую кар­
тину словаря. Изучение омонимии помогает противостоять
этой пагубной тенденции.
§ 51. Омонимы и семантика. Само собой разумеется, что
самый термин «омоним» не следует понимать в слишком
буквальном смысле—не всегда можно провести четкую грань
между различными значениями слова. Никогда нельзя с
уверенностью утверждать, что значения такого-то слова
полностью или не полностью разошлись. Расхождение
может быть самым различным: от едва ощутимых оттенков
различия до полного разделения, которое только одно и
представляет собой омонимию в том смысле, в каком мы
ее понимаем. Семантика же не видит никакой принципиаль­
ной разницы между различием в оттенках и полным расхож­
дением. Дайте семасиологу слово point в его различных зна­
чениях, скажем, в таких, которые обнаруживаются в следу­
ющих предложениях: 1) La ligne droite est le plus court
chemin d'un point a un autre «Прямая есть кратчайшее
расстояние от одной точки до другой»; 2) Un point en litige
donne lieu a une discussion «Один спорный пункт вызывает
дискуссию»; 3) Je n'ai point d'argent «У меня совсем нет де­
нег». Семасиолог, которого этот вопрос интересует только в
историческом плане, обратит все свое внимание «а общность
происхождения, причины и последовательность смысловых
изменений.
§ 52. Омонимы и стилистика. Точка зрения стилистики
совершенно иная; стилистика относится к словарю так же,
65

как рядовой носитель языка, который живет и мыслит в
настоящем, а не в прошлом. Стилистика стремится понять
н е п о с р е д с т в е н н ы е и в то же время п о с т о я н ­
н ы е отношения между словом и мыслью; все, что в этих
отношениях выходит за пределы современного состояния
языка, для нее не представляет интереса. С этой точки зре­
ния вышеприведенные примеры интересны вот в каком от­
ношении: рядовой носитель языка ощущает некоторую связь
между первым и вторым значениями слова point (§ 50),
зато между третьим и двумя первыми он не видит ничего
общего. Хотя третье значение выражено теми же звуками и
теми же буквами, тут мы имеем дело с совершенно иным
словом: point «не, совсем нет» является абсолютным омо­
нимом point «точка, пункт». Для того чтобы показать всю
глубину пропасти, разделяющей значения омонимов, часто
достаточно совсем небольшого контекста, вроде только что
приведенных примеров. Сравните, например, la voix
humaine «человеческий голос» и la voix passive «страдатель­
ный залог»; le genie de Goethe «гений Гёте» и un officier du
genie «саперный офицер»; в немецком: einen Brief erhalten «получить письмо» и das Leben erhalten «сохранить
жизнь».
Из таких вот крайних и вполне очевидных случаев и
надо исходить в оценке промежуточных оттенков, вроде
тех, что мы находим в point (I) и point (2). Эти последние
мы тоже рассматриваем с иной точки зрения, чем семантика.
Семантика с в я з ы в а е т одно значение с другим, неза­
висимо от того, насколько живы ассоциации между омо­
нимами; мы же р а з д е л я е м их, насколько это возможно.
И не следует бояться того, что некоторые смысловые расхож­
дения бывает трудно отделить от полной омонимии; во вся­
ком случае, лучше разделять, чем сближать. Для начала
следовало бы собрать наиболее ясные случаи омонимии,
вроде тех, что мы привели выше. Зафиксированные в соот­
ветствующих работах, в частности в словарях, они послу­
жили бы для всех, и особенно для иностранцев, ясным ори­
ентиром в лабиринте сомнительных случаев.
§ 53. Омонимы и семьи слов. Наши наблюдения над омо­
нимами наводят еще на одно размышление относительно
этимологических связей и семей слов. Что же удивительного
в том, что родственные слова, представляющие, однако,
те или иные различия в их форме, особенностях произ66

ношения или написания, потеряли всякую этимологическую
связь, если значения одного и того же слова могут настолько
разойтись, что в результате возникают два или даже не­
сколько различных слов? Нечего удивляться, например,
тому, что facteur не имеет ничего общего с facture «фактура»,
поскольку само слово, взятое в его самом обычном значении
«письмоносец», является абсолютным омонимом двух дру­
гих, тождественных по форме слов (facteur de pianos «ро­
яльный мастер» и facteur du produit d'une multiplication
«множитель произведения»). Чтобы подытожить наше рас­
суждение, пользуясь все тем же примером, добавим еще
одно значение рассматриваемого слова, проявляющееся в
таком контексте: les principaux f a c t e u r s de la Revo­
lution francaise «основные движущие силы Французской
революции». Семасиолог немедленно свяжет это значение со
вторым (facteur du produit d'une multiplication «множитель
произведения»); нас же заинтересует совсем другое, а имен­
но, в какой степени современный француз, произнося это
слово в его третьем специальном значении, связывает его
в уме с арифметическими действиями, то есть ощущает ли
он это слово как образ. В данном случае мы склоняемся
к отрицательному ответу; но даже если бы эта связь суще­
ствовала, наш долг — не преувеличивать ее; пожалуй, мы
скорее склонны преувеличивать расхождение, то есть наста­
ивать более на различиях, нежели ,на связях — лучше при­
нять различия в смысловых оттенках за омонимические
расхождения, чем приуменьшить число омонимов. Впрочем,
подобные негативные рассуждения не представляют собой
радикального средства против этой опасности; это средство—
идентификация логических . понятий, содержащихся в
экспрессивных фактах (часть II).
§ 54. Игра слов *. Упомянем как лингвистический курь­
ез наглядный эффект, производимый игрой слов, когда
последняя основывается на искусственном восстановлении
этимологических связей. Вообще говоря, на этом основыва­
ется всякая игра слов, если только она не является грубым
каламбуром. Когда этимологически родственные слова
искусственно сближаются между собой, становится вдруг
* Перевод примеров, приведенных автором в этом параграфе, не
дается, так как все они представляют собой непереводимую игру слов. —
Прим. ред.
67

Особенно заметным, как бесконечно далеко они разош­
лись.
В современном немецком языке Vorurteil «предрассу­
док» не зависит от Urteil «суждение», однако разрыв между
этими словами ощущается острее, когда они сведены в
одной фразе: Urteil, nicht Vorurteil ist Denken. Игра слов,
как мы увидим в разделе, посвященном образной речи,
может также состоять в том, что полностью стершийся образ
представляется как живой. Именно к этому приему прибе­
гал — бессознательно, конечно,— тот слуга, который го­
ворил: «J'etais en service chez un aveugle, mais je n'ai pu у
rester: il etait trop regardant!» To же самое во фразе у Шатобриана: «Les douleurs ne sont point eternelles: il faut qu'
elles finissent, parce que le cоеur de l'homme est fini*.
Или у Доннэ в «Перелетных птицах», где об одном анархи­
сте говорят так: «Il vous fera tous sauter, et pas de joiel»
Знаменитое изречение «Le coeur a ses raisons que la raison ne
connait pas» основывается на игре слов, где raison выступа­
ет как омоним по отношению к самому себе.
§ 55. Межъязыковые обмены. Выше, в § 50, говоря о язы­
ковой инерции и о стремлении к аналогическим образова­
ниям, мы упомянули о той опасности, которую представляют
для начинающих упражнения на перевод, приучающие
искать неизменные и точные соответствия между словами
двух языков; даже опытные переводчики в конце концов под­
падают под влияние иллюзии «взаимозаменяемости» слов.
Следует признать, однако, что сами языки способствуют воз­
никновению этой иллюзии, являя нам образцы механичес­
кого перевода, созданные то ли под влиянием тенденции к на­
именьшей затрате сил, то ли просто в спешке, то ли, наконец,
из педантического стремления к точности. Во всех языках
имеется два больших класса такого рода слов: это з а и м ­
с т в о в а н и я и к а л ь к и . Нас они интересуют только
как еще одно убедительное свидетельство того, насколько
точка зрения стилистики отличается от точки зрения историко-лингвистических дисциплин.
Оба этих явления, то есть заимствование и калька, пред­
ставляют не только лингвистический, но и общественный
интерес, они являются символами и показателями культур­
ных обменов между народами, свидетельством влияния,
которое одни культуры оказывают на другие. Заимствова­
ния и кальки уже сами по себе достаточно убедительно
68

доказывают существование «европейского психического
склада», о котором речь шла в самом начале этой книги
(§§ 25-26).
§ 56. Заимствования. Всем хорошо известно, что такое
заимствованные слова; ими насыщены все современные язы­
ки. Немецкий язык, например, взял из латыни многие
слова, которые на первый взгляд вовсе не похожи на заим­
ствования. Это Schule (scola), Strase (strata), Laune (luna),
dichten (dictare), schreiben (scribere), kochen (coquere) и др.
Количество современных заимствований в немецком языке
не поддается исчислению; с каждым днем их становится
все больше и больше, и, несмотря на отчаянное сопротив­
ление некоторых лингвистов, они остаются в языке постоль­
ку, поскольку они удовлетворяют тем или иным насущным
потребностям. Вообще право отбора безраздельно принад­
лежит только самому языку; такие слова, как Каполе,
Kolonie, Klavier, Drama, Interesse, Prozess и др. будут
жить, пока останется необходимость в выражении обознача­
емых ими предметов и понятий или пока не изменится само
представление о последних.
§ 57. Кальки. Кальками мы называем слова и выраже­
ния, образованные механически, путем буквального пере­
вода, по образцу выражений, взятых из иностранного язы­
ка. (Так, например, по образцу латинского interrumpere
немецкий язык . создал unterbrechen «прерывать» или по
образцу французского cela ne laisse rien a desirer—es lasst
nichts zu wunschen ubrig «это не оставляет желать лучшего».
Исследование таких явлений только начинается, они еще
мало известны, и их нелегко отличить от параллельных,
независимых образований; так или иначе, явление каль­
кирования объясняет многое в языке *.
Прежде всего несколько примеров. Unterdrucken «угне­
тать, подавлять» не является самостоятельно образованным
сложным словом, это просто калька латинского supprimere; Gegenstand «предмет, объект» скопирован с objectum,
* Иногда это явление называют гибридизацией, однако последний
термин недостаточно точен и его трудно запомнить. Напротив, тер­
мин к а л ь к а очень прост; в собственном смысле это слово обозначает
точное механическое воспроизведение рисунка, исполненное от руки.
Его можно перевести немецким Abklatsct. — Прим, авт.

69

а греческое
отразилось во всех языках: латин­
ский создал кальку conscientia, германские языки извлекли
из него то, что впоследствии в современном немецком стало
Gewissen «совесть, сознание»; романские же языки просто
заимствовали латинское слово (фр. conscience и т. д.). Во
французском языке Иисуса Христа называют в библейском
стиле notre Rédempteur ~ «наш Искупитель» — это за­
имствование, восходящее к латинскому redemptor; Иисус
Христос и с к у п и л (a racheté) наши грехи — это калька
латинского redimere, которое в свою очередь было скаль­
кировано с греческого слова, употребленного в Евангелии.
§ 58. Распространение кальки. Прежде чем подвести
итог, сделаем три общих замечания:
J) При переводе с одного языка на другой калька ис­
пользуется, по-видимому, чаще, чем заимствование, в тех
случаях, когда необходимо передать общие идеи, абстракт­
ные понятия, чувства.
2) Языки, проявляющие склонность к словосложению,
как, например, немецкий, охотнее прибегают к калькиро­
ванию, чем к заимствованию, если иностранное слово само
является сложным.
3) Идиоматические выражения, обороты, состоящие из
нескольких слов, переходят из одного языка в другой
почти всегда в виде кальки.
§ 59.Общие черты заимствования и кальки. Было бы
ошибкой слишком четко разграничивать заимствование и
кальку; они отличаются по форме, но почти не отличаются
по происхождению и по своим основным свойствам; они
вызваны к жизни одной и той же причиной и играют оди­
наковую роль в пополнении словаря. Всякое влияние,
оказываемое одной культурой на другую — всевозможные
изобретения, общественные учреждения, обычаи, моды,
обмен идеями, взаимовлияние двух литератур и т. д. и т.п.—
все это выражается в языковых новообразованиях (специ­
альные термины, обороты и т. д.). И, что самое важное,
эти новообразования почти всегда неоригинальны; обыч­
но это заимствования или кальки, то есть продукты ме­
ханического перевода. Причиной столь глубокого взаимо­
проникновения языков не всегда является языковая инер­
ция; нередко эти наивные в своем буквализме переводы объ­
ясняются излишней щепетильностью, преклонением перед
70

традицией, боязнью исказить смысл; в этом отношении доста­
точно вспомнить язык Священного Писания: большинство
специфических для него слов и образов представляют собой
буквальные, механические переводы «слова божьего».
Небрежность переводчиков тут ни при чем — наоборот,
они старались исполнить свой труд с благоговейным тща­
нием и именно поэтому переводили, рабски следуя ориги­
налу, не решаясь ни на йоту отойти от него. Как бы то ни
было, при внимательном рассмотрении калька обычно ка­
жется лингвистической подделкой; с этой точки зрения, как и
со всех остальных, кальки не лучше и не хуже заимствований
и ровно в той же степени, что и последние, заслуживают
(или не заслуживают) нападок пуристов: происхождение и
современное употребление — разные вещи; закрепившись в
языке, и заимствование и калька уже не отличаются от
коренных слов данного языка. Немецкое Puhkt — заим­
ствование, восходящее к латинскому punctum; однако оно
вовсе не выглядит как иностранное слово и кажется таким
же исконно немецким, как Kunst или Zunft. С этим словом
язык образовал кальку: auf dem Punkte stehen, etwas zu
tun — по образцу французского выражения etre sur le
point de faire quelque chose «быть готовым сделать чтолибо»; это калькированное выражение кажется таким же
обычным, как «иностранное слово» Punkt.
В науке еще не оценены размах и значение этой формы
языкового влияния, которая обнаруживается в самых,
казалось бы, сокровенных уголках словаря; но вскоре ста­
нет ясно, что заимствование является всего лишь одним
из конкретных проявлений общей тенденции, к тому же
значительно менее распространенным, чем калька, и тогда,
быть может, проблема «иностранного слова» будет пересмот­
рена на более широкой основе. Калька призвана дать новый
толчок лексикологическим исследованиям; через пятьдесят
лет нельзя будет даже представить себе этимологический
словарь, который не отражал бы развития значений слов и
не содержал бы систематического анализа слов, внедрен­
ных в язык посредством перевода.
§ 60. Социальный и педагогический аспекты проблемы.
Поскольку эта проблема необычайно широка, необходимо
сделать еще два замечания.
1. Как уже было сказано, рассматриваемое нами явле­
ние представляет собой прямое следствие всевозможных
71

обменов между народами, развивающимися в русле евро­
пейской цивилизации; в свою очередь этот параллелизм
в выразительных средствах в огромной степени облегчает
духовное общение между нациями; несмотря на различие в
языках, он ускоряет распространение идей и укрепляет
общность психического склада.
2. С педагогической точки зрения насыщение языков
иностранными заимствованиями и особенно кальками спо­
собствует тому, что изучение языков нашего типа становится
работой значительно более легкой и одновременно гораздо
более механической, чем можно было бы думать; количество
взаимозаменяемых в различных языках слов настолько
возросло, что необходимость в активном умственном усилии
по существу сведена к нулю, вследствие чего изучение язы­
ка приобретает все более и более механический характер
(ср. § 2). С точки зрения общего развития ума, изучение
современных языков никогда не сможет заменить изучение
языков классических — даже если последние преподаются
плохо,— потому что сами формы античной мысли коренным
образом отличаются от форм мышления современного чело­
века, и вследствие этого для перевода любой фразы древнего
языка необходимо прежде всего тщательно разобраться в
выражаемой ею идее.
§ 61. Заключение; заимствования и кальки с точки зре­
ния стилистики. Но что же может дать стилистике изучение
заимствований и калек? Какова ее позиция в этом вопросе?
И почему вообще он возник в связи со стремлением к этимо­
логизации? Здесь, как и повсюду, где стилистика сталкива­
ется с историей языка, все различие заключается в точке
зрения; именно поэтому мы и уделили такое большое вни­
мание природе заимствований и калек. Что видит в этих явле­
ниях лингвист? Ответ не вызывает сомнений: его интере­
сует проблема их происхождения; из какого языка, каким
языком заимствовано данное слово, в чем причина заимство­
вания и какое заключение можно сделать из этих форм взаи­
мопроникновения языков. Стилистика же начинает с того,
чем кончает традиционная лингвистика: обращаясь к тому,
что происходит в мозгу говорящего в тот самый момент,
когда он выражает свою мысль, она констатирует по это­
му поводу, что, как уже было сказано в § 59, говоря­
щий не делает различия между коренным словом и словом
иностранного происхождения, при условии, конечно, если
72

последнее получило все права гражданства в языке. Если
немцу приходится делать выбор менаду Sache «вещь» и
Gegenstand «предмет», то даже при сознательном отборе он
не станет руководствоваться происхождением каждого
из этих слов; он не ощущает, что Sache — старое германское
слово, в то время как Gegenstand — калька латинского
objectum; точно так же, употребляя выражение sich vergessen (wie konntest du dich doch so vergessen! «как же ты
мог так забыться!») в значении «перейти границы приличия»,
он вовсе не думает, что воспроизводит аналогичный фран­
цузский оборот. Явления, которые не интересуют говоряще­
го, не должны интересовать и стилистику. Более того: нельзя
забывать, что с точки зрения стилистики исторический
подход к явлениям всегда опасен. В данном случае эта
опасность принимает следующую форму.
§ 62. Автономия заимствований и калек. Укоренившись
на новой почве, заимствования и кальки порывают свои
старые связи с родным языком и, как все прочие слова,
начинают жить своей собственной жизнью, развиваются,
претерпевают различные семантические изменения, причем
последние обычно не совпадают с теми, которые испытывают
те же слова в языке, из которого они взяты. Так, Umstand
скалькировано с латинского circumstantia и, следовательно,
по форме полностью покрывает французское circonstance
«обстоятельство»; однако соответствия между всеми значе­
ниями обоих слов нет, и если кто-нибудь вздумает переводить
одно слово другим во всех без исключения случаях, то это
неминуемо приведет к бессмыслице. Например, в выраже­
ниях mache keine Umstande «не церемонься» и in guten,
schlechten Umstanden sein «находиться в хороших, плохих
обстоятельствах» слово circonstance было бы неуместно.
Кроме того, заимствования и кальки дают производные
слова и сами могут подвергаться различным изменениям,
что также подтверждает их независимость. Так, если Musik
находит себе соответствие во всех новейших языках, то
musizieren «музицировать» принадлежит только немецкому;
Aufmerksamkeiten в смысле «предупредительность, за­
бота» может быть переведено на французский словом at­
tentions, которое, возможно, и послужило ему образцом;
но в выражении Das ist sehr aufmerksam von Ihnen «это
очень любезно с вашей стороны» оно обнаруживает нечто
новое, и дословный перевод уже не годится. Короче говоря,
73

кальки и заимствования представляют постоянную опасность
для стилистики, и только в этом плане они нас интересуют.
А опасны они, в сущности, по той же причине, что и любые
ассоциации, основанные на чисто формальном сходстве —
поэтому мы и говорим о них в настоящей главе.
§ 63. Музыкальная сторона экспрессивных фактов.
Нельзя не упомянуть о тех ассоциациях, которые звуки
изучаемого языка, музыкальная сторона слов вызывают
у иностранца. Не подлежит сомнению, что фонетическая
система языка, характерные для него сочетания гласных
и согласных, частота употребления некоторых звуков, не
встречающихся в родном языке, большая или меньшая
склонность языка к силовому или, наоборот, музыкальному
ударению и т. п.— все это так или иначе действует на ино­
странца, производит на него приятное или неприятное впе­
чатление. Это обстоятельство гораздо важнее, чем обычно
думают, ибо подобные ассоциации могут искажать общее
представление о языке в его живой и конкретной форме.
А то, что в данном случае имеет место искажение, совер­
шенно очевидно: ведь эти ассоциации субъективны; у того,
кто говорит на данном языке постоянно, подобные слуховые
впечатления почти никогда не возникают. Можно было бы
даже написать любопытное исследование, посвященное
вульгарным представлениям об «эстетической» ценности
и музыкальности различных языков; эти представления
основаны отчасти на сравнении с родным языком, а отчас­
ти—на предвзятых суждениях о народах, которые на
них говорят, на достоинствах и недостатках, которые
приписывают самим народам. Так, немецкий язык слывет
во Франции жестким и негармоничным; между тем испан­
ский, пользующийся совсем иной репутацией, во многих
отношениях не менее «груб», чем немецкий язык*.
* Какова же цена подобным суждениям, когда они высказываются
относительно мертвых языков! Обычно говорят, что древнегреческий
был очень музыкален и гармоничен — а что мы об этом знаем? Можно
предполагать, что своими глухими придыхательными он напомнил бы
нам тот немецкий язык, на котором говорят в Швейцарии, а свойствен­
ное ему музыкальное ударение произвело бы на нас весьма странное
впечатление, как будто люди не говорят, а все время поют какую-то за­
унывную мелодию. Количество примеров можно было бы умножить,
однако все это едва ли заслуживает более пристального внимания,—
Прим. авт.
74

§ 64. Звуки родного языка. Таким образом, следует от­
носиться с большой осторожностью к тому, что мы склонны
считать звукоподражанием в иностранных словах. Иногда
мы впадаем в подобные заблуждения и в отношении родно­
го языка, хотя и в меньшей степени, потому что в родном язы­
ке ассоциации между словом и мыслью преобладают над
всеми остальными и немедленно вытесняют те, которые идут
с ними вразрез. Сколько нелепостей говорится о соответ­
ствии звучания некоторых слов их смыслу, о якобы звуко­
подражательном характере этих слов!
В большинстве случаев это чистейшая иллюзия:
только з н а ч е н и е с л о в а п о б у ж д а е т нас
искать
з в у к о п о д р а ж а н и е в том
или
и н о м с о ч е т а н и и з в у к о в ; так, например, со­
звучие со смыслом нередко приписывается глаголу tinier
«звенеть»; однако его омоним teinter «красить», который
произносится совершенно так же, ни у кого не вызывает
подобных ономатопеических ассоциаций. Следовательно, мы
можем высказать более осторожное суждение (которое при­
дется не по вкусу «эстетам»), а именно, если звучание слова
может ассоциироваться с его значением, то некоторые
звукосочетания с п о с о б с т в у ю т чувственному вос­
приятию и вызывают конкретное представление; сами по
себе звуки неспособны произвести подобное действие.
§ 65. Звуки иностранного языка, Теперь понятно, по­
чему в иностранном языке, где для нас не существует столь
прочных связей между мыслью и речью, мы склонны пре­
увеличивать действительно существующие музыкальные
эффекты и выдумывать несуществующие. Тут мы имеем
дело с трудно уловимыми ассоциациями, в возникновении
которых большую роль играют индивидуальные впечатле­
ния; эти; ассоциации немного напоминают так называемую
народную этимологию (см. § 69). Глагол zwitschern «щебе­
тать» своим звучанием производит на меня гораздо большее
впечатление, чем на любого немца, однако в этом случае
иллюзия в какой-то степени оправдана значением слова. Но
что можно сказать о таком слове, как erklecklich «значи­
тельный», которое каждый раз кажется мне странным и
даже комичным, что отнюдь не оправдано его значе­
нием!
Все эти явления легко объяснить, исходя из принципа,
провозглашенного в § 37. Чем менее прочны ассоциации,
75

основывающиеся на значении, тем сильнее ассоциации
искусственные, вызываемые формой слова; этим и объясня­
ется тенденция приписывать подражательный характер
звукам отдельных слов. Каждый знает по личному опыту,
что имена незнакомых людей производят на нас приятное
или неприятное, порой комическое впечатление, а иногда
даже и просто раздражают, но что эти впечатления понем­
ногу стираются, когда мы знакомимся с самими людьми —
одна группа чувств вытесняет другую: сначала мы связы­
вали друг с другом одни лишь символы, а затем символ
ассоциируется с обозначаемым им предметом. То же самое
происходит с географическими названиями.

§ 66. Этимология в собственном смысле слова. Читатель,
надеюсь, помнит проведенное в начале главы (§ 34) разли­
чие между стремлением к этимологизации и этимологией
как лингвистической дисциплиной, изучающей происхож­
дение слов; будучи дисциплиной исторической, этимология
не входит в рамки нашего исследования и, более того,
никоим образом не мешает последнему. Она была бы опас­
на для нас, если бы мы были склонны заменять ею стихийно
возникающие ассоциации, как это делается обычно ин­
стинктивно, по инерции; но мы не подвержены этой склон­
ности. Разве простой француз, нелингвист, проявляет
хоть малейшее побуждение связать frele «хрупкий» и fra­
gile «ломкий», cretin «кретин» и Chretien «христианин»?
Не более, чем немец в отношении таких слов, как hubsch
«хорошенький, миловидный» и hofisch «придворный»,
Pacht «аренда» и Pakt «договор, пакт». Между тем каждая
из этих пар французских слов восходит к одной общей
форме; это так называемые дублеты; frele и fragile<лат.
fragilis и т. д. Так же обстоит дело и со словами, входящими
в состав идиоматических оборотов: француз, никогда не
занимавшийся специально лингвистикой, не задумывается
над смыслом каждого из элементов выражения avoir maille
a partir avee quelqu'un ~ «не поделить что-либо с кемлибо»; он воспринимает только общее и современное значе­
ние оборота.
Что же касается иностранца, то он впадет в ошибку
только в том случае, если попытается рассматривать
выражение, исходя из обычного значения составляющих
76

его слов: partir «уходить, уезжать», maille «петля»*; но
это будет уже не этимология, а, как и во многих других случаях, с т р е м л е н и е
к этимологизации.
§ 67. Этимология бесполезна для стилистики. Из всего
сказанного можно сделать некоторые выводы методологи­
ческого характера. Для этого вспомним еще раз, что только
живые и непосредственные языковые ассоциации имеют
значение для стилистики. Если немец, изучающий француз­
ский язык, не проявляет склонности связывать saupoudrer
«посыпать» и sel «соль» и, как и любой француз, не боится
сказать saupoudrer un gaieau de sucre «посыпать пирожное
сахаром»,— зачем пробуждать в нем давно угасшую ассо­
циацию, увеличивая тем самым и без того значительное
число таких неправильных представлений, порожденных
стремлением к этимологизации? Гораздо важнее сказать
ему, что saler «солить», salade «салат» и salaire «жалованье»,
происходящие из одного источника, сейчас не имеют ничего
общего друг с другом; это необходимо, потому что ино­
странец сам может установить связь между ними, что вовсе
не желательно. Иностранец вряд ли склонен сближать camp
«лагерь» и champ «поле», восходящие к латинскому campus,
поскольку их современное значение и звучание начальной
согласной различны; однако может случиться — и это
гораздо серьезнее,—что в производных от каждого из этих
существительных (camper, carnpement, campagne, decamper и др., с одной стороны, и champetre, champignon, Cham­
pagne, champagne, champion и т. п. — с другой) он усмот­
рит две отдельные семантически единые группы, что не
отвечает современному состоянию языка; действительно,
если camp «лагерь», camper «располагаться лагерем» и
carnpement «лагерь, лагерная стоянка» связаны друг с
другим, то campagne «равнина, поле» порвало всякие род­
ственные связи с ними, так же как и decamper «удирать»,
которое является фамильярным синонимом выражения par­
tir a la hate «поспешно уйти», причем образ свертываемого
лагеря никому даже не приходит в голову; более того, cam­
per в таком выражении, как camper son chapeau sur sa tete
«нахлобучить шапку», представляет собой чистейший омоним
* Кстати сказать, maille в приведенном выражении является
не чем иным, как этимологическим омонимом слова maille в его совре­
менном значении и восходит к лат. metallea. — Прим. авт.
77

(§ 49) того, другого camper. Во второй группе champ и
champetre «полевой, сельский» еще не окончательно ра­
зошлись, но champignon «гриб», champagne «шампанское»
и champion «чемпион» являются разобщенными звеньями
не существующей более цепи.
§ 68. Еще о семьях слов. Теперь окончательно вырисо­
вывается метод стилистического исследования этимологиче­
ских семей в классическом смысле этого слова (в § 45 речь
шла лишь о стихийно формирующихся группах слов). Бы­
ло бы ошибкой рассматривать вперемешку все слова какойлибо одной этимологической семьи. Возьмем в качестве
примера семью слов, восходящих к латинскому rota
«колесо».
Просматривая список, легко убедиться, насколько бы­
ло бы неправильно смешивать слова, помещенные здесь в
различных графах:
roue, rouer, roue, rouet;
rond (rotundus от rota), une ronde d'enfants, rondeau,
arrondir, arrondissement;
r6le, enroler, contr61e, controler;
rouler, rouleau, roulier, roulette, roulotte;
crouler (впрочем, связь этого слова с fouler не доказана),
s'ecrouler. (При этом мы, естественно, опускаем чисто уче­
ные образования, как rotation, rotatif и др., что как раз
не делается в обычных грамматиках.)
Итак, рассмотрим этот этимологический ряд. С первого
же взгляда ясно, что всякая связь утеряна между roue
«колесо» и rond «круглый», между rond и role «роль», между
role и rouler «катить, катиться»; однако гораздо важнее
выяснить, что rouer «колесовать» и roue как прилагатель­
ное «хитрый, пройдоха» тоже не имеют ничего общего
друг с другом, а гo1е и еnгolег «вербовать, привлекать на
чью-либо сторону» в зависимости от их значения * могут
быть отделены или связаны. Здесь мы не имеем возможности
рассмотреть подробнее этот вопрос; важно лишь помнить,
что и з у ч е н и е с л о в , в н е к о н т е к с т а
не
может
дать
никакого
результата; в
этом мы только что убедились на примере ro1е и enroler.
Точно так же нельзя утверждать, что rouer не связано с
* Слово role имеет также значение «список, реестр». — Прим.
ред.
78

roue —это было бы настолько же неправильно, как и ска­
зать без обиняков, что они сохраняют родственные связи;
истина заключается в том, что rouer в таком сочетании, как
rouer de coups «осыпать ударами», никак не ассоциируется
с roue, в то время как взятое в своем историческом значении
«колесовать» rouer сохраняет связь с существительным
roue. Слово — это не психологическая единица, а символ
суммы значений, которые необходимо классифицировать и
затем приравнять к фактам мысли; последнее возможно
лишь в контексте, где сама ситуация исключает всякую дву­
смысленность. Если изучение слов имеет своей целью под­
вести учащегося к знанию выразительных средств, этимоло­
гическая связь должна уступить главную роль семантиче­
ской связи между словами. С этой точки зрения следует
пересмотреть весь словарь, и если новая, семантическая
классификация будет осуществлена с учетом требований
практики, она окажется полезной даже на начальной ста­
дии изучения языка. Однако такая работа неизбежно пред­
полагает другую, которая и является радикальным сред­
ством против стремления к этимологизации, а именно:
идентификацию экспрессивных фактов (см. часть II).
§ 69. Народная этимология. Итак; всякая истинная
этимология не имеет для нас значения, если она не поддер­
живается смысловой близостью; наоборот, л о ж н а я
этимология, если она ощущается стихийно и непосредст­
венно, должна быть принята во внимание. Мы имеем в виду
так называемую «народную» этимологию; надо сказать,
что ее действие гораздо шире, чем принято думать, ибо она
включает в себя все более или менее неоправданные ассо­
циации, бессознательно возникающие у носителя языка.
Однако не стоит слишком углубляться в эту область, иначе
мы рискуем впасть в патологию языка или даже индивиду­
альной речи (см. об этом §21). Тем не менее мы можем бег­
ло рассмотреть этот вопрос, придерживаясь научно уста­
новленных фактов. Так, для очень многих французов «un
jour ouvrable» «рабочий день» — это день, когда магазины
открыты (un'jour ou l`on ouvre les magasins) — грубая эти­
мологическая ошибка, с которой, однако, нельзя не счи­
таться, ибо она живет в сознании говорящего; так или ина­
че, она имеет для нас большую ценность, чем настоящая
этимология (орегаге «работать»), которая утеряна; равным
образом тот, кто сближает souffreteux «болезненный» с
79

souffrir «страдать» (ложная этимология!), стоит ближе к
современному состоянию языка, чем тот, кто связывает
это слово с латинским suffracta «сломанная»; наконец, сек­
рет выразительности слова hebeter «одурять, ошеломлять»
заключается в том, что его связывают с прилагательным
bete «глупый» и глаголом abetir «оглуплять».
§ 70. Семантика и этимология. В состоянии ли мы сде­
лать этимологию действительно полезной для нас дисцип­
линой, призвав ей на помощь семантику, которая изучает
исторические изменения значений слов? Может быть, ло­
гичнее было бы изучать развитие слова в естественной по­
следовательности, ш а г з а ш а г о м , чем пытаться сразу
же возвести его к исходной точке? Это отнюдь не лишено
основания. Уже в наше время не может быть серьезной
этимологии без привлечения данных семантики. Можно
сказать, что стремление к этимологизации есть не что иное,
как тенденция игнорировать эволюцию значения слова;
терпеливо прослеживая этап за этапом этой эволюции,
можно значительно ограничить его действие. Подобный опыт
проще всего произвести с семантическими омонимами;
задача здесь заключалась бы в том, чтобы восстановить
промежуточные звенья ассоциаций. Если опыт проводится
на материале французского языка, то лучше всего исполь­
зовать «Dictionnaire General» *, который прослеживает
семантическую эволюцию слова тщательнее, чем любой
другой французский словарь. В качестве примера возьмем
два семантических омонима, два совершенно различных
значения глагола jurer, которые мы находим в следующих
сочетаниях:
1) je jure que je suis innocent «клянусь, что я невиновен»
и 2) le vert jure avec le bleu «зеленый цвет не сочетается
с синим». Семантика объясняет этот переход следующим
образом: jurer значило вначале «клятвенно утверждать
что-либо»; затем — «произносить имя божие в клятве»;
отсюда — «произносить имя божие как богохульство или
ругательство»; на основании этого значения могла быть
создана очень выразительная языковая метафора: deux
couleurs jurent d'etre ensemble ~~«два цвета не выносят
соседства, они проклинают друг друга»; затем метафора
* А . H a t z f e l d , A. D a r m e s t e t e r , A. T h o m a s , Dic­
tionnaire general de la langue francaise, II vol., Paris, 1900.—Прим. ред.
80

стерлась, и люди стали говорить, не имея в виду никакогоконкретного образа: le vert jure avec le bleu «зеленый цвет
не сочетается с синим».
Но, хотя все эти операции действительно исправляют
недостатки этимологии, они не вполне совместимы с духом
нашего исследования. Во-первых, они опираются на прош­
лое языка; во-вторых, они предполагают рассмотрение
только о т д е л ь н о в з я т ы х слов, а не их в з а и м од е й с т в и я в рамках определенного состояния языка,
характерного для данной эпохи; наконец, что важнее
всего, установленные в результате таких операций отно­
шения не являются стилистически точными, поскольку они
не спонтанны, а порождены размышлением; если бы эти
ассоциации были спонтанны, они представляли бы для
нас немалую ценность, но в таком случае семантика не могла
бы существовать как отдельная дисциплина; у каждого
носителя языка была бы своя «семантическая система».
Семантика восстанавливает связи, не существующие более
в языковом сознании; воссозданные таким образом ассо­
циации являются продуктом логического мышления, в то
время как те, что живут в голове каждого носителя данного
языка, стихийны, всегда в какой-то степени эмоциональны
и чаще всего бессознательны; это — «языковые чувства»,
которые стилистика должна выявлять, если они действи­
тельно существуют, и которые она не имеет права искус­
ственно воскрешать, если они стерлись.
§ 71. Иностранный язык нельзя изучать так же, как изу­
чают родной. В заключение этой главы несколько слов о
методах преподавания языков. Обычно люди, преподающие
иностранные языки, не только не сдерживают стремления
к этимологизации, но, наоборот, как будто специально его
поощряют и усиливают. Отчего это происходит? Зачем в
учениках старательно возбуждают эти ложные ассоциации
вместо того, чтобы бороться с ними? К чему заниматься на
уроках этимологией даже в строго научном смысле слова,
подвергая таким образом ученика опасности, которой сам
он мог бы благополучно избежать? Причину этого заблуж­
дения следует искать в другой методической ошибке ко­
торая породила уже немало бед, в с т р е м л е н и и с к о ­
пировать
методику
обучения
иност­
ранным языкам с методики
препода­
в а н и я р о д н о г о я з ы к а ; считается, что изучить
81

иностранный язык — это то же самое, что у п о р я д о ­
ч и т ь стихийное употребление родного языка. Разве мы
не знаем педагогов, утверждающих, что иностранец должен
изучать французский язык исключительно по учебникам,
написанным для французов? Правда, чаще всего заимст­
вуются лишь отдельные принципы методики преподавания
родного языка; но, к сожалению, большинство заимствуе­
мых принципов никак не способствует достижению постав­
ленной цели. К числу последних относится и изучение
этимологии.
§ 72. Важнейшие тенденции в методике преподавания
родного языка. Эта ошибка объясняется забвением одного
факта первостепенной важности. Дело в том, что р е в ­
ностная
забота
о чистоте
родного
я з ы к а должна прежде в с е г о с о ч е т а т ь с я
с инстинктом н а ц и о н а л ь н о г о самосо­
х р а н е н и я ; наше образование заставляет обращаться
к прошлому языка в большей степени, чем к его современ­
ному состоянию и к его будущему. Современное состояние
языка — это его повседневное функционирование, которое
прекрасно может обойтись без возбуждающих средств:
наоборот, тут необходима какая-то сдерживающая сила,
какой-то регулятор — слишком быстрое изменение языка
как средства общения, каковым он в первую очередь и яв­
ляется, представляет социальную опасность для данного
языкового сообщества. Поэтому преподавание родного язы­
ка опирается прежде всего на прошлое; именно прошлое
берут за образец, с тем чтобы сдержать стремление обновить
язык, которое может привести к тому, что от поколения
к поколению язык будет изменяться до неузнаваемости.
Однако мы слишком часто забываем, что условия меняются
коренным образом в зависимости от того, имеем ли мы дело
с иностранным языком или с родным; в последнем случае,
для поддержания непрерывности традиции, обучение без
всякого риска может обращаться к истории языка, этимо­
логии, семантике и неуклонно поддерживать правила ор­
фографии, которая также отражает лишь прошлое языка.
Требование чистоты языка, забота о хорошем слоге в уст­
ной и письменной речи порождены, в сущности, тем же со­
циальным инстинктом; все, что преподносится обычно под
громким именем искусства хорошего слога, ораторского
искусства и т. д., преследует одну-цель: дисциплинировать
82

говорящего, как-то задержать волну неологизмов и прочих
нововведений, которая захлестывает язык. При этом изуче­
ние истории родного языка не представляет никакой опас­
ности; естественные и современные языковые ассоциации
настолько прочно сидят в голове говорящего, что все ос­
тальные, которые на них наслаиваются, могут играть лишь
второстепенную роль. Прошлое не может восторжествовать
над настоящим; историческое изучение языка не наносит
ни малейшего ущерба целостности системы выразительных
средств; можно часами заниматься этимологией или читать
средневековые тексты, однако достаточно нескольких минут
живого разговора, чтобы стереть искусственные ассоциации,
которые уже начали было формироваться на поверхности
сознания.
§ 7 3 . Особенности изучения иностранного языка. При
изучении иностранного языка все происходит совершенно
иначе, и было бы величайшей ошибкой полагать, что обра­
щение к прошлому языка оказывает такое же благотворное
воздействие и вне данного лингвистического сообщества;
это значило бы забывать самое главное, а именно то, что
иностранец, которого заставляют делать подобные упраж­
нения, не может ничего противопоставить искусственным
ассоциациям, стремящимся укорениться в его сознании, и,
так как он безоружен, эти ассоциации немедленно выдвига­
ются на первый план. Таким образом, если учащийся не
вращается с самого рождения в данной языковой среде и,
следовательно, никак не застрахован от возникновения
ложных ассоциаций, применять исторический метод обуче­
ния чрезвычайно опасно.
§ 74. Рациональная классификация выразительных
фактов. Только к концу срока обучения, когда естественные
ассоциации становятся достаточно прочными, можно ис­
пользовать эти традиционные методы, столь опасные для
начинающих. По крайней мере так должно было бы быть в
идеале; к сожалению, этот методический идеал недостижим
или, вернее, еще не достигнут. Конечно, если всячески под­
рывать позиции этимологии, если бороться с ней с таким же
ожесточением, как мы боролись в этой главе, то нужно
найти ей какую-нибудь замену: ведь лексика любого язы­
ка— это целое море, и если не дать учащемуся никакого
спасательного средства, то он скорее всего просто утонет в
83

нем. А этимология — в этом ей нельзя отказать — дает
какую-то систему, и, пока мы не нашли другого способа
упорядочить изучение слов, придется довольствоваться тем,
что мы имеем. Ниже (часть III) я постараюсь показать, что
возможна иная классификация лексики, на основе прин­
ципа, который более соответствует действительному поло­
жению вещей и дает возможность превратить изучение слов
в сознательную работу, не навязывая при этом учащимся
ничего, что было бы чуждо современному состоянию
языка.
§ 75. Компромиссное решение вопроса. Однако, пока но­
вые методы преподавания еще не созданы и не утвердились
в практике, мы должны пойти на некоторые уступки тра­
диционным методам. Следует признать, что в любом случае
изучение иностранного языка, даже если оно производится
с научными целями, требует значительного напряжения
памяти, более или менее бессмысленного заучивания, то
есть почти механической работы. Невозможно поставить
учащегося в те же условия, в каких находится ребенок,
начинающий усваивать родной язык; чтобы заменить есте­
ственные процессы усвоения, мы вынуждены применять
какие-то искусственные средства. Последнее относится в
особенности к усвоению лексики: невозможно накопить
достаточное количество слов, особенно в начале обучения,
не уподобившись в какой-то степени машине. Поэтому един­
ственное, что остается, это сознательно пойти на некоторые
жертвы, немного поддаться течению, которое, казалось,
может увлечь нас в пропасть; изучение структуры слова и
семей слов все-таки настолько облегчает задачу, что мы
не имеем права не воспользоваться этим средством. И тут
нет никакого противоречия; опыт доказывает, что в этой
области не существует абсолютно совершенных методов.
Так, из моего собственного опыта преподавания древнегре­
ческого языка в гимназии я вынес убеждение, что усвоение
лексики этого языка становится непосильной задачей для
учащихся, если преподаватель полностью отказывается от
анализа слов по составу; то же самое можно сказать и о тех
новейших языках, которые сохранили определенную склон­
ность к свободному словосложению и словообразованию,
как, например, немецкий, русский и т. п. Вообще я ду­
маю, что в этом плане не стоит проводить никакого раз­
личия между языками, ибо нет ни- одного языка, который
84

вначале можно было бы изучать по-иному. Механическое
заучивание слов и правил есть неизбежное зло. Так же
обстоит дело и с переводом, со столь распространенными
упражнениями на перевод с родного языка на иностранный
и обратно, которые новейшая методика намерена исключить
из начального обучения,— без них нельзя обойтись, если
мы хотим дать учащемуся нечто большее, нежели весьма
приблизительное представление о значении слов и конст­
рукций.
§ 76. Переход к сознательному изучению языка. Главное
заключается в том, чтобы как можно скорее ограничить
вредное влияние этих чисто механических приемов, дать
понять учащемуся, что не в этом истина, приучить его по­
степенно к непредвзятому наблюдению над фактами язы­
ка, каковое лежит в основе наших методов исследования.
Эффективным противоядием могут оказаться свободный
пересказ и диалоги. Однако так называемый «интуи­
тивный» метод тоже нельзя принимать безоговорочно, ибо
он лишь с большим трудом приводит к цели, без надобности
усложняя задачу обучения. Кроме того, я не убежден, что
этот метод должен применяться уже на начальных стадиях
обучения; может быть, его следовало бы вводить несколько
позже, когда учащийся уже обладает достаточно ясными
понятиями в области грамматики и достаточным запасoм
слов, чтобы более свободно пользоваться своими знаниями,
не рискуя запутаться. Учащийся лишь постепенно начинает
стремиться к независимости, и не следует слишком поспеш­
но нарушать свойственную ему языковую инерцию. То
же самое можно сказать по поводу перевода: для начинаю­
щих он не может быть по-настоящему интересен, однако
его необходимо практиковать уже в самом начале, чтобы
закрепить основные понятия; отказаться от него безого­
ворочно никак нельзя. Лишь в дальнейшем и постепенно
перевод перестает быть чисто механическим упражнением,
и еще позже, значительно позже он может стать уже не
средством, а целью; но тогда он потребует уже применения
особой методики, которая, впрочем, будет не чем иным, как
практическим приложением взглядов, развитых в этой
книге, и которую я, возможно, когда-нибудь изложу под­
робнее, с примерами, руководствуясь при этом принципа­
ми, сформулированными в последней главе моего «Очерка
стилистики» (стр. 163 и cл.).
85

§ 77. Заключение. Слово — иллюзия. Прежде чем перей­
ти к следующей главе, необходимо подвести краткий итог
нашим наблюдениям. Если попытаться: сформулировать
в двух словах все предыдущие рассуждения, мы увидим,
что все сводится к вопросу: ч т о т а к о е
слово?
Мы сразу же сталкиваемся с двумя прямо противополож­
ными ответами в зависимости от точки зрения наблюдателя.
Письменность, орфография и история языка наталкивают
на мысль, что слово — это прежде всего, если так можно
выразиться, «зрительное» понятие. У человека, для кото­
рого данный язык не является родным, языковая инерция
и механический подход к речевым фактам усугубляют
последствия такого ошибочного взгляда; напротив, наблю­
дения над взаимосвязями между словом и мыслью свидетель­
ствуют о том, что в огромном количестве случаев «видимое»
слово есть иллюзия; графическая единица отнюдь не всегда
покрывает единицу мысли, независимо от того,.является
ли последняя конкретным представлением или абстракт­
ным понятием. Стало быть, слово вовсе не обязательно
представляет собой л е к с и ч е с к у ю е д и н и ц у,
если под этим термином понимать то, что в устном или пись­
менном контексте соответствует н е р а з л о ж и м о й
единице мысли.
§ 78. Проблемы выделения. Таким образом, уточняется
сама проблема выделения экспрессивных фактов, сформу­
лированная в § 18; пока она не нашла своего разрешения,
мы не можем приступить к идентификации.
При выделении экспрессивного факта имеются три воз­
можности: накладывая друг на друга единицу мысли и гра­
фическую единицу (то есть слово), мы убеждаемся, что они
или точно покрывают друг друга, или первая является
частью второй, или, наконец, вторая является частью пер­
вой. Иначе говоря:
1. Слово, данное в письменном начертании, покрывает
единицу мысли, то есть психологическую единицу; это
наиболее частый, наиболее бросающийся в глаза случай,
и он, к сожалению, заставляет забывать о существований
двух остальных. Действительно, не подлежит сомнению,
что огромное число слов, означающих предметы,— такие,
как с т о л , д о р о г а , д о м , огромное число существи­
тельных с абстрактным значением,-как д о б р о д е т е л ь ,
х р а б р о с т ь , огромное число прилагательных — такие,
86

как к р а с и в ы й , у р о д л и в ы й , наконец, не меньшее
число глаголов, обозначающих действие или состояние,—
такие, как х о д и т ь , ж и т ь , соответствуют единицам
мысли, при условии если эти слова взяты в одном опреде­
ленном значении, которое обычно является их о с н о в ­
н ы м значением.
2. Слово, представляя собой некое графическое един­
ство, содержит две единицы мысли; этот случай рассматри­
вается в § 42 и иллюстрируется примерами relire и cuilleгeе (§§ 41, 43).
3. Наконец, третья возможность: психологическая еди­
ница выходит за пределы графической и покрывает н ес к о л ь к о с л о в ; слово является лишь частью реальной
единицы, которая выступает в данном случае как фразео­
логическое выражение. Иначе говоря, если в каком-нибудь
словосочетании каждая графическая единица теряет час­
тично или полностью свое значение и только сочетание в
целом сохраняет отчетливый смысл, мы можем утверждать,
что имеем дело с фразеологическим выражением. Достаточ­
но одного примера, чтобы проиллюстрировать это явление;
возьмем адвербиальное выражение tout de suite, соответ­
ствующее немецкому gleich «тотчас»; ни одно из трех слов,
входящих в это сочетание, не сохранило своего значения,
но зато все выражение приобрело собственный смысл.
То же самое в немецких выражениях sofort, sogleich (so
fort, so gleich), auf der Stelle, im Nu «тотчас, немедленно»
и т. п. Все эти явления мы объединяем термином «ф р аз е о л о г и я » . Им посвящена следующая глава.

Глава

II

СТРЕМЛЕНИЕ К ЭТИМОЛОГИЗАЦИИ
И АНАЛОГИЧЕСКИМ ОБРАЗОВАНИЯМ
И ЕГО РОЛЬ В АНАЛИЗЕ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ
ВЫРАЖЕНИЙ
Краткое содержание. Речевые факты родного языка усваи­
ваются главным образом в ассоциациях и сочетаниях, объеди­
няющих по нескольку слов. Эти словосочетания могут быть
очень нестойкими, но в силу своей повторяемости они иногда
приобретают п о с т о я н н ы й характер и даже образуют
8?

неразложимые е д и н с т в а . Иностранец, изучающий данный
язык, должен «мыслить» эти сочетаний так же, как человек
для которого этот язык является родным. Между двумя край­
ними случаями (нестойкие сочетания и неразложимые единства)
располагаются переходные типы, так называемые ф р а з е о ­
л о г и ч е с к и е г р у п п ы (например, группы с усиливающим
определением и глагольные перифразы). Стилистика и искусство
хорошего слога подходят к явлениям фразеологии по-разному.
Фразеологические единства характеризуются определен­
ными в н е ш н и м и и в н у т р е н н и м и п р и з н а к а м и :
первые вытекают из формы сочетаний, а вторые (единственно
важные)—из того; как эти сочетания м ы с л я т с я говоря­
щим. Основными признаками являются следующие: тождествен­
ность всего выражения одному слову, забвение смысла состав­
ных частей (в частности, в выражениях, сходных по форме),
наличие лексических, семантических или синтаксических
архаизмов, эллиптическиe конструкции и т. п. — Языковые
штампы, то есть готовые обороты, пришедшие в обиходный
язык из литературы.
Рассмотрение явлений фразеологии завершает изучение
проблемы выделения экспрессивных фактов. Определение л е к ­
сической единицы.

§ 79. Как мы усваиваем слова родного языка. Мы имеем
возможность свободно оперировать экспрессивными фак­
тами родного языка прежде всего благодаря тому, что
постоянно ассоциируем их с представлениями или поняти­
ями, которые, возникая в сознании, в свою очередь вызыва­
ют в памяти соответствующие выражения; немалую роль
играет здесь и то обстоятельство, что к этим ассоциациям
почти всегда примешиваются те или иные чувства, которые
способствуют их закреплению (§§ 7 и 11); наконец третья
причина заключается в том, что нам гораздо легче запоми­
нать слова в сочетаниях, чем по отдельности. Эти словосо­
четания могут быть временными, нестойкими, распадающи­
мися на составные части сразу после того, как они были
образованы; но бывают и такие, которые обладают боль­
шим постоянством, и чем чаще они повторяются, тем они
устойчивее. Ничто так не способствует закреплению слов
в нашем сознании, как эти естественные связи между ними.
Мы никогда не смогли бы удержать в памяти, ни тем более
употреблять, всю массу известных нам слов родного языка,
88

если бы нам приходилось заучивать их поодиночке; объ­
единение слов в группы и эмоциональные ассоциации, свя­
занные с этими словами, — вот основные причины столь
быстрого усвоения родного языка. Каждое отдельное сло­
во — это петля тончайшей сети, которая соткана нашей
памятью из невообразимого множества волокон; тысячи
ассоциативных связей сходятся в каждом слове и расходят­
ся от него по всем направлениям. Таким образом, слова,
ассоциируясь друг с другом, запоминаются значительно
легче; с другой стороны, разнообразие ассоциаций дает
нам большую свободу в употреблении речевых фактов, по­
тому что эти ассоциации представляют не одну, а множест­
во возможностей сочетания слов.
§ 80. Различная устойчивость словосочетаний. Как уже
было сказано, некоторые слова обнаруживают тенденцию
к большей спаянности между собой, чем другие,— потому
ли, что само их сочетание как-то привлекает наше внимание,
или же потому, что выражаемая этим сочетанием мысль
производит на нас особенно сильное впечатление; в обоих
случаях отношение между фактом мысли и фактом речи
прочно запечатлевается в памяти и затем воспроизводится
в речи; когда же сочетание достигает наивысшей степени
спаянности, оно окончательно входит в язык как единое
целое. Таким образом, словосочетания могут представлять
различную степень спаянности в пределах между двумя
крайними случаями, а именно:
. 1 ) когда сочетание распадается немедленно после того,
как оно было создано, и составляющие его слова вновь
обретают полную свободу вступать в другие комбинации;
2) когда слова, в силу того что они постоянно употреб­
ляются в этом сочетании для передачи одной и той же мысли,
полностью теряют свою независимость, оказываются нераз­
рывно связанными между собой и имеют смысл только в
данном сочетании.
Ясно, что между этими двумя крайними случаями
можно обнаружить массу переходных случаев, не подда­
ющихся точной классификации. Последнее, впрочем, не
должно нас смущать: наш принцип исследования —ха­
рактеристика лишь ведущих тенденций, наиболее общих
и типичных случаев (§ 31); мы не стремимся к четкой клас­
сификации всей массы явлений. Сравним несколько соче­
таний с глаголом avoir -~ «иметь»; совершенно очевидно,
89

что в таком сочетании, как avoir une maison «иметь дом»,
глагол целиком сохраняет свою независимость; с другой
стороны, не подлежит сомнению, что он ее полностью утратил
в выражении avoir lieu «иметь место» (cet evenement а еu
lieu l'аппeе passee «это событие произошло в прошлом году»),
так же как и в немецком языке глагол finden в сложном слове
stattfinden, имеющем то же значение. Но если мы возьмем
такое выражение, как avoir de la chance ~«везти», букв.
«иметь везение», то можно ли утверждать, что тут мы имеем
дело с полностью связанным или, наоборот, с совершенно
свободным словосочетанием? Оба утверждения будут не­
верны.
Сочетания, прочно вошедшие в язык, называются ф р азеологическими
о б о р о т а м и ; мы будем на­
зывать ф р а з е о л о г и ч е с к и м и
г р у п п а м и те
из них, в которых отдельные слова еще сохраняют отно­
сительную самостоятельность, и ф р а з е о л о г и ч е с ­
к и м и е д и н с т в а м и те, в которых наблюдается пол­
ная связанность элементов.
§ 81. Необходимость изучения фразеологизмов. Стилис­
тика не может проходить мимо этих явлений, ибо выделе­
ние речевых фактов есть непременное условие их идентифи­
кации (§§ 18, 29.и cл.). С фразеологическими оборотами дело
обстоит так же, как c-отдельными словами: если их рассмат­
ривать не так, как они воспринимаются в родном языке,
исследование с самого же начала пойдет по неверному пути.
Тут нам угрожает та же опасность, какая таится в необос­
нованном расчленении слов (гл. I). Все зависит от того, как
«мыслятся» эти сочетания; ни по написанию, ни даже по
произношению иностранец не может решить, должен ли он
объединять «молекулы» того или иного фразеологического
оборота или же, наоборот, разделять их, как это ему под­
сказывает стремление к этимологизации. Придавая неза­
висимое значение каждому из трех слов, составляющих
выражение tout de suite «тотчас», он допускает ту же ошиб­
ку, что и человек, пытающийся понять смысл глагола entreprendre «предпринимать», переводя по отдельности entre
«между» и prendre «брать». Таким образом, если существуют
какие-то признаки или показатели связанности или разоб­
щенности элементов фразеологического оборота, то искать
их следует, во всяком случае, не в написании и даже не в
произношении.
90

§ 82. Примеры свободных сочетаний и фразеологических
единств. Рассмотрим несколько выражений, которые в зависимости от контекста расцениваются либо как свободные
сочетания, либо как неразложимые единства. Возьмем та­
кое предложение: Une foi qui se montre trop est une mauvaise foi «Вера, которую слишком выставляют напоказ,—
дурная верш. Очевидно, что в выражении mauvaise foi
прилагательное сохраняет полную независимость по отно­
шению к существительному и образует с ним свободное
и случайное сочетание; мы имеем дело не с одной, а с
двумя единицами. Однако в предложении La mauvaise foi
embrouille les affaires les plus simples «Недобросовестность
запутывает самые простые дела» не только смысл обоих слов
mauvaise foi отличается от смысла этого слова в первом
случае, но, что еще важнее, значение каждого из слов
невозможно выделить — они выражают вместе одну идею,
одно понятие; mauvaise foi —это просто синоним malhonnetete, deloyaute «нечестность, вероломство». Психологиче­
ски это одно слово, одна л е к с и ч е с к а я е д и н и ц а
(которую можно при желании назвать с о с т а в н о й
е д и н и ц е й ) . Аналогичное противоположение содержит­
ся в двух следующих фразах: Cet homme est fier dans le
bon sens du mot и Le bon sens suffit pour montrer l'absurdite d'une pareille entreprise «Это гордый человек в хорошем
смысле слова» и «Простой здравый смысл подсказывает, что
это нелепая затея»; в первом случае bon sens заключает в
себе две единицы, а во втором — только одну. Сравните
еще: Un parti pris n'est pas encore execute «Принятое ре­
шение — это еще не выполненное решение» и Il faut juger
les gens sans parti pris «Нужно судить о людях без предвзя­
тости»; здесь сочетание parti pris тоже выступает в двух
различных аспектах. Мы с полным основанием можем ска­
зать, что имеем дело с двумя омонимическими выражения­
ми, согласно определению, данному в § 50.
Нередко такое противопоставление двух значений созда­
ет игру слов и искусственно расчленяет фразеологиче­
ский оборот, неожиданно выявляя тем самым его един­
ство; так, когда мы говорим: Le sens commun est plus rare
qu'on ne pense «Здравый смысл встречается реже, чем это
обычно думают», или еще лучше: Le sens commun est moins
commun qu'on ne pense, мы неожиданно вспоминаем, что вы­
ражение sens commun образовано из двух слов, каждое из
которых тоже может иметь самостоятельное значение; од91

нако, если бы не этот смысловой контраст, нам бы и в голо­
ву не пришло искать значение каждого из элементов сочета­
ния.
§ 83. Переходные случаи. Фразеологические группы. Мы
еще вернемся к признакам, по которым иностранец смог бы
cудить о степени спаянности того или иного словосочетания.
Сейчас же, поскольку крайние случаи определены, скажем
несколько слов об одном переходном случае — о ф р а ­
з е о л о г и ч е с к и х г р у п п а х или о б ы ч н ы х со­
ч е т а н и я х . Не стремясь опять-таки к точной классифи­
кации множества неуловимых оттенков, мы ограничимся
тем, что наметим несколько ориентиров для дальнейшего
исследования.
Мы называем фразеологической группой или обычным
сочетанием такое словосочетание, элементы которого со­
храняют независимость, обнаруживая, однако, известную
близость между собой, так что вся группа имеет четко
очерченный контур и производит впечатление чего-то уже
виденного, знакомого, привычного. Вот пример такого
рода сочетания: malade «больной» и gravement «тяжело,
серьезно» являются словами, употребляющимися абсолют­
но независимо; однако для обозначения интенсивности бо­
лезни языковый обычай предписывает употребление одних
определенных наречий (например, serieusement, gravement,
dangereusement «опасно» и отвергает другие). Таким обра­
зом, gravement malade представляет собой тип обычного
сочетания. Чтобы дать читателю более четкое представление
о таких оборотах и показать произвольность языковой тра­
диции, напомним, что gravement имеет этимологический дуб­
лет (см. § 66) —grievement «тяжело, серьезно»; но, как ни
странно, последний с malade не употребляется; зато это
слово выступает как постоянное определение к blesse
«раненый»; при этом, однако, нет никаких оснований ут­
верждать, что причиной такого предпочтения является ка­
кой-нибудь особый оттенок смысла, присущий самому сло­
ву. Таким образом, gravement malade и grievement blesse
являются теми двумя примерами, которые резюмируют всю
проблему. Точно так же говорят: desirer ardemment «страст­
но желать» и aimer eperdument «страстно любить», причем
наречия в этих словосочетаниях не взаимозаменяемы —
нельзя сказать aimer ardemment и desirer eperdu­
ment.
92

§84. Фразеологические группы с усиливающим определе­
нием. Эти примеры представляют собой важную категорию
фразеологических групп, которые можно назвать г р у пп ы с у с и л и в а ю щ и м о п р е д е л е н и е м . Когда
абстрактное существительное, прилагательное или глагол,
сохраняя свою независимость, кажутся связанными в силу
обычая с другим словом, обозначающим качество, роль этого
слова нередко сводится к тому, что оно усиливает основное
значение существительного, прилагательного или глагола,
не добавляя никакого нового оттенка, не ограничивая и не
уточняя исходное понятие. Сочетания типа chaleur solaire
«солнечное тепло» или chaleur artificielle «искусственное
тепло» отнюдь не кажутся нам связанными, каждое из слов
сохраняет свою независимость; в данном случае мы наде­
ляем понятие тепла особыми качествами, которые совершен­
но определенным образом видоизменяют само понятие. Но,
говоря chaleur suffocante, accablante, tropicale, torride,
senegalienne ~ «жара томительная, нестерпимая, тропиче­
ская, знойная, африканская» и т. д., мы отдаем себе отчет
в том, что каждое из этих прилагательных не имеет другого
значения, кроме значения интенсивности, то есть служит
для обозначения высокой степени понятия жары; однако,
с другой стороны, каждое из прилагательных образует
с существительным chaleur обычное сочетание; это выра­
жения-стереотипы, которые приходится слышать и читать
на каждом шагу. К этой категории относятся и такие соче­
тания, как intimement lie «тесно связанный», diametralement oppose «диаметрально противоположный», refuser
categoriquement «категорически отказать», regretter amerement «горько сожалеть» и т. п. Эти сочетания являются
тем теснее связанными, чем большую степень интенсивно­
сти выражает добавляемое к основному слову прилагатель­
ное или наречие; так, привычные и постоянные сочетания
aimer sincerement, tendrement passionnement «любить ис­
кренне, нежно, страстно» менее спаяны, чем chaleur suf­
focante, accablante и т. д , потому что в первом случае мы
все-таки различаем определенные оттенки чувства, а во
втором — все сводится к большей или меньшей степени
интенсивности. Рассмотрим с этой точки зрения прилага­
тельные следующей фразы Шатобриана: Offrons le saint
sacrifice, et que chacun у apporte un recueillement profond,
une foi vive, une reconnaissance infinie et un coeur humilie.
~«Восслужим святую обедню, и пусть каждый возложит на
93

алтарь глубокую сосредоточенность, живую веру, бесконечную благодарность и смиренное сердце». Все прилагательные
представляют различную степень спаянности с существи­
тельным: infini «бесконечный» является в этом случае преж­
де всего показателем интенсивности; profond «глубокий»
и saint «святой» — почти обязательные определения к
recueillement «сосредоточенность» и sacrifice «обедня»; vive
«живая» связано менее прочно с существительным foi
«вера», a humilie «смиренный» вовсе не зависит от соеuг
«сердце», ибо обозначает совершенно особое качество. Ана­
логичные наблюдения можно сделать и в тех случаях, ког­
да мы имеем наречие, усиливающее основной смысл прила­
гательного или глагола (например fermement convaincu
«твердо убежденный», refuser categoriquement «категориче­
ски (наотрез) отказать» и т. п.
§ 85. Глагольные группы. Можно выделить еще один тип
фразеологизмов, который представляет собой переходную
ступень между фразеологической группой и абсолютным
единством. Мы имеем в виду обороты, представляющие со­
бой перифразы простых глаголов. Это чрезвычайно распро­
страненный случай —трудно найти более или менее упо­
требительный глагол, при котором не было бы равнознач­
ного составного выражения; наиболее частым и наиболее
показательным является такой тип сочетания, когда выра­
жение содержит существительное того же корня, что и со­
ответствующий глагол. Общеизвестно, что вместо vaincre
«победить» можно сказать remporter une victoire «одержать
победу», вместо decider «решить» — prendre une decision
«принять решение», вместо s'engager «обязаться» — prendre
un engagement «взять обязательство» и т. д. Здесь еще
труднее отличить обычные сочетания от абсолютных единств,
однако, как уже было сказано, такое разграничение для нас
не очень существенно. Тем не менее есть один признак, ко­
торый, не будучи постоянным, может, однако, помочь ра­
зобраться в примерах. Это — наличие или отсутствие артик­
лей le, la, un, une перед существительным глагольной пе­
рифразы. Если взять два выражения: avoir l'habitude
«иметь привычку» и avoir coutume «иметь обыкновение», то
можно убедиться на основании некоторых данных, что во
втором элементы спаяны между собой теснее, чем в первом.
Avoir 1'habitude может претерпевать различные изменения:
on a l'habitude de faire une chose «у нас есть привычка де94

лать что-то» — определенный артикль; on a une habitude
bonne ou mauvaise, inveteree, ancienne «у нас есть хорошая
или плохая, укоренившаяся, давняя и т. д. привычка» —
неопределенный артикль; возможен и обратный порядок
слов, можно сказать: l'habitude que j'ai prise, etc «привыч­
ка, которую я приобрел, и т. д.». С выражением avoir
coutume подобные операции невозможны: нельзя ничего
добавить или изменить в порядке слов. Я рассматриваю как
более или менее свободные сочетания такие обороты, как
recueillir des informations «собрать сведения», prendre des
renseignements «навести справки», jeter un coup d'oeil
«бросить взгляд», faire un tour ~«обойти кругом», jouer
un tour a qn «сыграть шутку с кем-либо»; напротив, мне
представляется, что мы имеем дело с единствами в таких
случаях, как battre en retraite «отступать», faire preuve
(de courage) «проявить (храбрость)», avoir peur «бояться»,
avoir faim «быть голодным», prendre note (d'une chose)
«принимать к сведению (что-либо)», avoir lieu de(seplaindre,
etc) «иметь основание (жаловаться и т. д.)», faire defaut
«отсутствовать», perdre connaissance «потерять сознание»,
tenir tete «противостоять чему-либо» и т. д. и т. п. Однако
наличие или отсутствие артикля —не постоянный признак:
такое выражение, как prendre la fuite «обратиться в бегство»,
представляет не меньшую степень спаянности, чем battre
en retraite. Как уже неоднократно было указано, мы отнюдь
не стремимся к четкой классификации и считаем, что в ис­
следовании надо руководствоваться в первую очередь интуи­
цией. Впрочем, в данном случае наиболее надежным кри­
терием будет идентификация оборота (см. часть II, гл. 3).
Само собой разумеется,. что существуют и другие типы
фразеологических групп, которые наблюдательный чита­
тель при желании сможет обнаружить сам; здесь же мы
хотели только охарактеризовать явление в целом.
§ 86. Неправильные группы. Изучение фразеологических
групп и вообще фразеологических оборотов имеет очень
большое значение для усвоения иностранного языка. Упо­
требление неправильных групп свидетельствует о том, что
иностранец еще недостаточно освоил изучаемый язык или что
он его выучил механически; то, что обычно называют
умением находить точное слово, имеет гораздо большее от­
ношение к сочетанию слов, чем к самим словам, и заключа­
ется чаще всего в том, что человек бессознательно находит
95

именно те сочетания, которые прочно вошли в язык. Ино­
странцы же употребляют неправильные сочетания, во-пер­
вых, потому, что воображают, будто слова, входящие в со­
став фразеологических групп, независимы друг от друга и
могут быть заменены синонимами; иностранец может ска­
зать regagner sa liberte «вновь достичь свободы» вместо
recouvrer sa liberte «вновь обрести свободу», потому что ощу­
тительной разницы между regagner и recouvrer нет, хотя в
данном случае употребление regagner является ошибкой.
Вторым источником подобных ошибок является так назы­
ваемая контаминация, когда две фразеологические группы
соединяют в одну; так, смешивая выражения etre delivre
de ses chaines ~«освободиться от оков»и sortir de prison
«выйти из тюрьмы», говорят: etre delivre de sa prison, что
неправильно. Впрочем, надо сказать, что подобные неточно­
сти свойственны не только иностранцам: природный фран­
цуз сам впадает в ту же ошибку, говоря: faire une chose
dans tel ou tel but «сделать что-либо с такой-то целью» по ти­
пу dans telle ou telle intention «с таким-то намерением».
§ 87. Обычные сочетания и литературный стиль. Таков
метод, которого надо придерживаться при изучении иност­
ранных языков. Надо сказать, что с точки зрения литера­
турного стиля вопрос' ставится совершенно иначе. Можно
возразить, чтo такая проблема не имеет отношения к нашей
теме; это действительно так (см. § 21 б); но мы снова подни­
маем этот вопрос только для того, чтобы лишний раз под­
черкнуть всю разницу между стилистикой и искусством хо­
рошего слога. Изучая стилистику, мы наблюдаем и конста­
тируем; обучая литературному слогу,— даем рекоменда­
ции и учим использовать в эстетических целях ресурсы
языка. В литературе чрезмерное употребление банальных
словосочетаний является одним из наиболее очевидных при­
знаков отсутствия оригинальности. Чем ярче выражена ин­
дивидуальность писателя, тем реже употребляет он всеми
неоднократно читанные и слышанные выражения, которыми
кишит низкопробная литература, в особенности газеты.
Настоящий писатель старается обновить обычные словосо­
четания, как он обновляет образы (§ 207). Нередко в совер­
шенно, казалось бы, оригинальном сочетании можно узнать
несколько переработанную фразеологическую группу; срав­
ните, например: Un grand silence sefit «Наступила глубокая
тишина» и Un grand silence tomba «Пала глубокая тишина»
96

В одном рассказе вместо faire naitre le desir «возбуждать
желание» Мопассан говорит: Sa conversation etait plutot
reposante et n'allumait point en nous un vif desir de repondre
«У него была скорее успокаивающая манера говорить, кото­
рая отнюдь не зажигала в нас желания отвечать». Индиви­
дуальный стиль избегает фразеологических групп, равно
как и выражений-штампов (см. § 99). Несколько ниже мы
увидим, что оттенок банальности, присущий фразеологи­
ческим группам, не обнаруживается в такой же степени
во фразеологических единствах, которые в силу постоянного
употребления стали равнозначны простым словам. Не­
трудно угадать причину этого явления: там, где словосоче­
тание окончательно закрепилось как таковое в языке, вся­
кая оригинальность теряет право на существование: мы не
можем ничего изменить в составе выражения prendre parti
pour quelqu'un «вступиться за кого-либо», точно так же, как
нельзя вместо promettre «обещать» сказать demettre «вы­
вихнуть» или permettre «позволять».
Мы достаточно долго задержались на обычных словосо­
четаниях; однако не следует думать, что мы советуем ино­
странцам, изучающим французский язык, в первую очередь
усваивать этот тип фразеологизмов — самую банальную
часть словаря; наш интерес к этим стандартным оборотам
объясняется тем, что их изучение подводит.нас к рассмот­
рению фразеологических е д и н с т в в собственном смыс­
ле слова.
§ 88. Фразеологические единства. Словосочетание обра­
зует фразеологическое единство, если составляющие его
слова утратили всякое самостоятельное значение — тако­
вым обладает только все сочетание в целом, причем значе­
ние это новое, не равное сумме значений его составных ча­
стей (что, впрочем, вытекает уже из самого определения).
Такую лексическую единицу можно сравнить с химическим
соединением. Поэтому единства легче выделить, чем фразео­
логические группы: иностранцы менее склонны переводить
их дословно; общий смысл единства воспринимается ярче,
и в речи оно воспроизводится без всяких изменений. Если
же единство является достаточно употребительным, то оче­
видно, что в этом случае сочетание равняется простому
слову. Таковы, например, адвербиальные выражения типа
tout a l'heure «сейчас», tout de suite «тотчас», a peu pres
«приблизительно», tout a fait «совсем», sans doute «конечно»,
97

sans cesse «без конца» и т. п. Изучение единств надо на­
чинать именно с таких выражений и от них уже переходить
к весьма многочисленным глагольным единствам.
Однако стремление к этимологизации представляет на­
столько серьезную опасность, что не будет лишним еще раз
предостеречь от него учащегося. С этой целью мы постара­
емся дать несколько практических указаний.
§ 89. Признаки фразеологического единства. Было бы
чрезвычайно полезно знать, какие признаки свидетель­
ствуют о том, что свободное сочетание превратилось во фра­
зеологическое единство. Некоторые из них мы изложим в
последующих параграфах, проводя при этом четкое разгра­
ничение между признаками, происходящими из формы вы­
ражения, и теми, которые вытекают из соответствия между
формой и мыслью, то есть из того, как мыслится данный обо­
рот говорящим. Первые мы назовем в н е ш н и м и, а вто­
рые — в н у т р е н н и м и . Внешние признаки малодосто­
верны или просто обманчивы; действительную ценность
имеют только внутренние признаки.
§ 90. Внешние признаки. Обычно считается, что мы имеем
дело с фразеологическим единством тогда, когда данное со­
четание удовлетворяет следующим требованиям: 1) оно
состоит из нескольких слов, п и ш у щ и х с я
раз­
д е л ь н о ; 2) слова эти расположены в определенном н еи з м е н н о м п о р я д к е и не допускают введения между
ними каких бы то ни было слов; 3) ни одно из слов данного
выражения н е м о ж е т б ы т ь з а м е н е н о д р уг и м. Однако, как показывает наблюдение, этих призна­
ков еще недостаточно для определения фразеологического
оборота — ведь все зависит от того, воспринимается ли он
говорящим как некое единство или как сочетание независи­
мых слов; с другой стороны, можно встретить ярко выра­
женные фразеологизмы, не отвечающие этим трем условиям.
Во-первых, в написании отдельные элементы фразеоло­
гического оборота могут слиться в одно слово, как в немец­
ком vielleicht «может быть», букв. «очень легко», француз­
ском toujours «всегда», букв. «все дни» или менее явно в
peut-etre «может быть». Этот случай не представляет, впро­
чем, никаких трудностей для понимания: поскольку глаз
привыкает «видеть» лишь одно слово, а сознание также не
склонно расчленять единство на его элементы. Немец вос98

принимает toujours как одно слово, точно так же как и
vielleicht; слова типа autour «вокруг», malgre «несмотря
на», parfois «иногда», partout «повсюду», pourtant «однако»
тоже представляются ему простыми единицами, потому что
восприятие значения как единого целого подкрепляется
орфографией. Этот случай можно даже рассматривать как
своего рода образец, дающий в н у т р е н н и й признак
целостности для других, синонимических сочетаний; доста­
точно сравнить autour и a l'entour «кругом», malgre и en
depit de «несмотря на» или антонимы как partout «везде»
и nulle part «нигде», чтобы убедиться, что эти последние
выражения, расчлененные в письменном начертании, на
самом деле представляют собой точно такие же единства,
как и те, чья целостность зафиксирована в орфографии;
таким образом, мы делаем первый шаг к тому, что является
для нас единственно важным — к правильному п о н и ­
м а н и ю фразеологизмов.
Во-вторых, элементы фразеологического оборота могут
быть отделены друг от друга прочими словами предложе­
ния, и от этого единство сочетания ничуть не нарушается.
Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить немецкие
глаголы с отделяемыми приставками; abnehmen остается
единством и в таких, скажем, контекстах, как Die Kalte
hat abgenommen~ «Мороз стал меньше», или nimmt ab
«становится меньше», в равной степени как и wird abnehmen
«станет меньше». Это чрезвычайно любопытное с точки зре­
ния психологии явление наблюдается также и во француз­
ском языке: вместо le premier venu «первый встречный»
можно сказать le premier homme venu «первый встречный
человек», причем исходное выражение от этого отнюдь не
потеряет своей целостности. Отрицание ne... pas—тоже
фразеологическое единство; вообще говоря, можно дока­
зать, что целый ряд синтаксических явлений представля­
ет собой не что иное, как расчленяемые фразеологизмы.
В-третьих, наряду с постоянной частью фразеологиче­
ский оборот может содержать п е р е м е н н у ю , то есть
некоторые слова оборота могут быть заменены другими без
нарушения целостности группы. Скажем ли мы un enfant
bien eleve или un enfant mal eleve «хорошо воспитанный ре­
бенок», «плохо воспитанный ребенок» —в обоих случаях
сочетание воспринимается как нечто целое. Нередко в ка­
честве переменной части оборота выступают самые различные
слова: так, например, мы говорим: regarder d'un air
99

mediant, severe, tendre «смотреть зло, сурово, нежно»
и т. д.; известно также, что французские наречия на -merit
происходят от фразеологических оборотов с переменной ча­
стью: fermement «твердо», lentement «медленно», ardemment
«пылко» и пр. восходят к латинским выражениям firma
mente (букв. «с твердым духом»), lenta mente, ardente mente
и т. д. Отсюда до чистого синтаксиса только один шаг; так,
понятие собственности или принадлежности выражается во
французском языке сочетаниями типа la maison de Paul
«дом Поля», где maison и Paul могут быть заменены любым
существительным, а предлог является постоянным элемен­
том сочетания; что же это такое, как не фразеологический
оборот с переменной частью?
• § 91. Внутренние признаки. Итак, внешние, формальные
признаки не являются достоверными признаками фразео­
логического оборота; внимание исследователя должны при­
влекать в первую очередь те данные, которые можно извлечь
из сопоставления мысли с ее словесным выражением. Эти
признаки гораздо более ценны, однако распознать их труд­
нее; кроме того, ни один из них не исключает ошибки, так
что безусловно доверяться им тоже не следует.
§ 92. Равнозначность выражения простому слову. Самый
общий признак, который заменяет собой все остальные,—
это возможность или невозможность подставить вместо
данного оборота одно простое слово — ниже мы будем назы­
вать его словом-идентификатором. Так, с точки зрения
логики (и только логики) prendre la fuite «обратиться в бег­
ство» тождественно fuir «сбежать»; battre en retraite «отсту­
пать» — se retirer (то же значение); maniere d'agir «способ
действия» —procede «прием»; en faveur d'un ami ~ «в пользу друга» — pour un ami «для друга» и т. д. Это тот прием,
который выше, в § 18, мы назвали идентификацией речевых
фактов; здесь мы не будем останавливаться на нем подроб­
нее, поскольку этому посвящена вся вторая часть книги
(и специально глава 3). Однако дело пойдет значительно лег­
че, если уже теперь постепенно приучаться заменять и объяс­
нять фразеологизмы простыми словами, равными по значе­
нию. При этом надо стараться подбирать такие слова, кото­
рые выражали бы ту же идею как можно более абстрактно,
в наиболее общей форме. Этот способ не вполне совершенен,
ибо он не дает возможность точно определить степень спа 100

янности выражений: идентификации простым словом под­
даются как фразеологические г р у п п ы (§ 83), так и
е д и н с т в а (§88); однако грубые ошибки все же исклю­
чены, так как сам способ покоится на логической рацио­
нальной основе.
§ 93. Забвение смысла составных частей. Прочие при­
знаки, которые нам предстоит рассмотреть, могут показаться
достаточно разнообразными, однако на деле все они сводят­
ся к одному очень простому факту: элементы утрачивают
смысл, становятся непонятными. В сущности говоря, сам
факт спаянности элементов фразеологизма доказывает, что
говорящий не думает об отдельных словах и нередко, сам
того не замечая, говорит просто бессмыслицу или такие ве­
щи, которые ни за что бы не сказал, если бы понимал, что
это значит. Ни один француз не думает о значении слов
maillе и partir в выражении avoir maille a partir avec
quelqu'un (см. § 66); ни один француз не решился бы ска­
зать jeter les yeux sur un objet «бросить взгляд (букв. гла­
за) на что-либо», если бы он ясно представил себе в этот мо­
мент, что значит реально глагол jeter. Это, пожалуй, пока­
жется парадоксом, и тем не менее можно утверждать еще
более парадоксальную вещь: было бы глубоким заблужде­
нием полагать, что при повседневном употреблении род­
ного языка люди осознают все, что они говорят или пишут;
говоря, мы сплошь и рядом произносим слова, не имеющие
для нас никакого смысла/и, сами того не зная, сохраняем
в своей речи множество языковых пережитков, значения ко­
торых мы не понимаем даже приблизительно. В известном
смысле иностранец, изучающий французский язык, «пони­
мает» его лучше, чем мы; я хочу сказать, что он восприни­
мает его более аналитически, чем мы, что,впрочем, является
мало завидным преимуществом, ибо при изучении фразео­
логии склонность к анализу так же вредна, как при изуче­
нии отдельных слов; слишком глубокие лингвистические
познания мешают проникновению в дух языка.
Как бы то ни было, многочисленные данные свидетельст­
вуют о том, что связи между элементами фразеологического
оборота не осознаются говорящим, точно так же как и зна­
чение самих элементов — образно выражаясь, механизм
заржавел. Названные признаки не дают возможности выде­
лить все без исключения фразеологические единства, но
они приложимы к подавляющему большинству случаев.
101

И каждый раз они показывают, что сознание говорящего свя­
зывает все выражение в целом с идеей, символом которой
оно является, и что эта связь заставляет забыть собствен­
ное значение каждого из элементов оборота. Во всех подоб­
ных случаях так или иначе наблюдается непонимание и
забвение. То теряется самый смысл слов, входящих в состав
оборота, то перестают ощущаться синтаксические связи
между словами.
§ 94. Фразеологизмы, сходные по форме. Рассмотрим
еще один весьма распространенный случай, в котором заб­
вение смысла элементов проявляется особенно явно; с дру­
гой стороны, на этих же примерах удобно показать истин­
ный характер в н е ш н и х п р и з н а к о в , о которых
шла речь в §90. Существует немало фразеологизмов, сходных
или даже тождественных по форме, которые тем не менее
коренным образом отличаются друг от друга по значению.
Возьмем два таких выражения: prendre parti pour quelqu'un
и prendre son parti d'une chose; первое означает «действовать
с кем-либо заодно, вступиться за кого-либо», а второе —
«смириться с чем-либо», следовательно, никакой смысловой
связи между этими выражениями нет. С другой стороны, с
точки зрения формы вся разница сводится к тому, что в од­
ном есть притяжательное местоимение son, а в другом его
нет; причем это последнее слово в современном языке вовсе
не влияет на значение оборота в целом; оно никак не «мыс­
лится» говорящим и самое большее служит отличительным
признаком выражения —подобно тому как приставка,
потерявшая самостоятельное значение, служит внешним
признаком, позволяющим отличить данное слово от других
слов того же корня; так, например, promettre «обещать»
отличается от permettre «позволять», admettre «допускать»
и т. п. только приставкой pro-, которая никак не определяет
в современном языке значение глагола promettre в целом.
С этой точки зрения надо рассматривать и многочис­
ленные обороты, в которых глагол меняет свое значение
в зависимости от того, какой предлог следует за ним: de
a, pour и употреблен ли вообще предлог. Так, например,
два глагола: pretendre une chose и pretendre a une chose
по смыслу не имеют почти ничего общего: первый значит
«заявлять, утверждать что-либо», а второй —«претендовать
на что-либо». Во втором случае предлог а составляет неотъем­
лемую часть глагола, точно так же его приставка pre-;
102

крохотное а, лишенное самостоятельного смысла, отли­
чает одно выражение от другого, подобно тому как pre-,
значение которого утрачено, отличает данный глагол от
tendre «протягивать», attendre «ждать» и т. д. Сказать,
что немецкому Anspruch auf etwas machen «претендовать
на что-либо» соответствует французское pretendre, — то же
самое, что утверждать, будто erlauben «позволять, разре­
шать» значит по-французски mettre «ставить, класть» и т. д.,
совершенно упуская из виду приставку per- под тем предло­
гом, что сама по себе она лишена всякого значения. То же
самое мы находим в глаголах типа avancer —s'avancer
«двигаться вперед» (переносн. смысл)—«продвигаться впе­
ред» (прямой смысл); в таком предложении, как Le travail
avarice «Работа двигается», глагол выражает идею успешного
развития, в то время как в сочетании L'ennemi s'avance
«Враг продвигается» s'avancer означает «продвигаться в
определенном направлении». Поэтому мы даже не имеем
права сказать, что prendre parti и prendre son parti или pre­
tendre une chose и pretendre a une chose представляют* собой
омонимические пары (см. § 50) —это такие же омонимы,
как mettre и permettre. Между тем фразеологизмы-омонимы
существуют: tenir (un baton) «держать палку» не омонимич­
но tenir a (la richesse) «стремиться к богатству», однако
последнее выражение является омонимом по отношению к
tenir a (une cause) «зависеть от какой-либо причины», гово­
ря о каком-нибудь событии. Есть лишь один способ избе­
жать путаницы, которая легко может возникнуть среди
такого множества почти не отличающихся друг от друга вы­
ражений: он состоит в том, чтобы заучивать фразеологиче­
ские обороты п о л н о с т ь ю , ничего в них не опуская,
и затем объяснять их при помощи слов-идентификаторов,
следуя указаниям, которые будут даны ниже (часть II,
глава 3).
§ 95. Архаизмы и устаревшие выражения. Важным при­
знаком фразеологического оборота является наличие в нем
а р х а и з м а . Но прежде всего необходимо выяснить зна­
чение этого термина. В нашем понимании архаизм —это
вовсе не то же самое, что устаревшее, редко встречающееся
слово, не говоря уже о том, что архаизмом может быть не
только слово. Когда речевой факт окончательно вышел из
употребления, он кажется нам при встрече искусственно
воскрешенным элементом какого-то мертвого языка; таков,
103

например, глагол occire, означающий tuer «убить»; это вы­
шедшее из употребления слово, смысл которого можно вы­
яснить лишь заглянув в словарь, производит на нас впе­
чатление чего-то безнадежно устаревшего.
Мы же понимаем под архаизмом совсем иное; поскольку
мы принципиально рассматриваем современное состояние
языка, не объясняя его при помощи истории, тот или иной
архаизм может попасть в наше поле зрения только в том
случае, если он еще ж и в о й . На первый взгляд это может
показаться парадоксом, однако присмотримся к фактам языка.Возьмем такое сочетание: brandir un baton en guise de lance
«потрясать палкой, как копьем»; оборот en guise de общеупо­
требителен, и, однако, существительное guise, которое ког­
да-то значило-maniere «манера, способ» является устарев­
шим; если неожиданно спросить современного француза,
что такое guise, он не ответит, хотя выражение en guise de
для него совершенно ясно. Здесь, следовательно, все дело в
том, что guise продолжает жить только благодаря своему
окружению, благодаря тому, что оно входит в состав фразе­
ологического оборота; таким образом, оно само становится
п р и з н а к о м фразеологичности данного сочетания. Вот
что такое архаизм в нашем понимании.
Но архаизмы обнаруживаются и во множестве других
случаев, где мы имеем дело отнюдь не с устаревшими слова­
ми. Так, существуют, например, с м ы с л о в ы е а р х аи з м ы. В выражении Il n'y a pas peril en la demeure ~ «Де­
ло терпит отлагательства» demeure находится в том же по­
ложении, что guise из предыдущего примера, с той только
разницей, что само по себе demeure — слово ничуть не уста­
ревшее, просто оно теперь не употребляется в том смысле,
в котором оно употреблено в нашем выражении (в значении
«ожидание»). Само слово не утеряно — утеряно только его
былое значение, но для нас никакой разницы нет, поскольку
в данном случае demeure выступает как омоним по отноше­
нию к самому себе (см. § 50). Но это не все: существует еще
один, самый важный тип архаизмов — а р х а и з м с и н ­
т а к с и ч е с к и й ; причем интересно, что он нередко слу­
жит образцом для создания неологизмов. Так, абсолютно
современное выражение faire panache «перевернуться»,
характерное для шоферского жаргона, содержит синтакси­
ческий архаизм —отсутствие артикля. Когда-то, на опреде­
ленном этапе развития старофранцузского языка, это было
нормой, но современный синтаксис не преминул бы восста104

новить артикль, если бы слова, составляющие выражение,
имели реально независимые значения, как в сочетаниях ти­
па faire du pain «печь хлеб», faire un compte ~ «подвести,
составить счет», faire le compte d'un client «представить счет
клиенту» и т. д. Отсутствие местоимения-подлежащего il
также является синтаксическим архаизмом и, следователь­
но, может служить признаком фразеологического оборота
(например, peut-etre «может быть», n'importe «неважно»
и т. п.); то же самое можно сказать о конструкциях, не соот­
ветствующих обычному порядку слов (например, La ville
fut prise sans coup ferir ~«Город был взят без боя»). Синтак­
сические архаизмы часто играют роль штампов или трафаре­
тов, по которым строятся новые фразеологические обороты;
таким образом, они размножаются, причем их «потомки»
всегда сохраняют наследственные черты, то есть, как и
исходные выражения, они могут быть только фразеологиче­
скими оборотами; на свободные словосочетания это явле­
ние не распространяется.
Итак, мы называем архаизмом речевой факт, который в
изолированном виде непонятен рядовому носителю языка и
может выступать лишь как составная часть устойчивого сло­
восочетания, элементы которого не воспринимаются гово­
рящим как самостоятельные слова — только все сочетание в
целом имеет определенное значение. Отсюда следует важный
вывод: архаизм, входящий в состав какого-либо словосо­
четания, служит признаком того, что данное сочетание име­
ет фразеологический характер. Конечно, это не во всех слу­
чаях так, и все же значение рассмотренного признака очень
велико.
§ 96. Архаизмы и преподавание иностранных языков. В
этой связи следует сделать два замечания, не совсем относя­
щиеся, прайда, к нашей теме.
1) Для лучшего усвоения синтаксиса современного ино­
странного языка полезно систематически обращать внима­
ние учащихся на все случаи его нарушения — правила го­
раздо легче усваиваются тогда, когда их изучают вместе с
исключениями; так, например, если в тексте встречается
выражение, в котором опущен артикль, следует напомнить
учащимся о необходимости его употребления во всех тех слу­
чаях, когда словосочетание не носит архаического характе­
ра. С другой стороны, архаический, а следовательно, и
идиоматический характер сочетания можно легко объяснить
10?

путем сравнения с соответствующей синтаксической кон­
струкцией живого языка.
2) Изучение пережитков прошлого в живом языке могло
бы послужить отправной точкой для изучения семантики,
этимологии и исторической грамматики; это был бы путь,
противоположный тому, которым идут обычно: не от про­
шлого к настоящему, а наоборот; не от фонетики к синтак­
сису, а от синтаксиса к фонетике; не от слова к мысли, а от
мысли к слову. С известной точки зрения такой путь представ­
ляется более естественным и рациональным, особенно для
изучения живого языка, поскольку в этом случае мы рас­
полагаем множеством вполне доступных, обыденных фактов.
§ 97. Забвение живых синтаксических связей; непра­
вильности. Среди прочих фактов, свидетельствующих о том,
что говорящий не думает о составных частях фразеологиз­
ма, следует упомянуть различные случаи нарушения зако­
нов современного синтаксиса; хотя в столь «упорядоченном»
языке, как французский, это явление встречается не слиш­
ком часто, все же можно без труда найти весьма показатель­
ные примеры. Так, прилагательные, входящие в состав фра­
зеологических оборотов, теряют способность к согласова­
нию: мы говорим, например: A quoi bon 1'ambition? ~«K че­
му здесь честолюбие?»; не только мужчина, но и женщина
может сказать: Je me fais fort de reussir ~ «Я ручаюсь, что
у меня это получится». Нарушается также согласование
времен, например: с'est pourquoi il ne reussissait pas ~ «вот
почему у него ничего не получалось». Прилагательные не­
редко располагаются не так, как предписывают правила
современного синтаксиса; например, une insigne mauvaise
foi «явная недобросовестность»; наречия появляются перед
такими словами, которые они не могут определять: une
jeune fille tres comme il faut ~ «Весьма благовоспитанная
девушка»; j'ai biеп peur «я очень боюсь» и т. д. и т. п.
Более того, мне кажется, что следовало бы регистриро­
вать неправильности, колебания в обычной речевой прак­
тике и даже орфографические ошибки. Любопытный пример
колебания представляет выражение des plus, обозначающее
превосходную степень; так нередко пишут un accueil desplus aimable ~ «чрезвычайно радушный прием» вместо
aimables, как это следовало бы ожидать, и говорят un
accueil des plus amical «чрезвычайно дружественный при­
ем» — во всяком случае, в наше время никто не решился
106

бы сказать un accueil des plus amicaux. Я оставляю в сторо­
не грубые ошибки вроде Qu'est-ce qu'il a 1'air? ~«Как он
выглядит?», Venez de plus bonne heure «Придите порань­
ше», une marchandise plus bon marche «товар подешевле»
и т. д.; безусловно, иностранец, изучающий французский
язык, должен избегать подобных оборотов; однако следует
постараться понять их характер и причины их возникнове­
ния, а причины эти действительно существуют, ибо— надо
ли повторять это еще раз? — никто не пишет и не говорит
неправильно только ради собственного удовольствия.
§ 98. Эллипсис, плеоназм, наличие производных слов,
фонетические признаки. Когда эллипсис не ощущается гово­
рящим, то есть когда сознание говорящего не стремится вос­
становить недостающее слово (или недостающие слова),
эллипсис является показателем того, что элементы сочета­
ния уже не воспринимаются по отдельности. Однако ни в
коем случае не следует смешивать явление эллипсиса во­
обще с эллипсисом, представляющим собой синтаксиче­
ский архаизм (см. § 95). Есть много ставших привычными
оборотов, в которых существительное когда-то было заме­
нено личным или адвербиальным местоимением (il, elle,
le, la, les, en, у); вначале эллипсис ощущался говорящим
и существительное подразумевалось — именно потому, что
его нетрудно было восстановить, исходя из контекста и си­
туации; l'emporter «одержать верх» означало когда-то
emporter (или remporter) le prix (de la victoire) «захватить,
взять награду (за победу)», однако теперь мы вовсе не ощу­
щаем, что в выражении l'emporter не хватает существитель­
ного, и в этом —принципиальная разница. Часто мы даже
затрудняемся ответить на вопрос, какое именно существи­
тельное входило когда-то в состав оборота; так обстоит дело
с выражениями il у va de ma vie «дело идет о моей жизни» и
en vouloir a quelqu'un «сердиться на кого-либо»; а кто может
точно сказать, что заменяет еп в выражении en pincer pour
quelqu'un, то есть «быть неравнодушным к кому-нибудь»?
Плеоназм, явление противоположное эллипсису, встре­
чается реже и не может считаться абсолютно достоверным
показателем фразеологизмов; однако в некоторых случаях
он достаточно убедительно свидетельствует о наличии це­
лостности сочетания — например, в таких выражениях,
как etre en lieu et place de quelqu'un ~ «быть на месте когонибудь», etre toujours par votes et par chemins «быть всегда в
107

дороге», une seule et тёте personne «одно и то же лицо»
и т. д.
Нет необходимости также останавливаться подробно на
производных словах. Так, например, bonhomie «доброду­
шие» уже само по себе доказывает, что bonhomme ~«добряк,
простак», букв. «добрый человек», является фразеологиче­
ским единством; существительное debonnairete «добродушие,
снисходительность» могло возникнуть только после того,
как сочетание de bon air «доброго вида» стало прилагатель­
ным debonnaire «добродушный, снисходительный»; произ­
водными словами такого рода являются и многие неологиз­
мы, которые не окончательно еще завоевали право на суще­
ствование, например, jemenfichisme «наплевательство»,
bienpublicard «политический деятель, демагогически пеку­
щийся об общественном благе—(«bien publique»)» и др.
Среди многих признаков фразеологического оборота
можно упомянуть также произношение. Однако слух ино­
странца редко бывает достаточно натренирован, чтобы уло­
вить эти весьма тонкие оттенки. Так, для особенно употре­
бительных фразеологических единств характерно несколь­
ко небрежное произношение, что объясняется устойчивым
характером этих выражений и стремлением к наименьшей
затрате сил; иногда достаточно произнести только часть
звуков, чтсбы обозначить сочетание, а остальные можно
опустить. Это легко проверить на опыте — вроде того, что
мы проделали в § 82. Так, например, наречие peut-etre
«быть может» сплошь и рядом произносится небрежно:
p't-etre и даже p't-et'; однако никогда, даже в самом беглом
произношении, подобное усечение не наблюдается, если
каждое из слов, peut и etre, имеет самостоятельное значе­
ние, как, скажем, в такой фразе: On se demande si reellement cela peut etre «Все задают себе вопрос, может ли это
быть на самом деле». Или еще: Vous viendrez, n'est-ce pas?
«Ведь вы придете, да?» — с произношением 'spas или даже
просто pas —и N'est-ce pas lui qui vient la-bas? «He он
ли это там идет?», где сочетание обязательно произносится
полностью.
§ 99. Языковые штампы. В заключение два слова о языковых «штампах»; они имеют прямое отношение к фразео­
логии и, кроме того, представляют собой связующее звено
между всеобщей речевой практикой и индивидуальным твор­
чеством, то есть фактами стиля (см. §21 б). Штампы —это
108

готовые обороты, нередко целые небольшие предложения,
частично соответствующие тому, что немцы называют
geflugelte Worte «крылатые слова»; в результате слишком
частого употребления они теряют всякую выразительность,
но все же в известных случаях могут сойти за оригинальные
выражения; непреднамеренное употребление таких обо­
ротов является признаком невысокой культуры; люди,
отдающие себе отчет в том, что представляют собой по­
добные выражения, употребляют их не иначе, как в шут­
ку — в этом случае мы имеем дело с фактами социальной
окраски и сознательным перенесением выражения, при­
уроченного к одной среде, в другую (см. часть V, гл. 3).
Чаще всего штампы являются выражениями литератур­
ного происхождения, которые когда-то были в моде и вошли
в обиход. В этом отношении чрезвычайно характерны тра­
диционные перифразы классической поэзии; найдется ли в
наши дни поэт, который рискнул бы употребить такие вы­
ражения, как astre du jour ~«дневное светило» или flam­
beau des nuits ~«светильник ночей», равно как и множество
других подобных оборотов, которыми в былые времена столь
охотно заменяли простое слово? Языковые штампы часто
представляют собой обрывки фраз известных писателей —
достаточно вспомнить Лафонтена, который обогатил оби­
ходный язык поистине неисчислимым множеством ходячих
выражений. Однако происхождение большинства штампов
весьма туманно, и именно эти штампы пользуются наиболь­
шим успехом у глупцов и педантов: их легче выдавать за
свои. Ведь языковый штамп—один из удобных способов
пустить, что называется, пыль в глаза и тем самым скрыть
бедность и неоригинальность стиля. Вместо et cetera или
ainsi de suite «и так далее» многие говорят J 'en passe et des
meilleurs ~«Я знаю еще и почище»; это цитата из Лафонте­
на; тот, кто говорит ее вполне серьезно,— человек по мень­
шей мере наивный, если не просто необразованный; чаще
всего ее произносят с улыбкой, полностью отдавая себе
отчет в ее окраске. Сказать о хорошей картине un pur
chef-d'oeuvre «настоящий шедевр»—это штамп; оратор,
называющий права человека les immortels principes de 89
«бессмертные принципы 89 года» —напыщенный пошляк
или прожженный демагог, спекулирующий на глупости слу­
шателей. Язык газет переполнен штампами -- да иначе
не может и быть: трудно писать быстро и правильно, не при­
бегая к избитым выражениям. Почитайте заголовки
109

отдела происшествий бульварных листков: если из реки вы­
удили утопленника, то сообщение об этом назовут не ина­
че, как «Macabre decouverte» («Зловещая находка»); альпи­
нист, погибший при восхождении, будет «une victime de
1'Alpe» («жертвой Альп»), каковые в этом случае обязатель­
но именуются «l'Alpe homicide» («смертоносные Альпы»).
Есть писатели, которые буквально специализировались на
штампах. Непревзойденным мастером такого жанра был и
остается Жорж Онэ; другие представляют в этом отношении
забавный контраст с самими собой; так, например, «Повесть
о бедном молодом человеке» Фейе целиком написана штам­
пами, между тем как в «Юлии де Трекер» их почти нет. За­
мечательная пародия на трафаретную политическую речь
есть у Флобера, в восьмой главе «Госпожи Бовари», а один
из персонажей романа, Омэ, — воплощенный штамп; лек­
цию, насыщенную языковыми штампами, пародирует Пайрон в пьесе «Скучающий мир» (действие II, сцена I).
§ 100. Заключение. Прежде чем закончить эту главу,
напомним еще раз нашу точку зрения на все затронутые
здесь вопросы. Изучение фразеологии и описанных выше
признаков устойчивости словосочетаний имеет целью при­
учить иностранца «мыслить» фразеологические обороты
так же, как это делает человек, для которого данный язык
является родным, то есть синтетически. Для этого необхо­
димо подавить в себе стремление к этимологизации, дейст­
вующее в этом случае совершенно так же как при расчле­
нении отдельных слов. И в том и в другом случае возмож­
ность выделения выразительных фактов находится под
угрозой;необходимо совершенно точно выделить выразитель­
ные факты, без чего невозможна правильная идентифика­
ция; проблема выделения выразительных фактов может
быть разрешена только в том случае, если мы выясним гра­
ницы и контуры л е к с и ч е с к о й е д и н и ц ы . Чита­
телю известно, что мы подразумеваем под этим термином
(см. § 77): мы называем лексической единицей всякий рече­
вой факт, который обладает полным и самостоятельным зна­
чением, то есть соответствует единице мысли — конкрет­
ному представлению или абстрактному понятию. Лексиче­
ской единицей может быть слово, часть слова или группа
слов (см. выше, § 78).
Однако тот факт, что лексическая единица сама по себе
обладает полным значением, отнюдь не исключает необхо110

димости уточнить это значение при помощи соседних эле­
ментов фразы; эти элементы, как чаще всего ислучается,могут значительно способствовать идентификации данного
выражения. Таким образом, естественный ход нашего иссле­
дования, который вплотную подводит нас к проблеме
и д е н т и ф и к а ц и и выразительных фактов, предвари­
тельно требует ответить еще на один вопрос: какую роль
играет о к р у ж е н и е речевого факта при идентифика­
ции?

ЧАСТЬ

ВТОРАЯ

ИДЕНТИФИКАЦИЯ
ЭКСПРЕССИВНЫХ
ФАКТОВ

Глава

I

ОКРУЖЕНИЕ ЭКСПРЕССИВНЫХ ФАКТОВ
Краткое содержание. Следует четко различать словосочета­
ния, необходимые для идентификации лексических единиц, и
словосочетания, которые сами образуют лексические единицы;
первые составляют к о н т е к с т , а вторые являются ф р а з е о ­
логическими
о б о р о т а м и . Хотя
предложение
тоже представляет определенное единство, его все же не сле­
дует смешивать с лексической единицей, которая может быть
выявлена только путем сугубо л о г и ч е с к о г о анализа.
Ошибки в идентификации, возникающие вследствие такого
смешения.
В понятие окружения экспрессивного факта входит не
только к о н т е к с т , но также с и т у а ц и я , м и м и к а и
и н т о н а ц и я . Но, несмотря на важность всех этих факторов,
в частности интонации, главную роль играет все же контекст.
Анализ окружения экспрессивных фактов должен занять свое
место в преподавании языка.

§ 101. Фразеология и контекст. Соображения, изло­
женные в предыдущей главе, помогут читателю лучше по
нять важное различие между фразеологией и контекстом.
Начнем с примеров.
Возьмем словосочетание gagner de l 'argent au jeu ~«выиг­
рать деньги в карты»; совершенно очевидно, что глагол
gagner «выиграть» выступает как неразложимый элемент,
он легко отделяется от соседних слов; следовательно, ga­
gner de 1'argent au jeu не является фразеологическим оборо­
том, gagner составляет независимую лексическую единицу.
Однако точный смысл глагола определяется только кон­
текстом; сам по себе он имел бы весьма неопределенное зна­
чение (ср. gagner sa vie «зарабатывать себе на жизнь»; gag­
ner l'estime de quelqu'un «завоевать чье-либо уважение» и,
112

наконец, омоним gagner la ville ~«взять верх»). Иначе об­
стоит дело с сочетанием gagner du terrain: здесь gagner уже
не имеет отдельного независимого значения; таковым обла­
дает лишь вся группа в целом, которую можно идентифици­
ровать простым словом avancer «продвигаться».
Таким образом, следует тщательно различать ф р а з е ­
о л о г и ч е с к и е о б о р о т ы , где все слова вместе взя­
тые выражают одно общее значение, и к о н т е к с т ы ,
то есть сочетания, содержащие несколько самостоятельных
лексических единиц, определяющих друг друга. Мы долж­
ны совершенно по-разному рассматривать сочетания faire
une faute «совершить проступок» и faire part d'(une nouvelle
a quelqu'un) «сообщить кому-либо (какую-то новость)»;
соответственно, идентификация этих сочетаний тоже даст
нам различные результаты; в первом случае faire представ­
ляет собой самостоятельную лексическую единицу (хотя и
определяемую контекстом), а во втором—оно является
уже не независимым словом, а лишь составной частью
фразеологического единства faire part de=communiquer
«сообщить». Итак, при выделении экспрессивных фактов
возможны две ошибки, которых одинаково следует избе­
гать: нельзя рассматривать контекст как лексическую еди­
ницу, точно так же нельзя рассматривать фразеологи­
ческий оборот как сочетание нескольких лексических еди­
ниц.
Конечно, не существует никакой четкой грани между тем
и другим типом словосочетаний — это совершенно естест­
венно вытекает из всего вышеизложенного, в частности из
соображений относительно различной степени спаянности
фразеологических оборотов (см. §80); так, выражение faire
part de представляет собой абсолютное единство, в то время
как gagner du terrain не обладает такой целостностью. Не­
зачем повторять еще раз, что наша цель — выдвинуть ряд
чисто практических рекомендаций на основе рассмотрения
крайних, наиболее типичных случаев.
§ 102. Лексическая единица и предложение. Как и в ка­
кой степени окружение лексической единицы, не являясь
составной ее частью, может определять ее содержание?
Неоднократно высказывался взгляд, что единицей речи яв­
ляется предложение, а не его составные части; вопрос этот
относится скорее к области философии языка, чем к стили­
стике. Произнося то или иное предложение, скажем Ой
113

est ma plume? «Где мое перо?», мы, бесспорно, ощущаем
его как некое единство; и говорящий, и слушающий воспри­
нимают сказанное как нечто целое; однако достаточно ма­
лейшего размышления, чтобы различить, что оно состоит
из вполне определенных составных частей, которые как та­
ковые и возникали в подсознании говорящего в момент про­
изнесения фразы. Следовательно, не будет ошибкой ска­
зать, что предложение представляет собой единство, но при
рассмотрении оказывается, что это единство подразделяется
на большее или меньшее количество речевых единиц, каж­
дая из которых соответствует единице мысли. Но ведь иден­
тификация экспрессивных фактов может основываться толь­
ко на сознательном анализе языкового материала, резуль­
татом которого должно быть сведение каждого элемента
речи к элементу мысли.
Это важнейшее различие часто проводится недостаточно
тщательно, особенно на начальном этапе лингвистического
анализа, что приводит к неправильной идентификации экс­
прессивных фактов и в конечном счете порождает ложное
представление о собственно стилистических явлениях.
В сущности говоря, здесь мы имеем дело с тенденцией, пря­
мо противоположной стремлению к этимологизации: если
при этимологизации наблюдается излишнее расчленение,
то в данном случае, напротив, имеет место отказ от необхо­
димого анализа; вместо того чтобы рассматривать лексиче
ские единицы, наблюдатель берет за исходную точку то бо­
лее или менее расплывчатое о б щ е е в п е ч а т л е н и е,
которое производит на него фраза или словосочетание.
Бальзак где-то описывает несчастных обездоленных ста­
рух, которые, сгорая от нетерпения и жадности, стоят в
очереди за бесплатным супом. Делается это в таких выра­
жениях: «Des vieilles affamees tendaient la tete comme des
chiens en arret devant la perdrix» (~«Голодные старухи вы­
тягивали шеи (букв. «головы»), как собаки, делающие стой­
ку перед куропаткой»).
Один мой ученик, желая идентифицировать экспрессив­
ные факты, содержащиеся в этой фразе, утверждал, что она
выражает идею жадности. Сказать, что это утверждение
совершенно неправильно, нельзя; однако оно не имеет ниче­
го общего с идентификацией: это просто впечатление, вы­
текающее не только из контекста в целом, но и из всей ситу­
ации отрывка и даже из всего романа. Эта ошибка порождает
другую, для нас отнюдь не новую: рассуждая таким об114

разом, мой ученик вторгался в область индивидуально-ху­
дожественного стиля; идя еще дальше по этому пути, он
пришел бы к рассуждениям относительно того, каким обра­
зом в этом отрывке Бальзак, используя ресурсы языка,
Сумел выразить свое л и ч н о е восприятие идеи жадности
и прежде всего, как он выразил ее с точки зрения л и т е р а т у р н о й, э с те т и ч е с к о й. Чтобы глубже усво­
ить это важнейшее различие, достаточно обратиться к § 21,
где сказано, что всякое индивидуальное сочетание экспрес­
сивных фактов выходит за пределы стилистики; более того,
всякое сочетание подобного рода, которое преследует эсте­
тическую цель, относится к искусству хорошего слога и к
литературе и, следовательно, еще дальше отстоит от круга
наших интересов.
В этой же Самой фразе Другой ученик выделял сочета­
ние tendre la tete букв. «вытягивать голову» и идентифи­
цировал его так: «сильное желание, настоятельная нужда,
жадность». Это ошибка того же типа, что и первая, но она
более очевидна, поскольку имеет более ограниченный харак­
тер; в сущности, тут не одна ошибка, а две: во-первых, вы­
деленное словосочетание не является фразеологическим обо­
ротом; это не лексическая единица — tendre и tete соответ­
ствуют двум отдельным представлениям; во-вторых, нельзя
смешивать действительный, обычный смысл этих слов и
впечатление, создаваемое контекстом; это впечатление не
вытекает как из слов самих по себе, так и из их сочетания;
оно порождается взаимодействием более сложных, более
тонких факторов, вызванных к жизни волей автора и при­
дающих выражению tendre la tete несвойственное ему сим­
волическое значение жадности; само по себе сочетание этого
смысла не несет. Тот же самый вывод можно сформулировать
иначе; можно сказать, что ученик неправильно определил
характер в ы р а з и т е л ь н о г о
с р е д с т в а (§ 18),
приняв сочетание tendre la tete за образ, тогда как оно вов­
се не является образом, ибо обладает вполне конкретным и
материальным смыслом; в этом контексте оно, так сказать,
заменяет образ, но это лишь благодаря Бальзаку, а не в си­
лу какого-либо свойства, внутренне присущего этому соче­
танию.
§103. Из чего складывается окружение экспрессивного
факта. Что следует понимать под окружением слова или,
шире, лексической единицы? Если рассматривать в основном
115

письменную речь, то можно подумать, что окруже­
ние — это только окружающие слова, к о н т е к с т (§ 101);
но как только мы переходим к устной речи, сразу обнару­
живается, что в понятие окружения экспрессивного факта
входит целый ряд слагаемых; контекст — лишь одно из
них, хотя и самое важное.
Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что кон­
текст не всегда позволяет правильно идентифицировать
лексическую единицу. В сочетании gagner de l 'argent au jeu
значение глагола gagner «выиграть» достаточно точно опре­
делено соседними словами. Но так обстоит дело далеко не
всегда. Вообразите, что вы идете по улице и видите, как
кто-то упал в грязь и вымазался с головы до ног; вы шутливо
замечаете, обращаясь к этому прохожему: Vous voila propre!
«Ну и чистый же вы!». Теперь напишите это предложение и
спросите у кого-нибудь, кто не видел всей сцены, что она
означает — если вы не поясните, в чем дело, то вполне воз­
можно, что ваш собеседник истолкует ее в смысле прямо
противоположном тому, который вы в нее вкладывали, ибо
сам по себе контекст ничего не говорит о том, что прилага­
тельное propre «чистый» употреблено и р о н и ч е с к и ,
в значении sale «грязный». Но благодаря чему обнаружива­
ется это ироническое значение? Во-первых, решающую
роль играют здесь реальные обстоятельства, в которых бы­
ла произнесена данная фраза, само действие этой сцены —
то, что принято называть с и т у а ц и е й . Но есть еще и
другой важный фактор — выражение голоса, и н т о н а ­
ц и я . В интересующем нас случае интонация, закреплен­
ная речевой практикой (как, впрочем, и все в языковой
системе), настолько выразительна, что даже без помощи ситу­
ации может уточнить смысл высказывания, то есть придать
слову propre «чистый» значение sale «грязный» (из контекста
этого понять нельзя). Но и это еще не все: выражение лица
говорящего, жесты, движения, обладающие общепонятной
символической выразительностью, то есть м и м и к а гово­
рящего— все это тоже может помочь идентификации. Рас­
смотрим подробнее два последних фактора.
§ 104. Мимика —это совокупность движений, которые
способны с а м о с т о я т е л ь н о выразить ту или иную
и д е ю (то есть л о г и ч е с к у ю сторону мысли), а также
то или иное ч у в с т в о . Однако мы ограничимся здесь рас­
смотрением мимики, с о п р о в о ж д а ю щ е й речь. Если,
116

например, я хочу получить, не вставая со своего места, од­
ну из книг, лежащих в разных местах в моей комнате, и
говорю кому-нибудь, находящемуся тут же: Apportez-moi
се livre! «Принесите мне эту книгу.'», то моя фраза имеет
довольно неопределенный смысл, и два из возможных фак­
торов окружения, контекст и ситуация, ничем не могут
помочь: ведь книг-то несколько. Зато указующий жест
достаточно точно обозначит именно ту книгу, которую я
хочу получить; мимика помогла восполнить неопределен­
ность моих слов и ситуации, в которой они произнесены.
Таким образом, моя мысль получает свое л о г и ч е с к о е ,
и н т е л л е к т у а л ь н о е выражение; Если при этом
мне не терпится получить требуемую книгу или если чело­
век, к которому я обращаюсь, раздражает меня своей мед­
лительностью, то оба эти чувства могут проявиться в повы­
шенной резкости жеста (и, конечно, в интонации); таким об­
разом, моя мысль находит и свое э м о ц и о н а л ь н о е
выражение и в конечном итоге оказывается полностью выра­
женной. Следовательно, мимика представляет собой под­
линное выразительное средство; так как это средство не
воплощено в словах, мы назовем его к о с в е н н ы м выр а з и т е л ь н ым с р е д с т в о м (см. часть VI, гл. 1).
Впрочем, этот термин не следует понимать в том смысле, что
косвенные средства действуют на слушающего менее непо­
средственно, чем слова,—как раз наоборот.
§ 105. Интонация. Все, что сказано о мимике, можно
сказать и об интонации, являющейся так называемой «зву­
чащей мимикой». В то время как мимика является средством
второстепенным, непостоянным и более или менее индиви­
дуальным, интонация играет гораздо более важную роль
и постоянно употребляется в разговорном языке. Прежде
всего необходимо четко разграничить и н т о н а ц и ю и
п р о и з н о ш е н и е — последнее лишено экспрессии и
имеет чисто механический, автоматический характер. Если,
например, во французском языке е в определённом положе­
нии произносится определенным образом в одном слове, то
во всех других словах, где оно находится в том же положе­
нии, оно будет произноситься так же, и эта фонетическая
закономерность не имеет никакого значения для выражае­
мой мысли. У интонации тоже есть свои законы, но они не
зависят от строения слова и непосредственно связаны с вы­
ражаемыми мыслями и чувствами,
117

В этой главе мы рассматриваем интонацию только как
фактор, определяющий значение; ниже мы изучим это явле­
ние и в другом аспекте (см. часть VI, гл. 2.).
Возьмем предложение Vous etes la «Вы здесь». Пред­
положим, что мы не видим его написанным с соответствую­
щими знаками препинания, а только слышим. В этом случае
лишь интонация раскроет нам его значение; в зависимости
от интонации предложение будет утвердительным или во­
просительным, будет выражать удивление, радость, жела­
ние, страх; причем в каждом из этих случаев выражение
голоса будет определяться закономерностями, установлен­
ными речевой практикой, подобными всем остальным зако­
номерностям языка, хотя их труднее установить и сформу­
лировать. Впрочем, интонация присутствует даже и там,
где она вовсе не необходима; мы не можем произнести сло­
ва, имеющие хоть какой-то смысл, без всякого выражения;
интонация —это постоянный комментатор речи, а следо­
вательно, и мысли; она сопровождает не только то; что мы
произносим вслух, но также и внутреннюю речь: нельзя
логически мыслить вне слов, следовательно, мысль тоже не­
сет интонацию — ту самую, с которой мы произнесли бы
выражающие эту мысль слова. Точно так же, читая про се­
бя, мы придаем определенную интонацию тексту—при
условии, конечно, что текст понятен. И знаки препинания,
в частности вопросительный и восклицательный знак,—
это не что иное, как попытки зафиксировать интонацию в
написании; в большинстве случаев их можно было бы опу­
стить без ущерба для смысла.
§ 106. Интонация и мимика в преподавании иностранных
языков. Систематическое использование только что изло­
женных наблюдений немало помогло бы преподаванию
иностранных языков; изучать языки стало бы и легче, и инте­
реснее: легче, потому что косвенные выразительные сред­
ства, как мы только что видели, тоже способствуют иденти­
фикации, и интереснее, потому что они носят не только ло­
гический, но и эмоциональный характер; они способствуют
слиянию чувств и эмоций с интеллектуальной стороной
высказывания, а ведь только благодаря такому слиянию
так называемые живые языки действительно являются жи­
выми. Умение наблюдать и использовать такого рода факты
следует прививать учащимся с самого начала обучения, и в
дальнейшем внимание к ним не должно ослабевать. В этом
118

отношении чрезвычайно полезным может оказаться инту­
итивный метод, если применять его, конечно, более рацио­
нально, чем это обычно делается. Привить такое умение не­
легко; преподаватель, задавшийся этой целью, должен оди­
наково хорошо владеть языком теоретически и практически;
он должен уметь исправлять ошибки интонационные, точно
так же как и грамматические. Анализ интонации может
иметь место на занятиях, когда текст читается вслух и когда
произносится наизусть. Точно так же не следует пренебре­
гать и анализом мимики.
Чрезвычайно плодотворным было бы изучение этих явле­
ний и в высшей школе; причем прежде всего следовало бы
точно определить отношения между фактами мысли и косв е н н ы м и выразительными средствами, после чего уже
нетрудно сделать и чисто практические выводы.
§ 107. Контекст в преподавании иностранных языков.
Мы уделили столь значительное место интонации и мимике
только потому, что обычно их значение учитывают недо­
статочно; важнейшим же фактором, определяющим значе­
ние лексической единицы, является контекст: именно он
дает нам наиболее многочисленные и наиболее достоверные
данные. Для систематического изучения экспрессивных
фактов контекст имеет во много раз большее значение, чем
все остальные элементы окружения. Уже неоднократно
говорилось, что новые слова следует учить лишь в контек­
сте и что заучивание отдельных слов противопоказано уча­
щимся. Этот принцип сам по себе превосходен, но применяют
его слишком мало и непоследовательно. Для того чтобы
получить положительные результаты, необходимы регу­
лярные занятия и разработанный комплекс методических
приемов.

Глава

II

МНОЖЕСТВЕННОСТЬ ЭКСПРЕССИВНЫХ ФАКТОВ
И КЛАССИФИКАЦИЯ СИНОНИМОВ
Краткое содержание. Выделение экспрессивных фактов
важно не само по себе, а как необходимая предпосылка их
о п р е д е л е н и я и и д е н т и ф и к а ц и и ; в свою очередь
идентификация интересует нас лишь как подготовительный
119

этап, позволяющий приступить к выяснению эмоциональной при­
роды выразительного (экспрессивного) факта, то есть к собст­
венно стилистическому исследованию.
В живом функционировании языка о п р е д е л е н и е м
редко пользуются, чтобы установить значение слова, которое
вообще, как правило, не выводится аналитически — чаще всего
оно определяется путем сопоставления данного выражения с
аналогичными, в частности с тем из них, которое выражает
идею в наиболее п р о с т о й и наиболее о б ы ч н о й форме.
Ассоциации, порожденные присутствием в памяти выражений,
аналогичных данному, создают своего рода бессознательную
синонимию, которую можно назвать ощущением м н о ж е с т ­
в е н н о с т и э к с п р е с с и в н ы х с р е д с т в ; это естествен­
ная база для систематического изучения синонимов; с другой
стороны, бессознательное сопоставление экспрессивного факта
с простым словом лежит в основе идентификации. Следова­
тельно, прежде чем выяснять различие между синонимами,
необходимо рассмотреть их общие, сходные черты —такой под­
ход соответствует естественному восприятию речи, то есть
инстинктивному ощущению множественности выразительных
средств, которое проявляется в многочисленных фактах живой
речи и обнаруживается в более систематической форме в пись­
менном языке, в частности в п е р и ф р а з а х и а н т и т е з а х .
Использование этих данных для классификации синонимов.

§ 108. Определение, идентификация и выявление стилистической окраски. В предыдущей главе мы показали, как
производится выделение экспрессивного факта; только пос­
ле этого мы можем перейти к о п р е д е л е н и ю и иден­
т и ф и к а ц и и . Эти две стадии работы не следует сме­
шивать друг с другом, равно как и с третьей, заключи­
тельной — выявлением стилистической окраски слова или
выражения.
а) Определением речевого факта мы называем операцию,
устанавливающую его точный логический смысл; б) иден­
тификация ставит своей целью связать данный речевой факт
с его логическим эквивалентом, приравнять его к простому
понятию; в) выявление стилистической окраски речевого
факта состоит в нахождении эмоционального элемента или
элементов, которые он содержит и которые определяют его
место в «выразительной системе языка». Значение речевого
факта устанавливается при помощи точного определения;
120

для идентификации необходимо найти слово, обозначающее
простое понятие, с которым мы связываем данный речевой
факт; наконец, стилистическая окраска определяется путем
сопоставления речевого факта с неким идеальным способом
выражения, достаточно типичным, чтобы служить материа­
лом для сопоставления; такими идеальными способами
выражения являются, с одной стороны, логический или рас­
судочный язык (см. следующую главу), позволяющий выде­
лить е с т е с т в е н н ы е эмоциональные оттенки, прису­
щие данному экспрессивному факту; а с другой стороны —
общий язык (часть V, гл. 1), позволяющий выделить то, что
можно назвать его с о ц и а л ь н о й окраской.
§ 109. Типичный пример. Чтобы понять все эти разли­
чия, достаточно обратиться к примеру, разобранному во
введении, в § 18. Возьмем еще один пример и еще раз по­
вторим весь ход рассуждения в его естественной последова­
тельности. Во фразеС'est un frele appui que le sien ~ «Он
довольно хрупкая опора» рассмотрим слово frele «хруп­
кий» — лексическую единицу, четко выделяющуюся из
всего контекста. Прежде всего определим его значение. Лю­
бопытно, что в первую очередь в уме возникает не определе­
ние, а аналогии: мысль инстинктивно ищет сходные выра­
жения, синонимы; перебирая нити ассоциаций, присущих
каждому носителю языка, мы объясняем frele с помощью
других прилагательных — таких, как faible «слабый»,
debile «хилый, немощный», fragile «ломкий, непрочный»,
chetif «чахлый, щуплый» и т. п. Но равнозначны ли эти
синонимы? Нет, и, рассматривая различия между ними, мы
невольно сводим их всех к faible. Наконец, сопоставляя
faible u frele, мы находим путем рассуждения (что очень
редко бывает в повседневной языковой практике), что
frele обозначает «вид слабости, характеризующийся отсут­
ствием сопротивляемости или прочности»; appui frele
«хрупкая опора» —это опора, которая может рухнуть при
малейшем толчке. Этой последней операцией мы даем о пр е д е л е н и е frele, то есть определяем его з н а ч е н и е.
Но почему мы сопоставляли frele именно с faible и поче­
му, что еще важнее, слово faible первым приходит в голову,
когда мы пытаемся определить значение frele? Потому что
это самое простое, самое общее и самое понятное слово,
которое содержит в зародыше все остальные слова синони­
мического ряда. Поэтому мы говорим, что прилагательные
121

frele, fragile, debile, chetif и т. д. располагаются вокруг
простого и основополагающего понятия faiblesse «слабость»;
то есть иначе говоря, мы и д е н т и ф и ц и р у е м все эти
слова словом faiblesse. Теперь доведем до конца наше рас­
суждение — ведь мы пока еще даже в малейшей степени не
определили стилистическую природу слова frele; для этого
его необходимо подвергнуть другому испытанию (ср. при­
мер из § 18). Если мы выясним, что frele отличается от
faible большим содержанием эмоциональных элементов,
если первое производит на нас большее впечатление, чем
второе, то мы сможем сказать, что определили один из есте­
ственных стилистических оттенков слова. Если же затем мы
установим, что в общем языке и разговорной речи слово
frele обычно не употребляется, что оно принадлежит к книж­
ному языку, вызывает представление о соответствующей
среде и тем самым является носителем определенной со­
циальной окраски — вот тогда мы сможем сказать, что оп­
ределили и другую сторону стилистической экспрессии
слова.
Этот комплекс наблюдений уже содержит в себе все то,
что читатель найдет в последующем изложении, и лишний
раз доказывает, что выделение и идентификация, будучи
необходимой частью нашей работы, представляют собой
лишь подготовку к подлинно стилистическому исследова­
нию, каковое имеет своей целью выявление эмоциональных
оттенков речевого факта и определение его места в вырази­
тельной системе языка.
§ 110. Множественность выразительных средств. Из этого
предварительного анализа вытекает, что определение, ка­
жущееся на первый взгляд простейшим способом установить
значение слова, на самом деле является операцией, почти
не свойственной живой практике языка, и которая, во вся­
ком случае, не может претендовать на первое место в естест­
венном ходе исследования.
На практике мы действительно редко прибегаем к опре­
делению, чтобы понять или объяснить другому незнакомое
слово. В обычной речи для этого чаще всего используются,
во-первых, ссылка на факты окружающей действительно­
сти и, во-вторых, синонимические слова и выражения.
Возьмем один пример, может быть, несколько нарочитый и
наивный, но очень показательный, потому что нам следует
предположить незнакомым самое употребительное слово.
122

Положим, у вас спрашивают, что такое «ходить»,— неу­
жели вы ответите, что это «передвигаться с помощью ног»?
Да, пожалуй, если вы преподаватель логики или языка.
И безусловно нет, если вы будете просто руководствовать­
ся при этом вашим языковым чутьем. «Ходить, — скажете
вы, — это то, что делает вон тот человек, видите?» Вы при­
бегли к сравнению, заимствованному из окружающей дей­
ствительности. А может быть, вы скажете иначе: «Ходить?
А это то, что вы делаете каждый день, когда идете из дома
на работу» — тот же самый случай. Наконец, вы можете
сказать и так: «Ходить? Это значит идти, шагать, передви­
гаться». Для нас особенно интересен этот последний случай.
Несмотря на традиционное «это значит», здесь мы имеем
дело не с определением, а с объяснением посредством сино­
нимов. Экспрессивные факты хранятся в человеческой па­
мяти не поодиночке, а группами, и таким же образом они
возникают в сознании в момент речи. В этом — зерно иден­
тификации и причина, по которой определение отодвига­
ется на задний план. Определение — это операция чисто
аналитическая, а идентификация —это завершение и одно­
временно систематическое, закономерное использование
естественного процесса. Мы пойдем по тому же пути, по
которому идет рядовой носитель языка в своей обычной ре­
чевой практике, от одного э т а п а к другому, и, как мне
представляется, от этого мы только выиграем.
Таким образом, каждый носитель языка очень четко,
хотя и бессознательно, ощущает факт м н о ж е с т в е н ­
н о с т и в ы р а з и т е л ь н ы х с р е д с т в , которые
группируются в нашей памяти вокруг соответствующих
представлений и понятий; это и есть бессознательная си­
нонимия, которую нам следует рассмотреть подробнее —
но, конечно, без излишнего догматизма, — чтобы создать
естественную базу для систематического изучения синони­
мов. Однако прежде всего скажем несколько слов о мето­
дах, которые нами здесь используются.
§ 111. Сходства и различия между синонимами. Одна из
распространенных методических ошибок заключается в том,
что изучение синонимов начинают с изучения различий меж­
ду ними, в то время как начинать следует с объединения их
в синонимические ряды и выяснения общего смысла, прису­
щего каждому ряду. Эта ошибка проистекает из тенденции
строить обучение иностранному языку по типу обучения род123

ному (см. § 71—73), хотя и в том и в другом случае это мо­
жет привести к самым печальным последствиям: преждевре­
менный и тщательный анализ различий между синонимами
вреден даже при изучении родного языка. У слишком юных
или плохо подготовленных учеников стремление к точно­
сти в словоупотреблении может привести к потере (и надол­
го) беглости и естественности речи. Но если в родном языке
повседневная речевая практика еще как-то нейтрализует
эти вредные последствия, то при изучении иностранного
языка они ничем не компенсируются.
С другой стороны, все факты свидетельствуют о том, что
в живой речи мы воспринимаем прежде всего то общее, что
связывает синонимы между собой и способствует тем самым
передаче мысли. В живой речи нам редко удается сразу,
без повторений выразить свою мысль. Конечно, это психо­
логическое свойство обнаруживается в различной мере у
разных людей; степень его зависит от культурного уровня
говорящего и от обстоятельств, но в целом оно имеет всеоб­
щий характер, ибо определяется самой природой челове­
ческого мышления и потребностями общения между людьми.
Во-первых, одной из причин повторения является тот
факт, что спонтанно зарождающейся мысли часто присущи
колебания; она выражается не сразу, а постепенно, шаг за
шагом, в процессе своего формирования; мы думаем вслух
или «говорим» свою мысль. Но не будем слишком подробно
распространяться по поводу явления, имеющего по сути сво­
ей патологический характер. Другой причиной повторе­
ний является наплыв чувств, сопровождающих речь; эти
импульсы проявляются в том, что мысль повторяется соот­
ветствующее число раз: сколько импульсов, столько и пов­
торений. Так, например, возмущенный отказ может
быть выражен в такой форме: Ah cа, non, par exemple,
jamais!~«ЧТО? Ну, уж нет, извините, никогда!»—что соот­
ветствует, по сути дела, четырем поп «нет». А ведь приведен­
ную фразу можно было бы еще удлинить.
Наконец,—последнее по счету, но не по важности, —
повторение является необходимым условием общения меж­
ду людьми; оно вызывается потребностью сразу донести
свою мысль до слушателя, что весьма нелегко; но этим дело
не ограничивается: надо еще внушить свою мысль собесед­
нику, для чего необходимо преодолеть его умственную
инерцию. Здесь, как и в предыдущих случаях, наблюда­
ются значительные различия, зависящие от человека и от
124

обстоятельств; однако сам по себе факт сомнений не вызы­
вает— достаточно послушать, как люди разговаривают
друг с другом в обычной обстановке.
§ 112. Повторения в письменной речи. Эти факты наблю­
даются также и в письменном языке, и это как раз один из
тех случаев, которые наиболее убедительно показывают, что
индивидуально-стилевые приемы представляют собой не
что иное, как упорядоченные и организованные тенденции
живой речи. С другой стороны, если в литературных тек­
стах мы находим те же повторы, что и в разговорном языке,
где мысль выражается, так сказать, импровизированно, то
само собой разумеется, что в живой речи они встречаются
гораздо чаще, поскольку отражают постоянную тенденцию
речи. Действительно, литературные тексты очень показа­
тельны в этом отношении; в них постоянно употребляются
для создания аналогичных эффектов разнообразные пов­
торы, сходные выражения, слова, имеющие общее значение, перифразы и т. д., причем делается это все нередко
с большим мастерством, так что говорить о простой небреж­
ности не приходится. Естественно, что в этом отношении
разница между писателями еще больше, чем разница меж­
ду отдельными носителями языка в живой речи, потому что
в первом случае ведущую роль играет сознательный подход
к языку. Однако наиболее значительная разница наблюда­
ется между различными жанрами — все зависит в первую
очередь от содержания.
Нижеследующие параграфы имеют целью показать,
каковы различные аспекты этого явления и как их следует
изучать, чтобы получить понятие о множественности выра­
зительных средств.
§ ИЗ. Формы повторения. Мысль может повторяться
или, вернее, варьироваться в самых различных формах.
Иногда это близкие по значению слова или обороты, сосед­
ствующие внутри одной фразы; иногда — части фраз, а
иногда и целые фразы. Эти повторяющиеся выражения
никогда не равны друг другу —что вполне естественно,
ибо в противном случае результатом этого явилась бы небрежность, тавтология, ненужный плеоназм. Если же
внешняя разница между выражениями настолько велика,
что повторение не представляется нарочитым, в таком слу­
чае имеются все основания рассматривать данную фразу
125

или данный отрывок с интересующей нас точки зрения.
Между повторением отдельных слов и повторением целых
фраз нет четкой грани; как мы скоро увидим, это и не столь
важно. Но все же лучше начинать с отдельных слов, кото­
рые следуют друг за другом и выражают одну и ту же идею
(например, C'est affreux, horrible, epouvantable! «Это страш­
но, ужасно, жутко!»); постепенно можно переходить к более
сложным случаям (например, C'est la, Messieurs, chose
mysterieuse, une de ces enigmes, dont nous n'aurons peut etre
jamais la cle. ~«Это, господа, нечто таинственное, одна из
тех загадок, которые мы, быть может, так никогда и не су­
меем разгадать»). Вот одна фраза В. Шербюлье, в которой
повторение отдельных слов сменяется повторением целых
словосочетаний: «Les blancs sont de toutes les races de la
terre la plus malleable, la plus flexible: c'est une argile plastique, capable de recevoir toutes les empreintes et de revetir
toutes les formes». (~«Из всех рас, населяющих земной
шар, белая раса является самой податливой, самой гибкой;
она подобна мягкой глине, на которой откладывается лю­
бой отпечаток и которой можно придать любую форму».)
§ 114. Перифраза и антитеза. Расширенная форма по­
вторения мысли называется в обычной терминологии п е р и ­
ф р а з о й ; однако под этим термином следует подразуме­
вать свободное и спонтанно рождающееся иносказатель­
ное выражение той же мысли, а не стереотипные перифра­
стические обороты, о которых шла речь в § 99.
Для того чтобы изучение этого рода фактов было плодо­
творным, следует отбросить всякую мысль о подражании;
мы должны наблюдать и только наблюдать. Наше наблюде­
ние должно быть настолько объективно, что в качестве ма­
териала можно рекомендовать именно тех авторов, которых
критики упрекают в злоупотреблении перифрастическими
конструкциями. По этому поводу, в частности, можно со­
слаться на книгу Альбала «Искусство хорошего слога на ли­
тературных примерах», где на стр. 160 и 220 упоминаются
писатели, страдающие излишним пристрастием к перифра­
зе. То, что автор работы называет антитезой — термином
в общем двусмысленным,— в значительной степени отно­
сится к охарактеризованному выше явлению.
Однако в первую очередь следует учитывать содержание
текста; не все жанры дают одинаково полноценный материал
126

для наблюдения. В простом рассказе о каких-то событиях
мы, естественно, не встретим столько повторений, сколько
их будет в популярном изложении отвлеченной темы; дей­
ствительно, в этом последнем случае, особенно если автор
так или иначе имеет касательство к художественной лите­
ратуре и обращается к широкой публике, можно заранее
сказать, что такого рода приемы будут употребляться по­
стоянно; естественно, что автор стремится установить кон­
такт со своим читателем и для этого старается представить
каждую важную мысль во всех ее основных аспектах; он
воздействует на читателя путем подбора выражений, сход­
ных по содержанию и различных по форме.
§ 115. Эксперименты на текстах. Однако это еще не все:
наблюдение можно без всякого труда дополнить опытом.
Надо взять какой-нибудь текст и подыскать для каждого
характерного выражения такой эквивалент, который со­
хранил бы мысль нетронутой; количество и разнообразие
синонимов, которые обнаружатся при опыте, будет поисти­
не удивительным. Полезно, если эта работа проводится как
подготовка к объяснению текста ученикам или если человек,
проводящий опыт, представит себе, что готовит текст для
последующего объяснения,— от этого опыт приобретает
более определенную, практическую направленность, ста­
новится более точным —ведь для объяснения какогонибудь необычного выражения другому лицу мы берем не
первые попавшиеся синонимы, а наиболее простые и наибо­
лее употребительные слова и обороты — это своего рода
потребность. Такое упражнение, которое должно прово­
диться в значительных масштабах, совершенно естественно
подводит к идентификации — о ней пойдет речь в следую­
щей главе. Наконец, если говорить о практической стороне
дела, следовало бы добавить, что нахождение синонимов
является одним из тех упражнений, которые наиболее спо­
собствуют развитию беглости речи как в родном, так и в
иностранном языке. Ограничимся одним примером.
Возьмем небольшой отрывок из И. Тэна, где основная
тема выражена уже в первой фразе, так что развитие ее лег­
ко проследить.
«Cette legerete empeche de vouloir fortement; cette
sociabilite empeche de vouloir par soi-meme. L'une affaiblit
l'energie des volontes, l'autre ote aux volontes l'initiative.
L'homme ainsi doue ne sait ni ouvrir la resistance, ni perse127

соч. стр. 274).
(~«Эта легкость не дает сильно желать; эта общитель­
ность не дает желать самостоятельно. Одно ослабляет жела­
ния, другое лишает их независимости. Наделенный этими
качествами человек не способен ни начать сопротивление,
ни продолжать его с достаточным упорством. Он легко ме­
няет свои убеждения и легко заимствует их у других. Он
склонен если не служить, то, во всяком случае, повиноваться.
Он охотно подчиняется если не тирании, то, во всяком слу­
чае, дисциплине».)
Итак, идея воли варьируется следующим образом: че­
ловек не способен сильно желать, у него нет воли, нет упор­
ства, он часто меняет свои убеждения, он склонен повино­
ваться другим.
А вот как варьируется идея самостоятельности: человек
неспособен желать самостоятельно, не умеет оказать сопро­
тивление, заимствует свои убеждения у других и подчиня­
ется дисциплине (или, точнее, власти) и т. д.
Ниже, в § 148, мы увидим, каким образом можно исполь­
зовать в подобных упражнениях идеологические словари.
Таковы факты, которые способны дать конкретное пред­
ставление о множественности выразительных средств, яв­
ляющейся, как уже было сказано, естественным основа­
нием для систематического изучения синонимии.
Соображения, изложенные в этой главе, могли смутить
читателя, стремящегося прежде всего к установлению чет­
ких различий между экспрессивными фактами; однако
оснований для беспокойства нет: все это лишь подготовка
к подлинному анализу и классификации, которые являются
также и нашей целью. Этому и посвящена следующая глава.

Глава

III

ИДЕНТИФИКАЦИЯ И КЛАССИФИКАЦИЯ
ЭКСПРЕССИВНЫХ ФАКТОВ
Краткое содержание. Идентификация относится к области
лингвистической логики; ее цель состоит в нахождении чисто
р а с с у д о ч н о г о выражения данной идеи, которое служит
128

для определения — по контрасту — э м о ц и о н а л ь н о й при­
роды речевого факта.
A. Для того чтобы идентифицировать экспрессивный факт,
надо найти его синонимы и сгруппировать их с точки зрения
объема понятий, то есть логических категорий рода и вида.
Идентификация всегда относительна. Она может оказаться
неправильной — вследствие неточного определения основного
понятия, содержащегося в данном речевом факте, или неудач­
ного подбора идентифицирующего слова. Хорошим средством
проверки могут служить логические антонимы
Б. Если л о г и ч е с к о е с о о т в е т с т в и е слова-иден­
тификатора данному речевому факту сопровождается к о н ­
т е к с т у а л ь н ы м , это значит, что мы нашли чисто р а с с у ­
д о ч н ы й с п о с о б в ы р а ж е н и я , то есть перевели рече­
вой факт на язык чистой идеи. Этот тип выражения частично
воплощен в н а у ч н о м я з ы к е и в языке о п р е д е ­
лений.
B. Речевые факты, равно как и выражаемые ими поня
тия, можно не только идентифицировать, но также и к л а с ­
с и ф и ц и р о в а т ь . Эта классификация, которую называют
и д е о л о г и ч е с к о й , отличается от так называемой т е м а ­
тической
классификации. Она частично проводится в
и д е о л о г и ч е с к и х с л о в а р я х . Эти словари обычно очень
далеки от совершенства и требуют значительной переработки
в отношении замысла, общего плана и расположения мате­
риала внутри каждой статьи. Подобно идентификации, клас­
сификация речевых фактов всегда относительна.
Г. Идентификация и работа с идеологическим словарем
могут быть использованы не только в исследовании языка, но
и в его преподавании.
От идентификации речевых фактов естествен переход к
изучению их стилистической окраски.

А. Подбор слова-идентификатора
§ 116. Цель и сущность идентификации. Для нас иден­
тификация речевых фактов является не самоцелью, а
только средством. Показать это —задача настоящей
главы.
Идентификация соответствует тому, что в логике назы­
вается нахождением простого понятия. Действительно,
129

идентифицирующее слово всегда соответствует неразложи­
мой единице мысли — конкретному представлению или аб­
страктному понятию. Этим соответствием и раскрывается
механизм идентификации: идентифицировать речевой факт
можно только таким словом, которое выражает содержащую­
ся в нем идею в самой простой, самой объективной и наибо­
лее абстрактной форме.
§ 1.17. Несколько примеров. Возьмем несколько рече­
вых фактов и последовательно проведем их через все этапы
идентификации. Возьмем их не в изолированном виде, а
в следующих контекстах: le denouement d'un drame «раз­
вязка драмы»; exposer son point de vue «изложить свою точ­
ку зрения»; des mouvements embarrasses «стесненные дви­
жения»; se sauver a toutes jambes «удирать со всех ног»;
avoir ses livres a portee de la main ~«держать свои книги
под рукой»; le legitime proprietaire d'un objet «законный
владелец какой-либо вещи»; avec 400 francs j'arriveri
«я обойдусь 400 франками».
Идентификация предполагает предварительное в ы д е ­
л е н и е экспрессивных фактов (см. § 77—100); мы не будем
возвращаться к этой операции. Очевидно, что в наших кон­
текстах есть л е к с и ч е с к и е е д и н и ц ы , состоящие
как из отдельных слов (denouement, drame, legitime arriver
и др.), так и из целых фразеологических оборотов (point
de vue, se sauver, a toutes jambes, a portee de). Итак, как
же приступить к идентификации этих речевых фактов?
§ 118. Нахождение синонимов. Сразу же и безошибочно
найти идентифицирующее слово почти невозможно, особен­
но при отсутствии опыта. Лучше всего начать с подбора
синонимов, пусть даже и бессистемного,— ведь именно этот
путь подсказывает нам повседневная речевая практика
(см. § ПО). Так, point de vue можно заменить без значитель­
ного искажения смысла такими словами, как avis «мнение»,
sentiment «чувство», idee «мысль», opinion «взгляд, мнение»,
maniere de voir «точка зрения, взгляд на вещи» и т. д.,
вместо se sauver можно сказать fuir «сбежать», s'enfuir
«убежать», s'eloigner «удалиться» — то же и в остальных
случаях. Остается выяснить, есть ли среди подобранных си­
нонимов такие слова, которые в каждом отдельном случае
отвечают всем условиям идентификации. Однако эти усло­
вия в свою очередь требуют уточнения, что может быть
130

достигнуто при помощи еще одной предварительной, очень
важной операции; мы имеем в виду установление родовых
и видовых различий между речевыми фактами.
§ 119. Род и вид. Это чисто Логическое различие лежит
в основе всякой классификации. В нашем случае задача сво­
дится к тому, чтобы среди подобранных синонимов найти та­
кой, который обладал бы свойствами, присущими всем
остальным и не содержал бы в себе ничего такого, чего нет
в других. Нетрудно понять, что эти общие свойства должны
иметь чисто рассудочный характер и никак не затрагивать
чувства; однако это чрезвычайно важное положение про­
явится со всей очевидностью лишь несколько позже. Здесь
мы ограничимся всего двумя примерами.
Предположим, что в качестве синонима к denouement
«исход дела, развязка» мы взяли слово fin «конец»; это сло­
во, бесспорно, представляется более простым и, так сказать,
более «идентифицирующим», чем denouement; в последнем,
правда, есть некоторые смысловые оттенки, которыми не
обладает fin; зато fin содержит то основное, что определяет
значение denouement и, с другой стороны, не обладает ни­
какими специфическими оттенками — ни смысловыми, ни
аффективными, которые были бы присущи только ему. Возь­
мем еще один синонимический ряд: embarrasse «стесненный»,
empetre «связанный» (переноси.)," gauche «неуклюжий,
нескладный», maladroit «неловкий»; последнее слово этого
ряда лучше, чем все остальные, отвечает требованиям, предъ­
являемым к слову-идентификатору; остальные же значитель­
но менее пригодны для этой роли, и происходит это оттого,
что все они обладают в большей или меньшей степени каки­
ми-то индивидуальными оттенками, что несовместимо
с понятием идентификации. Отметим, что здесь эти оттенки
имеют главным образом эмоциональный характер.
Таким образом, в языке есть, если так можно выразиться,
«родовые слова» и «видовые слова». Различие между этими
двумя типами речевых фактов лежит в основе всякого изу­
чения синонимии. Любое объяснение любых тонкостей не
имеет никакого смысла, если рассматриваемые слова и вы­
ражения не сгруппированы предварительно вокруг одного
слова, выражающего основной смысл, общий для всех сино­
нимов, причем в наиболее объективной, наиболее рассудоч­
ной и наименее эмоциональной форме.
131

§ 120. Идентификация и синонимические словари. Эта
Весьма тонкая операция, от которой зависит успех всех
прочих, была бы значительно облегчена, если бы можно было
рассчитывать на помощь синонимических словарей; но об
этом нечего и думать. В большинстве случаев даже лучшие
из них никак не принимают в расчет только что установлен­
ный нами принцип группировки, всем им не хватает систе­
мы, методической последовательности, без которой синони­
мия никогда не выйдет из стадии дилетантских руководств,
«самоучителей светской беседы». Обычный словарь синони­
мов даст вам какие-нибудь сверхтонкие различия между
affecter de и se piquer de (например, affecter или se piquer
d'avoir du genie «бахвалиться своей талантливостью, при­
писывать себе талант»), но все это будет напрасный труд,
потому что эти два глагола, обладая каждый определенной
стилистической экспрессией, не могут объяснить друг дру­
га; для этого необходимо какое-то третье слово, выражаю­
щее общее для первых двух значение; тогда было бы воз­
можно дать определение, а следовательно, и сопоставить
эти слова. Однако эта работа достаточно кропотливая и
нелегкая; она требует немалых раздумий и поисков — от
синонима к синониму, от одного упрощения к другому.
Так, два глагола, упомянутые выше, будучи словами слож­
ного значения, должны быть объяснены при помощи более
простых слов или выражений—таких, как pretendre ~«без­
основательно утверждать», avoir la pretention de... «иметь
притязания на...»; затем их надо определить, вывести из
определения каждого черты, присущие тому и другому,
и выразить это общее в наиболее отвлеченной форме, напри­
мер, se croire capable d'une chose superieure a ses forces,
a sa capacite, a sa valeur ~«считать себя способным на чтолибо, что превосходит действительные силы или способ­
ности данного лица»; затем следует пойти еще дальше и объ­
единить все эти слова в одном простом слове, имеющем наи­
более общее, родовое значение — presomption «самомнение».
Это то самое единственное слово, которое выражает все и не
выражает ничего лишнего — его близкий синоним outrecuidance «заносчивость, самоуверенность» имеет уже менее
абсолютное значение; напротив, orgueil «гордость» —
слишком общо. Этот опыт, проделанный над одним речевым
фактом, резюмирует основные этапы идентификации вообще.
Если бы синонимические словари обнаруживали отсут­
ствие логики только в таких сложных случаях, как этот,
132

было бы еще полбеды; однако они проявляют полную
методологическую беспомощность буквально на каждом
шагу. Бургиньон сопоставляет, например, raccommodement
«примирение» и rapatriage «мировая» (оба этих слова обла­
дают весьма своеобразными оттенками значения и экспрес­
сии) и пишет следующее: «Общее для этих двух слов зна­
чение—это воссоединение людей, которые раньше были
друзьями или союзниками, а теперь находятся в ссоре.
Raccommodement... говорится о серьезном и крепком при­
мирении (reconciliation)» и т. д. (стр. 546). Здесь ошибочна
сама точка зрения: cлово, которое резюмирует все остальные
и выражает основное понятие (reconciliation), не только
не стоит в начале синонимического ряда, но и вообще в
нем не значится и появляется как бы случайно лишь в сере­
дине объяснения.
§ 121. Всегда ли возможна идентификация? Следует от­
метить, что не для всякого речевого факта удается найти
подходящее слово-идентификатор и что вообще последнее
не может быть полностью равнозначно идентифицируемому
слову или выражению, ибо д в а р е ч е в ы х ф а к т а
н и к о г д а не б ы в а ю т а б с о л ю т н о
сино­
н и м и ч н ы . Однако если допустить — а впоследствии мы
это и докажем,— что всегда имеется множество фактов поч­
ти совершенно равнозначных с точки зрения логического
значения и отличающихся друг от друга совсем иными осо­
бенностями, то количество соответствий, пригодных для
идентификации, окажется весьма внушительным. Кроме
этого, практически мы вполне можем использовать и непол­
ные соответствия, поскольку они нам нужны лишь как ма­
териал для сравнения, чтобы определить стилистическую
окраску данного речевого факта.
Идентификация носит наиболее точный характер и осу­
ществляется легче всего в тех случаях, когда данное слово
или выражение независимо от его эмоциональной окраски
обозначает не конкретный предмет, а скорее абстрактное
понятие, то есть действие, состояние или свойство. Так, из
примеров, предложенных в § 117, в первую очередь «напра­
шиваются» на идентификацию и легко поддаются ей выра­
жения se sauver «удрать» и point de vue «точка зрения»;
sesauver c точки зрения логического содержания равнознач­
но fuir «убежать», a point de vue — opinion «мнение».
Но чем конкретнее понятие, выражаемое данным речевым

133

фактом,тем хуже поддается он идентификации и тем бессмыс­
леннее становится эта работа, потому что вещи, очевидные
сами по себе, лучше всего идентифицируются при помощи
представления об этих вещах. Слово franc «франк» в при­
мере, где речь идет о 400 франках, сопоставимо только с пред­
метом, который оно обозначает, или с представлением об
этом предмете. Никакой синоним не способен точнее иден­
тифицировать это слово, чем оно само. А с другой стороны,
кому придет в голову объяснять, что такое франк, иначе,
чем показав спрашивающему монету, или переведя это слово
на другой язык, или, наконец, дав его определение (что не
есть то же самое, что идентификация).
§ 122. Краткий итог; примеры. Идентификацию можно
считать завершенной, если, во-первых, в идентифицирую­
щем слове не обнаруживается никакого дополнительного
оттенка смысла, которым не обладал бы данный речевой
факт; во-вторых, если основное содержание последнего
наличествует в слове-идентификаторе, так что практически
и с точки зрения логического значения они в з а и м о з а ­
меняемы.
Если применить этот двойной критерий к примерам из
§ 117, то ход нашего рассуждения будет таким: a toutes
jambes «со всех ног» равнозначно (tres) rapidement «(очень)
быстро»; основное понятие здесь — rapidite «быстрота»;
a portee (de la main) «под (рукой)» означает dans le voisinage
de... «по соседству с...», pres de «около»: основное понятие—
proximite «близость». Слово legitime «законный» предста­
вляет более трудный случай; мы используем здесь прием,
рекомендованный в § 118, то есть подберем несколько сино­
нимов и перифраз. Le legitime proprietaire «законный
владелец» — celui qui a' des litres a la possession d'une
chose, qui a qualite pour la posseder, qui peut justifier de sa
possession ~ «тот, кто имеет основания обладать какой-либо
вещью, кто обладает ею на законном основании, тот, кто мо­
жет предъявить доказательства собственности»; однако все
эти выражения нас не удовлетворяют —они носят слишком
специальный характер; посмотрим дальше: законный вла­
делец — это тот, dont la possession est legale «чье обладание
законно», qui a le droit d'avoir cette chose «кто имеет право
обладать этой вещью»; итак, основное понятие здесь будет
droit «право». Наконец, что значит Avec 400 francs j'arriverai? «Я обойдусь 400 франками»? Будем действовать так же,
134

как и в предыдущем случае: 400 francs feront
I'affaire~
«400 франков — это то, что нужно»; avec 400 francs je
m'en tirerai «с 400 франками я выйду из положения» — эти со­
четания недостаточно точно передают мысль; Il пе те
faut pas plus de 400 francs «Мне нужно не больше 400 фран­
ков»;j 'aurai asset de 400 francs «с меня хватит 400 фран­
ков» и, наконец: 400 francs me suffiront «400 франков мне
будет достаточно». Вот оно, наиболее абстрактное выра­
жение мысли, наиболее точное идентифицирующее слово;
основным понятием будет, следовательно, suffisance «до­
статочность».
§ 123. Метод работы; ошибки, допускаемые при иден­
тификации. Приступая впервые к такой сложной и тонкой
работе, трудно не сделать многочисленных ошибок; моя
почти ежедневная педагогическая практика убеждает в том,
что эти ошибки нелегко объяснить и еще труднее предотвра­
тить; поэтому следует изложить здесь основные типы таких
ошибок, хотя частично это уже было сделано в § 102.
Ошибки могут быть допущены в последовательности
этапов идентификации, в оценке объема выделяемого поня­
тия и, наконец, в подборе слова-идентификатора.
Случается, что окружению речевого факта придают
слишком большое или, наоборот, слишком малое значение;
в первом случае наблюдатель поддается общему и весьма
неопределенному впечатлению, о котором мы говорили в
§ 102, а во втором — корень зла заключается в стремлении
к этимологизации, которому была посвящена вся первая
часть; в одном случае анализ не доводится до конца, а в
другом он слишком подробен.
Первый случай: окружению придается преувеличенное
значение. Некто, узнав о смерти одного из своих ровесни­
ков, говорит: Mon tour viendra bientot! «Скоро наступит
и мой черед!». Особые обстоятельства, в которых произне­
сена эта фраза, могут ввести в заблуждение — они наводят
на мысль о каком-то роковом и неотвратимом событии; из
этого делается вывод, что выражение Mon tour viendra bient6t содержит в себе общее понятие судьбы, рока (fatalite).
Здесь двойная ошибка: во-первых, анализ подменен смут­
ным впечатлением; во-вторых, все сочетание рассматривает­
ся как выражение одного понятия, в то время как на самом
деле их несколько. Слово bient6t «скоро» четко выделяется
из остального контекста и обозначает б л и з к о е б у д у135

щ е е ; что же касается выражения mon tour vient «ПОДХО­
ДИТ мой черед, моя очередь», то оно не имеет ничего общего
с идеей судьбы; оно просто означает м е с т о , которое кто-то
занимает в каком-то р я д у .
Второй случай: данные контекста не принимаются в рас­
чет и слову приписывается его о б ы ч н ы й и о с н о в ­
н о й смысл, хотя в тексте оно имеет совсем другое значение.
В качестве примера — фраза из Лоти: Un elan me venait d'aller prendre sa tete pour l'appuyer sur ma poitrine
~Какой-то порыв толкал меня подойти, обхватить ее голо­
ву, прижать к груди». Слово elan обычно определяют как
«движение, которым устремляются вперед» (основное поня­
тие — mouvement initial «начальное движение», или еще
проще — commencement «начало»); оно соответствует не­
мецкому Anlauf. Но стоит только взглянуть на контекст,
как вся эта концепция рушится: здесь elan соответствует
понятию desir «желание».
§ 124. Идентифицирующее слово; ошибки в оценке
объема его значения.. Если читатель понял, каким должно
быть идентифицирующее слово с точки зрения широты его
значения, то ему нетрудно будет убедиться, что большое
число допускаемых ошибок сводится к неправильной
оценке объема понятий.
Бывает, например, что тот или иной речевой факт пы­
таются объяснить словом, выражающим понятие совершен­
но того же объема, то есть имеющим столь же абстрактное
значение, что и данный речевой факт (это тот случай, когда
gemissement «стон, жалобный вздох» объясняют словом la­
mentation «жалоба, плач, стенание», или наоборот).
Иногда же найденное слово оказывается слишком об­
щим; такая идентификация не имеет никакого практиче­
ского смысла. Сказать, например, что peur «страх» — это
sentiment «чувство», значит ничего не сказать; нетрудно
заметить, что peur само по себе является идентифицирую­
щим словом и как таковое может быть использовано для
определения более тонких оттенков основного понятия
(terreur, epouvante, effroi «ужас»).
Иногда, наконец, слово более общего значения пытаются
объяснить более конкретным; это тот случай, когда demeure
«жилище» определяют при помощи maison «дом», что непра­
вильно, так как всякий дом — жилище, но не всякое жили­
ще — дом.
136

§ 125. Идентифицирующее слово; ошибки, касающиеся
его формы. Наконец, третьим моментом, часто порождающим
ошибки, является самый подбор слова, которое должно обо­
значать простое понятие. Обычно стараются — и большей
частью напрасно — выражать абстрактные понятия в фор­
ме существительных; действительно, последние как будто
наиболее точно передают логическое содержание слова—не­
даром же они так широко используются в научном языке
(см. часть V, гл. 2). Однако это не всегда достижимо, часто
бесполезно, а иногда и просто вредно. Случается, что най­
денное существительное является слишком малоупотреби­
тельным, слишком научным — а для нас нет никакого смыс­
ла отрывать понятийный язык от общеупотребительного.
Случается также, и это гораздо серьезнее, что абстракт­
ное существительное имеет несколько иное значение, чем
другие слова этого же корня, которые в этом случае как
раз и подошли бы для идентификации. Приведем не­
сколько примеров.
Первый случай: слова вроде materialite «вещественность,
материальность», passibilite «способность к ощущению»,
retrogradation «обратное движение, регресс» неприменимы,
поскольку они малоупотребительны и, следовательно, не­
понятны. Правда, идеологические словари типа Роже-Робертсона широко используют подобную терминологию, но
это как раз является одной из причин того, что подобные
пособия не пользуются доверием, хотя в принципе они мог­
ли бы быть весьма полезными (см. ниже, § 142). К абстрак­
тным существительным следует подходить с осторожностью
еще и потому, что французский язык менее, чем все прочие,
склонен их широко употреблять; в этом отношении он рази­
тельно отличается от немецкого, где такого рода слова попа­
даются гораздо чаще.
Второй случай: в сочетании raccourcir un habit «укоро­
тить платье» raccourcir равнозначно rendre court «сделать
коротким», это так называемый к а у з а т и в н ы й гла­
гол (см. § 144), связанный с простым понятием, которое
легко может быть идентифицировано прилагательным court
«короткий», так как обозначает свойство (см. § 126). Если
бы Мы попытались идентифицировать его при помощи аб­
страктного существительного, то столкнулись бы с тем, что
одно из двух возможных слов, brievete, обозначает лишь
протяженность во времени, но отнюдь не в пространстве
(например la brievete de la vie «краткость жизни»), а
137

второе --courtete является примером на предыдущий слу­
чай, то есть словом неупотребительным.
§ 126. Как выбирать идентифицирующее слово. Таковы
ошибки, которых следует избегать; но каким же словам
следует отдать предпочтение? На практике, особенно в на­
чале работы, можно применять очень простой прием: иден­
тифицировать словом той же грамматической категории
(существительное — существительным, глагол — глаголом
и т. д.). Конечно, придерживаться с абсолютной последо­
вательностью этого принципа нельзя: так, невозможно иден­
тифицировать союзы, например, a moins que, pourvu que
«если не...», «лишь бы...» и пр. с помощью других союзов
(во всяком случае, такая работа не будет подлинной иден­
тификацией, а лишь подготовительным этапом к ней — см.
выше, § 118). Вообще говоря, этот способ неприменим
к косвенным выразительным
средст­
в а м (см. часть VI); но в целом его можно с успехом исполь­
зовать в тех случаях, когда он дает логичную и одновремен­
но естественную идентификацию.
Полезно также определить, к какой семантической кате­
гории принадлежит рассматриваемый речевой факт; с этой
точки зрения можно констатировать следующее:
1) Слова, обозначающие д е й с т в и е или с о с т о ­
я н и е , следует по возможности идентифицировать г л а ­
г о л а м и : manger «есть» гораздо яснее выражает простое
понятие, чем consommation (des aliments) «потребление
(пищевых продуктов)», absorption «поглощение» и т. п.,
которые к тому же являются специальными терминами;
я бы скорее объяснил существительное consommation гла­
голом manger, чем наоборот. Этот способ также дает воз­
можность избежать множества двусмысленностей и недоразу­
мений — известно, что добрых три четверти абстрактных
существительных могут иметь и конкретное значение;
например, глагол habiter «жить, проживать» обозначает
чистое состояние гораздо точнее, чем существительное ha­
bitation «проживание, но также и ж и л и щ е».
2) С в о й с т в а совершенно естественно выражаются
в форме п р и л а г а т е л ь н ы х ; rapide «быстрый» так
же ясно, как rapidite «быстрота», a ruse «хитрый», напри­
мер, лучше, чем ruse «хитрость», потому что существитель­
ное может обозначать не только само свойство, но также и
138

его проявление (ипе ruse, des ruses ~ «какая-то хитрость,
хитрости, то есть проделки»).
3) Что же касается с у щ е с т в и т е л ь н ы х, то они,
само собой разумеется, незаменимы для обозначения к о нк р е т н ы х п р е д м е т о в и л и ц, но идентифика­
ция такого рода слов не представляет для нас большого
интереса (см. § 121). Наименования производителя действия
(типа travailleur «трудящийся», marcheur «ходок» и т. д.,
см. § 45), естественно, сводятся к соответствующим глаголам
(marcheur=celui qui marche «тот, который идет, шагает»).
В принципе не следует систематически избегать абстракт­
ных существительных — это было бы просто неразумно,
однако использовать их для идентификации рекомендуется
только в тех случаях, когда всякая двусмысленность исклю­
чена (как в словах beaute «красота», volonte «воля»,
douleur «боль, страдание» и им подобных), особенно если
при этом абстрактное существительное имеет такой же абст­
рактный антоним, то есть слово, обозначающее противо­
положное понятие; например, plaisir «наслаждение» —
douleur «скорбь», beaute «красота» — laideur «безобразие,
уродство» (см. §§47 и 127). Рассмотрим подробнее это послед­
нее положение.
§ 127. Что дают для идентификации логические антони­
мы. «Рассудочный» характер идентифицирующего слова
часто можно измерить той легкостью, с которой оно вызы­
вает в сознании говорящего логический антоним или вообще
«парное» слово (например, la chaleur «тепло»— le froid
«холод»; droit «правый» — gauche «левый» и т. д.). Такoе
противопоставление простых логических понятий является
природной склонностью человеческого ума; по существу,
это единственный имеющийся в нашем распоряжении спо­
соб закрепления и анализа наших ощущений; это одно из
проявлений той относительности, которая
определяет
(и ограничивает) всю деятельность разума. Таким образом,
в нашем сознании абстрактные понятия заложены парами,
причем каждое из слов такой пары всегда так или иначе
вызывает представление о другом. Поэтому, подбирая иден­
тифицирующее слово для того или иного речевого факта,
нужно учитывать, имеет ли это слово логический антоним;
наличие антонима является достоверным признаком рассу­
дочного характера найденного слова и, следовательно, его
практической пригодности для идентификации; абстракт139

ное слово, которое спонтанно вызывает в представлении
свой антоним или свою «пару», почти всегда может быть
использовано для идентификации синонимичных ему слов
и выражений. Longueur «длина», например, четко противо­
поставляется brievete «краткость» в рамках общего поня­
тия продолжительности (duree); но где взять точные анто­
нимы для слов prolonge «удлиненный» и interminable «не­
скончаемый» или fugitif «беглый, скоротечный» и ephemere
«мимолетный, недолговечный»? Точно так же richesse
«богатство» и pauvrete «бедность» четко воспринимаются как
прямо противоположные понятия; но что можно противо­
поставить fortune «состояние», opulence «изобилие», luxe
«роскошь», aisance «зажиточность, довольство», или misere
«нищета», indigence «скудость, нужда», gene «материальное
затруднение», denuement «недостаток, лишение»? С другой
стороны, во многих словах, не имеющих логических анто­
нимов, ощущаются те или иные эмоциональные оттенки, ко­
торые оттесняют на задний план логическое содержание.
§ 128. Антонимы в широком смысле слова. Мы уже ви­
дели, что преимущественно логический, объективный ха­
рактер следует признать не только за взаимоисключающими
антонимами (типа chaleur —froid), но и за такими пар­
ными понятиями, которые обычно соответствуют друг дру­
гу, но не являются при этом взаимоисключающими (типа
droit —gauche). В этом случае мы имеем дело с ассоциа­
циями по смежности или по сходству; однако такие слова
не менее пригодны для идентификации, чем собственно ан­
тонимы. Так, faim «голод»и soif «жажда» являются проявле­
ниями аналогичных физических потребностей; возникая
почти всегда в одно и то же время и в одних и тех же обстоя­
тельствах, они обладают сходными свойствами и, так ска­
зать, напрашиваются на сопоставление. Точно так же vendге «продавать» почти неминуемо вызывает представление
об acheter «покупать»; theorie «теория» постоянно противо­
поставляется pratique «практика», хотя сами по себе эти
понятия вовсе не исключают друг друга. В эту же катего­
рию входит и противопоставление грамматических родов
(maitre—maitresse; serviteur—servante «хозяин—хозяй­
ка»; «слуга — служанка» и т. п.). Иногда одно и то же слово
имеет одновременно собственно антоним и семантическую
параллель: long «длинный» противополагается court «ко­
роткий» в рамках общего понятия п р о т я ж е н н о с т и
140

(dimension); но, с другой стороны, long будет «парой»
к large «широкий». Наконец, при антонимах иногда имеется
среднее, промежуточное понятие, которое также надо при­
нимать в расчет, если оно достаточно четко и естественно
ассоциируется с крайними членами; так, противоположение
между commencement «начало» и fin «конец» дополняется
понятием milieu «середина»; идеи п р о ш л о г о (passe)
и б у д у щ е г о (avenir). неотделимы от идеи н а с т о я ­
щ е г о (present) и т. д. Поэтому условимся, что в дальней­
шем будем употреблять термины «антоним» и «противо­
положение» в том широком смысле, который им придается
в этом параграфе.
§ 129. Антонимы и омонимы. Уточняющее действие ан­
тонимов проявляется прежде всего при рассмотрении омо­
нимических значений одного и того же слова (§50). Так, сло­
во clair «ясный» обладает достаточно разнообразными зна­
чениями, однако в изолированном виде его смысл весьма
туманен; в типичных контекстах значения clair определя­
ются яснее (eau claire «чистая, прозрачная вода»; couleur
claire «светлый цвет»; idee claire «ясная мысль»); но окон­
чательно проясняются они тогда, когда eau claire мы про­
тивопоставляем eau trouble «мутная вода», couleur claire—
couleur foncee «темный цвет» и idee claire—idee obscure
«непонятная, темная мысль»; семантические расхождения
проявляются благодаря тому, что каждое значение имеет
свой отдельный антоним. Глагол defendre имеет два совер­
шенно различных смысла в зависимости от того, идет ли
речь о городе, который з а щ и щ а ю т , или о ребенке,
которому з а п р е щ а ю т есть варенье; контексты спо­
собствуют выявлению омонимических значений, но полную
ясность вносят антонимы (attaquer une ville «напасть на
город»; permettre a un enfant «позволить ребенку» и т. д.).
Все вышеизложенное достаточно ясно показывает, ка­
кую роль должны играть антонимы в идентификации рече­
вых фактов; отсюда понятно, почему мы придаем им такое
большое значение.
Б. Понятийно-логический язык
§ 130. Равнозначность в контексте. Найти абстрактное
слово, выражающее данную мысль в ее простейшей форме,—
в этом и состоит конечная цель собственно идентификации;
141

но для того чтобы достигнутый результат можно было ис­
пользовать для дальнейшего исследования, необходимо
сопоставить данный речевой факт и идентифицирующее сло­
во не в изолированном виде, а так, чтобы каждое находилось
в е с т е с т в е н н о й д л я н е г о с р е д е . Для этого
найденное нами простое слово должно быть введено в контекст, который был бы равнозначен контексту идентифи­
цируемого речевого факта. Иначе говоря, л о г и ч е с к у ю
р а в н о з н а ч н о с т ь должна сопровождать р а в н о ­
значность
грамматическая.
Проделав эту операцию с примерами из § 117, мы убе­
димся, что в некоторых случаях контекст не меняется, за­
то в других он должен подвергнуться известной переработ­
ке. Так, le denouement d'un drame «развязка драмы» = la
fin d'un drame «конец драмы»; se sauver a toutes jambes
«удрать со всех ног»=s'enfuir (tres) rapidement «(очень)
быстро убежать»; но: avec 400 francs j'arriverai =400 francs
me suffiront «400 франков мне будет достаточно»; le legitime
proprietaire «законный владелец»=celui qui a droit a la
possession, celui dont la possession est legitime «тот, кто имеет
право на владение; тот, чье владение законно» —и так да­
лее. Подлинное сопоставление может быть осуществлено
только в такой форме; кроме того, именно такие частичные
грамматические соответствия указывают на возможность
существования некоего «понятийно-логического» языка,
который в идеале и является завершением всех предшест­
вующих операций.
§ 131. Понятийно-логический язык. Соответствия, о
которых мы только что говорили, основываются на комби­
нации двоякого рода фактов, имеющих, однако, общее про­
исхождение с точки зрения мысли: это, во-первых, совокуп­
ность «прямых» выразительных средств, то есть в данном
случае словарь, образуемый совокупностью идентифицирую­
щих слов, и, во-вторых, система «косвенных» средств, то
есть грамматических форм чисто рассудочного характера,
которые выражают синтаксические функции идентифици­
рующих слов и связывающие их между собой отношения.
Располагая и теми и другими средствами, мы можем попы­
таться создать некий чисто понятийный язык; безусловно,
такой язык является идеальной конструкцией, не суще­
ствующей как целостная система (см. §§ 6 и 7), однако в сво­
их частных проявлениях он отражает некую реально суще142

ствующую направленность человеческого разума, которая
обнаруживается тогда, когда мы стремимся выделить
чистую идею, лишенную всякой эмоциональной окраски.
Реконструкция или, вернее, построение такого идеального
языка не только возможно в конкретных случаях, но и необ­
ходимо для стилистики. Только таким путем мы можем
установить по контрасту собственную окраску речевых фак­
тов, выражающих чувства и переживания. В силу общей
относительности экспрессивных фактов (§ 24) эмоциональное
наполнение речевого факта может быть выделено только по
контрасту с его логическим содержанием. Согласно этому же
самому принципу, символические свойства речи, которые
мы называем социальной окраской (см. стр. 30), обнару­
живаются только при сопоставлении с неким идеальным
способом выражения (общеупотребительный язык), который
характеризуется отсутствием каких бы то ни было элемен­
тов, вызывающих представление об определенной социаль­
ной среде (см. § 33 и часть V, гл. 1). На этих двух лингви­
стических абстракциях покоится всякое стилистическое
сопоставление; они проливают свет на бесконечно разно­
образные формы выражения мысли. Мы увидим, впрочем,
что сферы этих двух идеальных способов выражения в свою
очередь во многом совпадают; да и может ли быть иначе,
раз их основное свойство — свойство отрицательное? Мы
проводим между ними столь четкое различие лишь для
того, чтобы подчеркнуть те две основные цели, которые ста­
вит перед собой стилистика: изучение с о б с т в е н н о й
э м о ц и о н а л ь н о й о к р а с к и экспрессивных фак­
тов и изучение их с о ц и а л ь н о й о к р а с к и .
§ 132. Научный язык. Для того чтобы использовать
только что описанный нами логический язык, надо знать,
в каких формах он обычно проявляется, и для этого следует
обратиться к источникам, представляющим его в наиболее
чистом виде. Как было отмечено выше, в абсолютно чистом
состоянии он вообще не встречается; однако существует
такая форма речи, которая постоянно отражает чисто рассу­
дочную деятельность человека,— научный язык.
Следует сразу же оговориться: научный я з ы к — это
отнюдь не то же самое, что научная т е р м и н о л о г и я ;
добрых три четверти специальных терминов непонятны ши­
рокой публике, ибо обозначают предметы и явления, чуж­
дые повседневной жизни даже в самом широком смысле
143

этого слова (подробнее об этом см. часть V, гл. 2).
Кроме того, научный язык лишь с большими оговорками
может рассматриваться как отражение сугубо объективной,
безличной деятельности разума; критический подход к тек­
стам требует умения выделить, во-первых, неточности в вы­
ражении мысли, когда выражение, отнюдь не теряя своего
сугубо логического характера, не вполне адекватно выра­
жаемой мысли; и во-вторых, сугубо личный и эмоциональ­
ный элемент, который, несмотря ни на что, постоянно про­
сачивается в выражение чистой мысли.
С этими оговорками мы можем признать, что научный
язык представляет собой совокупность выразительных
средств, при помощи которых человеческий разум стремит­
ся описать действительно существующее или доказать исти­
ну; следовательно, мы должны признать, что научный
язык теоретически совпадает с понятийно-логическим язы­
ком в целом. Подбором лексики и синтаксических конструк­
ций подлинно научный текст всегда обнаруживает потреб­
ность показать лишь объективную сторону вещей, и в
сочинениях всякого истинного ученого непременно чувст­
вуется, что этот способ выражения является плодом непре­
станного и в то же время неосознанного усилия ума.
§ 133. Какие элементы научного языка не интересуют
стилистику. Трудность заключается в том, чтобы подобрать
такие научные тексты, которые действительно могут дать
материал для стилистического сопоставления. Редко бы­
вает, чтобы какой-нибудь текст отвечал сразу двум усло­
виям: чтобы он был связан по содержанию с предметами
и понятиями, которые постоянно встречаются в нашей
повседневной жизни и деятельности, а по форме был бы
сравним с общеупотребительным языком. Обычно бывает
так: либо предмет научного изложения нам слишком чужд,
либо форма слишком далека от живой речи. Известно, в
частности, что т е р м и н в области лексики и ф о р м у л а в области синтаксиса являются теми идеальными ти­
пами языкового выражения, к которым неизбежно стре­
мится научный язык; для нас же ни то, ни другое не пред­
ставляет ни малейшего интереса.
§ 134. Отбор текстов. Итак, с нашей точки зрения,
идеальным научным языком будет такой язык, который, не
стремясь к новшествам, довольствуется тем, что отбирает
144

наиболее логические элементы из реально существующего
языка и представляет в готовом виде идеальный способ
выражения, необходимый для нашего исследования. Най­
ти тексты, абсолютно отвечающие этому двойному условию,
почти невозможно; однако если не стремиться к недости­
жимому идеалу и иметь в виду лишь возможность чисто
практического использования, то подходящих текстов ока­
жется больше, чем нужно. Такие поиски были бы значитель­
но облегчены, если бы существовали сборники научных
текстов, годных для нашей работы; некоторые из них,
в случае необходимости, можно было бы даже слегка «адап­
тировать», то есть очень тактично и бережно заменить или
исключить то, что могло бы сбить с пути наше исследование
(например, сугубо специальные термины и обороты, фор­
мулы). Вот образец текста такого типа:
«Le langage a pour premiere condition l'existence des
societеs humaines, dont il est de son cote l'instrument indis­
pensable et constamment employe; sauf accident historique,
les limites des diverses langues tendent a coincider avec celles
des groupes sociaux qu'on nomme des nations; l' absence d'unite de langue est le signe d'une nationalite recente... ou artificiellement constituee... Le langage est donc eminemment
un fait social... Une langue existe independamment des individus qui la parlent, et.bien qu'elle n'ait aucune realite en
dehors de la somme des individus qui la parlent, elle est cependant, outre sa generalite, exterieure a chacun d'eux... Il ne
depend d'aucun d'entre eux de la changer, et toute deviation
de l'usage provoque une reaction... Les caracteres d'exteriorite a l'individu et de coercition, par lesquels on a defini
le fait social, apparaissent donc dans le langage avec la derniere evidence». (A. Meillet)
«Первым условием бытия языка является существо­
вание человеческих обществ, необходимым и постоянно ис­
пользуемым орудием которых он является. Если пренебречь
случайностями исторического развития, то границы раз­
личных языков стремятся совпасть с границами обществен­
ных групп, называемых нациями. Отсутствие языкового
единства является признаком недавней или искусственно
созданной национальной общности... Следовательно, речь
есть прежде всего социальное явление... Любой язык су­
ществует независимо от отдельных личностей, которые на
145

нем говорят, и хотя он не имеет реальности вне суммы го­
ворящих, он тем не менее, помимо своей всеобщности, яв­
ляется чем-то внешним по отношению к каждому из них...
Ни один из носителей языка не может изменить его, и вся­
кое отклонение от нормы вызывает соответствующее проти­
водействие. Внешний и принудительный по отношению
к личности характер, которым определяется всякое соци­
альное явление, проявляется, следовательно, в речи с пре­
дельной очевидностью». (А. Мейе)
Чтобы дать понять читателю, что я имею в виду под адап­
тацией, отмечу в последней фразе два слишком специальных
термина: exteriorite~«внешний характер» и coercition «при­
нуждение», а также слегка отмеченное «эмоциональностью»
выражение avec la derniere evidence «с предельной очевид­
ностью». Само собой разумеется, что необходимые изменения
делаются не затем, чтобы «поправить» автора, а просто чтобы
приспособить текст к совершенно особым требованиям, ко­
торые выдвигает наше исследование.
Читатель лучше поймет, в чем сущность этих требова­
ний, если мы скажем, что следующий пример удовлетворяет
им в очень малой степени; это отрывок из некоей «беседы
на научную тему» — жанра, который вошел в моду в связи
с широкой популяризацией научных знаний; сам по себе
этот жанр имеет все права на существование, однако он
никак не способствует уточнению термина «понятийно-ло­
гический язык».
«On n'a trouve encore aucun remede au terrible fleau de
la tuberculose; une guerison radicale est, helas\ chose infiniment rare. On esperait beaucoup des tuberculines inventees
recemment par des savants; les cures realisees n'ont pas
produit tout l'effet desire Tout ce que la science peut faire
actuellement dans la plupart des cas, c'est d'enrayer le mal
et de prolonger la vie du malade. C'est deja beaucoup, mais
ce n'est pas assez. Les echecs n'ont pas rebute les savants, et
plusieurs continuent leurs recherches pour la decouverte du
precieux vaccin». {A. Matthias)
«До сих пор еще не найдено никакого средства против
грозного бича человечества, каким является туберкулез;
полное выздоровление, увы, наблюдается необычайно редко.
146

Большие надежды возлагались на туберкулины, созданные
недавно учеными; однако лечение этими средствами не дало
желаемого результата. Все, что может сделать в большинстве
случаев современная наука,— это задержать болезнь и про­
длить жизнь больного. Это уже много, но этого еще не до­
статочно. Неудачи не обескуражили ученых, и многие про­
должают исследования, чтобы открыть, наконец, драгоцен­
ную сыворотку». (А. Матиа)
Очевидно, что этот текст насыщен эмоциональными эле­
ментами (выделены курсивом), и начинающему было бы не­
легко полностью отвлечься от них, чтобы изучать только
логические элементы.
§ 135. Определения представляют собой одну из наи­
более чистых и наиболее ценных для нас форм понятийного
языка. Само собой разумеется, определение не может быть
эмоциональным; оно должно быть точным, четким, полным,
«ограничивающим»; и, следовательно, язык определения
должен быть очищен от всякого элемента чувств. Кроме
этого, определение обладает для нас еще и тем достоинством,
что в нем непосредственно заложено сопоставление с опре­
деляемым речевым фактом. Это очень важно не только пото­
му, что сопоставление является краеугольным камнем на­
шего метода (§ 32). Если определяемый речевой факт обла­
дает эмоциональной окраской, то это его качество сразу же
становится явным только благодаря тому, что определение
речевого факта, выражающее ту же идею, является чисто
логическим.
Итак, определение имеет для нас двойную ценность:
во-первых, оно дает обширный материал для построения
понятий но-логического языка, особенно в тех случаях,
когда оно является описательным (описательный характер
выражен тем сильнее, чем сложнее само определяемое слово);
с другой стороны, оно дает возможность интуитивно уло­
вить эмоциональную окраску речевого факта благодаря
возникающему в этом случае контрасту.
Чтобы убедиться в этом, достаточно открыть на любой
странице любой толковый словарь. Вот, например, опреде­
ление слова matron «съедобный каштан», данное описа­
тельно, и определение фамильярно-экспрессивного оборота
tirer les marrons du feu «таскать каштаны из огня», дан­
ное при помощи сопоставления. Привожу их так, как
147

ОНИ Даны у Литтре, но с незначительной «адаптацией», то
есть исключаю два слишком специальных термина:

каштана, пригодного в пищу; съедобный каштан представ­
ляет собой семя каштанового дерева, разросшееся внутри
оболочки плода за счет отмерших двух других семян».
И несколько ниже:
«Tirer les marrons du feu: faire adroitement servir une
personne d'instrument pour parvenir a des fins ou il у aurait
peine, inconvenient, danger». («Таскать каштаны из огня —
ловко использовать другого человека в качестве средства
для осуществления целей, достижение которых связано с
какими-то усилиями, неудобствами, опасностью»).
Сравните еще culbute «кувырок» — слово очень вырази­
тельное и фамильярное — с таким его определением: «cul­
bute, saut que l'on execute en posant la tete a terre et lancant les pieds en Fair pour retomber de l'autre cote» ~ «кувы­
рок — вид прыжка, при котором прыгающий, опираясь
головой об пол, вскидывает ноги вверх и затем опускается
наземь с другой стороны». А какой разительный контраст
представляет хлесткое просторечное слово goinfre~«обжо­
ра» с его лишенным всякой выразительности определением:
«goinfre, qui mange beaucoup, avidement et salement» «че­
ловек, который ест много, жадно и неопрятно».
Из этих примеров видно, что лучше начать с определений
таких речевых фактов, которые хорошо известны и обозна­
чают самые распространенные явления повседневной жизни.
Третье достоинство определения заключается в том,
что определение дает возможность не только наблюдать
и сопоставлять между собой речевые факты, но также и без­
опасно экспериментировать с ними. Полезно тренироваться
(и тренировать учащихся) в определении заданных слов
с последующей проверкой этих определений по хорошим
словарям. Трудно найти упражнение, которое бы больше
способствовало обогащению словарного запаса учащихся;
к тому же оно позволяет привить им навык точного упот­
ребления слова и научить их отличать эмоционально окра­
шенные речевые факты от стилистически нейтральных.
148

В. Классификация речевых фактов
Идеологические словари
§ 136. От идентификации — к классификации. Иденти­
фикация любого речевого факта неизбежно ставит некое
идентифицирующее слово в логический ряд слов, близких
друг другу по значению. Это, естественно, наводит на мысль
о классификации речевых фактов на основе выражаемых
ими понятий. Осуществить эту задачу при помощи только
идентификации невозможно, ибо, применяя этот логический
прием, мы получаем слишком много общих понятий, которые
в то же время не являются достаточно общими. Создать
практически применимую систему классификации можно
только на основе дальнейшего логического обобщения, вы­
ходящего за пределы категорий рода и вида. Это обобщение
будет тем шире, чем более своеобразен данный речевой факт;
однако оно все же не должно быть настолько широким, что­
бы полностью растворить в себе основное содержание поня­
тия, обозначаемого идентифицирующим словом. При этом
следует заметить, что классификация не всегда возможна
(в частности для слов, обозначающих сугубо конкретные
понятия) и что она почти никогда не бывает абсолютно точ­
ной — по изложенной выше причине. Имеется и еще одна
трудность: дело в том, что вследствие присущей речевым
фактам к о н к р е т н о с т и в значении одного и того же
речевого факта чаще всего соединяются два или несколько
понятий, и, следовательно, любой речевой факт можно клас­
сифицировать только по д о м и н и р у ю щ е м у
зна­
ч е н и ю . Возьмем, например, определение глагола falsi­
fier: changer, alterer la nature d'un objet volontairement, en
vue de tromper «намеренно изменить, исказить характер
чего-либо с целью обмана». При классификации возможны
колебания между понятиями и з м е н е н и я и о б м а н а ,
и если я все же отдаю предпочтение второму, то лишь потому,
что в моем представлении об этом слове именно это понятие
преобладает над другим. Из этого следует, что полная прак­
тическая классификация должна отражать — при помощи
ссылок или как-нибудь иначе — эту множественность по­
нятий, выражаемых каждым данным речевым фактом, не
впадая, однако, при этом в противоположную крайность.
Но если бы из всех этих оговорок читатель сделал вывод
о невозможности классифицировать речевые факты, мы от­
ветили бы, опираясь на большой личный опыт, что эта зада149

ча вполне осуществима. Доказательством последнего слу­
жит само существование идеологических словарей, о кото­
рых мы будем говорить в одном из ближайших параграфов.
И если классификация будет создана на рациональной ос­
нове, она окажет стилистике ценнейшие услуги. В самом де­
ле, ведь идентифицирующее слово нужно нам не само по
себе, а только как отправной пункт для сопоставления, при
помощи которого мы будем определять эмоциональную
окраску речевых фактов; однако поиски идентифицирую­
щего слова — это долгая и сложная работа, и если мы бу­
дем вынуждены проделывать ее каждый раз полностью, то
конечный результат не оправдает затраченных усилий.
Следовательно, необходимо иметь какие-то таблицы, в кото­
рых речевые факты были бы сгруппированы вокруг иденти­
фицирующих слов, иначе говоря, которые давали бы нам
рядом, в одной и той же словарной статье, речевой факт,
подлежащий сопоставлению, и соответствующее слово-иден­
тификатор.
Мы начнем рассмотрение этого вопроса с критики одного
весьма распространенного принципа классификации, кото­
рый не вполне совместим с нашим исследованием.
§ 137. Расположение по тематическим разделам. В боль­
шинстве неалфавитных словарей мы встречаемся с располо­
жением п о т е м а т и ч е с к и м р а з д е л а м . Прин­
цип этот достаточно известен. Под общими заголовками вро­
де guerre «война», ville «город», theatre «театр» помещаются
все слова и выражения, которые на том или ином основании
могут быть включены в эти разделы. Так, под рубрикой guer­
re фигурируют не только такие слова, как lutter «бороться»,
se battre «биться, сражаться», livrer bataille «дать бой» и
т. д., но также и lever des troupes «набирать войска», etre
a la tete de l'armee «возглавлять армию», camper «стоять ла­
герем», etre rnaltre du champ de bataille «завладеть полем
боя», battre en retraite «отступать» и т. д. и т. п. Мы не можем
принять такой принцип расположения, и вот почему: вопервых, guerre не является четко очерченным логическим
понятием; идея, которую выражает это слово, не свободна
от конкретных представлений (то же самое можно сказать
о ville, theatre и т. д.), во-вторых, не все приведенные здесь
речевые факты имеют прямое отношение к понятию, которое
содержится — по крайней мере потенциально — в слове
guerre (то есть lutte, conflit de deux volontes et de deux
150

actions «борьба, столкновение двух волевых импульсов и
двух противоборствующих сил»); если se battre, livrer bataille действительно входят в понятие борьбы, то lever des
troupes выражает идею группировки, объединения; etге а
ta tete d'une armee — значит «руководить»; etre maitre du
champ de bataille равнозначно «победить»; battre en retraite
«уходить, идти назад» и т. д. и т. п.
Итак, принцип расположения по тематическим разде­
лам ничем не может способствовать идентификации; прав­
да, избежать его полностью нам не удастся; в частности,
как мы увидим, к нему придется прибегнуть при классифи­
кации конкретных слов, лишенных всякого символического
или метафорического значения; но к отвлеченным понятиям
(то есть к единственно интересующим нас — см. об этом
§ 121) он неприменим. Кроме того, этот путь опасен именно
в силу своей легкости — трудно побороть искушение пойти
по нему.
§ 138. Идеологические словари. Если допустить, что
более частные понятия могут входить в понятия более об­
щего характера, а те в свою очередь — в еще более общие,
и так далее (например, ж а л о с т ь — в понятие а л ь т ­
р у и с т и ч е с к и х ч у в с т в ; последние — в понятие
ч у в с т в а вообще, каковое входит в категорию п с и х и ч е ­
с к и х я в л е н и й , противополагающихся я в л е н и я м ,
н е з а в и с и м ы м от с о з н а н и я ) , — то следует признать
также, хотя бы теоретически, что на этом можно построить
классификацию речевых фактов. Словари, использующие
этот принцип классификации (частично или полностью),
называются и д е о л о г и ч е с к и м и
словарями.
Их мало знают и редко к ним обращаются, хотя потребность
в такого рода пособиях ощущается очень остро; объясняется
это тем, что существующие словари далеки от совершенства,
а главное — тем, что ими не умеют пользоваться.
Словари этого типа отличаются, следовательно, от алфа­
витных тем общим свойством, что все слова и выражения
сгруппированы в них вокруг слов общего значения, соот­
ветствующих простым понятиям; таков принцип, которого
стараются придерживаться авторы этих словарей. Если
взять, например, рубрику commencement «начало», то
мы найдем там существительные debut «начало», avenement
«пришествие», prologue «пролог» и др., а также благодаря
их символическому значению (см. § 139) такие слова, как
151

aurore «заря», berceau «колыбель», source «источник» и т. п. ;
глаголы — commencer, debuter «начинать, начинаться» и
др.; прилагательные — initial «начальный», premier «пер­
вый», primitif «первичный»; наречия типа d'abord «сначала»,
d'ernblee «сразу»; такие предлоги, как depuis, a partir de
«с, начиная...»; союзы des que, aussit6t que «как только, ед­
ва лишь» и т. д. и т. п. В остальном же эти пособия могут
значительно отличаться друг от друга:
1) в одних слова внутри каждой статьи расположены по
алфавиту, а в других — по г р а м м а т и ч е с к и м к а ­
тегориям
(как мы только что сделали в наброске
статьи «Commencement»);
2) в свою очередь идентифицирующие слова, стоящие во
главе каждой статьи, в одних словарях располагаются в ал­
фавитном порядке, а в других — на основе логических кате­
горий общего и частного, подобно тому, как мы это сделали
в примере со словом pitie (см. выше).
Список важнейших идеологических словарей читатель
найдет в прилагаемой библиографии. Два из них — боль­
шой словарь Буассьера и маленький Шефера — дают в ал­
фавитном порядке как идентифицирующие слова (или то,
что они предлагают в качестве таковых), так и слова внутри
каждой статьи. Словарь Руэ, который, несмотря на свои
недостатки, является все же наиболее практичным и удоб­
ным, располагает в алфавитном порядке идентифицирующие
слова (или, точнее сказать, заглавные слова статей, потому
что он отдает значительную дань принципу тематической
классификации); но зато внутри каждой статьи слова дают­
ся уже не по алфавиту, а в определенном логическом поряд­
ке, по смысловым ассоциациям, причем не всегда бесспор­
ным. Наконец, «Thesaurus» Роже (и созданные на его основе
словари, в частности французский словарь Робертсона)
полностью отбрасывает алфавитный порядок расположе­
ния материала и включает все речевые факты в обширную,
продуманную до мельчайших подробностей систему —
к сожалению, искусственную и слишком сложную. В целом
всем этим работам свойственны пробелы, недоделки, непо­
следовательность, что свидетельствует об еще не установив­
шемся методе; но даже в таком, далеко не совершенном виде
они могут быть использованы значительно шире, чем это
обычно делается. В последующих параграфах мы постараем­
ся объяснить, как пользоваться пособиями, указать, в ка-

ких улучшениях они нуждаются, а также обосновать нашу
классификацию, предлагаемую в «Сводной таблице».
§ 139. Классификация конкретных слов. Как мы уже
выяснили в § 137, принцип расположения по тематическим
разделам вообще неприменим для классификации речевых
фактов но тем не менее к нему приходится прибегнуть для
классификации конкретных слов, по крайней мере в одной
части их значения.
Действительно, исходя из общесемантического принци­
па, слова с конкретным значением обычно поддаются двум
типам группировки, которые не обязательно исключают
друг друга. Объясняется это тем, что такие слова могут
употребляться как в п р я м о м , так и в п е р е н о с н о м
смысле; в первом случае они поддаются только тематической
классификации, а во втором вступает в силу классифи­
кация идеологическая. Уточним это положение.
1) Конкретные слова могут иметь объективное и мате­
риальное значение; в этом случае они обозначают предметы,
воспринимаемые непосредственно органами чувств, и клас­
сифицировать их можно, только опираясь на ассоциации по
смежности,— таким образом, в общеупотребительных сло­
варях могут фигурировать такие рубрики, как, скажем,
«Человеческое тело», где собраны слова, обозначающие все
части тела, органы и, если нужно, функции последних (но
здесь мы уже вторгаемся в область идеологической класси­
фикации).
2) Конкретные слова могут символически и образно
обозначать абстрактные понятия и в силу этого числиться
под рубрикой соответствующего слова-идентификатора; так,
в § 138 мы включили berceau «колыбель», aurore «заря»
и т. п. в логическую рубрику «commencement» «начало».
А теперь возьмем несколько слов из рубрики «Челове­
ческое тело»— скажем, sang «кровь», muscle «мышца», bras
«рука», coeur «сердце». Эти слова воспринимаются в первую
очередь как обозначения частей некоего единого целого,
то есть человеческого тела; в данном случае для исследова­
ния необходима тематическая классификация, независи­
мая от идеологической, и, следовательно, мы должны иметь
возможность где-то найти — пусть даже в идеологическом
словаре — список слов, обозначающих части тела. Однако
большая часть слов, обозначающих конкретные предметы,
связана с абстрактными понятиями, представляя или
153

символизируя их — таково вообще происхождение образ­
ного языка. Следовательно, наименования этих предметов
должны фигурировать в рубриках, посвященных соответ­
ствующим понятиям. Например, слово sang «кровь» свя­
зывается с целым рядом понятий; этих понятий столько же,
сколько символических свойств приписывается в данном
языке человеческой крови: кровь символизирует, в частно­
сти, красный цвет; пролитая кровь вызывает представление
об убийстве; кровь выражает также понятие расы, родства
и т. д. Следовательно, благодаря своим переносным значе­
ниям данное слово должно по праву найти себе место во всех
этих рубриках в качестве метонимического обозначения или
образа. Согласно этому принципу muscle «мышца» должно
занять место под рубрикой force «сила», bras «рука» символи­
зирует идеи п о м о щ и (secours), д е я т е л ь н о с т и (activite),p а б о т ы (travail). В своих переносных значениях слово
часто входит в состав застывших оборотов (например, etre
le bras droit de qn «быть правой рукой кого-либо».; avoir du
sang-froid «обладать хладнокровием»); в этом случае сим­
волический характер слова сохраняется при условии,
что значение отдельных элементов оборота продолжает
ощущаться как самостоятельное и переносное (именно так
обстоит дело с выражением etre le bras droit de qn, в то вре­
мя как avoir du sang-froid представляет противоположный
случай).
§ 140. Расположение по тематическим разделам и аб­
страктные слова. Как только мы выходим за пределы кон­
кретного слова и приступаем к классификации слов, обо­
значающих д е й с т в и я , с о с т о я н и я и с в о й ­
с т в а , даже если эти действия, состояния и свойства впол­
не конкретны — как, например, manger «есть», dormir
«спать», etre froid «быть холодным» и т. п.,— расположение
по тематическим разделам теряет для нас всякий смысл;
за указанными пределами оно может быть использовано
в идеологическом словаре только для введения подсобного
материала, в форме ссылок и дополнений.
Классифицировать абстрактные слова по тематическому
принципу и только по этому принципу, объясняя их под
весьма расплывчатыми рубриками вроде «Monde» («Мир,
свет»), «Guerre» («Война»), «Vie publique» («Общественная
жизнь»), «Voyages» («Путешествия») и т. д., —это противо­
речит самой сущности идеологической классификации.
154

Однако ничего не может быть хуже произвольного смеше­
ния обоих принципов в одной и той же статье.
Вот, например, статья «Opposition» («Противополож­
ность, противопоставление»). Под этой рубрикой в словаре
Руэ сначала стоят такие выражения, как s'opposer a
«противостоять, возражать», s'elever contre «восстать про­
тив», tenir tete «противиться» и т. п.— отлично! Од­
нако почему в том же самом списке дальше значится
surmonter «преодолевать», triompher «восторжествовать»,
vaincre «побеждать», franchir «преодолевать, переходить»?
Эти слова не имеют ничего общего с идеей противополож­
ности и включены в эту статью на основании таких смут­
ных ассоциаций, которые могут завести куда угодно. То же
самое в статье «Voyage» («Путешествие»): поскольку voyage
есть форма движения или точнее перемещения, то нет ниче­
го удивительного, что в этой статье мы находим слова marche
«ход», tour «путешествие, прогулка», aller «идти, ехать»,
voir du pays ~«поездить постране» и др.; но, обнаружив здесь
же guide «гид», cicerone «чичероне, проводник», manquer
le train «опоздать на поезд», faire halte «сделать остановку,
привал» и т. д., чувствуешь, что этот список может растя­
нуться до бесконечности. А что можно сказать о статье
Maternite («Материнство»), где фигурирует слово infanti­
cide «детоубийство»? Подобные вещи допустимы на худой
конец в каком-нибудь разговорнике, но никак не в словаре,
основанном на научном анализе понятий.
§ 141. Определение как принцип классификации. Итак,
к абстрактным словам принцип расположения по тематиче­
ским разделам абсолютно неприменим. Рациональная клас­
сификация должна основываться на каких-то реальных свя­
зях между понятиями. Но что это за связи и каким образом
их установить? Как нам кажется, в этом деле лучше всего
исходить из определения; мы будем рассматривать его как
е с т е с т в е н н у ю с р е д у , в которой должно фигури­
ровать определяемое слово или выражение; полное и тол­
ковое определение как бы указывает, в какой раздел сле­
дует поместить интересующее нас слово. Следовательно,
определение уже заключает в себе идею классификации,
и наоборот, при наличии готовой классификации определе­
ние является незаменимым средством для того, чтобы уста­
новить (или исправить) принцип расположения матери­
ала.
155

Возьмем конкретный пример и предположим, что мы хо­
тим ввести его как составную часть в нашу систему класси­
фикации. Предположим, что мы должны классифицировать
слово temperance «воздержанность». Вот определение, кото­
рое дает словарь Литре:
«Temperance: moderation, particulierement vertu qui
modere les passions et les desirs et surtout les desirs sensuels;
plus particulierement moderation dans le manger et leboire».
(«Воздержанность — умеренность; чаще всего обозначает
добродетель, умеряющую страсти и желания, в особенно­
сти чувственные желания; более узкий смысл — умеренность
в еде и питье».) Это определение содержит в себе основу
для целого раздела нашей классификации. Так, например,
если temperance есть moderation dans les desirs «умеренность
в желаниях», то оно в свою очередь заключает в себе более
узкие понятия, а именно frugalite «воздержанность в еде»—
с его антонимом gourmandise «чревоугодие», sobriete
«трезвость» — с его антонимом ivrognerie «пьянство», conti­
nence «целомудрие» — с его антонимом debauche «раз­
врат». С другой стороны, мы видим, что понятие desir «же­
лание» включает в себя понятие passion «страсть», а имею­
щееся при нем прилагательное sensuel «чувственный» наво­
дит на мысль о желаниях другого, более «рассудочного»
характера, как, например, ambition «честолюбие» и т. д.
Такая операция, проведенная систематически, дает
возможность установить логическую цепь смысловых свя­
зей, объединить эти связи во все более и более многочислен­
ные ячейки и затем сплести из них целую сеть, все звенья
которой окажутся зависимыми друг от друга.
Именно этот метод был использован нами при составле­
нии «Сводной таблицы идентифицирующих слов». Конечно,
мы ни в коем случае не считаем ее полной и окончательной
классификацией; известно, что классификация некоторых
очень общих или трудноопределимых понятий всегда не­
сколько субъективна. Мы только что говорили о понятии
desir и о группе связанных с ним понятий; но само слово
desir—где его поместить: под рубрикой «sentiments instinctifs» «инстинктивные чувства» или же «volonte» «воля»?
Мнения психологов по этому поводу расходятся, и если мы
все же зачислим desir в первую из названных категорий,
то лишь потому, что, как нам кажется, эмоциональные эле­
менты преобладают в этом понятии. Однако читатель согла­
сится, что такие произвольные решения, к которым следует
156

прибегать лишь в случае крайней необходимости, не могут
поставить под сомнение систему в целом; тем более, что все
спорные места могут быть оговорены в специальных ука­
заниях и в ссылках.
§ 142. Критика идеологических словарей. Если теперь
посмотреть нашу «Сводную таблицу» и вспомнить, что
было сказано в § 138 по поводу идеологических словарей,
то нетрудно заметить, что образцом для нас послужил Роже.
Это единственный лексикограф, который попытался пол­
ностью отбросить алфавитный порядок в расположении
материала. Я в общем следовал его плану, отступая, однако,
от него в некоторых весьма существенных пунктах, оговорить которые здесь не представляется возможным. В сло­
варе Роже очень много частных неточностей и ненужных
усложнений; его классификация в ряде случаев основывает­
ся на положениях совершенно ошибочных с точки зрения
логики и психологии; наконец, предлагаемая им термино­
логия настолько трудна, что она уже сама по себе способна
отпугнуть читателя.
§ 143. Расположение материала внутри статьи. Таковы
наши соображения относительно общего плана. Разъяс­
ним теперь, как мы представляем себе расположение ма­
териала внутри каждой статьи идеологического словаря.
Прежде всего необходимо выработать некий единый план —
это значительно облегчит работу со словарем. Безусловно,
от этого некоторые статьи окажутся очень обширными, а
другие, наоборот, очень сжатыми; внутри каждой из них
одни разделы будут очень развернутыми, другие — менее
обстоятельными, а третьи окажутся совсем пустыми. Од­
нако эта непропорциональность не явится неудобством, ибо
для работающего со словарем прежде всего важно знать,
где, в каком точно установленном месте, он найдет все,
что ему понадобится; в этом ему должны помочь также спе­
циальные типографские пометы и знаки.
Принцип расположения антонимическими парами
(§ 127 и сл.) должен быть не только сохранен, но исполь­
зован значительно шире, чем это делается обычно. Недо­
статочно поставить во главе каждой статьи — там, где этого
требует логика и позволяет лексический состав языка,—
два противоположных идентифицирующих слова, например
chaleur «жара» и froid «холод»; специфические речевые фак157

ты, содержащие в себе идею противопоставления, тоже долж­
ны быть представлены парами (как в нашей «Сводной таб­
лице»). Однако на практике, при составлении каждой кон­
кретной статьи, осуществить это нелегко. Здесь опять-таки
большую помощь могли бы оказать некоторые типографские
пометы; впрочем, в ходе работы почти во всех случаях ока­
жется, что антонимы специфических речевых фактов естественно вводят соответствующие подразделы статьи.
Наконец, само собой разумеется, что фразеологические
обороты должны стоять среди прочих слов, а не в специаль­
но отведенном для них месте, как это делается у Робертсона;
если исходить из нашей точки зрения на фразеологизмы
(см. часть I, глава 2), следует признать, что такое разделе­
ние не имеет никакого смысла, поскольку значение и только
значение должно определять место речевого факта внутри
статьи, точно так же как и место идентифицирующего слова
во всей системе.
§ 144. Распределение материала по грамматическим
функциям. Несмотря на некоторые частные неудобства,
деление речевых фактов на с у щ е с т в и т е л ь н ы е ,
г л а г о л ы , п р и л а г а т е л ь н ы е , н а р е ч и я и т. д.
предпочтительнее всякого другого, потому что оно является
наиболее ясным.
С у щ е с т в и т е л ь н ы е могут подразделяться на
следующие разряды:
1) абстрактные имена, обозначающие д е й с т в и я ,
состояния,
с в о й с т в а (например, affirmation
«утверждение», repos «покой», bonte «доброта» и т. п.);
2) имена, обозначающие абстрактные или конкретные
п р о я в л е н и я этих действий, состояний или свойств.
Например, remerciement «благодарность» есть абстрактное
проявление гесопгшвзапсе«признательность»,a tremblement,
frisson «дрожь, трепет» и т. п.— конкретные и материаль­
ные проявления «страха» (peur). Такого рода смысловые ас­
социации всегда дают составителю возможность известного
выбора, который уже не определяется чересчур строгими
критериями;
3) имена, обозначающие субъекта действия или. состоя­
ния (действующее лицо); например, marcheur «ходок», guerrier «воин», coquin «плут» и т. п.;
4) имена, обозначающие с п о с о б , о р у д и е , об­
с т о я т е л ь с т в о , которые порождают то или иное дей158

ствие, состояние или свойство; так, например, слово outil
«инструмент» мы поместим под рубрикой «travail» («работа»);
charme «привлекательность, прелесть» — под «desir» («же­
лание») и «amour» («любовь»); fantorne «призрак» и epouvantail «пугало, страшилище»— под «peur» («страх») и т. д.
5) имена, обозначающие предметы, которые с и м в о ­
л и ч е с к и и м е т а ф о р и ч е с к и могут быть сбли­
жены с тем или иным абстрактным понятием (см. выше, § 139).
Так, pierre «камень», acier «сталь», diamant «алмаз» могут
быть помещены под рубрикой «durete» («твердость»).
Г л а г о л ы следует подразделять на два класса
(Роже иногда это и делает, но чаще забывает): обыкновен­
ные глаголы и глаголы к а у з а т и в н ы е ; эти последние
указывают, что говорящий не сам совершает действие, а
вызывает некое действие или состояние, причем логическим
субъектом является кто-то другой (по формуле aller—faire
aller ~«пойти — послать»; voir—faire voir ~«видеть— по­
казывать» и т. д.). Так, в статье «peur» мы поместим s'inquieter «беспокоиться», tressaillir «вздрагивать» и им подобные
в разряд обычных глаголов, a faire peur «пугать», intimider
«смущать», epouvanter «ужасать», terrifier «устрашать, по­
вергать в ужас» — в разряд каузативных. Здесь, как и в от­
ношении существительных, следует также различать чисто
абстрактные понятия и проявления действий и состояний.
Так, например, в той же статье «peur» craindre «бояться»,
apprehender «опасаться», s'alarmer «тревожиться» и прочие
следует поместить отдельно от tressaillir, trembler «дро­
жать», frissonner «содрогаться», рaliг «бледнеть» и т. д.
Н а р е ч и я и адвербиальные обороты не требуют спе­
циальных пояснений, равно как п р е д л о г и и с о ю з ы ,
если не считать того, что совершенно закономерное присут­
ствие их в нашем словаре (см. пример в § 138) указывает на
необходимость включить в него и к о с в е н н ы е в ы р а ­
з и т е л ь н ы е с р е д с т в а . Те из них, которые имеют
чисто логическое значение, очень легко вписываются
в соответствующую статью, по крайней мере теорети­
чески это так (так же обстоит дело со словами и синта­
ксическими явлениями). Однако подробно останавливаться
на том, как грамматика может быть сведена к словарю
(а весь вопрос заключается именно в этом), мы здесь не мо­
жем, ибо это увело бы нас слишком далеко от нашей темы.
Читатель, может быть, лучше постигнет возможность такого
подхода к грамматике, если вспомнит замечание знамени159

того романиста Тоблера относительно того, что большинство
синтаксических явлений сводится к фактам лексики. Кос­
венные средства эмоционального характера, как и следовало
ожидать, хуже поддаются классификации по причине
сложности и зыбкости их значения; впрочем, им будет по­
священ специальный раздел книги (см. часть VI, гл. 1).
Здесь же достаточно одного примера, чтобы пояснить нашу
мысль: эмоциональная формула желания si + имперфект
сослагательного наклонения (например, si j'etais roil)
«Если бы я был королем!» должна фигурировать под рубри­
кой «Desir» («Желание»). Вообще говоря, мне кажется, что
показать функцию того или иного косвенного средства удоб­
нее всего именно на таких вот коротких типичных примерах,
а не при помощи формул и правил.
§ 145. Расположение материала в каждом отдельном
параграфе статьи. Однако это еще не все. Если мы хотим,
чтобы наш словарь мог быть успешно использован в ходе
стилистического. анализа, мы не должны удовлетворяться
очерченной выше схемой расположения слов, несмотря на
всю ее четкость. Необходимо точно определить порядок слов
внутри каждого из подразделений. При этом нам придется
руководствоваться принципами, которые составляют пред­
мет всего дальнейшего исследования; не предвосхищая того,
что будет сказано ниже, наметим, однако, некоторые общие
установки.
1). Порядок следования слов и выражений должен опре­
деляться принципом, который лежит в основе вообще всего
словаря,— принципом постепенного перехода от речевого
факта абстрактного и л о г и ч е с к о г о к конкретному
и э м о ц и о н а л ь н о м у . Принципом этим надлежит
руководствоваться не только в расположении речевых фак­
тов, но и в самой работе по составлению идеологического
словаря. Совершенно очевидно, например, что стержневые
слова, которые мы поставили во главу каждой статьи и кото­
рые образуют общий план словаря, следует искать не в дра-,
мах Гюго, не в комедиях Пайрона или в стихах Ламартина,
а в добротной научной литературе по вопросам логики, пси­
хологии, естественных наук, классификации наук-вообще
и т. д.
2) Понятие и н т е н с и в н о с т и , взятое в самом ши­
роком смысле этого слова, также является естественным
принципом классификации (см. часть IV, гл. 1), настоль­
ко

ко естественным, что он может быть применен с величайшей
последовательностью в своих самых разнообразных формах.
Но искусство составителя прежде всего должно про­
явиться в том, чтобы найти такой принцип классификации,
который, казалось бы, сам собой вытекал из каждой статьи
и каждого параграфа. Следовательно, составление подоб­
ных словарей является отнюдь не механической работой,
а творчеством, требующим тонкого чутья языка и вообще
очень большого такта и вкуса.
§ 146. Пределы классификации. Некоторая скрупулез­
ность разъяснений, данных в предшествующих параграфах,
может породить у читателя представление, будто бы мы
считаем, что речевые факты поддаются такой же классифи­
кации, как растения или насекомые, и что на каждый из
них можно наклеить соответствующий ярлычок. Однако пси­
хическая деятельность в том виде, в каком она отражается
в речи,— явление слишком сложное для того, чтобы хотя
бы на минуту можно было вообразить возможность такой
систематизации. Как мы уже видели, более или менее точно
классифицировать можно лишь те речевые факты, которые
соответствуют строго логическим операциям рассудка,—
именно поэтому их и следует брать за основу классифика­
ции. Но как только мы выходим за пределы этого весьма
ограниченного в общем словаря, картина существенно ме­
няется. Живая речь отклоняется от чистой логики в двух
областях: в обозначении сугубо конкретных, чувственных
предметов и в выражении чувств и эмоций. Первое было
рассмотрено выше, в § 121; что же касается эмоциональных
экспрессивных фактов, то им посвящена вся дальнейшая
часть настоящей работы; здесь же достаточно показать, что
они труднее поддаются классификации, чем логические
факты языка.
По самой своей природе чувство представляет собой
нечто сложнее и неопределенное; нет ничего более частого,
чем соединение нескольких эмоциональных импульсов в од­
ном психическом, а стало быть, и в одном речевом факте.
Возьмем несколько прилагательных-синонимов: maigre
«худой», chetif «тщедушный», fluet «хилый», malingre «чах­
лый». Нетрудно выделить из этого ряда идентифицирующее
слово — maigre. Понятие «maigreur» («худоба») представ­
ляется достаточно четко; оно само является разновидностью
понятия «petitesse» (~«малый размер, незначительность»),
161

входящего в класс «Размеры и геометрические свойства тел»
(см. «Сводную таблицу»). Maigre лишено эмоционального
оттенка; оно имеет четко противостоящий ему антоним gras
«толстый»; короче говоря, классификация этого слова не
представляет особых трудностей. Но что сказать о chetif,
fluet и malingre? Эти слова не укладываются в простое поня­
тие «maigreur»; они вызывают целый ряд дополнительных
представлений — представление о «слабости», о «болезнен­
ном состоянии» и т. д. То же самое можно сказать о прила­
гательных efflanque «тощий, отощавший», etique «истощен­
ный», grele «хрупкий» и др. Следовательно, эти слова не
надо включать в статью «maigrene»? Нет, надо, иначе мы
слишком обеднили бы нашу систему. Однако фигурировать
они должны не только там, а еще и в других местах; вообще
следует допустить, по крайней мере теоретически, что в идео­
логическом словаре слова и вообще экспрессивные факты
могут стоять в нескольких статьях одновременно — по
количеству свойственных им основных значений. Такие
повторения не породили бы никаких неудобств: ведь каждое
слово занимает очень мало места, поскольку при нем нет ни
определения, ни контекста, ни перевода. Кроме того, такие
повторения точнее отразили бы саму сущность слова, как
узлового пункта ассоциаций, расходящихся в разных напра­
влениях, А чтобы читатель не заблудился в многообразии
фактов, можно использовать ссылки и таким образом есте­
ственно «перебросить мосты» между родственными понятия­
ми, не смешивая их при этом. Такой метод установления
связи между словами и понятиями может показаться компро­
миссным и иллюзорным; я же со своей стороны считаю,
что он точнее, чем любой другой, отражает нашу психиче­
скую деятельность и дает наиболее правильное предста­
вление о словарном составе языка. Конечно, не следует
заходить слишком далеко по этому пути — предел распро­
странению смысловых ассоциаций может быть положен толь­
ко здравым смыслом и вкусом. Такая попытка может ока­
заться плодотворной лишь в том случае, если мы будем
избегать преувеличений.
Г. Практические рекомендации
§ 147. Использование идеологических словарей в преподавании языков. То, что существующие словари исполь­
зуются так мало,— досадно, но в известной степени объяс162

нимо. Это своего рода порочный круг: только на практике
можно убедиться в том, что они полезны, но требуют усо­
вершенствования, однако присущие им недостатки как раз и
не позволяют использовать их в практической работе. Тем
не менее идеологические словари должны занять свое место
в преподавании языков; если преподаватели не решаются
дать их в руки учащимся, то по крайней мере они могли бы
успешно использовать их сами для составления упражнений.
Вопрос этот настолько важен, что мы позволим себе несколь­
ко замечаний относительно самих упражнений и того под­
хода к материалу, который требуется в этой работе.
§ 148. Упражнения на синонимику (множественность
выразительных средств). Смысл того, что мы называем мно­
жественностью выразительных средств (см. § 110 и сл.),
легче всего понять при помощи идеологических словарей.
Для этого очень полезно проделать серию упражнений, есте­
ственно вытекающих из § 115. Мы дадим здесь несколько
образцов таких упражнений; но так как в этом случае речь
идет уже не о наблюдении, а об экспериментальной работе,
то необходим контроль со стороны достаточно компетент­
ного руководителя, особенно если опыт проводится на мате­
риале иностранного языка.
Сами упражнения сводятся к следующему берем какоето исходное понятие и стараемся выразить его несколькими
способами, пользуясь при этом идеологическим словарем.
Начинать следует с самых простых и вполне самостоятель­
ных понятий (например, vouloir «хотеть», obeir «слушаться,
подчиняться» и т. п.), четко представляя себе, однако, каж­
дый раз какую-то совершенно конкретную ситуацию, по
возможности даже реально пережитую; затем можно перей­
ти к более сложным понятиям, обладающим какими-то от­
тенками, и, наконец, от них — к парафразу мыслей, суж­
дений, то есть законченных высказываний, в которых два
или несколько основных понятий переплетаются друг с дру­
гом или противостоят друг другу (как а примере из Тэна
в § 115).
§ 149. Пример парафраза простого понятия. Прежде
всего я должен четко представить себе какую-то конкрет­
ную ситуацию, в которой по той или иной причине я заяв­
ляю кому-то: Je ne veux pas vous obeir! «Я не хочу подчи­
няться вам!» — и затем постараться заменить равнозначны163

ми словами и выражениями только одно слово—obeir.
Статья 743 из словаря Робертсона дает следующие варианты
faire la volonte de «выполнить волю», se soumettre а «поко­
риться», se conformer aux ordres de «действовать в соответ­
ствии с приказами», executer un ordre «выполнить приказ»
(здесь ссылка на ст. 729); ceder «уступить» (ссылка на
ст. 725), s'incliner «признать власть», se laisser mener
~«идти на поводу» и т. д. и т. п. К этому следует добавить
выражения, данные в статье 742, под рубрикой «desobeir»
«не подчиняться» — ведь антонимы могут дать нам не мень­
ше материала, чем исходные речевые факты; таким образом,
в моем распоряжении оказывается еще целый ряд слов и
оборотов: desobeir, s'insurger «восстать», se rebiffer «проти­
виться, упрямиться», rechigner ~«выражать недовольство»,
negliger les ordres de «пренебрегать приказами», n'en tenir
aucun compte «не обращать на них внимания» и т. д.
Чтобы использовать эту лексику в нашем примере, доста­
точно выразить мысль не в отрицательной, а в утвердитель­
ной форме. После этого остается лишь составить короткие
фразы с найденными словами и оборотами, стараясь при
этом придать этим фразам как можно более разнообразные
формы.
§ 150. Парафраз двух сопряженных понятий. А теперь
более трудный случай: два понятия сопрягаются так, что
они дополняют друг друга. Например, я хочу объяснить,
что есть образы, которые мы воспринимаем: 1) со всеми важ­
нейшими п о д р о б н о с т я м и и 2) к о н к р е т н о ,
в полном смысле слова «образно» — в противоположность
образам, которые ощущаются весьма смутно (читатель най­
дет подробное изложение этой мысли ниже, в разделе об
образном языке—часть IV, приложение). Понять эту
мысль сразу нелегко, поэтому я хочу выразить ее в несколь­
ких вариантах. Только слoварь Шефера под рубриками
montre «показанный» — пассив. прич. от montrer — «пока­
зать», explique пассив. прич. от expliquer — «объяснить»,
dessine пассив. прич. от dessiner «рисовать» даст мне сле­
дующие обороты: «Une image detaillee, a la fois precise et
minutieuse, circonstanciee «подробная картина, точная и
в то же время тщательно обрисованная, обстоятельная»,
une image qui decrit, qui fait le tour d'une idee en l'evoquant ~«описательный образ, который не только обозна­
чает идею, но дает всестороннее представление о ней»; qui
164

montre et dessine les objets, les fait voir dans leur realite
concrete ~«образ, который показывает и обрисовывает пред­
меты, так что мы конкретно представляем их себе такими,
какие они на самом деле»; les traits ne sont pas seulement
indiques vaguement, mais les contours sont nettement traces,
le dessin est pousse dans l'execution ~«черты рисунка не толь­
ко намечены — контуры обозначены очень четко, рисунок
выполнен с большой тщательностью»; tout l'essentiel de la
realite se trouve f idelement reproduit «все основные черты дей­
ствительности точно воспроизведены»; le lecteur a plus
a voir qu'a deviner, car tous les traits sont fortement accu­
ses et rien n'est tenu dans l'ombre «читатель видит, а не уга­
дывает, так как все контуры резко очерчены, и ничего не
остается в тент; 1'ensemble se deptoie et se deroule devant
l'imagination, tout est expose a la vue, mis sous les yeux
~«картина разворачивается и проявляется в воображении
читателя, все на виду, перед глазами»; l'image n'est pas seulement estompee, elle est visible, tangible, elle eclate ~ «образ
не только намечен — он ясно виден и ощутим, он бросается
в глаза»—и т. д. и т. п.
§ 151. Парафраз сложных идей. Предположим теперь
что нам нужно выразить различными способами такую об­
щую мысль: on arrive a tout avec de la perseverance «настой­
чивостью можно всего добиться». Мы знаем, что прежде
всего надо собрать слова и выражения, пригодные для соста­
вления вариантов. Робертсон в статье 604 дает: perseveran­
ce «настойчивость», opiniatrete «упрямство», tenacite «упор­
ство», solidite «стойкость», energie «энергия»; tenir bon
«твердо стоять», perseverer «быть настойчивым, упорство­
вать», etre ferme «быть твердым», ne pas se tenir pour battu
«не признавать себя побежденным», avoir du caractere
«обладать твердым характером», aller contre vent et maree
~ «идти наперекор стихиям, невзирая ни на что»; resolu
«решительный», inebranlable «неколебимый», tenace «упор­
ный», perseverant «настойчивый»; de pied ferme «стойко»,
coute que coute «во что бы то ни стало». К этому можно доба­
вить антонимы (ст. 605): fluctuation «колебание», mollesse
«мягкость», inconstance «непостоянство»; balancer «коле­
баться», Hotter «быть неустойчивым», n'avoir point de suite
dans l'esprit ~«быть непоследовательным» и т. п.; changeant
«изменчивый», variable «переменчивый», versatile «непостоян­
ный, зыбкий» и др. Кроме этого, у Руэ мы находим: achar165

nement «ожесточение»; vouloir fermement «твердо желать»;
пё pas en demordre «не отступаться, стоять на своем»,
avoir la ferine volonte de «упорно хотеть»; a tout prix «лю­
бой ценой», mordicus ~«упрямо, с пеной у рта».
Затем мы составляем подобный же список для понятия,
обозначаемого глаголом arriver «добиться», —контекст ука­
зывает в данном случае, что это слово выражает простую
идею «завершения» или «успеха» (d'«achevement» et de «suc­
ces»). В статье 731 Робертсона мы находим: avantage «вы­
года, превосходство», victoire «победа», vainqueur «победи­
тель», succes «успех», reussite «удача, достижение»; reussir
«суметь, добиться успеха», aller bien «идти на лад» (о делах),
atteindre son but «добиться своей цели», faire son chemin
«преуспеть, выйти в люди», регсег «пробиться, выбиться»
н др.; heureux «удачливый», prospere «процветающий» и
т. п., heureusement «счастливо, удачно», avec succes «успеш­
но» и т. д. и т. п.; см. также антонимы (ст. 732). Руэ, кроме
этого, дает еще beureuse issue «удачный исход», heureuse
tournure «удачный оборот дела», couronnement «завершение,
венец», gain de cause «выигрыш», arriver a ses fins ~«осу­
ществить свои замыслы», arriver a bout «благополучно закон­
чить» и др.
Как же нам теперь разобраться во всем этом материале,
как лучше всего его использовать? По-видимому, прежде
всего следует взять за основу какое-то одно слово или выра­
жение и затем дополнять его по очереди другими, взятыми
из списка. Например, я беру за основу etre ferme «быть твер­
дым» и начинаю фразу так: Quand on est ferme dans sa re­
solution... «Когда человек тверд в своем решении...»; затем
последовательно, одно за другим, я подставляю сюда attein­
dre son but «добиться своей цели», triompher «восторжество­
вать над, преодолеть», succes «успех» и т. д. и получаю чтонибудь вроде ...on atteint infailliblement son but ~«...он
обязательно добивается своей цели», ...on triomphe de tous
les obstacles ~«...он преодолевает все препятствия», on est
sur du succes ~«...он может не сомневаться в успехе»—и т. д.
и т. п. Из соединения perseverance и succes может получить­
ся La perseverance est un gage de succes «Настойчивость —
залог успеха». Еще проще, пожалуй, взять один из оборотов
за исходную точку и затем дать волю своему воображению:
таким образом нередко удается напасть на такие обороты,
которые вовсе не значатся ни в каких списках и словарях.
Вот некоторые из таких свободных вариантов: Quand on
166

ne se tient pas pour battu, on risque moins de l'etге ~«Когда
не считаешь себя побежденным, меньше рискуешь потер­
петь поражение»; Qui va contre vent et maree, arrive toujburs
au port ~«Тот, кто идет наперекор стихиям, всегда прихо­
дит в назначенный порт»; «Une volonte perseverante mene
a tout «Упорная воля ведет ко всему»; Luttez de pied ferme,
la victoire est a vous ~«Боритесь, не отступая нн на шаг,
и победа будет за вами»; On peut toujours ce qu'on veut fermement ~ «Всегда можно сделать то, чего твердо желаешь».
В каждом случае главное заключается в том, чтобы до­
биться ц е л о с т н о г о выражения идеи, придать строгo
о п р е д е л е н н у ю форму выражаемой мысли, и все это
при помощи фраз, в полном смысле слова построенных от
начала до конца. Никакой приблизительности!
Конечно, такая «ярмарка синонимов» легко может выро­
диться в чистейшее пустословие, особенно если за исходную
точку взята мысль, лишенная всякой оригинальности. Од­
нако само упражнение может быть плодотворно только в том
случае, если мысль, подлежащая разработке, действитель­
но интересна. Мы же для ясности изложения предложили
читателю весьма банальные истины. Кроме того, все зависит
от точки зрения исследователя. Если такая работа делается
с чисто у т и л и т а р н ы м и целями, как упражнение
для развития хорошего слога (а читатель знает, что не это
является нашей целью), тогда за накоплением материала
должен последовать отбор. Если же, наоборот, все де­
лается во имя стилистического н а б л ю д е н и я , тогда
дело обстоит еще проще: вся эта масса синонимов для нас
является не чем иным, как материалом для с о п о с т а в ­
л е н и я и а н а л и з а . . Такой отбор лексических бо­
гатств языка является подготовительным этапом к рассмо­
трению различий и собственных оттенков экспрессивных
фактов.
§ 152. Значение указанного метода для перевода. Ме­
тод идентификации, изложенный в этой главе, а также ис­
пользование идеологических словарей имеет огромное зна­
чение для учебной работы по переводу, скажем, с француз­
ского на немецкий и с немецкого на французский. Наши
соображения по этому поводу подробно изложены в «Крат­
ком очерке стилистики» (приложение), однако то, что ска­
зано там, полезно сопоставить с содержанием этих парагра­
фов. Следовало бы также подчеркнуть, что использование
167

рекомендуемых нами приемов позволяет достигнуть значи­
тельной точности в переводе; однако подобное отступление
завело бы нас слишком далеко от основного предмета, по­
скольку в данном случае мы имеем дело с целой системой
перевода. Эту систему я использую уже несколько лет в
«Семинаре по современному французскому языку при Женев­
ском университете», и для меня она не просто теория,
а живая практика. Однако она требует систематического
изложения с конкретными примерами, что возможно лишь
в специальной работе. Такая работа, быть может, когданибудь и увидит свет.
§ 153. Краткий итог. Идентификация и классификация
речевых фактов являются для нас лишь подготовкой к рабо­
те иного характера. Позволяя осуществить с о п о с т а вл е н и е любого речевого факта с соответствующим сло­
в о м - и д е н т и ф и к а т о р о м , эти две операции естест­
венно подводят нас к следующим выводам:
1) Изучая речевой факт, мы постепенно приходим к его
о п р е д е л е н и ю ; определение позволяет установить и
охарактеризовать объективные, логические оттенки, кото­
рыми отличается слово-частное наименование от .словародового понятия. Теперь ясно, почему мы считаем, что
определение должно не предшествовать идентификации, а
следовать за ней (§ 110).
2) Всякий речевой факт может быть о х а р а к т е р и ­
з о в а н с т о ч к и з р е н и я е г о э м о ц и о н а л ьн ы х о т т е н к о в , то есть с точки зрения его стилистиче­
ской природы. Так как идентифицирующее слово по свое­
му существу обладает логическим и только логическим
значением, то сопоставление неожиданно раскрывает в дан­
ном речевом факте наличие или отсутствие эмоциональных
элементов и при наличии таковых позволяет определить их
интенсивность и качество. Таким образом, идентификация
является тем приемом, который подводит кратчайшим путем
к подлинно стилистическому наблюдению.

ЧАСТЬ

ТРЕТЬЯ

ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ
ЭКСПРЕССИВНЫХ

ОКРАСКА
ФАКТОВ

Глава I
РАЦИОНАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ СИНОНИМИИ
Краткое содержание. Исследование как логических, так
и эмоциональных оттенков экспрессивных фактов представ­
ляет собой не что иное, как широкое изучение синонимии
в самом общем смысле этого слова. Рациональной основой
такого изучения может служить только идентификация. Кри­
тика традиционных методов, основанных на форме и проис­
хождении слова. Последовательное применение этимологии в
изучении синонимии ничего не дает для определения различий
между словами.
В принципе все речевые факты, связанные общностью
основного смысла, можно рассматривать как синонимы, неза­
висимо от их внешней формы и грамматической функции;
однако начинать следует с изучения собственно слов и пред­
почтительнее со слов одной и той же грамматической категории. Для того чтобы построить с и н о н и м и ч е с к и й р я д ,
необходимо, исходя из контекста, найти идентифицирующее
слово, которое послужит отправкой точкой и естественным
центром для всего ряда. Два признака синонимичности:
1) возможность заменять одно слово другим в данном кон­
тексте;
2) возможность заменить в контексте логический антоним
одного слова другим антонимом.
Оттенки, отличающие всякий данный речевой факт от его
синонимов, многообразны, однако один из них всегда является
доминирующим. Все д о м и н и р у ю щ и е о т т е н к и можно
свести к некоторым общим к а т е г о р и я м , которые соответствуют формальным категориям мысли и чувства; это обстоя­
тельство дает основание разработать систему экспрессивных
значений. Наличие общих категорий определяет метод изуче­
ния синонимов.
169

§ 154. Основные принципы изучения синонимов. Из­
ложенные выше соображения относительно идентификации
речевых фактов приводят к выводу, что все речевые факты,
сводимые к одному и тому же логическому понятию, могут
быть сопоставлены друг с другом и являются, следователь­
но, синонимами. Но мы должны пойти еще дальше и прямо
сказать, что т о л ь к о те речевые факты, которые сводимы
к одному и тому же логическому понятию, могут рассмат­
риваться как синонимы. Таким образом, обычное толкова­
ние термина «синоним» должно быть расширено и в то же
время уточнено.
1) Расширение термина: изучение синонимов не пред­
полагает рассмотрения по отдельности слов каждой грам­
матической категории или части речи (существительные,
глаголы, прилагательные и т. д.); все экспрессивные сред­
ства (как прямые, так и косвенные), выражающие одну
и ту же простую идею, могут быть сопоставлены друг с дру­
гом, по крайней мере теоретически. Выше, в § 130, говоря
о р а в н о з н а ч н о с т и в к о н т е к с т е , мы пока­
зали, как осуществляется на практике это сопоставление
различных по форме выражений. Так, например, le legi­
time proprietaire «законный владелец»—celui qui a le droit
de posseder «тот, кто имеет право на владение»; в этом слу­
чае прилагательное legitime может рассматриваться как
синоним глагольного сочетания avoir le droit de «иметь пра­
во» или даже как синоним существительного droit-«право».
2) Уточнение термина: мы имеем право сопоставлять
друг с другом только те речевые факты, которые действи­
тельно сводимы к одной и той же логической единице;
все другие принципы сопоставления должны быть исклю­
чены.
Взятый в полном объеме первый принцип означает, что
следует рассматривать как синонимы все речевые факты,
которые должны фигурировать в одной и той же статье идео­
логического словаря, построенного по тому идеальному
плану, который мы наметили в §§ 143—145. Из второго прин­
ципа вытекает, напротив, что имеется ошибочная тенденция
рассматривать как синонимы те речевые факты, которые
обладают лишь кажущейся общностью основного значе­
ния; эта тенденция порождена некоторыми традиционными
методами, берущими за основу, с одной стороны, в н е ш ­
н ю ю ф о р м у слов, а с другой — их п р о и с х о ж ­
дение.
170

Таким образом, если из первого принципа, по-видимому,
вытекает рациональный метод исследования, то второй при­
зван обосновать критику существующих методов. С этого
мы и начнем.
§ 155. Изучение синонимов я этимология. Мы снова
сталкиваемся здесь со старыми врагами всякого стилистического исследования: стремлением к этимологизации и тра­
диционной методикой обучения.
В нашем преподавании укоренилась привычка объяс­
нять различия между синонимами при помощи признаков,
вытекающих из формы слов и их происхождения. Еще аббат
Жирар решительно восставал против этой тенденции, но
почти никто не внял его призывам. Мы не будем повторять
здесь то, чему была посвящена вся первая часть этой книги,
а только кратко напомним основное:
а) заключения, бессознательно подсказанные с т р е млением к э т и м о л о г и з а ц и и , как правило, неверны;
б) данные, поставляемые с о б с т в е нн о э т и м о ­
л о г и е й , то есть наукой о происхождении слов, или
бесполезны, или просто вредны;
в) с е м а н т и к а , изучающая речевые факты с точки
зрения развития их значений, в известной степени компен­
сирует недостатки этимологического подхода к слову, но
сама она вряд ли совместима с методом стилистики, посколь­
ку стремится расчленить систему выразительных средств,
присущую данному состоянию языка; мы же знаем, что
только существование такой системы позволяет объяснить
экспрессивное значение речевого факта, исходя из совре­
менного состояния языка.
Далее настаивать было бы неуместно: если читателя не
убедила первая часть, его вообще ничто не убедит. Мы хоте­
ли бы только показать, к какой бесплодной казуистике
приводят попытки объяснить различия между синонимами
с помощью этимологии. В общем к этимологии обращаются
только в тех случаях, когда она действительно способна
объяснить эти различия; тогда же, когда этимология ничего
не объясняет или прямо противоречит истинной картине
вещей, о ней почему-то забывают. Однако самым большим
злом являются попытки приспособить этимологию к объяс­
нению, так сказать, изготовить ее на заказ, по мерке. Дадим
несколько примеров, показывающих этот метод в действии,
в различных его проявлениях.
171

§ 156. Как объясняют синонимы при помощи этимоло­
гии. Вот, например, как Бургиньон (стр. 446) объясняет раз­
личия между членами одного синонимического ряда: mаlheur «несчастье», accident «несчастный случай», calamite
«бедствие», catastrophe «катастрофа», desastre «большое не­
счастье, бедствие». Malheur дается вообще без этимологии,
хотя последняя известна, вполне достоверна и очень свое­
образна (она немного напоминает этимологию desastre);
но автор, по-видимому, счел ее излишним усложнением или
даже помехой. Оставим, однако, это слово и посмотрим даль­
ше. «Accident (от лат. accidere «случаться, происходить»)
означает несчастье, которое случается внезапно, неожидан­
но». В этом случае этимология указывает лишь на то, что
accident —это «то, что случается», и ничего не говорит о
«внезапности». «Revers (от лат. reversus «перевернутый») —
происшествие, которое изменяет существующее положение,
благоприятное или неблагоприятное». Не говоря уже о том,
что это определение не отличается точностью, позволитель­
но задать вопрос: почему же это слово столь отлично по зна­
чению от слова catastrophe, имеющего сходное происхожде­
ние? Ведь, согласно словарю Бургиньона, «catastrophe (от
гр. catastrephein «переворачивать») — значительное, важ­
ное событие, которое опрокидывает, изменяет, переворачи­
вает сверху донизу предшествующее состояние». А что мож­
но сказать об этимологии desastre? «Desastre (отрицательная
приставка des- и корень astre «звезда») означает, соб­
ственно, большое несчастье, якобы вызванное, согласно
астрологическим предрассудкам, влиянием звезд, то есть
судьбы; в расширительном смысле — непоправимое не­
счастье...» Но есть ли сегодня на свете хоть один человек,
который думал бы о влиянии звезд, произнося слово des­
astre? Вы видите, как кстати пришлась эта пресловутая
словарная помета «в расширительном смысле», чтобы замас­
кировать нелепость объяснения! И достаточно бегло пере­
листать книгу, чтобы обнаружить сотни подобных примеров1
Убедиться в бесполезности таких сопоставлений очень
легко: достаточно вспомнить о расхождениях, которые на­
блюдаются между членами одной и той же семьи слов (§45
и cл.); с тем большим основанием эту закономерность можно
применить к нашему случаю. Возьмем, например, сущест­
вительное amour «любовь» и глагол aimer «любить»; общ­
ность их происхождения очевидна, и на первый взгляд кажется, что значение одного легко сводится к значению дру172

гого. Однако на самом деле объем их значения различен:
aimer une femme «любить женщину» — это любoвь (amour),
aimer un ami «любить друга» — это будет уже дружба {amitie); a aimer la bonne сheге «любить вкусно поесть»? В лучшем
случае это не более чем склонность (gout) к вкусной еде!
Если это так, то что нам может дать установление этимоло­
гической связи между amour и aimer, чем оно может помочь
в определении тонких оттенков, отличающих amour от
tendresse «нежность» или affection «привязанность»? Предпо­
ложим еще, что мы установили различие между синонимами
calme и tranquille «спокойный», «тихий»,— значит ли это,
что тем самым мы нашли ключ к определению оттенков
глаголов calmer и tranquilliser «успокоить»? Ни в коей сте­
пени. Мы можем сказать, например, школьникам: Restez
tranquilles! «Сидите спокойно!», но сказать в том же случае
Tranquillisez-vous! «He беспокойтесь!» абсолютно невозмож­
но: tranquille выражает общую идею п о к о я , н е п о д ­
в и ж н о с т и , в то время как tranquilliser является кауза­
тивным глаголом, значение которого связывается с понятием
д о в е р и я , « у с п о к о е н н о с т и » (в противополож­
ность беспокойству, о п а с е н и я м ) . Мы не делаем почти
никакого различия между aise и facile «легкий»—одина­
ково можно сказать la tache est aisee и la tache est facile
«эта задача легка»; однако вместо facilite d'une tache
«легкость задачи» нельзя сказать l'aisance d'une tache
букв. «зажиточность задачи». Retourner dans un pays
«поехать еще раз в какую-либо страну» — это не то же самое,
что revenir dans un pays «возвратиться в какую-либо стра­
ну», и, однако, о человеке, возвратившемся на родину (qui
revient dans sa patrie), можно сказать: il est de retour «он
вернулся». Мепег «вести» и conduire «вести, руководить»
различаются между собой строго определенными оттенка­
ми, присущими каждому из глаголов, однако различия меж­
ду meneur «заправила, зачинщик» и conducteur «проводник,
водитель» лежат совсем в другой плоскости. Подобные слу­
чаи весьма многочисленны; это исследование, которое я го­
рячо рекомендую вниманию читателей, таит в себе массу
интересных неожиданностей.
Итак, если в современном языке слова одного корня
часто представляют столь значительные расхождения в об­
ласти смысла и широты значения, то, Очевидно, для объяс­
нения различий между синонимами, принадлежащими к раз­
ным семьям слов, этимология еще менее пригодна.
173

Таким образом, следует открыто признать, что этимоло­
гия не имеет никакой практической ценности для изучения
синонимов; добавим, что это положение справедливо в пер­
вую очередь при изучении иностранных языков. Мы знаем,
что в родном языке такое обращение к прошлому играет
определенную «сдерживающую» роль (см. § 72); но даже и
в этом случае та польза, которую может принести обращение
к этимологии, является в гораздо большей степени кажу­
щейся, чем действительной.
§ 157. Изучение синонимов и фразеология. Фразеоло­
гия тоже постоянно враждует с синонимией; одним из поро­
ков традиционной методики является отождествление сино
нимов в свободных сочетаниях с синонимами, входящими
в состав фразеологизмов.
Возьмем синонимическую пару merveille и miracle
«чудо»; первое содержит в себе основную идею к р а с о т ы ,
а второе — идею с в е р х ъ е с т е с т в е н н о й
силы;
merveille — это нечто чрезвычайно красивое, прекрасное, а
miracle—нечто превосходящее силы человеческие. Одна­
ко это определение никак не приложимо к выражению faire
merveille (например, се remede fait merveille «это лекарство
творит чудеса», то есть оно очень эффективно), в котором
merveille употребляется скорее в значении miracle; в этом
случае мы имеем дело с застывшим выражением, где mer­
veille сохранило свое старое значение, стершееся в совре­
менном независимом употреблении слова.
Возьмем езде два синонима: droit «право» и justice «спра­
ведливость»; droit — это «справедливое притязание на чтолибо», a justice — «уважение прав других»; однако оттенки,
свойственные каждому из этих слов, стираются в таких вы­
ражениях, как faire droit a une reclamation (то есть «удовлет­
ворить чье-либо требование»), rendre justice a qn (то есть
«признать чьи-либо достоинства»), faire justice a qn (то есть
«судить в пользу кого-либо»), se faire justice a soi-meme
(«наказать самого себя») и т. п. Так или иначе, ссылки на
основное значение droit и justice в этих случаях не разъяс­
нят, а скорее запутают дело. Происходит это потому,
что фразеологический оборот имеет независимое от состав­
ляющих его элементов значение; его следует идентифицировать как простое слово и подыскать к нему синонимы,
исходя из его основного значения, а не из наличия в его
составе того или иного слова; лекарство, которое «д е174

л а е т ч у д е с а » , — это просто « д е й с т в е н н о е ле­
карство» (un remede efficace); определение несет в себе об­
щую идею активной силы, могущества; faire droit a une re­
clamation— значит «признать и выполнить то, что от вас
требуют» (accorder et executer се qu'un autre reclame); rendre justice a qn значит тризнать и подтвердить присущие
этому человеку качества» (reconnoitre et affirmer ses qualites); se faire justice — это «признать себя виновным и пoдвергнуть себя наказанию» (se condamner et se punir) и т. д.
и т. п.
Таким образом, методически неверно включать в один
синонимический ряд такие слова, как raison «рассудок,
причина», reparation «исправление, возмещение», satis­
faction «удовлетворение», и в таком порядке, как это делает
Бургиньон (стр. 549), потому что первое из этих слов, взя­
тое в его свободном значении, не несет понятия, сопостави­
мого с теми, которые выражаются двумя другими; оно может
рассматриваться как синоним последних только в застывших выражениях типа demander raison a qn d'une insulte
~«требовать удовлетворения у обидчика»; взятое отдельно,
оно не имеет подобного смысла.
Точно так же обстоит дело с эмоциональной окраской
фразеологических оборотов. Рассмотрим синонимическую
пару nuage и nue «облако, тучах Nuage — общеупoтребит
тельное слово, лишенное какой бы то ни было эмоциональ­
ной окраски; nue относится к книжной речи и тем самым
обладает определенной социальной окраской (см. часть V,
§ 210 и cл.). Отражаются ли в той или иной мере эти сти­
листические оттенки во фразеологических оборотах с вы­
шеупомянутыми словами? Мы говорим etre dans les nuages
«витать в облаках» в значении «мечтать о чем-то неопределен­
ном», и это выражение имеет фамильярный и несколько
уничижительный оттенок (подобно глаголу гevasser), хотя
само слова nuage этого оттенка лишено. Так же обстоит дело
и со словом nue: если porter qn aux nues «превозносить
кого-либо до небес» в значении «расхваливать кого-либо»
действительно принадлежит книжному языку, то tomber
des nues~«с луны свалиться», обозначающее «быть ошелом­
ленным», является чрезвычайно фамильярным.
Все это говорит о том, что в области синонимии необхо­
димо произвести настоящую чистку. Для того чтобы поста­
вить изучение этого аспекта языка на рациональную осно­
ву, следует:
175

1) отказаться от с и с т е м а т и ч е с к о г о
объяс­
нения смысловых различий при помощи истории языка;
2) четко различать свободное употребление слова и упот­
ребление его в составе фразеологического оборота;
3) группировать синонимы исключительно на базе общ­
ности смысла, руководствуясь только одним основопола­
гающим принципом — принципом идентификации.
§ 158. Метод, рекомендуемый для изучения синонимов.
Признание того, что идентификация является основным ме­
тодом определения частных оттенков экспрессивных фак­
тов, открывает перед нами два различных пути, которые,
однако, вполне согласуются друг с другом и оба могут быть
использованы на практике.
Это, во-первых, с о б с т в е н н о
идентификац и я; в этом случае сопоставляются только два слова, по­
скольку, как мы знаем, все сводится к тому, чтобы: а) из­
влечь экспрессивный факт из данного контекста и ситуации;
б) определить, какое простое понятие он обозначает; в) со­
поставить его со словом, выражающим это же понятие в наи­
более простой форме (то есть с идентифицирующим словом)
и, наконец, г) определить как можно точнее различие меж­
ду изучаемым речевым фактом и идентифицирующим словом
с точки зрения как л о г и ч е с к о й , так и э м о ц и о ­
н а л ь н о й . Этот комплекс приемов, выведенный в наших
предыдущих рассуждениях, обладает одним недостатком:
его приходится повторять от начала до конца при.изучении
каждого нового экспрессивного факта. При этом с точки
зрения практики горизонт исследователя оказывается слиш­
ком ограниченным; зато несомненно, что тем самым наблю­
дения выигрывают в точности и теоретической ценности.
Второй путь —это к л а с с и ф и к а ц и я
речевых
фактов; такой путь, особенно если при этом производится
группировка изучаемых фактов, согласно тому идеальному
плану, который был разработан в §§ 143—145, диаметраль­
но противоположен первому. В самом деле, мы уже убеди­
лись в том, что теоретически все речевые факты, сводимые
к одному и тому же понятию, могут быть сопоставлены
друг с другом вне какой бы то ни было зависимости от их
внешней формы; таким образом, опять-таки рассуждая тео­
ретически, границы синонимического ряда совпадают с гра­
ницами соответствующей статьи идеологического словаря,
независимо от того, имеем ли мы дело с существительными,
176

глаголами, прилагательными или другими частями речи,
являются ли сопоставляемые выразительные средства пря­
мыми или косвенными.
§ 159. Синонимический ряд. Однако для того, чтобы соз­
дать рациональный метод исследования, мы должны, осо­
бенно в начале, найти какой-то третий, промежуточный
путь. Таким компромиссным путем будет традиционный
метод изучения синонимов, используемый постольку, по­
скольку он совместим с системой наших взглядов. А надо
сказать, что этот последний метод не соответствует нашей
концепции идеологического словаря в двух отношениях:
1) он полностью исключает из поля зрения исследователя
косвенные выразительные средства, и в этом мы последуем
его примеру, по крайней мере на первых порах, потому что
изучение косвенных средств требует несравненно более при­
стального внимания и большей проницательности, чем ис­
следование слов и выражений; поэтому разумнее будет от­
ложить эту часть работы до того момента, когда мы накопим
необходимый опыт в определении оттенков слов; 2) но и
в этих искусственно суженных рамках синонимические сло­
вари объединяют обычно лишь слова одной грамматической
категории — так, droit «право» и justice «справедливость»
фигурируют в одной и той же статье, однако рядом с ними
мы не найдем juste «справедливый» и legitime «законный»,
хотя эти последние выражают ту же самую основную идею.
От такого ограниченного подхода мы будем освобождаться
постепенно, по мере того, как наша работа будет продви­
гаться вперед. Пока же мы условимся о следующем опре­
делении с и н о н и м и ч е c к о г о р я д а:
синонимический ряд представляет собой комплекс лекси­
ческих единиц (отдельных слов или составных выражений),
объединенных общностью смысла и принадлежащих к одному
и тому же разделу статьи идеологического словаря (см.§ 143).
Таким образом, мы можем объединить в синонимические
ряды абстрактные существительные типа entetement
«упрямство», tenacite «настойчивость», opiniatrete «упор­
ство», наименования субъектов действия типа voleur «вор»,
escroc «мошенник», cambrioleur «грабитель, налетчик»;
глаголы типа avoir peur «бояться», craindre «бояться, стра­
шиться», apprehender «опасаться»; каузативные глаголы
типа faire peur «пугать», terrifier «ужасать», intimider «вну­
шать робость» и т, д. и т. п.
177

Даже ограничив себя этими рамками, не следует стре­
миться использовать весь материал, который мы нахо­
дим в идеологических словарях, иначе можно просто запу­
таться в массе частных оттенков; гораздо полезнее выяснить,
каковы те признаки, по которым можно на практике судить
о том, что синонимический ряд построен правильно. Сами
по себе эти принципы не представляют ничего нового, и
в ходе изложения нам постоянно придется ссылаться на пре­
дыдущие параграфы; новым будет лишь их применение.
Некоторые вещи полезно повторять как можно чаще.
§ 160. Признаки синонимии, вытекающие из окружения
речевого факта. Основой знания слов является умение пред­
ставлять их себе в обычном для них окружении (часть II,
гл. 1). Из этого следует, что при построении синонимиче­
ского ряда нельзя исходить из отдельно взятых слов — един­
ственный способ рационально построить синонимический
ряд будет заключаться в том, чтобы, основываясь при этом
на смысловых ассоциациях, сгруппировать синонимы
вокруг одного речевого факта, смысл которого точно опре
деляется его окружением. Здесь мы ограничимся анализом
контекста; мы увидим, к каким ошибкам может привести
забвение этого важнейшего фактора.
Возьмем глагол veiller «следить за чем-либо, бодрство­
вать, заботиться о чем-либо»; в отрыве от контекста он мо­
жет послужить исходной точкой по меньшей мере для трехсинонимических рядов: 1) veiller, garder «охранять», surveiller «смотреть за чем-либо» и т. д.; 2) veiller, rester debout
«оставаться на ногах»; se priver de sommeil «не спать» и т. д.
и, наконец, 3) veiller, prendre soin «заботиться» и т. д. Ничто
не определяет выбор той или иной цепи ассоциаций, и даже
внутри каждого из рядов мое восприятие этих слов остается,
так сказать, безличным, «непережитым». А теперь возьмем
целую фразу: Veillez а се que notre hote ne manque de rien
«Позаботьтесь о том, чтобы наш гость ни в чем не нуждался».
Немедленно вся картина оживляется, мы уже не испытыва­
ем никаких колебаний относительно направления, которое
следует избрать; прежде всего мы убеждаемся в том, что если
в первом синонимическом ряду мы действительно имеем
дело с глаголом veiller, то в последнем случае перед нами
уже иной глагол: veiller а или точнее veiller a ce que «поза­
ботиться о том, чтобы» — а это различие чрезвычайно суще­
ственно (см. § 94); затем немедленно же выясняется, что
178

veiller выступает здесь в третьем из отмеченных нами выше
значений. Мы можем сказать, что в этом случае контекст
дает исходную точку для построения ряда в силу того,
что он заставляет нас по-иному выделить речевой факт;
однако контекст позволяет нам также и идентифицировать
его; а из идентификации может вырасти весь синонимический
ряд. В самом деле, зная из контекста, что основным поня­
тием глагола veiller а будет понятие заботы или внимания,
и не упуская из виду контекст, чтобы в любой момент иметь
возможность проконтролировать себя, я могу посмотреть
соответствующую статью идеологического словаря и там,
в разделе глаголов и глагольных сочетаний, найду искомый
синонимический ряд, включающий в себя такие выражения,
как avoir soin «заботиться», prendre soin «позаботиться»,
prendre garde que «смотреть, чтобы», s'appliquer а «старать­
ся», voir а «позаботиться», prendre des precautions pour que
«принять меры для того, чтобы...», appliquer ses soins a
се que «приложить усилия к тому, чтобы...» и т. д. и т. п.
§ 161. Признаки, вытекающие из возможности подста­
новки. Нетрудно понять, почему при отборе синонимов
нельзя упускать из виду контекст; в самом деле, тот факт,
что мы выбираем одно слсвo и отбрасываем другое, опреде­
ляется именно контекстом, х о т я м ы о н е м в о в с е
и н е д у м а е м; мы бессознательно подставляем по оче­
реди эти слова на место фигурирующего в тексте и включаем
их в наш синонимический ряд или отбрасываем в зависи­
мости от возможности замены без искажения общего смысла
текста. Таким образом, если в данном тексте один речевой
факт можно подставить на место другого, не искажая при
этом смысла и не допуская прямых нарушений норм речи, то
такая подстановка обнаруживает как близость между этими
двумя словами, так и свойственные каждому из них осо­
бые оттенки. На первых порах можно ограничиться неболь­
шим числом подстановок, собственно даже всего одной,
и производить эту операцию следует лишь тогда, когда заме­
на, бесспорно, возможна, например, во фразе: Il va souvent
(frequemment) a la ville «Он часто (нередко) ездит в город»;
или: Il s'imagine (se figure) qu'il est un grand homme «Он
воображает (мнит) себя великим человеком» и т. п. При
этом, опять-таки на первых порах, полезнее обращать боль­
ше внимания на в о з м о ж н о с т ь п о д с т а н о в к и ,
чем на р а з л и ч и е между сопоставляемыми словами;
179

§ 162. Признаки, вытекающие из совпадения или несов­
падения логических антонимов. Нередко можно судить
о правильности произведенного нами синонимического
сближения по тому, с какой легкостью подбираются анто­
нимы к слову или словам, которые мы сближаем (см.
§ 127 и cл.); этот способ применим не всегда, но он обладает
тем достоинством, что дает вполне определенные указания.
Возьмем сочетание Un enfant sage «Послушный, разум­
ный ребенок» и предположим, что мы решили построить
синонимический ряд: sage «мудрый», sense «здравомысля­
щий», raisonnable «разумный», judicieux «рассудительный»;
однако антонимом к un enfant sage будет un enfant sot
букв. «глупый ребенок», то есть desobeissant «непослушный»,
что уводит нас далеко в сторону от только что установлен­
ного синонимического ряда.
Изменим теперь исходные данные задачи и вообразим
такой контекст: Сet homme n'est point sot «Этот человек
отнюдь не глуп»; можно ли, исходя из этого, построить си­
нонимический ряд: sot «глупый», desobeissant «непослушный»
indocile «непокорный»? Контекст показывает с достаточной
ясностью, насколько это было бы абсурдно — ведь ни одно
из этих слов не может заменить данное слово в данном кон­
тексте. Однако подбор антонима покажет это с еще большей
очевидностью: если этот человек «отнюдь не глуп» (n'est
point sot), то каков же он? Очевидно, intelligent «умен»,
spirituel «остроумен», avise «сообразителен» и т. д.; следо­
вательно, sot в этом контексте является синонимом inintelligent «неумный», bete «тупой, глупый», imbecile «дурак,
слабоумный», и тем самым объект нашего наблюдения ока­
зывается более четко очерченным. В данном случае мы имеем
дело с омонимическими значениями sage и sot (§ 50);
антонимы вскрыли нам эту двойственность, причем с го­
раздо большей очевидностью, чем это можно было бы сделать
любым другим способом (см. § 129).
Итак, предположим, что синонимический ряд построен.
Теперь мы можем заняться анализом различий и специфиче­
ских особенностей синонимов. Чем же руководствоваться
при изучении всего этого многообразия оттенков?
§ 163. Эмоционально-смысловые доминанты. В силу не­
обходимости синонимические словари определяют различия
между синонимами весьма однообразно и в очень обобщён180

ном виде; делается ли это в форме кратких определений или
более или менее развернутых описаний, с привлечением
неизбежно ограниченного числа примеров. Такой метод
порождает неправильное представление о сущности разли­
чий между синонимами; причудливая картина схождений
и расхождений между словами в действительности являет­
ся совершенно иной. Не подлежит сомнению, что в с е ука­
занные в словарях характерные оттенки синонимов действи­
тельно существуют в с к р ы т о й ф о р м е в сознании го­
ворящего; однако в каждой отдельной ситуации и в каждом
данном контексте речевой факт не может обнаружить всю
совокупность своих оттенков; в каждом случае на первый
план выступает лишь один из них, и он временно оттесняет
все остальные на задний план. Выявить эту эмоциональносмысловую доминанту может только окружение, контекст.
Если бы требовалось в каждом случае вскрывать всю
эту сложную систему ассоциаций, то изучение синонимов
вряд ли было бы возможно; к счастью, здесь мы имеем
дело не с законом, а с тенденцией, и вытекающие из
нее методические соображения не нужно рассматривать
как непреложные правила—они лишь дадут нам общее
направление анализа, которого следует придерживаться,
особенно в начале работы. Для того чтобы с первых же шагов
придать исследованию должную целеустремленность и не
отвлекаться поисками случайных и второстепенных оттен­
ков, в каждом отдельном случае, при рассмотрении каждой
пары синонимов, следует стараться выявить л и ш ь о д н о
р а з л и ч и е — то, которое со всей очевидностью выте­
кает из ситуации и контекста. Такой метод обеспечивает
исследованию большую определенность и оправдывает­
ся не только эмпирически — он естественно вытекает из
общего принципа, согласно которому р а з л и ч и я м е ж ­
д у с и н о н и м а м и , какими бы сложными и разнообраз­
ными они ни казались, с в о д я т с я к н е с к о л ь к и м
основным категориям, которые, в свою
очередь
о т р а ж а ю т о с н о в н ы е и посто­
янные формы н а ш и х мыслей и чувств.
Это положение необходимо уточнить.
§ 164. Категории различий. Итак, мы считаем, что эти
изменчивые доминанты, о которых мы говорили в предыду­
щем параграфе, сводятся к некоторому количеству катего­
рий и что эти «категорийные» различия в свою очередь отве181

чают формальным категориям нашего мышлений, то есть
тем формам, в которых мы в соответствии с нашей чело­
веческой природой воспринимаем окружающий мир при
помощи р а с с у д к а и ч у в с т в . Мы имеем в виду,
с одной стороны, извечные свойства человеческой природы,
присущие нам постоянные стремления и потребности, а так­
же пределы, которые нам не дано преступить; с другой
стороны,— это внешние факторы, обусловленные потреб­
ностью общения между людьми и общественным бытием.
Эти психологические и социальные факторы отражаются
в речи в виде тех или иных экспрессивных тенденций; в
частности, в области синонимии они отражаются в разли­
чиях между близкими по значению словами. Подробно опи­
сать эти тенденции не представляется возможным; попы­
таться охарактеризовать самые важные из них—значило бы
предвосхитить все дальнейшее изложение; поэтому мы огра­
ничимся тем, что дадим два примера: один — общий, а вто­
рой — более частного порядка, которые помогут нам сде­
лать общий вывод.
§ 165. Первый пример: доминанта логическая и до­
минанта эмоциональная. В нашем введении уже говори­
лось о той тенденции нашей психики, которая лежит в ос­
нове стилистики как лингвистической науки: человеческая
мысль постоянно колеблется между л о г и ч е с к и м
в о с п р и я т и е м и э м о ц и е й ; мы или п о н и м а ем, или ч у в с т в у е м ; чаще всего наша мысль склады­
вается одновременно из логической и д е и и ч у в с т в а .
И хотя эти два элемента могут соединяться в самых различ­
ных пропорциях, все же с точки зрения практического ис­
следования можно утверждать, что в каждом данном слу­
чае преобладает что-нибудь одно: или л о г и ч е с к о е
в о с п р и я т и е , или ч у в с т в о . Наша мысль постоянно
стремится к тому или другому полюсу, никогда не достигая
их полностью; следовательно, в одних случаях она будет
иметь л о г и ч е с к у ю доминанту, а в других — э м о ­
ц и о н а л ь н у ю . Речь призвана отражать мысль, и по­
следняя требует от нее наличия такой системы выразитель­
ных средств, которая отвечала бы различным оттенкам
мысли. Выражает ли речь в каждом отдельном случае все
содержание мысли — об этом мы не можем судить. Однако
практически не подлежит сомнению, что речь обладает те­
ми же доминантами, что и психическая деятельность чело182

века. Итак, мы можем теперь с уверенностью сказать, что
охарактеризовали одну из основных тенденций языка, соот­
ветствующую определенной тенденции мысли; и хотя она
не реализуется в речи с абсолютной последовательностью,
нам достаточно того, что ее видимые проявления вполне
реальны и согласуются друг с другом.
Разобравшись в существе дела, мы теперь можем выве­
сти из всего этого заключение методического порядка. От­
ныне я имею право считать, что каждый речевой факт обла­
дает, по крайней мере с точки зрения практики, логической
или эмоциональной доминантой, и тем самым в каждом
случае можно поставить один простой вопрос: выражает ли
данный речевой факт п р е ж д е в с е г о идею или п р е ж ­
д е в с е г о чувство?
§ 166. Второй пример: понятие субъективной оценки.
Теперь возьмем более частный случай. Наша мысль (и
в этом одна из причин ее величайшей слабости) постоянно
и непреднамеренно добавляет к малейшему восприятию
элемент оценки; смутный инстинкт самосохранения соот­
носит все явления окружающего мира с нашим «я», с нашей
жизнью и благополучием. Непосредственным результатом
такой ограниченности является то, что все наши восприятия
сопровождаются чувством у д о в о л ь с т в и я или н еу д о в о л ь с т в и я . Вещи и явления производят на нас
приятное или неприятное впечатление и делятся на два
класса: те, которые нас радуют, и те, которые причиняют
нам неудобства и страдания. Если инстинкт самосохранения
прислушивается к голосу рассудка, он классифицирует все
впечатления по принципу пользы: «Это полезно, а это вредно»; если же он вздумает поставить критерий пользы вне
субъекта (моральные принципы или религиозные догматы),
он воспользуется еще более возвышенной формулой и ска­
жет: «Это добро, а это зло». Может ли быть, чтобы эта тен­
денция, извечно присущая нашей природе и необходимая
для сохранения рода человеческого, никак не отражалась
в языке? Безусловно, нет. Правда, оттенки и градации бес­
конечны, однако то основное, что присутствует в мысли,
присутствует также в ее выражении; проявлением этой тен­
денции в речи и является экспрессивная доминанта. Рече­
вой факт, отражающий это свойство нашей мысли, передает,
следовательно, в основном чувство удовольствия или, наобо­
рот, чувство неудовольствия; одни слова и выражения об183

ладают, как говорят грамматисты, у н и ч и ж и т е л ь ­
ной о к р а с к о й , а другие, наоборот, м е л и о р а т и в ­
н о й (да простит мне читатель этот неологизм); одни как бы
говорят: «это хорошо», а другие :— «это плохо»; одни несут
преимущественно п о з и т и в н у ю , а другие — преиму­
щественно н е г а т и в н у ю оценку. Станем ли мы теперь
утверждать, что все речевые факты обязательно должны
быть отмечены или той, или другой печатью, что абсолютно
все воспринимается или в положительном, или отрицатель­
ном свете? Нет, такое утверждение было бы абсурдно; и,
однако, не подлежит сомнению, что подобная тенденция
существует и в любую минуту готова оказать свое действие;
она проявляется в огромном количестве речевых фактов,
так что мы даже имеем право сказать, что все речевые фак­
ты п о т е н ц и а л ь н о обладают уничижительной или
мелиоративной окраской. Отсюда всего один шаг до пони­
мания того, что экспрессивные тенденции не просто соста­
вляют сумму, но и взаимодействуют между собой; еще во
введении (§ 24) мы сделали вывод, что, взаимодействуя друг
с другом, речевые факты образуют в нашем сознании экс­
прессивную систему языка. В целом эта система предста­
вляет собой чистую абстракцию, однако в своих частных
и взаимозависимых проявлениях она является для нас жи­
вой реальностью.
§ 167. Идентификация и категории синонимов. Теперь,
может быть, нам удастся лучше понять разумную необхо­
димость и истинную цель того, что мы называем идентифи­
кацией. Ведь идентифицирующее слово - это не что иное,
как выражение мысли, которую мы сознательно очистили
от малейшего проявления той или иной тенденции, прису­
щей человеческой природе. Можно ли представить себе
идентифицирующее слово, которое обладало бы позитивной
или негативной эмоциональной окраской или было бы ок­
рашено социальными тонами (например, несло бы отпечаток
фамильярной речи или речи книжной)? Можно ли вообще
вообразить идентифицирующее слово, которое было бы по
преимуществу эмоциональным? Конечно, нет; недаром мы
так стараемся найти для каждого понятия наиболее «нейт­
ральное» его выражение — ведь цель наша в том, чтобы выяс­
нить, какой категории мысли соответствует изучаемый ре­
чевой факт путем сопоставления с таким словом, которое
не входит ни в одну из этих категорий.
184

§ 168. Методический принцип. Эти категории послужат
нам ориентирами; мы используем их в качестве принципа
классификации и для этого рассмотрим подробнее некоторые
из них. Мы будем изучать их по отдельности, хотя, само
собой разумеется, в действительности они сосуществуют,
и эмоционально-смысловая доминанта того или иного ре­
чевого факта может определяться одновременно несколькими
категориями (см. пример из § 18). Таким образом, метод
представляется нам в следующем упрощенном виде: рече­
вой факт, сопоставленный с идентифицирующим словом,
следует рассмотреть п о с л е д о в а т е л ь н о с точки
зрения вышеуказанных формальных категорий, пока нам
не удастся обнаружить ту или те из них, которые опреде­
ляют его доминирующий характер, не свойственный, разу­
меется, слову-идентификатору.

Глава II
ЛОГИЧЕСКИЙ И ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ЭЛЕМЕНТЫ
В РЕЧЕВЫХ ФАКТАХ
Краткое содержание. Сопоставление речевого факта с
и д е н т и ф и ц и р у ю щ и м с л о в о м обнаруживает один или
несколько оттенков л о г и ч е с к о г о или э м о ц и о н а л ь н о г о
порядка, свойственных данному речевому факту; как те. так
и другие определяют подлинный характер данного слова или
выражения только в том случае, если одни решительно пре­
обладают над другими, противоположными. Уловить и оха­
рактеризовать эмоциональную окраску выражения труднее,
чем его логическое содержание, ибо последнее воспринимает­
ся не аналитически, а эмоционально; тем не менее она тоже
обладает определенными признаками. Описание некоторых при­
знаков (логическое содержание и эмоциональная окраска од­
ного и того же слова в двух различных контекстах;
наличие или отсутствие логических антонимов; для фран­
цузского языка — место прилагательного и перемещение тони­
ческого ударения);' определительная формула как отправной
пункт для сопоставления; использование идеологических сло­
варей, различие между с о б с т в е н н о й эмоциональной окра­
ской и окраской с о ц и а л ь н о й .
185

§ 169. Логические оттенки и стилистика. Среди формаль­
ных категорий, которые определяют возможность сопостав­
ления двух или нескольких речевых фактов и позволяют
охарактеризовать их, имеется одна, обладающая всеобщим
значением, на которое никакие другие категории не могут
претендовать,— это наличие в разных пропорциях логиче­
ского и эмоционального элемента (см. § 165). Деятельность
рассудка и эмоциональные импульсы совместно определяют
систему выразительных средств языка подобно тому, как
они делят между собой всю нашу душевную жизнь. Понят­
но, что различие между ними является центральным поло­
жением нашего исследования или, вернее сказать, его пред­
метом и естественным основанием.
Здесь достаточно вспомнить наше определение стили­
стики, согласно которому стилистика изучает эмоциональ­
ное содержание экспрессивных фактов языковой системы
(см. § 19). Но в таком случае, спросит читатель, зачем же мы
так подробно рассматривали чисто логический аспект речи,
в частности в обширной главе, посвященной идентификации?
Мы ответим: все это было лишь введением, и хотя многим
читателям оно, вероятно, показалось чересчур пространным,
все же введение это было необходимо по следующим двум
причинам:
Прежде всего, как мы уже видели (§§ 131 и 153), эмоцио­
нальную сторону выразительного факта практически можно
обнаружить только по контрасту с его логическим содержа­
нием; причиной этого является относительность всех экс­
прессивных оттенков речи (см. § 24). При этом невозможно
сразу же определить данный речевой факт путем установле­
ния его эмоциональной окраски; определить и классифици­
ровать речевые факты можно лишь на основании таких при­
знаков, которые обнаруживаются в результате логического
анализа; чувство—явление слишком сложное, чтобы служить
отправной точкой для анализа; определение же, кратко ре­
зюмируя логические оттенки речевого факта, представляет
единственно прочную основу для изучения различий между
синонимами.
Из этого принципа исходит также и традиционная лек­
сикология; однако ее основной порок состоит в том, что она
руководствуется исключительно этим принципом; лексикология принимает в расчет только смысловую, логическую
сторону речевых фактов, полагая, что их эмоциональное со­
держание или вообще нельзя уловить, или же им можно пре186

небречь; чаще всего считают, что изучать их следует только
с точки зрения эстетической, но это уже дело не лексиколо­
гии, а искусства хорошего слога. Однако изучение языка,
которое обращается только к логической стороне речи, не
может не быть односторонним; целая область речевой дея­
тельности остается недоступной для методов сугубо рассу­
дочного характера, к которым сводилась до сих пор вся нау­
ка о языке. Однако между этими двумя противоположными
точками зрения — грамматикой, с одной стороны (то есть
логикой в применении к языку), и изучением языка художе­
ственной литературы, с другой — есть, как нам кажется,
место для третьей отдельной дисциплины, которая Изучала
бы на строго научном основании эмоциональную окраску
фактов языковой системы; как известно, именно это мы и
называем стилистикой.
Вторая причина, заставившая нас посвятить столько ме­
ста рассмотрению логического содержания речевых фактов,
заключается в том, что до сих пор оно изучалось такими
методами, которые несовместимы с предметом стилистики.
А так как стилистика необходимо предполагает изучение
этой стороны дела и даже основывается на нем, пришлось
начать с уточнения целого ряда вопросов, чтобы подгото­
вить почву и в то же время решительно покончить с массой
схоластических приемов и школярских предрассудков,
которые могли бы завести нас в тупик.
§ 170. Как надо изучать логические оттенки. Приступая
к рассмотрению логических различий между речевыми фак­
тами, мы сразу убеждаемся, что они столь же разнообраз­
ны, как разнообразен сам внешний мир и формы деятельно­
сти нашего разума. Следовательно, единственно возможной
классификацией в этом случае будет классификация по обо­
значаемым предметам и понятиям. На практике изучение ло­
гических оттенков может основываться или на тематической
классификации по разделам, или на логической классифи­
кации обозначаемых понятий в том виде, в каком она осу­
ществляется (или, вернее, должна была бы осуществляться)
идеологическими словарями; «Сводная таблица идентифи­
цирующих слов», помещенная в конце книги, представ­
ляет собой набросок классификации подобного типа.
Следует: отметить, что как раз в отношении фактических
и понятийных различий существующие пособия по синони­
мии дают обычно достаточно точные указаний, что вполне
187

естественно,— ведь по существу они только эти различия
и учитывают. Следовательно, нет нужды останавливаться
на этих различиях. Смысловые оттенки обнаруживаются не
иначе, как путем логического анализа, поиски таких оттен­
ков являются превосходным умственным упражнением, ко­
торое требует ясности мысли; с другой стороны, затра­
чиваемое на это усилие чрезвычайно полезно для общего
развития интеллекта.
Что же касается метода работы, то он целиком сводится
к идентификации или, что, в сущности, то же самое, к раз­
граничению между категориями рода и вида (§ 119). Иден­
тифицируя речевой факт, мы тем самым безотчетно втор­
гаемся в область синонимики. Выше (§ 158) уже было
показано, как из идентифицирующего слова вырастает си­
нонимический ряд; когда синонимический ряд построен,
исследователь должен направить все свое внимание на раз­
личия между каждым из синонимов, с одной стороны, и иден­
тифицирующим словом—с другой, с тем чтобы потом вывести
из этого в форме определения доминирующий оттенок или
оттенки каждого из членов синонимического ряда. Этим же
самым методом мы будем пользоваться и в дальнейшем, рас­
ширив, однако, его сферу действия в двух направлениях.
Во-первых, до сих пор мы его использовали только при изу­
чении синонимов в узком смысле слова (см. § 159), а теперь
применим ко всем проявлениям речевой деятельности неза­
висимо от их формы и функции — лишь бы они были сво­
димы к единому слову-идентификатору. Во-вторых, мы ис­
пользуем этот метод для того, чтобы выявить путем сопо­
ставления эмоциональные (то есть стилистические) оттенки
экспрессивных фактов.
В остальном же личный опыт и квалифицированное ру­
ководство принесут больше пользы, чем все теоретические
рассуждения.
§ 171. Исследование эмоциональной окраски. Мы уже
видели (§ 165), как практически ставится этот вопрос в каж­
дом отдельном случае: определяет ли чувство в более или
менее ощутительной степени характер мыслительного фак­
та и его языковое выражение? В самом деле; ведь мы знаем,
что не бывает ни абсолютно рассудочных, ни абсолютно эмо­
циональных речевых фактов, поскольку рассудок и чув­
ство, эти два аспекта (я не говорю — эти два свойства)
нашей психической деятельности, смешиваются во всех
188

наших мыслях, так что значение имеет только пропорция,
в которой они представлены. Исследуя каждый данный ре­
чевой факт, мы должны установить, какой элемент является
господствующим в сознании говорящего и определяет ха­
рактер слова или выражения. Каково соотношение этих
элементов? Который из них преобладает? Является ли
данный речевой факт преимущественно рассудочным или
преимущественно эмоциональным? — вот вопрос, который
в наиболее общем виде формулирует предмет стилистики.
Но даже в упрощенном виде вопрос этот решить нелегко;
кроме того, в действительности он встает перед нами далеко
не в такой простой форме, и ответ на него определяется чаще
всего не только к о л и ч е с т в о м , но прежде всего к ач е с т в о м выражаемого чувства; само по себе чувство —
явление чрезвычайно сложное, тонкое, неуловимое; оно го­
раздо труднее поддается наблюдению и анализу, чем дея­
тельность рассудка. То, что до сих пор вся наука о языке
основывалась на логике, ни в коей мере не должно нас
удивить; даже в наше время попытка охарактеризовать
язык как средство выражения чувств и эмоций может пока­
заться рискованной затеей; здесь можно действовать только
на ощупь и лишь с трудом избежать многочисленных оши­
бок. Пусть же не посетует читатель, если из благоразумия
мы ограничимся тем, что дадим всего несколько основных
понятий и бегло опишем метод.
§ 172. «Импрессивное» изучение речевых фактов. При­
знаки эмоциональной окраски. Такое изучение таит в себе
много трудностей и в том случае, когда объектом его являет­
ся родной язык; в приложении к иностранному языку оно
во много раз труднее. Здесь «импрессивная», субъективная
окраска речевых фактов обычно воспринимается нами как бы
сквозь некую дымку и только в особо благоприятных условиях непосредственно воздействует на наши чувства. Важ­
нейшее из таких условий заключается в том, чтобы данный
язык был так или иначе связан с жизнью. Любой язык яв­
ляется живым языком лишь в том случае, когда он «прочув­
ствован», а прочувствован он может быть лишь тогда, когда
он «пережит»; в противном случае самый что ни на есть со­
временный язык будет мертвым языком.
В родном языке лингвистические чувства обволакивают
и пронизывают собой все, что бы мы ни говорили или слы­
шали; мы гораздо больше чувствуем, нежели понимаем.
189

Самые обычные слова, такие, как «тепло», «холод», «идти»,
«бежать», возбуждают в нас прежде всего чувства, а затем
уже — идеи; можно сказать почти наверняка, что в зави­
симости от человека и от обстоятельств предложение il
pleut «дождь идет» в первую очередь произведет приятное
или неприятное впечатление и лишь затем вызовет представ­
ление о дожде. А в иностранном языке — наоборот: там пред­
ставление и понятие предшествуют эмоциональным впечат­
лениям, и это вполне естественно; во-первых, в ходе изуче­
ния языка человеку редко представляется случай подкре­
пить логическое восприятие эмоциональным и тем самым
ввести чувство в цепь языковых ассоциаций; во-вторых,
изучение иностранного языка требует прежде всего умст­
венного напряжения, которое парализует чувство,— изу­
чающий нуждается в чётких понятиях, каковых область
чувств дать ему не может.
Однако, с другой стороны, традиционные педагогические
методы явно злоупотребляют аналитическими способами
усвоения речевых фактов; изучение новых слов и упражне­
ния на перевод построены обычно так, что они душат вся­
кое непосредственное чувство, которое может вызвать тот
или иной речевой факт. Для того чтобы вернуть речевым
фактам хотя бы часть их свежести, необходима какая-то
иная методика, которая смогла бы умерить иссушающее
действие аналитического метода, предоставить большую
свободу языковому чутью, связать изучение языка сжизнью,
систематически использовать логические ассоциации, воз­
никающие в голове учащегося, вводить новые слова груп­
пами, «импрессивнымя массами». Таковы в двух словах
те методы, которые могли бы противостоять опасности чрез­
мерного интеллектуализма в обучении языкам.
Однако, поскольку мы не пишем курса методики, наша
задача иная: она состоит в том, чтобы определить особенно­
сти аффективной речи и описать ее признаки. Эти признаки,
как и все те, что мы использовали до сих пор, основаны на
характерных противоположениях и позволяют вести на­
блюдение, руководствуясь определенной системой.
§ 173. Сопоставление двух значений одного и того же
слова. Бывает, что одно и то же слово в одних случаях вы­
ражает исключительно логическое, а в других — преиму­
щественно эмоциональное содержание. Согласно общему
190

принципу, провозглашенному в §§ 8 и 165, все речевые фак­
ты потенциально способны выражать эти два аспекта чело­
веческой мысли, однако обычно бывает так, что в одних
эмоциональный аспект не проявляется, а другие, напротив,
не могут выявить свое логическое содержание в чистом виде.
Тем не менее все-таки встречаются слова, которые в зависи­
мости от окружения могут быть или явно рассудочными,
или явно эмоциональными; сопоставление таких двух зна­
чений одного слова может дать нам многое для понима­
ния природы того и другого аспекта. При этом надо учесть,
что такое сопоставление бывает иногда несколько искусст­
венным в том смысле, что два значения слова не всегда яв­
ляются, строго говоря, синонимичными.
Материал для такого сопоставления нам может дать, в
частности, научная терминология; как мы уже отметили,
язык науки имеет те же свойства, что и само научное иссле­
дование: безличность, объективность, рассудочность (см.
§§ 132, 234 и сл.). Таким образом, если в одном и том же слове
наряду с чисто логическим или даже терминологическим
значением наблюдается другое, выражающее главным обра­
зом чувство, то отличить одно от другого мы сможем бла­
годаря тому, что они произведут на нас совершенно разное
впечатление, даже если эти значения не вполне сопоставимы.
Так, в немецкой фразе Das ist doch unvergleichlich! «Это
несравненно!» прилагательное имеет явно эмоциональную
доминанту и содержащаяся в нем идея,— а именно, что
красоту чего-то, о чем идет речь, нельзя ни с чем срав­
нить,— почти полностью растворяется в эмоциональном и
эмфатическом значении. Однако в другом контексте, скажем,
в такой фразе: Die Chemie stellt eine Reihe von ungefahr 86
unvergleichlichen Urstoffen «Химия устанавливает ряд
приблизительно из 86 простых (досл. несравнимых) элемен­
тов» — unvergleichlich будет иметь явно логическое, рассу­
дочное значение; доказательством служит тот факт, что у нас
в уме, пусть даже и бессознательно, немедленно начинается
противопоставление двух типов явлений: тех, что можно,
и тех, что нельзя сравнивать. Если на первый взгляд чи­
татель и воспримет это слово как эмоциональное, то контекст
тут же укажет ему ошибку и немедленно парализует лег­
кий эмоциональный импульс, порожденный ложным истол­
кованием слова. Сравним еще eine fieberhafte Tatigkeit
«лихорадочная деятельность» и eine fieberhafte Krankheit
доcл. «лихорадочная болезнь».
191

А вот аналогичный французский пример: в сочетании
merveilleuse beaute d'une ceuvre d'art «волшебная красота
произведения искусства» прилагательное merveilleux, как
мы только что видели в случае с unvergleichlich, употреб­
лено только для того, чтобы подчеркнуть высокую интен­
сивность основного качества (ср. § 84) и подчеркнуть ее
эмоционально (ниже в § 176 и cл. мы увидим, что такое тол­
кование подтверждается м е с т о м прилагательного и удар е н и е м). Но в такой фразе, как L'histoire s'alimente,
a l'origine, de legendes merveilleuses plus que de faits reels
~ «На заре своего существования история больше питается
волшебными сказками, чем действительными фактами» —
в такой фразе то же самое слово обнаруживает чисто логиче­
ское, почти терминологическое значение, как это показы­
вает уже само противопоставление между reel «действитель­
ный» и merveilleux «волшебный».
§ 174. Логические антонимы и в этом случае могут быть
использованы как материал для сопоставления. Сама воз­
можность их использования вытекает из того, что было
сказано в предыдущем параграфе. Если в сознании говоря­
щего или в его речи одно слово четко противопоставляется
другому, то это является признаком более или менее рас­
судочного характера данного мыслительного процесса.
Спонтанное противопоставление этих слов возможно лишь
при условии, если мы отвлечемся от частных оттенков, не­
совместимых с таким сопоставлением; если каждое из двух
слов как бы само напрашивается на язык при произнесении
другого, то происходит это лишь потому, что о д н о из
доминирующих значений первого противоположно или па­
раллельно о д н о м у из доминирующих значений второго.
Без такого освобождения речевого факта от дополнитель­
ных и случайных оттенков человеческий разум не мог бы объ­
единять и комбинировать частные понятия. Приведем один
простейший пример «подразумеваемого» антонима. Под
картиной написано: Marseille, le vieux port «Марсель, ста­
рый порт»; из сочетания подписи и изображения я могу за­
ключить, что в этих словах дается точное наименование
места; в то же время подпись подсказывает мне, что суще­
ствует в Марселе и н о в ы й порт, и это мысленное противо­
поставление мгновенно подавляет те элементы эмоции, ко­
торые могли бы возникнуть под влиянием дополнительных
192

оттенков прилагательного «старый»,—в частности пред­
ставление о чем-то живописном или, наоборот, о чем-то об­
ветшалом, запущенном. Но если я где-нибудь прочитаю или
если мне скажут, что «в Марселе есть с т а р ы й порт,
куда уже давно не заходят корабли», то мои чувства, под­
стегнутые воображением, немедленно разыграются, потому
что в моем уме не возникнет никакой идеи, которую можно
было бы логически противопоставить данной. Это явление
бывает еще более показательным, когда антоним не только
подразумевается, но и прямо назван в той же фразе, как
это мы видели в противопоставлении faits reels «действитель­
ные факты» — legendes merveilleuses «волшебные сказки»
(см. § 173). Теперь можно обобщить эти наблюдения.
§ 175. Словесное окружение как ограничивающий фак­
тор. Вообще говоря, противопоставления, сближения, со­
поставления речевых фактов, не только противоположных
по смыслу, но и просто сопоставимых между собой, явля­
ются, по-видимому, признаками рассудочного характера
выражаемой мысли. Это справедливо не только при сопо­
ставлении или противопоставлении целых отдельных по­
нятий, но и тогда, когда сравниваются оттенки одного и того
же понятия, из которых каждый в отдельности отнюдь не
наводит на мысль о каком бы то ни было противопоставле­
нии. Что же происходит в том и в другом случае? Оба рече­
вых факта или один из них может обладать каким-то эмоцио­
нальным зарядом, который обнаруживается в благоприят­
ных обстоятельствах и может уступать место логическому
содержанию, когда соседнее.слово противопоставлено дан­
ному или хотя бы ограничивает его, так как возникающее
в этом случае сопоставление есть операция рассудочная.
Представим себе такое словосочетание: un peuple tyran­
nise par un despote sanguinaire «народ, угнетаемый кро­
вавым деспотом»; здесь глагол tyranniser «угнетать», не бу­
дучи ограничен, обнаруживает весь свой эмоциональный за­
ряд; но если мы скажем: un peuple est non pas gouverne, mais
tyrannise par son prince «народ, не столько управляе­
мый, сколько угнетаемый своим государем», то мысль, не
теряя своей интенсивности, становится по преимуществу
«интеллектуальной», потому что глагол tyranniser ограни­
чен здесь другим понятием, которое, однако, не обязательно
противопоставляется первому.
193

Антитеза, как известно, является излюбленным прие­
мом того стиля, который Альбала называет «интеллектуаль­
ным»; но ведь антитеза (в самом широком смысле слова) —
это не что иное, как продолжение и развитие свойственной
человеческому уму тенденции к противопоставлению по­
нятий. Антитеза является убедительнейшим примером того,
что стилевые приемы воспроизводят и «эстетизируют» есте­
ственные тенденции речи. Когда Шатобриан пишет: Quand
l'homme a passe, les monuments de sa vie sont encore plus
vains que ceux de sa mort ~ «Когда человек обратился в прах,
памятники его жизни кажутся еще ничтожнее, чем памят­
ники его смерти», он пользуется для противопоставления
этих двух понятий общеупотребительными словами; но уже
в следующей фразе воображение подсказывает ему специфи­
ческие, свойственные только ему образы, для того чтобы
выразить тот же контраст: Son mausolee est au moins utile
a ses cendres; mais ses palais gardent-ils quelque chose de
ses plaisirs? ~«Его гробница нужна по крайней мере, чтобы
хранить его останки, но хранят ли хотя бы след вкушен­
ных им наслаждений его дворцы?. И тем не менее и в том и
в другом случае употреблен, по существу, один и тот же
прием.
Не следует, однако, думать, что теорема, обратная по от­
ношению к только что выведенной, во всех случаях верна
и что понятия, имеющие по самой своей природе логические
антонимы или параллели, всегда находят таковые в языке.
Nuire «вредить, быть вредным» означает максимально про­
стую и «очищенную» идею, и, однако, мы не находим соб­
ственно антонима этого глагола, а только перифразы: мы
говорим, например: le gel nuit aux recoltes «заморозки
вредны урoжаю» и, с другой стороны: la chaleur leur est
favorable, leur fait du bien «тепло им полезно, оно приносит
им пользу», то есть употребляем выражения, которые не яв­
ляются строго логическим воплощением контраста. Точно
так же мы не можем назвать антонимы слов valeur «ценность,
значимость», importance «значение, значительность» и др.
Это и не должно нас удивлять, поскольку словарь языка не
является геометрически правильной конструкцией, отве­
чающей стремлению к наименьшей затрате сил (§ 45),—
основные тенденции человеческого ума лишь частично
осуществляются в языке (§ 165 и cл.), и в конечном
счете речь никогда не бывает совершенным орудием чис­
той мысли.
194

§ 176. Место прилагательного как признак наличия или
отсутствия эмоциональной окраски. Известно, что во фран­
цузском языке прилагательное ставится иногда перед су­
ществительным, а иногда — после него; это различие часто
(но не всегда!) соответствует различию в отношении гово­
рящего к объекту речи: прилагательное, стоящее после су­
ществительного, обычно имеет рассудочное, строго опре­
деленное, логическое значение (например, le bras droit
«правая рука», противостоящее le bras gauche «левая рука»),
в то время как прилагательное перед существительным имеет
по преимуществу эмоциональный характер (например,
une verte prairie «зеленый луг» производит иное впечатле­
ние, нежели une prairie verte»). La Grece antique «античная
Греция» — это точное определение, термин, l'antique Grece
«старая Греция» — образ, эмоция; историки изучают го­
сударства античной Греции (Etats de la Grece antique),
а в пылу красноречия мы скажем: Malgre vingt siecles de
civilisation, nous devons presque tout a l'antique Grece
«Несмотря на двадцать веков цивилизации, мы почти всем
обязаны старой Греции». Известно, что такое различие
может привести и к полному изменению смысла: un homme
pauvre «бедный человек, бедняк» отличается от un pauvre
homme «бедняга» не только тем, что это последнее выраже­
ние вызывает аффективную реакцию, в то время как первое
оставляет равнодушным: un pauvre homme может быть и бо­
гатым человеком!
Ни в коем случае, однако, не следует преувеличивать
значение этого признака и утверждать, что прилагательное,
предшествующее существительному, всегда аффективно;
мы можем говорить лишь о весьма многочисленных случаях,
как правило, более или менее закрепленных речевой прак­
тикой и порожденных тенденцией, которая реализуется
далеко не всегда.
§ 177. Место тонического ударения как признак эмоцио­
нальной окраски. В разговорном французском языке имеет­
ся еще один признак, весьма характерный, хотя и трудно­
уловимый для слуха иностранцев. Когда какой-нибудь ре­
чевой факт (отдельное слово или фразеологический оборот)
обладает эмоциональной окраской, ударение в нем склонно
переместиться с последнего слога на первый (или на второй,
если первый начинается с гласной или h). В этом случае
ударение
выступает как факт
интонации
195

(см. § 105), то есть приобретает экспрессию и осмысленность.
Так как это особенно отчетливо проявляется в прилагатель­
ных и наречиях, мы бегло рассмотрим только эти случаи.
Во фразе On a trouve dans les ruines d'un edifice romain
une statue colossale de Vespasien «В развалинах одного рим­
ского здания была найдена колоссальная статуя Веспасиана»
ударение в прилагательном будет на обычном месте, то есть
в конце,— если слово употреблено как термин, скажем,
в отчете об археологических раскопках; в этом случае оно
указывает на размер найденного предмета и обозначает
некий известный тип статуи; оно обладает ограничительным
значением, которое заставляет искать параллели и анто­
нимы. Но если речь идет о доме колоссальных размеров (une
maison qui a des proportions colossales), то почти невозможно
произнести прилагательное, не перенеся ударение на пер­
вый слог. Это происходит потому, что здесь слово colossales
не выражает ничего, кроме идеи интенсивности, и эта интен­
сивность воспринимается эмоционально. Примеры, приве­
денные выше (в § 173), показывают такую же закономер­
ность в отношении места ударения; к ним можно доба­
вить еще несколько: И fait un temps magnifique, abominable,
epouvantable «Погода великолепная, отвратительная,
ужасная»; се vin est excellent, delicieux, execrable «это вино
превосходно, восхитительно, омерзительно»; cette Indust­
rie a pris une extension formidable «эта отрасль промышлен­
ности чудовищно разрослась». То же можно было бы ска­
зать вообще обо всех прилагательных и наречиях, эмоцио­
нально выражающих интенсивность.
§ 178. Эмоциональная окраска и определение. В порядке
дополнительной проверки можно использовать также опре­
деления; мы уже пользовались ими раньше (§ 135), для
того чтобы обнаружить и охарактеризовать факты понятий­
ного языка; теперь подойдем с другого конца. Благодаря
своему чисто рассудочному характеру определение способ­
но выявить по контрасту собственную природу речевого
факта, насыщенного эмоциональными элементами. Пред­
положим, что наше внимание привлекли какие-то экс­
прессивные факты, причем из ситуации и контекста ясно,
что они должны обладать эмоциональной окраской (здесь
мы,безусловно,проявляем некоторую непоследовательность,
так как ставим перед собой задачу определить окраску экс­
прессивного факта и в то же время принимаем ее за нечто
196

данное). Если, например, в обычном непринужденном раз­
говоре зашла речь о каком-то ребенке, которого характери­
зуют как enfant grognon et boudeur «ворчун и бука», мы ощу­
щаем, что в этих словах есть нечто воздействующее на чув­
ства; однако насколько яснее проявится этот оттенок, если
мы сравним эти слова с соответствующими определениями:
grognon (terme tres familier), qui est d'humeur grondeuse et
manifeste son mecontentement par des remarques desobligeantes~ «ворчун (оч. фам.) — человек, обладающий ворчливым
характером и выражающий свое недовольство обидными
замечаниями»; boudeur: qui a de l'humeur, du mecontentement, et temoigne ce sentiment par une certaine expression
du visage et une contraction particuliere des levres~ «бу­
ка — человек, находящийся постоянно в дурном настрое­
нии, постоянно недовольный и выражающий свое недо­
вольство определенным выражением лица и характерной
гримасой губ». Трудно представить себе большую разницу
в восприятии — создается впечатление, что слова одного
языка определены словами другого.
Этот опыт обнаруживает и другую причину столь боль­
шой разницы в восприятии самого слова и его определения:
в первом случае эмоция возникает сразу и немедленно от­
тесняет на задний план логический смысл, в то время как
определение а н а л и з и р у е т эмоциональную окраску
слова, а всякий анализ убивает в зародыше эмоцию; умст­
венное усилие, которого он требует от человека, парализует
чувства. Отсюда следует, что слова, отражающие эту ра­
боту рассудка, сами могут быть только рассудочными.
Добавим к этому, чтобы подготовить разграничение,
о котором вскоре пойдет речь, что boudeur и grognon —
это типовые примеры двух больших категорий стилистиче­
ской окраски, между которыми распределяются с точки зре­
ния стилистики все речевые факты. Boudeur обладает окра­
ской, которую можно назвать с о б с т в е н н о й , ибо она
внутренне присуща самой идее, выражаемой словом, или,
вернее, тому, как эта идея воспринимается сознанием; что
же касается grognon, то это слово тоже, конечно, не лишено
такого оттенка, однако в первую очередь оно производит
впечатление за счет своей крайней фамильярности; а ведь
фамильярное слово или выражение обладает такой окраской
лишь потому, что оно характерно для определенной с р е д ы
и в ы з ы в а е т об э т о й с р е д е п р е д с т а в л е ­
н и е , окрашенное теми чувствами, которые испытывает
197

по отношению к ней говорящий. Фамильярность является
типичным примером с о ц и а л ь н о й о к р а с к и , о ко­
торой мы будем говорить в V части этой книги.
§ 179. Определения и галлицизмы. Галлицизмы пред­
ставляют собой другой типичный случай фактов социальной
окраски; хотя под термином «галлицизм» (или шире — «идио­
матика») часто понимают весьма различные вещи, большин­
ство из них — это аффективные выражения, свойственные
разговорному языку; они воздействуют на наши чувства не
столько благодаря какой-либо присущей им особой вырази­
тельности, сколько вызывая представление об определенной
среде. Поэтому вполне закономерно, что они представляют
резкий контраст с соответствующими определениями, осо­
бенно если брать сначала определение, а потом галлицизм.
Сравним, например, Maintenant je suis satisfait «Теперь я
удовлетворен» и A la bonne heure!~«Boт это дело!» — выра­
жение, которое нельзя произнести ни с какой другой
интонацией, кроме восклицательной (см. § 262); или еще:
s'enfuir precipitamment «поспешно убежать» и prendre ses
jambes a son сои~«задать стрекача»; Il a bonne apparence,
mais il est au fond sans merite «У него приятная внешность,
но в сущности он лишен каких-либо достоинств» и Il рaiе
de mine ~«OH берет внешностью»; Je ne suis pas responsable
«Я не несу за это ответственность» и Je n'en реuх mais
«Я здесь бессилен» и т. д. и т. п. Множество подобных при­
меров можно найти в сборнике Ф. План (см. библиографию).
§ 180. Идеологические словари также могут быть ис­
пользованы, но не для наблюдений, а для опытов. Поскольку
в них даются вперемешку (что является определенным недо­
статком — см. § 145) слова и выражения самого разного ха­
рактера, преподавателю нетрудно выяснить на материале
всего одной статьи, насколько четко учащиеся различают
логическое содержание и эмоциональную окраску. Разби­
рая, например, статью «Fuir» («Сбежать, избежать»), нужно
добиться, чтобы учащиеся поняли разницу между: а) нейт­
ральными я рассудочными словами и выражениями (fuir,
s'enfuir «сбежать», s'echаррег «убежать», disparaitre «скрыть­
ся», prendre la fuite «обратиться в бегство»); б) словами
и выражениями, обладающими собственной эмоциональной
окраской, то есть аффективными по самому характеру пере­
дачи идеи бегства (s'esquiver~.«ускользнуть», s'eclipser~.
198

«исчезнуть») и, наконец, в) теми речевыми фактами, которые
воздействуют на слушателя главным образом своей фа­
мильярностью, то есть присущей им социальной окраской
(se sauver~«убраться», filer «удрать», lever le pied~«смыться», prendre ses jambes a son сои ~ «задать стрекача», pren­
dre la poudre d'escampette ~«навострить лыжи»).
Аналогичный отбор нужно произвести и в статье «Соlere» («Гнев»); слова colere, irritation «раздражение, злоба»,
:s'irriter «сердиться, раздражаться» почти не вызывают эмо­
ции, в то время как etre courrouce «быть разгневанным»,
etre hors de soi «быть вне себя», n'etre plus maitre de soi
«не владеть более собой», exhaler sa colere~«пылать гневом»,
etre transporte de col ere~«кипеть от гнева» поражают нас
той интенсивностью, с которой они передают данную идею
(собственная окраска), а также своим книжным характе­
ром (социальная окраска).
Следует в последний раз точно охарактеризовать эту
двойную природу эмоционально окрашенных речевых фак­
тов, так как все дальнейшее изложение до самого конца
книги будет опираться на это различие.
§ 181. Собственная эмоциональная окраска и окраска
социальная. Как уже было сказано, первая как будто внут­
ренне присуща самим экспрессивным фактам (хотя на самом
деле это иллюзия) — настолько естественно, казалось бы,
она излучается самими словами; фактически же она зависит
от формы, в которую облечена идея, от того, под каким уг­
лом ее «подает» данный речевой факт. Мы говорим, что слово
обладает собственной эмоциональной окраской, если, услы­
шав его, мы испытываем приятное или неприятное чувство,
и это первое впечатление существенно не меняется в резуль­
тате логического анализа; собственной окраской обладает
и такое слово, которое передает чрезвычайные размеры ка­
кого-либо предмета или особую интенсивность какого-либо
качества или процесса; наконец, такая окраска наблюдает­
ся и в том случае, когда речевой факт вызывает в нас ощуще­
ние красоты, изящества, грации. Что же касается соци­
а л ь н о й окраски, то обладающий ею речевой факт имеет в
основном то же значение, что и любое слово, возможное
в данном контексте; разница между ними отнюдь не сводит­
ся к каким-нибудь существенным оттенкам смысла — то
особое чувство, которое вызывает, однако, социально ок­
рашенный речевой факт, является результатом неосознан199

ной мысли, которую можно сформулировать следующим об­
разом: «Так сказать может кто-то другой, но не я»; или ина­
че: «В одной обстановке я сказал бы так, а в другой — нет».
В этом вся суть социальной окраски. Если, например, ка­
кой-нибудь научный термин оказывает на меня эмоциональ­
ное воздействие, то это, конечно,- не потому, что в самом
слове имеются аффективные элементы — само понятие язы­
ка науки полностью исключает такое объяснение; все дело
в том, что термин вызывает представление о необычной среде
и особой форме деятельности, отличной от обыденных
житейских дел. То же самое можно сказать и о книжной
речи, и о фамильярном языке, и вообще обо всех формах ре­
чи, которые мы рассмотрим ниже." Само собой разумеется,
что один и тот же речевой факт может одновременно обла­
дать и той и другой окраской, однако пристальное наблю­
дение позволяет установить, что чаще всего одна из них
преобладает. Разница между ignorant «невежественный» и
ignare «невежда» заключается только в интенсивности оцен­
ки, и как таковая она производит на меня определенное
впечатление; это — «собственная» окраска. "Но услышав,
например, такое сочетание, как la gustation des matieres
sapides~«вкycoвoe восприятие веществ, обладающих вку­
сом», я четко ощущаю, что это иная форма речи — почти
что иной язык; у меня возникает представление о научной
деятельности, то есть об особой направленности мысли;
сам же по себе факт «пробования чего-то, что имеет вкус»
(le fait de gouter des choses qui ont une saveur), не вызывает
никаких эмоций. Возьмем еще такую фразу: Оu as-tu fourre ton chapeau? «Куда ты засунул свою шляпу?»; она не мо­
жет прямо воздействовать на мои чувства — нет ничего
волнующего, забавного, грустного, комического или тор­
жественного, приятного или неприятного в том, чтобы спро­
сить у человека, куда он положил свой головной убор.
Если же все-таки фраза вызывает какие-то эмоции, то это
лишь потому, что она порождает представление об опреде­
ленной среде, так как глагол fourrer весьма фамильярен;
то есть инстинктивно я понимаю, что он допустим в одних
обстоятельствах1 и недопустим в других. В этом отчетливо
проявляется социальный характер речи и обусловленные
этим ее качеством эмоциональные реакции (см. § 12—14).
Мы рассмотрим факты с о б с т в е н н о й эмоциональ­
ной окраски в IV части, а с о ц и а л ь н у ю окраску —
в V и VII частях. То обстоятельство, что мы уделяем в этой
200

книге столь значительное место фактам социальной окраски,
может породить неправильное представление об их большей
по сравнению с первыми важности; на самом же деле именно
собственная окраска является основной, она наиболее от­
четливо и постоянно проявляется в речевой практике; од­
нако дело в том, что она определяется довольно простыми
общими принципами, и сама по себе достаточно известна,
так что мы можем просто отослать читателя к общеупотре­
бительным пособиям. Что же касается фактов социальной
окраски, которые труднее обнаружить и анализировать,
то они обладают меньшим распространением и носят более
частный характер; мы описываем их здесь так подробно по­
тому, что, с одной стороны, они не могут быть объяснены,
как первые, при помощи нескольких кратких формул;
с другой стороны, их право на существование еще мало кем
признается: между тем их никак нельзя обойти молчанием
при систематическом исследовании экспрессивных фактов.

ЧАСТЬ

ЧЕТВЕРТАЯ

СОБСТВЕННАЯ
ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ
ОКРАСКА

Краткое содержание. А. Понятие и н т е н с и в н о с т и как
общий принцип классификации; логическое и эмоциональное
восприятие интенсивности. У с и л е н и е и с м я г ч е н и е по­
нятия. Примеры на материале слов с уменьшительными суф­
фиксами.
Б. Понятие субъективной о ц е н к и , его разновидности;
чувства у д о в о л ь с т в и я и н е у д о в о л ь с т в и я ; нега­
тивная и позитивная окраска.
В. Эстетическая
функция экспрессивных фактов;
невозможность использовать ее в качестве принципа класси­
фикации ввиду второстепенности эстетической функции языка
для речевой практики. Потенциальное содержание идеи пре­
красного в фактах спонтанной речи. Всякое сознательное
использование эстетической функции слова как я в л е н и е
и н д и в и д у а л ь н о г о с т и л я , чуждое речи данного языко­
вого сообщества. Переходные случаи: передача к о м и ч е с к о г о
в речи; «живописные» выражения.,

А. Количественные различия
§ 182. Понятие интенсивности. Взятое в самом широком
смысле слова это понятие внутренне содержится в любом
сопоставлении речевых фактов при условии, если под тер­
мином «интенсивность» понимать все различия, сводящиеся
к категориям количества, величины, ценности, силы и т. п.,
вне зависимости от того, идет ли речь о конкретных пред­
ставлениях или абстрактных идеях. Тот факт, что разница
в интенсивности двух синонимических понятий обычно бро­
сается нам в глаза раньше всех прочих оттенков, объяс202

няется тем, что при сопоставлении двух различных предме­
тов или явлений человеческий ум легче схватывает к о л и ­
ч е с т в е н н ы е р а з л и ч и я , чем с п е ц и ф и ч е ­
с к и е п р и з н а к и . Впрочем, нет ничего более ши­
рокого и, надо сказать, более растяжимого, чем категория
«меры» или «количественный аспект». Иногда это вполне
реальная, конкретная разница в количестве или размерах
(mer «море» и ocean «океан», presqu'ile «небольшой полуост­
ров» и peninsule «полуостров»); иногда — различие в широте
понятия, если речь идет об абстрактных и близких друг
другу идеях, как, скажем, utile «полезный» и indispensable
«необходимый», usage «обычай» и abus «злоупотребление»,
и, наконец, иногда вся разница, как и следовало ожидать,
сводится к наличию большей или меньшей суммы эмоцио­
нальных элементов в каждом из сопоставляемых понятий,
вне зависимости от самого характера этих элементов (ср.,
например, etonne «удивленный» и ebahi «ошарашенный»,
maigre «худой» и fluet «щуплый, хилый»).
Сравним теперь это положение с теми, что.были выска­
заны в части третьей. Прежде всего, количественная разни­
ца или разница в интенсивности является одной из тех об­
щих «категорий», в которые мы вводим любые объекты на­
шего восприятия или нашей мысли; это привычка, извечно
присущая человеческому мышлению, от которой при всем
желании мы не можем избавиться, так как мы не способны
воспринимать что бы то ни было абсолютно, само по себе,
а лишь соотносительно с одним или несколькими аналогич­
ными предметами или явлениями. Само собой разумеется,
что речь послушно отображает эту тенденцию. И действи­
тельно, трудно найти два каких-нибудь слова, связанных
общей идеей, которые никак бы не отличались друг от друга
с количественной точки зрения, независимо от того, какого
порядка идею они выражают. Вот поэтому мы и взяли по­
нятие интенсивности за основу классификации слов и выра­
жений внутри каждой отдельной статьи идеологического
словаря (см. § 145).
Точно так же и здесь, в области синонимии, интенсив­
ность представляется нам наиболее общим и в то же время
наиболее естественным принципом для последовательного
определения различий между речевыми фактами, подчинен­
ными одному и тому же идентифицирующему слову. И по­
скольку синонимы нужно п о с л е д о в а т е л ь н о рас­
смотреть с различных точек зрения, то есть провести их через
203

различные «экспрессивные» категории (см. § 166), то начать
следует именно с категории интенсивности.
Однако из того весьма широкого определения этого по­
нятия, которое мы дали в настоящем параграфе, можно сде­
лать еще один вывод: как бы ни было велико значение поня­
тия интенсивности для исследования речевых фактов вооб­
ще, стилистику интересует лишь один его аспект; нет
нужды уточнять, что мы имеем в виду интенсивность эмо­
циональной окраски или э м о ц и о н а л ь н у ю и н т е н ­
с и в н о с т ь . Количественное различие вроде того, кото­
рое наблюдается между mer и осеап или даже между usage
и abus, в сущности не имеет никакого отношения к стили­
стике, поскольку чувство никак не участвует в разграниче­
нии понятий — последнее является чисто логической опе­
рацией. Совершенно иначе обстоит дело с различиями типа
etonne — ebahi, maigre — fluet; так как в Данном случае
в основе разграничения лежат эмоциональные оттенки, то
сказать, что второе слово каждой пары обладает большей
интенсивностью, чем первое,— это значит подготовить и
облегчить дальнейший анализ эмоциональной окраски
этих слов. Таким образом, оказывается, что в ходе нашего
исследования понятие интенсивности подчинено установле­
нию логической или эмоциональной доминанты (см. § 164);
и если мы установили по поводу любого речевого факта, что:
1) данный факт действует на чувства сильнее, чем на рассу­
док ( э м о ц и о н а л ь н а я д о м и н а н т а ) , и 2) что он дей­
ствует на чувства сильнее или слабее, чем какой-либо дру­
гой синонимичный ему речевой факт ( э м о ц и о н а л ь ­
н а я и н т е н с и в н о с т ь), то можно с уверенностью
сказать, что наше исследование идет по верному пути.
§ 183. Эмоциональная интенсивность. Говоря об интен­
сивности, как и обо всех остальных категориях, невозможно
провести четкую грань межу рассудочным и эмоциональным.
Часто очень трудно разобрать, что относится к логическому
восприятию и что — к области чувств. Конечно, каждый
уловит без труда, что riviere «речка» отличается от fleuve
«река», так сказать, чисто материально: величиной, объемом;
точно так же легко установить, что между regarder «смот­
реть» и examiner «рассматривать» имеется чисто логическая
разница в интенсивности; однако дело обстоит значительно
сложнее с такими словами, как danger «опасность» и peril
«смертельная опасность», colere «гнев» и courroux «гнев,
204

ярость» — тут все часто зависит от контекста. Различие
в интенсивности между terrible «страшный» и formidable
«ужасный» воспринимается чувством, во всяком случае, не
меньше, чем рассудком; то же можно сказать о fier «гор­
дый» и hautain «надменный», равно как и о множестве дру­
гих примеров. Но какое значение имеют эти колебания,
если нас интересует в первую очередь тенденция и как след­
ствие — экспрессивная категория? И все же хотелось бы
иметь возможность обратиться к бесспорным случаям эмо­
циональной интенсивности; к сожалению, они пока еще для
нас недоступны. Ниже, когда мы будем говорить о фамильяр­
ной речи (а она будет рассматриваться в последнюю очередь),
мы обратим внимание читателя на характерную для этой
формы речи тенденцию к преувеличению, которая является
очень типичным случаем эмоциональной интенсивности
(см. часть VII).
Предположим, например, что речь идет о каком-то че­
ловеке, которым все сильно увлечены, который в дан­
ный момент «в моде»; о нем можно сказать: il a une vogue
extraordinaire «он пользуется исключительной популяр­
ностью»; это выражение передает с достаточной интенсивно­
стью идею всеобщего увлечения, однако оно является почти
чисто рассудочным; но если сказать On se l'аrrасhе~ «Из-за
него все дерутся» и отвлечься при этом от фамильяр­
ного оттенка, присущего этому выражению, чтобы обратить
все внимание на его «количественную» характеристику, то
мы получим весьма типичный случай эмоциональной интен­
сивности. Когда речь идет о красоте женщины, мы можем
отметить аналогичную разницу между Еllе est extremement
jolie «Oна необыкновенно хороша» и Ellе est jolie a croquer
~«Она чертовски хороша».Чтобы привести достаточное коли­
чество таких примеров, пришлось бы прибегнуть главным
образом к к о с в е н н ы м выразительным средствам —
они-то и реализуют абсолютно законченный тип эмоциональ­
ной интенсивности. Во фразе Je ne crois absolument pas ce
que vous dites «Я абсолютно не верю тому, что вы говорите»
отрицание передано весьма интенсивно и вместе с тем весьма
рассудочно; теперь скажите: Je ne crois pas le premier mot
de ce que vous dites ~«Я не верю ни единому слову из того,
что вы говорите» — это уже будет случай фамильярного пре­
увеличения с гораздо большей дозой эмоции, чем в первом
случае, и, однако, здесь все еще употребляются п р я м ы е
в ы р а з и т е л ь н ы е с р е д с т в а , то есть слова. А те205

перь представьте себе сочетание вроде: Moi, que je croie се
que vous dites? Ah! ca, non, par exemple! «Чтоб я поверил
тому, что вы сказали? Ну уж нет, извините!» или: Moi,
croire cela? Allons donc! «Чтоб я в это поверил? Как бы не
так!»; тут почти чистое восклицание, мы находимся в об­
ласти косвенных выразительных средств, и они-то и дают
возможность чувству выйти на первый план в выраже­
нии интенсивности. Ясно, что сейчас еще не время использо­
вать подобные приемы для доказательства наших положений,
однако не следовало бы и упускать столь удобного случая
бросить беглый взгляд вперед, чтобы обозреть некоторые важ­
ные участки пути, который нам еще предстоит преодолеть.
§ 184. Смягчение; уменьшительные слова. Точно такие
же методы следует применить к речевым фактам, которые не
усиливают идею, а смягчают ее. Здесь мы прежде всего
имеем в виду у м е н ь ш и т е л ь н ы е с л о в а — о них
мы уже говорили по поводу суффиксального словообразова­
ния. Уменьшительные слова представляют собой лишь част­
ный случай смягчения понятия, однако они позволяют до­
вольно четко представить себе разновидности этого явле­
ния. Словообразование с уменьшительными суффиксами
играет во французском языке гораздо меньшую роль, чем
в других языках, например в итальянском; однако, несмотря
на это, в каждом конкретном случае возникает все тот же
вопрос: как воспринимается идея малой величины, передан­
ная данным речевым фактом,— логически, как выражение
реальной разницы в величине предметов или в широте
понятий, или же' эмоционально? Cigarette в сравнении
с cigare даст нам пример первого случая, a maisonnette
«домик»: maison «дом» — второго. Эти эмоциональные от­
тенки могут быть двух типов, и, хотя мы тем самым несколь­
ко забегаем вперед, охарактеризовать их можно уже сей­
час. Во-первых, они могут выражать чувства удовольствия
или неудовольствия; оценка может быть негативной или.
позитивной. Первый оттенок мы находим, в частности, в сло­
ве maisonnette «красивый маленький дом», а второй — в
femmelette «нелепая, беспомощная женщина». Во-вторых,
оттенки могут иметь социальный характер, то есть умень­
шительное слово может относиться к фамильярной речи
(например, longuet «долговязый», maigrelet~«заморыш»).
Эти характеристики нельзя считать абсолютными; оттенки
нередко смешиваются друг с другом. Вообще говоря, фа206

мильярная речь во всех языках обнаруживает склонность
к уменьшительным словам, и мы знаем немало случаев,
когда в ходе развития языка уменьшительное слово вытес­
няло соответствующее простое (само собой разумеется, что
для этого оно должно было прежде потерять свою эмоцио»
нальную окраску); так в частности, образовалось француз­
ское soleil «солнце», восходящее к уменьшительной форме
от латинского sol.
Но вопрос, естественно, не сводится только к уменьши­
тельным словам, ибо смягчение, так же как и усиление, является фактом мысли. Постараемся разобраться в этих двух
аспектах, взяв в качестве отправной точки одну и ту же
идею и одну определенную ситуацию; при этом лучше всего
взять идею, которая изначально содержит в себе нечто серь­
езное, значительное, неприятное или оскорбительное.
Просмотрев в идеологическом словаре список слов и вы­
ражений, способных передать эту идею, можно легко убе­
диться, что одни сохраняют всю серьезность ситуации или
даже подчеркивают ее, в то время как другие стремятся ее
смягчить, затушевать; причем происходит это, как мы уви­
дим в разделе, посвященном разговорной речи, чаще всего
по причинам социального порядка. Сочетание une tache
difficile «трудная задача» передает идею совершенно объек­
тивно; une tache malaisee «нелегкая задача» ИЛИ иле tache
delicate «щекотливая задача» слабее, чем предыдущее, и,
однако, нельзя сказать, что уменьшение интенсивности
здесь целиком эмоционально. Зато все изменится, если мы
захотим выразить, например, весьма щекотливую (особенно
с социальной точки зрения) идею непристойности; сочета­
ние un mot obscene «непристойное слово» перелает ее совер­
шенно объективно; un mot ordurier, degoutant «грязное,
похабное слово» подчеркивает чувство отвращения; наобо­
рот, un propos leger, teste, gaillard, grivois «легкомыслен­
ное, вольное, смелое, игривое словцо» смягчает и, так ска­
зать, оправдывает. Вот характерные примеры восходящей
и нисходящей гаммы, результат подлинного изменения аф­
фективной тональности. То, что эти оттенки чрезвычайно
тонки, порой неуловимы,—с этим никто не собирается
спорить; но бесспорно также то, что имеется определенная
тенденция и что эта тенденция действует в повседневной
речевой практике,— вот в этом нам бы и хотелось убедить
читателя.
207

Б . Качественные различия
Удовольствие и неудовольствие, добро и зло
§ 185. Понятие субъективной оценки и его разновид­
ности. Рассмотрев количественные различия, займемся ис­
следованием качественных; после установления меры ин­
тенсивности перейдем к анализу собственной эмоциональной
окраски. И тут выступают на сцену чувства и суждения
оценочного порядка, которые были в, основном охарактеризо­
ваны выше, в § 166. Здесь нам в первую очередь не следует
забывать, что мы имеем дело с одной из формальных мысли­
тельных категорий, которая при всем своем разнообразии
постоянно стремится дифференцировать экспрессивные фак­
ты в двух определенных направлениях. Перечислим еще
раз наиболее типичные формы понятия оценки: иногда мы
просто ощущаем, что какой-то предмет или явление достав­
ляет нам радость или страдание; иногда мы чувствуем и
понимаем, что данная вещь полезна или вредна (для нас
или для других); наконец, что она хороша или плоха
сама по себе. Удовольствие или неудовольствие, приемле­
мость или неприемлемость по отношению к моему «я»,
соответствие или несоответствие принципам, внешним по
отношению к моему «я» (мораль, различные догмы и т. п.)—
такова достаточно сложная, но в общем внутренне целост­
ная совокупность фактов мысли, которые определяют раз­
граничение между речевыми фактами, употребляемыми в
положительном
или в о т р и ц а т е л ь н о м
з н а ч е н и и . Как назвать эти речевые факты? Сущест­
вующая терминология несовершенна, однако нет особой
необходимости ломать установившийся обычай; мы пред­
почли бы называть у н и ч и ж и т е л ь н ы м и и м е л и о ­
р а т и в н ы м и те слова и выражения, которые передают
эти различия в субъективном плане по отношению к моему
«я», с тем чтобы сохранить наименование п о з и т и в н ы х
и н е г а т и в н ы х за речевыми фактами, передающими
те же понятия, но в форме объективного суждения, критерий
которого находится вне моего «я» (например, моральные
оценки). Однако чересчур тонкая дифференциация была бы
неуместна: сама речь — слишком несовершенный инстру­
мент, чтобы точно передать основные оттенки этой катего­
рии; достаточно сказать, что вышеуказанные тенденции ищут
своего воплощения в речи, но никогда полностью его не нахо208

дят. Возьмем такой пример, как bon «хороший» — mauvais
«плохой»; сколько бывает случаев, когда даже во вполне
определенных контекстах невозможно с уверенностью ска­
зать, выражают ли эти прилагательные у д о в о л ь с т в и е
и н е у д о в о л ь с т в и е , которые мы испытываем от
данных предметов или явлений, в ы г о д у и н е в ы ­
г о д у , которые они являют для нас, д о с т о и н с т в а
и н е д о с т а т к и , которыми мы их наделяем, или, нако­
нец, понятия д о б р о д е т е л и и п о р о к а , с кото­
рыми мы их связываем. Переход от одного плана к другому
(инстинктивное чувство — практическая польза — абсолют­
ная ценность — моральная оценка) почти неощутим, и,
кроме того, каждый раз перед нами встает вопрос: что лежит
в основе разграничения — логическое суждение или эмо­
циональная реакция? Значит ли это, что перед нами лаби­
ринт, из которого нет выхода? Конечно нет, так как за все­
ми этими многочисленными оттенками скрывается все тот
же изначальный инстинкт; кроме того, если следовать двум
методическим принципам, провозглашенным еще во введении
(§31),— выявлять о с н о в н ы е т е н д е н ц и и и описы­
вать т и п и ч н ы е с л у ч а и , — то мы нимало не рис­
куем заблудиться.
§ 186. Языковые аспекты понятия оценки. Чаще всего
синонимы, из которых одни употребляются в положитель­
ном, а другие — в отрицательном смысле, группируются
вокруг одного нейтрального слова, обозначающего предмет
или явление независимо от его достоинств и недостатков.
Этого следовало ожидать; в частности, идентифицирую­
щее слово обязательно должно обладать этим качеством.
С другой стороны, наивно было бы ждать от столь несовер­
шенной геометрической структуры, как язык, что в каждом
отдельном случае она будет являть нам правильный трех­
членный ряд, состоящий из нейтрального, позитивного и не­
гативного слова. К тому же мы знаем, что человеческий ум
слишком пассивен, чтобы сравнивать три вещи одновре­
менно; чаще всего имеется нейтральный член, противостоя­
щий одному из двух крайних, или же два крайних члена,
противостоящих друг другу. Lit «постель», grenier «чердак»,
acteur «актер», imiter «подражать» обозначают соответствую­
щие понятия объективно, независимо от их достоинств или
недостатков, это — нейтральные слова; в сравнении с ними
grabat~«убогая постель», galetas «жалкая каморка»,
209

cabotin «комедиант», singer «обезьянничать» обладают явно
негативным оттенком. Но можно лис такой же уверенностью
сказать, что liberie «свобода» нейтрально, a licence «воль­
ность» негативно? В одном контексте так, а в другом иначе.
Piete «благочестие» употребляется в положительном зна­
чении, bigoterie ~«ханжество» имеет противоположную ок­
раску, а нейтральный член просто отсутствует. Впрочем,
этот последний пример является весьма характерным: пре­
увеличенное достоинство воспринимается как недостаток,
чрезмерная б е р е ж л и в о с т ь (economie) превращается
в с к у п о с т ь (avarice), щ е д р о с т ь (generosite) —
в м о т о в с т в о (prodigalite), л о в к о с т ь (habilete)—
в п р о н ы р л и в о с т ь (ruse) и т. д. Отсюда ясно, ка­
ким образом понятие оценки связано с понятием интенсивности.
Случаи типа ловкость — пронырливость показывают так­
же, с какой легкостью понятие оценки может быть вывер­
нуто наизнанку, в зависимости от того, как воспринимаемое
нами явление преломляется в нашем сознании. Но есть и
еще более типичный случай: бывает, что одно и то же сло­
во воспринимается в положительном или отрицательном
смысле в зависимости от ситуации, в которой оно употреб­
лено. Так, г о р д о с т ь (fierte) воспринимается как до­
стоинство во фразе: «Душевная г о р д о с т ь совместима
со скромностью»(«La fierte de l'ame est compatible avec la
modestie»); и это же слово звучит неодобрительно в другом
контексте: « Г о р д о с т ь этого человека всем неприятна»
(«La fierte de cet homme indispose tout le monde»).Этот слу­
чай мог бы показаться затруднительным, не будь он столь
типичен: как и многие другие, он доказывает, что подобные
экспрессивные факты проистекают из постоянных тенден­
ций нашего мышления, которые всегда находятся в действии,
всегда готовы осуществиться, вырваться на поверхность
в любой области языка.
В самом деле, мы знаем, что воздействию этих тенден­
ций подвержены не только слова, но и словообразующие
элементы; ведь существуют же уничижительные и мелиора­
тивные суффиксы; из первых, в частности, можно назвать
-ard и -aud (bavard «болтун», badaud «зевака»), из вторых—
-et, -ette (jardinet «садик», maisonnette «домик»). О них мы
уже говорили и указывали на те ограничения, с которыми их
можно рассматривать как элементы экспрессивной системы
(см. § 41).
210

В. Прекрасное и безобразное
Эстетическая функция речевых фактов

§ 187. Сущность прекрасного в языке. Все, что можно
сказать об эстетической окраске экспрессивных фактов,
непосредственно вытекает из предшествующих рассуждений.
Когда чувство прекрасного только зарождается, оно не об­
ладает определенностью, не может быть самодовлеющим и
полностью самостоятельным,— в области языка меньше,
чем где-либо, и в общеупотребительной речи еще меньше,
чем в художественной. Что мы понимаем под термином «пре­
красное»? — Сублимированное удовольствие и пользу,
возведенную в ранг высшей ценности. Повсюду, где мы толь
ко можем разобраться в происхождении чувства прекрас­
ного,—по крайней мере в тех случаях, когда оно связывается
с постоянными явлениями природы и естественными функ­
циями человеческого существования (а к последним относится и речь!) — вещи и явления представляются нам пре­
красными постольку, поскольку они доставляют нам удоволь­
ствие своим полным и постоянным соответствием какой-либо
функции или же ассоциируются с какими-либо функ­
циями, доставляющими удовольствие. Формы человече­
ского тела кажутся нам прекрасными или безобразными
только потому, что множество смутных ассоциаций, наслед­
ственных или благоприобретенных, говорит нам об их при­
способленности или неприспособленности к их естественным
функциям. Голубое небо кажется нам прекрасным, потому
что оно бывает таким, когда нет туч, а тучи лишают нас сол­
нечного света и тепла, без которых мы не можем существо­
вать; если бы небо было серым при солнце и голубым в пло­
хую погоду, соотношение было бы обратным.
Вопрос об эстетической функции живой разговорной ре­
чи является пробным камнем для той научной дисциплины,
за самостоятельность которой мы ратуем; сталкиваясь с этой
проблемой, стилистика или утверждает себя как самостоя­
тельную отрасль языкознания, или терпит крушение. Иг­
рает ли понятие прекрасного первостепенную роль для изу­
чения языка, рассматриваемого как естественная функция
человека? Является ли оно одной из тех формальных кате­
горий, которые определяют различие между экспрессивны­
ми фактами на тех же правах, что и все вышеуказанные?
Можно ли в спонтанной речи (ибо мы не говорим о языке
211

литературы!) установить различие между двумясино
красивее другого? Заметим, однако, что вопрос должен
быть поставлен именно так, потому что если бы нас интере­
совало, который из двух синонимов производит более прият­
ное впечатление, то мы тем самым опять вернулись бы к кате­
гории удовольствия и неудовольствия и не было бы нужды
пускаться в новые рассуждения. Поэтому мы формулируем
вопрос именно так: который из двух красивее, что в перево­
де на более точный язык означает: 1) может ли быть так,
чтобы в повседневной практике родного языка тот или иной
речевой факт производил на нас определенное впечатление
п р е ж д е в с е г о и е д и н с т в е н н о потому, что
он красивее, привлекательнее, чем идентифицирующее его
слово? и 2) случается ли нам спонтанно, без всякого литера­
турного намерения употребить то или иное слово, потому
что оно красивее, привлекательнее, чем какое-либо другое?
Нет, это мы решительно отрицаем.
§ 188. Почему эстетическая окраска имеет второстепен­
ное значение. Совершенно очевидно, что речь в самом ши­
роком смысле этого слова, то есть общенародный язык, об­
ладает, неисчерпаемыми эстетическими ресурсами. Писатель,
который сознательно стремится произвести тот или иной
эстетический эффект, не создает каждый раз чего-то нового,
а черпает основные элементы своего стиля из общенародного
языка. Не подлежит сомнению также, что в своей повседнев­
ной речевой практике говорящий и слушающий вполне спо­
собны получать эстетическое наслаждение от тех или иных
речевых фактов. Но очевидно также и другое: в спонтан­
ной речи отсутствует то, что составляет сущность и постоян­
ную цель литературного творчества, а именно со з н а те л ь н о е с т р е м л е н и е вызвать чувство прекрасного и
с о з н а т е л ь н о е с т р е м л е н и е испытать эстети­
ческое наслаждение от творчества других. Не будем, одна­
ко, чересчур категоричны и скажем, что это стремление
может существовать у говорящего, но оно всегда оттеснено
на задний план насущными потребностями речевого обще­
ния, в котором язык выступает в его е с т е с т в е н н о й
и с о ц и а л ь н о й функциях (см. часть V, гл. 1), пот­
ребностью приспособить свою речь ко множеству житей­
ских обстоятельств, потребностью сказать именно то, что
необходимо, потребностью считаться с собеседником или
2 12

собеседниками, донести свою мысль до собеседника, заста­
вить его согласиться и т. д. И если при этом случается, что
средства, введенные в действие для выполнения этой задачи,
обладают некоторой эстетической окраской (что бывает
нередко), то либо эта окраска является второстепенной,
неосознанной ни говорящим, ни слушающим, либо же смут­
но ощущается как фактор, способствующий достижению
поставленной цели; в последнем случае эстетическая ок­
раска речевого факта рассматривается с чисто утилитарной
точки зрения. Утверждать же что эта окраска четко осоз­
нается говорящим и употребляется им единственно из люб­
ви к искусству,— это то же самое, что утверждать, будто
котята так грациозны в своих играх лишь потому, что хотят
покрасоваться своим изяществом.
§ 189. Естественные функции и игра» Мы достигли куль
минационного пункта нашего рассуждения. Чтобы подчерк­
нуть важность этого момента, обобщим только что приведен­
ный образ. Несомненно, что движения живых существ —
как сознательные, так и чисто инстинктивные — всегда
направлены на достижение каких-то строго определенных
и полезных для организма целей; даже игровые движения
имеют такую же основу. При этом они могут быть грациоз
ны, изящны в своей гармонии, величественны в своем раз­
махе, в своей мощи и стремительности, и исполняющий их
прекрасно может отдавать себе в этом отчет. Дикарь, кото­
рый бросает дротик в хищного зверя, способен получить
удовольствие от самого положения тела в момент броска;
но как только в его сознании удовольствие отделится от
необходимости, как только он вздумает делать то же дви­
жение под влиянием воспоминания об испытанном удоволь­
ствии в отсутствие породившей его причины, как только
движение из средства станет целью, оно потеряет связь
с естественной функцией — в этот момент в жизнь дикаря
войдет искусство.
§ 190. Живая речь и художественная речь. Это сравне­
ние безусловно приложимо и к языковой деятельности. Спон­
танная речь всегда потенциально содержит в себе прекрас­
ное и способна его выражать, но ее постоянная и естествен­
ная функция состоит не в этом; как только речь начинают
сознательно использовать с эстетическими целями, она пе­
рестает быть предметом стилистики и становится объектом
213

науки о литературе и нормах хорошего слога; ниже мы
увидим, что в художественной речи нас интересует только
ее социальная окраска (§ 244).
Мы уже говорили о том, что человеческий ум постоянно
противопоставляет друг другу простые понятия, а речь,
даже в самой живой и непринужденной форме, ясно отра­
жает эту, тенденцию. Такое столкновение идей может поро­
дить наслаждение интеллектуального и эстетического ха­
рактера, доступное самому говорящему, в сознании которого
осуществляется это противопоставление. Художественная
речь в поисках выразительных средств, соответствующих
ее целям, сталкивается с этой общей тенденцией мышления
и использует ее. Она раскрывает и выводит на первый план
эстетический потенциал противопоставления, и из этой
подмены функций рождается а н т и т е з а (см. § 175).
Но возможно ли, чтобы человек, говорящий спонтанно,
а не стремящийся пустить пыль в глаза (что иногда слу­
чается), употребил подобное противопоставление лишь для
того, чтобы произвести литературный эффект, столь излюб­
ленный риторикой? В повседневной речевой практике про­
тивопоставление чаще всего употребляется для того, чтобы
разъяснить и уточнить мысль, то есть с. чисто утилитарной
целью.
Впрочем, это положение не следует понимать слишком
буквально, потому что в закономерностях, которые мы пы­
таемся установить, нет вообще ничего абсолютного. Оно
было бы строго непреложным, если бы существовала исклю­
чительно художественная форма речи, чего на самом деле
нет и быть не может,— литературные произведения были
бы совершенно недоступны читателю, если бы писатели не
пользовались хотя бы в какой-то мере выразительными
средствами, которые мы понимаем и сами постоянно упот­
ребляем. Таким образом, тот факт, что между художествен­
ной речью и общенародным языком не существует незыб­
лемой грани, вовсе не ставит под удар определение стили­
стики; он доказывает только, что здесь, как и в других об­
ластях науки о языке, границы которых лингвисты пытают­
ся определить, существуют пограничные территории. Именно
поэтому, несмотря на наши явно антиэстетические позиции,
мы охотно опишем ниже несколько переходных случаев.
Подведем итог. Всякое желание произвести эстетичес­
кий эффект средствами языка порождает форму речевой дея­
тельности, чуждую в своей основе естественной функции ре214

чи; с другой стороны, эстетические эффекты, стихийно по­
рождаемые экспрессивными фактами, как правило, не осоз­
наются говорящими или используются ими с утилитарной
целью; из этого можно сделать два вывода:
1) «Эстетическая» окраска спонтанной речи естественно
входит в общую категорию субъективной оценки (§ 165)
и в более частную категорию удовольствия и неудовольствия.
2) Отсутствие незыблемой грани между художественной
речью и повседневным языком позволяет предположить су­
ществование переходных форм речи, в которых эстетическая
функция играет несколько более существенную роль, чем
во всех остальных,— форм речи, которые могли бы послу­
жить связующим звеном между индивидуально-художест­
венным стилем и собственно стилистикой (§21, б).
§ 191. Переходные случаи. Выражение комического.
Вполне возможно, вчастности,что некоторые речевые факты
отличаются от других лишь тем, что они носят своего рода
игровой характер. Употребляющий их подобен воину, кото­
рый пользуется своим оружием не для битвы, а для того,
чтобы изобразить бой. Однако очень скоро выясняется, на­
сколько трудно найти такие слова и выражения, которые ха­
рактеризуются только этим признаком. Тем не менее по­
пробуем.
Рассмотрим способы выражения комического в языке.
Чувство комического — это чувство удовольствия, возни­
кающее из неожиданного исчезновения, снятия противо­
положного чувства; оно проявляется в результате неожидан­
ного сочетания несочетаемого или нарушения естественного
порядка вещей при условии, что это нарушение, вначале
воспринимаемое как серьезное и опасное, вскоре оказы­
вается вполне безобидным. Фраза, приведенная в § 18:
Eh bien, cher beau-реге, comment gouvernez-vous се petit
desespoir? букв. «Ну, дорогой тесть, как же вы управляете
этим маленьким отчаянием?» — по сути своей комична;
во-первых, мы имеем здесь намеренно странное сочетание
понятия отчаяния и идеи малой величины; во-вторых, от­
чаяние — чувство, которое обычно охватывает нас целиком.
и подавляет, представлено здесь в образе какого-то мате­
риального предмета, чего-то вроде лодки, которую можно
направить в любую сторону. В театре эта реплика вызывает
громкий смех; но попробуйте извлечь фразу из соответствую­
щей сцены «Зятя г-на Пуарье» и перенесите ее в какую215

нибудь реальную жизненную ситуацию; попробуйте,произнести ее точно с соответствующей случаю интонацией —
так ли уж бесспорно она произведет в первую очередь коми­
ческое впечатление? Не исчезнет ли комизм за иронией?
Ведь ирония — это отнюдь не то же самое, поскольку в ос­
нове ее, вообще говоря, лежит намерение, явно чуждое идее
прекрасного. Кроме того, если говорить не о намерении, а об
эффекте, не случится ли так, что это выражение покажется
нам просто фамильярным в соответствии со средой и обста­
новкой? Пожалуй, придется признать, что в этом случае
комическое проявляется опосредованно; на сцене оно зву­
чит гораздо отчетливее, чем в реальной жизни, в обычном
разговоре.
§ 192. Выражения описательные или «живописные».
Если переходный случай, который мы только что привели,
является скорее кажущимся, чем действительным, можно
подыскать другие, более убедительные случаи (не ставя
этим под угрозу автономию стилистики). Чтобы покончить
с этим вопросом, приведем один такой пример. Существуют
выражения, которые называют живописными, не отдавая
себе толком отчет, в чем же заключается эта живописность.
Действительно, эти выражения обладают очень сложным ха­
рактером: они в большинстве случаев вызывают какие-то
образы, хотя и весьма неопределенные; они привлекают
своей подчеркнутой выразительностью, но передают мысль
не столько точно, сколько живо — недаром их бывает так
трудно определить и анализировать. Их часто называют
«описательными», утверждают, что в них есть «колорит»,
«движение», что они «создают образ», «рисуют картину» —
последнее ошибочно, так как, повторяю, они очень редко вы­
зывают сколько-нибудь конкретные представления. Можно
ли сказать, что они обладают в первую очередь художествен­
ной функцией? Ответ дал бы решение всей задачи, но и здесь
мы ничего определенного сказать не можем. Эти слова можно
услышать в самом небрежном разговоре, и вместе с тем они
употребляются и в самых утонченных произведениях изящ­
ной словесности, где кажутся столь же уместными и столь же
выразительными. К ним трудно подобрать определение —и
это как раз характерный признак переходных форм речи.
Какие чувства мы испытываем, когда, например, слышим:
une toilette pimpante «пышный туалет», un fringant coursier «ретивый скакун», une semillante soubrette ~«резвая
216

субретка», un garcon bien decouple «ладно скроенный па­
рень», un corps trapu ~«приземистый человек», un bras
fluet ~«исхудалая рука», un arbuste rabougri «чахлый кус­
тик» и т. д. и т. п.? Эти прилагательные принадлежат к раз­
говорному языку, но они не фамильярны; они выразитель­
ны, притягивают внимание, как будто светятся изнутри,
не являясь, однако, чисто литературными; они возбуждают
воображение, но при этом не порождают никаких конкрет­
ных представлений. Конечно, они производят прежде всего
приятное впечатление, и мы, не мудрствуя лукаво, просто
могли бы зачислить их в соответствующую рубрику; однако
такое определение было бы слишком грубым; лучше откро­
венно признать, что мы находимся на пограничной терри­
тории. Об этих выражениях можно с полным правом ска­
зать, что они обладают потенциальным эстетическим заря­
дом, но только художник станет употреблять их для того,
чтобы выявить эту их особенность; разговорная речь исполь­
зует ее в иных целях, иначе она перестает быть разговорной
речью.
Итак, эстетическая функция речевых фактов является
той проблемой, в решении которой стилистика лучше всего
осознает себя как науку; эта проблема сходна с проблемой
о б р а з н о й р е ч и , поскольку и там и здесь мы встре­
чаемся с эстетической, художественной окраской; поэтому
вполне естественно именно сейчас перейти к рассмотрению
образной речи.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ОБРАЗНАЯ РЕЧЬ
Краткое содержание. Для стилистики безразлична эсте­
тическая ценность языковых образов, так как образная речь
порождена в первую очередь не эстетическими потребностями,
а ограниченностью человеческого ума, постоянными потребно­
стями речи как средства общения и, наконец, несовершенством
выразительных средств языка. Ошибочное мнение, . согласно
которому все языковые образы имеют одинаково ч у в с т в е н н ы й и л и к о н к р е т н ы й характер,—следствие того, что
внимание исследователей привлекает только литературный ма­
териал; при изучении иностранных языков эта ошибочная
тенденция усугубляется стремлением к этимологизации.-- Три
типа языковых образов: образы к о н к р е т н ы е , а ф ф е к т и в ­
н ы е и м е р т в ы е . Признаки каждого из трех типов: 1) об­
раз, п о т е р я в ш и й с в о ю я с н о с т ь и к о н к р е т н о с т ь ,
может тем не менее сохранить аффективную окраску; 2) не­
с в я з н о с т ь сложного образа свидетельствует о том, что
составляющие его простые образы не воспринимаются более
как таковые; 3) р а з в е р н у т ы е образы или аллегории всегда
конкретны.— Фигуры художественной речи суть обновленные
образы разговорной речи. Существуют ли вне художественной
речи образы, порожденные эстетическими потребностями чело­
века?— Заключение: языковый образ представляет собой не
экспрессивную к а т е г о р и ю , а лишь экспрессивное средство.

Тот факт, что мы приступаем к рассмотрению образной
речи именно теперь, объясняется двумя причинами; вопервых, наличие образов в языке вновь настоятельно тре­
бует решить вопрос, можно ли считать язык явлением
эстетическим в его основе и по его естественной функции;
во-вторых, стилистическая экспрессия, свойственная язы­
ковым образам, чаще сводится к собственной эмоциональ­
ной окраске, чем к окраске социальной. Но по прочтении
218

этой главы станет ясно, что в конечном счете образная
речь не является э к с п р е с с и в н о й к а т е г о р и е й в том
смысле, что наличие образа в речевом факте не позволяет
еще отнести последний к какому-нибудь определенному
типу, как позволяют это сделать наличие эмоциональной
или логической доминанты, понятие интенсивности, поня­
тие субъективной оценки и эстетическая окраска. Образ­
ная речь является не более, чем способом выражения, и
как таковая служит для воплощения различных форм
мысли и чувства.
§ 193. Литературный и стилистический аспекты проб­
лемы. Самый обычный образ проливает свет на психический
склад целой общественной группы и на структуру челове­
ческого мышления вообще; уже один этот факт позволяет
раздвинуть обычные границы изучения образной речи. Если
последняя представляет собой социальное и психологичес­
кое явление, то разрешить проблемы, которые она ставит,
не могут ни риторика, ни поэтика. Образы, наблюдаемые
в риторике и в литературе, обладают двумя ярко выра­
женными свойствами: I) они представляют собой резуль­
тат индивидуального творчества и всегда преследуют цель
произвести то или иное эстетическое воздействие на чита­
теля или слушателя; 2) эти образы никогда не являются
целиком оригинальными; как правило, они представляют
собой переработанные и обновленные образы разговорной
речи: следовательно, литературные образы объясняются
разговорными, а не наоборот.
Как известно, художественная речь почти всегда в ка­
кой-то мере отклоняется от нормы «хорошего слога», так
как своими корнями она уходит в глубь общенародного язы­
ка и черпает из него, как из источника вечной молодости.
Но ведь разговорная речь определяется целой совокуп­
ностью потребностей, психологических и социальных тен­
денций, которые имеют лишь косвенное отношение к поня­
тию прекрасного. Поскольку художественная речь является
в какой-то мере переработкой, часто бессознательной, разго­
ворного языка, то искусство хорошего слога и литератур­
ная эстетика только выиграли бы, если бы вернулись от
переработки к первоисточнику; что же касается стилисти­
ки, то она может ограничиться первоисточником, пре­
небрегая «переработкой».
219

§ 194.«Фигуры мысли»и языковые образы. Однако пред­
варительного отбора еще не достаточно. Следует, кроме то­
го, устранить из нашего поля зрения множество понятий,
которые не имеют ничего общего с образным языком. До
сих пор языковые образы часто смешивают с так называе­
мыми «фигурами мысли»: если в лингвистическом исследо­
вании основываться на этих выдуманных «фигурах мысли»,
то, пожалуй, придется всю экспрессивную систему языка
свести к системе тропов. Для того, чтобы показать всю произ­
вольность такой классификации, достаточно одного приме­
ра. Говоря: Il fait le plus beau temps du monde~«Сегодня
такая хорошая погода, лучше которой не бывает», мы по­
винуемся общей тенденции разговорного языка — тенден­
ции к преувеличению, однако выражение само по себе ни­
чем не примечательно, своеобразна только форма мысли.
Другое дело, если мы скажем о ком-нибудь: C'est une tortue
~ «Это настоящая черепаха» — чтобы охарактеризовать
медлительность этого лица. Безусловно, и в этом случае
мы преувеличиваем, но здесь форма мысли получила свое от­
ражение в речи: мы употребили метафору, то есть языковый
образ; мы не только представили себе, но и выразили аб­
страктное понятие (медлительность) путем сравнения, заим­
ствованного из чувственного мира; отсюда определенная
языковая форма и экспрессивное слово (tortue). Поэтому
следует решительно отбросить так называемые «фигуры мы­
сли», которые привели бы к включению в образный язык
всего того, что мы называем экспрессивными категориями.
Кроме того, в теории литературы как «фигуры мысли»,
так и собственно образы обозначаются очень специальными
и неудобопроизносимыми терминами, которые уже сами по
себе немало способствовали тому, чтобы отбить вкус к этому
предмету. Эти термины отличаются не только педантизмом и
тяжеловесностью (катахреза, гиппалага, синекдоха, мето­
нимия); большинство из них не соответствует своему со­
держанию и не отличается достаточной точностью. Если
терминология все же необходима, то ее следует решительно
пересмотреть, и поскольку нас интересуют лишь причины
возникновения образов, а также их естественные экспрес­
сивные формы, мы прибегнем к значительно менее сложной
классификации.
§ 195. Возникновение образной речи. Всякий раз, когда
удается определить происхождение образа мы сталкиваем
220

ся с ограниченностью человеческого ума или с одной из необходимостей, которым подчиняется речевая деятельность
человека. Величайшее несовершенство человеческого ума
состоит в том, что он неспособен к абсолютной абстракции;
он не может выделить чистое понятие, воспринять идею вне
всякой связи с конкретной действительностью. Мы уподоб­
ляем абстрактные понятия предметам чувственного мира,
ибо для нас это единственный способ познать их и ознако­
мить с ними других. Таково происхождение метафоры; ме­
тафора — это не что иное, как сравнение, в котором разум
под влиянием тенденции сближать абстрактное понятие и
конкретный предмет сочетает их в одном слове. Говоря:
Cet homme est ruse comme un renard «Этот человек хитер,
как лиса» (сравнение), мы выражаем в аналитической форме
ту же самую мысль, которую мы выразили бы, сказав: Cet
homme est un renard~ «Этот человек — настоящая лиса»
(метафора). Подобные сближения обычно основываются на
смутных аналогиях, порой совершенно нелогичных; однако
они достаточно ясно показывают, что же именно во внешнем
мире привлекает внимание человека и в каких образах ри­
суется ему то, что ум его не может постичь в чисто абстракт­
ной форме. В этом и заключается ценность образной речи
для изучения общественной психологии.
§ 196. Одушевление природы и олицетворение. Извеч­
ное несовершенство человеческого разума проявляется так­
же и в том, что человек всегда стремится одухотворить все,
что его окружает. Он не может представить себе, что природа
мертва и бездушна; его воображение постоянно наделяет
жизнью неодушевленные предметы; но это еще не все: че­
ловек постоянно приписывает всем предметам внешнего мира
черты и стремления, свойственные его личности. Именно
это представление о природе как о чем-то о д у ш е в л е н ­
н о м , эта страсть к о л и ц е т в о р е н и ю с самого начала
развития речи приводила и приводит к созданию таких ме­
тафор, как le soleil se leve «солнце встает», le vent souffle
«ветер дует», un arbre agite ses branches «дерево машет вет­
вями», un peril me menace «мне угрожает опасность» и т п.;
сейчас все эти образы уже не ощущаются как живые, но
едва только они превратились в так называемые абстракт­
ные выражения, как язык поспешил заменить их новыми.
Разумеется, было бы нелепо утверждать, что рядовые но­
сители языка, создающие и изменяющие его, обладают мыщ221

лейием ребенка или дикаря; взрослому человеку вряд
ли придет на ум ударить стул, о который он споткнулся.
Но, несмотря на воспитание, культуру и цивилизацию, че­
ловек остается неизменным на протяжении многих веков;
по-прежнему он питается обманами, по-прежнему он подо­
бен узнику, закованному в цепи, который из глубины пе­
щеры видит лишь скользящие мимо него тени. Научная
мысль ведет неустанную борьбу с наследственными инстинк­
тами, но разве могут повлиять усилия небольшой кучки
избранных на стихийное развитие языка? Люди охотнее
прислушиваются к голосу поэтов, этих взрослых детей, ко­
торые "наивно верят, что открывают нам истину, упиваясь
образами, еще более обманчивыми, чем те, что порождены
простым невежеством. А само существование поэзии — не
говорит ли оно,помимо нашей воли, о том, что человеческое
счастье не в истине и не в познании?
§ 197. Инерция мысли и языковая инерция. Иногда не­
совершенство человеческого ума выражается в поверхност­
ном восприятии и недостаточном анализе. В первом случае
мы различаем только одну какую-нибудь черту восприни­
маемого предмета и по ней называем весь предмет в целом.
Тот, кто первый при виде парусного судна воскликнул:
«Вот парус!» — сказал так лишь потому, что, глядя на суд­
но, он видел только парус; впоследствии подобное явление
назвали с и н е к д о х о й . Что же касается недостаточного
анализа, то он сказывается в смешении двух различных, но
постоянно связанных между собой понятий, например в том
случае, когда мы вместо содержимого называем сосуд. Тот,
кто первый сказал «Стакан вина» вместо «Вино, содержаще­
еся в стакане», допустил ошибку в анализе восприятия;
впоследствии это явление получило название м е т о н и ­
мии.
Но дело не только в этом; инертность, присущая нашей
мысли, подкрепляется языковой инерцией и объективными
условиями языкового общения между людьми; если бы вос­
приятие было более отчетливым, оно потребовало бы более
детального и развернутого выражения, как это явствует из
«логического комментария» к только что приведенным при­
мерам; в такой логической форме языковое общение между
людьми было бы вряд ли возможно; таким образом; объек­
тивные условия общения приводят к тем же результатам,
что и формы нашей мысли.
222

§ 198. Эстетическое значение языковых образов. Итак,
большинство образов — плод ошибки или необходимости.
В спонтанной речи образы являются продуктом либо необ­
ходимости, либо ошибочных представлений и ложного ана­
лиза; и уж если пользоваться сугубо научными терминами,
можно сказать, что в большинстве случаев так называемые
метафоры, метонимии и синекдохи основываются на «па­
ралогизмах спонтанного восприятия».
Из сказанного ясно, что было бы глубокой ошибкой счи­
тать, что образная речь—прежде всего плод эстетических по­
требностей нашего разума и что к ней прибегают тогда, когда
стремятся облечь мысль в привлекательную форму. Это за­
блуждение тем более опасно, что в нем есть доля истины.
Как мы уже видели (§ 188), экспрессивный факт действи­
тельно может обладать эстетической функцией, доступной
сознанию как говорящего, так и слушающего; причем к об­
разам это положение относится в еще большей степени,
чем к любым другим экспрессивным фактам. И все же не
это является основной причиной создания образов в спон­
танной речи; эстетическая функция проявляется иногда
в уже созданных образах, но в спонтанной речевой прак­
тике, как правило, она остается на втором плане. В том слу­
чае, когда создание образа определяется эстетическими на­
мерениями, образ этот перестает принадлежать стилистике и
становится фактом индивидуально-художественного стиля§ 199. Эволюция образов. Нa первый взгляд все выше
изложенное не имеет прямого отношения к нашему пред­
мету; все это — вопросы этимологии, а мы не занимаемся
историей языка. Однако это возражение не должно нас сму­
щать: тенденции, которые мы вкратце изложили выше, не
только предопределили создание первых образов в ка­
ком-то примитивном языке; они действуют и по сей день;
средний человек — тот, который создает и преобразует
язык,— почти не меняется на протяжении веков, и так как
язык всегда испытывает потребность в образах, последние
всегда будут отражать эти тенденции, если, конечно, сами
образы созданы для того, чтобы служить естественной функ­
ции речи. Но всякое созидание связано с разрушением и
распадом; новые образы беспрестанно возникают лишь по­
тому, что необходимо заменить старые, те, которые, стано­
вясь со временем все более абстрактными, перестают соот­
ветствовать своему назначению.
223

Спонтанная речь требует от экспрессивной системы опре­
деленного количества образных выражений; поэтому необ­
ходимо, чтобы новообразования вовремя восполняли потери.
Недооценка этого положения — одна из причин неправиль­
ных взглядов на образную речь. Люди слишком часто ду­
мают, особенно при изучении иностранного языка, что все
образы, наблюдаемые в этом языке, являются полностью
живыми и конкретными, то есть целиком сохранили свою
первоначальную свежесть. Считается, что образы постоян­
но вызывают у нас в памяти зрительные, слуховые и осяза­
тельные ощущения; бессознательно мы всегда склонны пола­
гать (хотя по здравому размышлению никто этого не
скажет), что выражение Le jour baisse~ «День клонится к ве­
черу»—зрительный образ, a Cela me touche tres peu «Это
меня весьма мало трогает»—осязательный и т. д. Это убеж­
дение (обычно неосознанное) отрицает саму идею эволю­
ции языка; образные выражения, как и все остальное в
языке, подчиняются семантическим законам; с самого мо­
мента своего возникновения образ непрерывно стремится к
абстракции, иначе говоря, он постепенно освобождается от
той конкретности, которая делает его образом.
Предполагать,что образ непременно существует как тако­
вой в сознании говорящего, раз он существует на бумаге,—
это значит отрицать всякую стилистику. Образ существует
для нас лишь постольку, поскольку он имеет экспрессивное
значение; если своеобразие речевого факта обусловлено
тем, что носитель языка видит в нем образ, то данное вы­
ражение действительно следует рассматривать как образное;
но если образ, который оно содержит, больше не ощущается,
если стилистическое своеобразие, заключенное в нем, обус­
ловлено какими-то другими его качествами, то такое выра­
жение перестает быть образным и его следует рассматри­
вать уже с другой точки зрения. Вера в то, что все без ис­
ключения образы всегда живы, конкретны и ощутимы,
несмотря на ее полную абсурдность, является гораздо более
живучей, чем это кажется; в родном языке она возникает
как следствие некоторых рекомендаций искусства хорошего
слога; в этом случае опасность невелика, так как ей про­
тивостоит спонтанное языковое чутье; при изучении ино­
странного языка это заблуждение является в первую оче­
редь плодом стремления к этимологизации. Рассмотрим
обе стороны вопроса.
224

§ 200. Языковые образы и искусство хорошего слога.
Если верить руководствам по риторике и нормативной
стилистике, только яркие, основанные на чувственном вос­
приятии образы, возбуждают деятельность воображения,
способны произвести художественный эффект. Хотя это
утверждение не затрагивает нашего предмета, не лишне
отметить, что оно идет вразрез с конкретными фактами
литературы. Нельзя утверждать, например, что все образ­
ные выражения, которые мы встречаем в поэзии, вызывают
конкретные представления о вещах, рисуют картины на­
шему воображению; беспристрастное исследование по­
зволило бы обнаружить неисчислимое множество художест­
венных образов, которые, не переставая быть образами,
пленяют читателя как раз неопределенностью очертаний
и оттенков. Писателей принято делить на две группы: те,
кто мыслит, и те, кто видит, а отсюда недалеко и до утверж­
дения, будто существует «школа образов» и «школа идей».
Считается, что у тех, кто «видит», голова забита до отка­
за пластическими образами, в то время как «мыслителям»
недоступно создание образов. Ну, а «школа чувств»? Как
быть с теми, кого как раз не привлекает эта ослепительная
ясность образов, воздействующих на воображение, Для
кого основное — это чувство, кому вдохновение подсказы­
вает не вещественные и зримые образы, не образы-формы,
образы-жесты, образы-картины, а иные, не так легко под­
дающиеся определению,— более вкрадчивые, почти неуло­
вимые, которые можно глубоко прочувствовать, но про­
анализировать нельзя?
§ 201. Образы и стремление к этимологизации. При изу­
чении иностранного языка ошибочное представление о
природе образа усиливается стремлением к этимологизации.
Нет ничего более естественного и более противоречащего
импрессивному» восприятию изучаемого языка, чем это
явление. В самом деле, этимологический смысл образа
почти всегда удивительно ясен. Гораздо труднее понять,
как данный образ спонтанно воспринимается рядовыми
носителями языка на данном этапе языкового развития,
чем обнаружить его происхождение. Когда этимология ус­
лужливо подсовывает нам легко запоминающееся значе­
ние, можно ли догадаться (хотя никто и не пытается этого
делать), что это этимологическое значение более не вос­
принимается или воспринимается лишь частично носите225

лями языка и что последние видят в данном образе нечто
совсем иное, не связанное с его этимологией? Эта точка
зрения позволяет нам обнаружить все возможные типы
образных выражений, начиная от образов, полных жизни,
и кончая мертвыми образами, сведенными до уровня холодной
абстракции, а в промежутке между теми и другими —
образы, которые вызывают лишь смутные представления,
но активно воздействуют на чувства.
Поскольку наш принцип классификации в общих чертах
таков, мы, очевидно, можем отбросить традиционное раз­
деление на метафоры, синекдохи и метонимии. Следует
добавить, что два последних типа (синекдоха и метонимия)
с нашей точки зрения исторически менее продуктивны, чем
метафора, то есть они породили меньше живых образов,
ибо в них два понятия, соединение которых дает образ,
быстрее сливаются в одно целое; происходит это потому, что
они связаны между собой прочной логической связью (часть
и целое, сосуд и содержимое и т. д.), в то время как в мета­
форе такой прочной связи между понятиями нет. Таким об­
разом, если синекдоха и метонимия играют преобладающую
роль в семантике, то в нашем исследовании на первый план
выдвигается метафора; именно она определяет внешнюю
форму почти всех выражений, которые нам предстоит
рассмотреть.
§ 202. Классификация образов. Итак, наша классифика­
ция полностью отбрасывает исторический принцип; мы рас­
сматриваем все образные выражения с точки зрения их
экспрессивной окраски в данном состоянии языка. Как
всегда, мы выделим несколько основных типов, вокруг ко­
торых можно сгруппировать все случаи, наблюдаемые в
действительности, причем именно сгруппировать, а не
классифицировать, так как строгая классификация несов­
местима с природой языковых явлений.
Мы считаем, что таких основных типов должно быть три;
приведем прежде всего характерные для каждого из них
примеры;
1) Le vent enfle sa grande voix ~«Ветер усиливает свой
грозный голос», то есть «Ветер дует сильнее».
2) Le malade baisse de jour en jour~ «Силы больного
падают с каждым днем», то есть «состояние больного по­
степенно ухудшается».
3) Vous courez un grand danger ~«Вам грозит большая
226

опасность», то есть «Ваша безопасность находится под
угрозой».
С внешней, исторической точки зрения, в соответствии
с традиционной риторикой, все эти образы являются метафо­
рами, а первый из них содержит олицетворение, но не это
важно. Никто не решится, я думаю, утверждать, что эти
выражения равноценны с точки зрения экспрессии не­
посредственного восприятия и соотношения между мыслью
и выражением; никто не решится настаивать на том, что
они относятся к одной «экспрессивной категории» ни умом
ни чувством мы не воспринимаем их одинаково.
Прежде всего бросается в глаза то что наши три при­
мера образуют своего рода градацию или постепенное ослаб
ление одного определенного качества и преобладание в
каждом из выражений такого фактора, который не играет
решающей роли или вообще отсутствует в двух других. Что
же это за качество, которое постепенно ослабевает от приме­
ра к примеру? Это чувственность, конкретность образа, тo,
благодаря чему в нашем сознании возникают определенные
представления, соответствующие определенным классам
ощущений.
Разберем теперь более подробно каждый из этих примеров.
А. Первый в наибольшей степени обладает способностью
вызывать в воображении картину, которую каждый допол­
няет на свой лад. Здесь важно не то, что ветер олицетворен,
а то, что это олицетворение четко воспринимается вообра­
жением Слушателя. Это образ ч у в с т в е н н ы й , к о н ­
к р е т н ы й ; он б у д и т в о о б р а ж е н и е и ри­
с у е т к а р т и н у.
Б. Иной характер носит образ Le malade buisse de jour
en jour—букв. «больной опускается с каждым днем».Чувственным и конкретным он может показаться только тому,
для кого французский язык не является родным, и такое
неправильное истолкование образа произойдет в резуль­
тате стремления к этимологизации. У француза эта фраза
не вызывает конкретного представления о больном, кото­
рый куда-то опускается (это было бы достаточно нелепо),
так как если глагол baisser обладает конкретным значением
во фразе Le soleil baisse а l' horizon «Солнце опускается к
горизонту», этого нельзя сказать о выражении le malade
baisse. Тем не менее образ этот не полностью утратил свою
выразительность, как это случилось с выражением La
valeur de l'argent a baisse «Курс денег понизился»; ни в том,
227

ни в другом случае мы не видим ни самих предметов, ни
их движения; но в последнем примере мы имеем дело с
чисто рассудочным высказыванием; baisser является здесь
синонимом глагола diminuer «уменьшаться». Что же каса­
ется выражения Le malade baisse, то здесь моему умствен­
ному взору предстает весьма смутная картина; я ее, в сущ­
ности, не различаю; несколько неоформленных образов
одновременно теснятся у порога сознания, и ни один не
может его переступить; но впечатление все же остается;
остается смутное ощущение образности, некий эмоциональ­
ный осадок, который спасает образ от полного превраще­
ния в абстрактный символ. Это чувство бывает различно от
случая к случаю и часто даже зависит от восприятия чело­
века; оно может быть очень ясным и едва ощутимым, но
это не имеет решающего значения; на мой взгляд, именно
этот эмоциональный элемент является характерной чер­
той рассматриваемого типа. Аналогично этому я восприни­
маю такие выражения, как un vieillard vert ~«могучий ста­
рик», unemaigre compensation ~«жалкое вознаграждение»,
une parole blessante «резкое слово», etouffer un cri~«сдер­
жать крик», vous me le paierez «вы мне за это заплатите»
(то есть «я отомщу»). Последний оборот имеет фамильярную
окраску; вообще разговорный язык создает множество
образов такого типа; сама природа фамильярной речи
приводит к тому, что во всех образных выражениях, имею­
щих разговорную окраску, эмоция преобладает над конкрет­
ным содержанием. Иностранец, услышав такое, например,
выражение, как prendre la poudre d'escampette «смыться,
задать стрекача» (то есть быстро и незаметно уйти), вло­
жит в него гораздо более конкретное содержание, чем фран­
цуз,— этот последний воспримет его главным образом
эмоционально. Нельзя отрицать, что индивидуальное чув­
ство играет большую роль в восприятии таких образов; это
характерно вообще для всех переходных способов выраже­
ния. Для обозначения образов этого типа можно было бы
принять термин « о с л а б л е н н ы е о б р а з ы » , и мы
иногда будем их так называть; но это обозначение недоста­
точно четко характеризует их природу; мы предлагаем
поэтому термин « э м о ц и о н а л ь н ы е о б р а з ы » , при­
чем это отнюдь не означает, что такого рода образам свойст­
венна какая-то особая эмоциональность; мы просто хотим
этим сказать, что от некогда конкретного содержания об­
раза ничего не осталось, кроме эмоции.
228

В. Третий тип Vous courez un grand danger гораздо
яснее; и образ и ощущение образности тут уже совершенно
стерлись, и о них можно говорить только в плане истори­
ческом; перед нами чистая абстракция. Это конечный ре­
зультат развития образного выражения; такого рода обра­
зы можно было бы назвать абстрактными образами, если
бы сам термин не заключал в себе противоречия; поэтому
назовем их м е р т в ы м и о б р а з а м и . Мы восприни­
маем такие выражения чисто логически. Само собой ра­
зумеется, что образы этого типа не представляют для нас
никакого интереса и столь же мало принадлежат к образ­
ному языку, как и любое абстрактное слово. Само собой
разумеется также, что таких угасших образов в языке
намного больше, чем всех остальных, вместе взятых. При
исследовании происхождения какого-либо абстрактного
слова с ясной этимологией всегда наступает момент, когда
мы входим в соприкосновение с миром конкретных вещей:
это происходит в силу принципа, изложенного в § 195 и
гласящего, что человеческий разум может постичь и обозна­
чить отвлеченное понятие, только прибегнув к сравнению,
заимствованному из внешнего мира. Этимология — это ис­
кусство воскрешения образов.
К о н к р е т н ы е образы, воспринимаемые вообра­
жением, э м о ц и о н а л ь н ы е образы, воспринимаемые
ч у в с т в а м и , мертвые образы, воспринимаемые расс уд ком,— таковы категории, которые могут внести не­
которую ясность в изучение образной речи.
Относительно употребляемой здесь терминологии можно
сказать еще следующее:
1. Нередко говорят «живые образы»,противопоставляя
их мертвым; этот термин удобен, но может употребляться
для обозначения двух первых категорий только, в проти­
воположность третьей.
2. Термин «конкретный» или «чувственный образ» от­
нюдь не значит неэмоциональный образ; деятельность
воображения необходимо предполагает наличие эмоций;
можно ли утверждать, что такой образ, как Le vent enfle
sa grande voix, не будит в нас чувства? Впрочем, мы еще
вернемся к рассмотрению эмоциональной окраски таких
выражений.
Предложенные выше категории образов — не более
чем схема, которую может оживить только изучение кон­
кретных фактов. Но в определенных случаях известные
229

признаки могут раскрыть природу изучаемого образа;
некоторые из этих признаков мы опишем; значение их со­
стоит в том, что они показывают, как говорящий восприни­
мает данное образное выражение и какое место оно занима­
ет в экспрессивной системе языка.
§ 203. Образы, ставшие непонятными. Если отбросить
случай, когда образ искусственно объяснен с помощью
этимологии, то любое образное выражение, которое пере­
стало быть понятным при непосредственном восприятии,
перестало тем самым принадлежать к первому типу, — это
или мертвый, или эмоциональный образ. Так, например,
un homme sourd «глухой человек» (в прямом смысле) не
соотносится более с un bruit sourd «глухой шум»; связь
между понятиями полностью утрачена; однако ощущение
образа сохранилось как своего рода «эмоциональный при­
вкус»; слово sourd во втором сочетании не стало еще чистой
абстракцией. Но в сочетании lanterne sourde «потайной фо­
нарь» не только всякая связь с прямым значением слова
утеряна — этот технический термин не вызывает в созна­
нии даже смутного ощущения образности. То же самое мож­
но сказать и по поводу образных выражений, состоящих из
нескольких слов (в этом случае непонимание смысла сос­
тавных частей указывает, кроме того, на фразеологический
характер всего выражения (см. § 93). Сюда относятся раз­
говорные обороты типа prendre la poudre d'escampette; они
весьма многочисленны (ср. boire a tire-larigot «напиваться до
положения риз», crier a tue-tete «орать благим матом»,
s'en donner a coeur joie «насладиться чем-либо всласть»); ни­
кто не думает больше об их действительном смысле, который
часто либо не поддается истолкованию, либо абсурден;
поэтому, чтобы раскрыть их импрессивное значение, лучше
всего не прибегать к этимологии, а судить о нем по ситуа­
ции и по среде, в которых эти выражения употребляются.
Можно было бы проделать ряд любопытных опытов, кото­
рые показали бы, что многие образы и вообще речевые фак­
ту родного языка непонятны рядовым его носителям; это
лишний раз подтвердило бы то, в чем я лично убежден, а
именно, что экспериментальный метод призван сыграть
важную роль в изучении данного состояния языка.
§ 204. Несвязные образы. Это явление, которое с точки
зрения искусства хорошего слога считается ошибкой, от230

носится к области так называемой патологии речи; од­
нако мы знаем, что отклонения от нормы позволяют глуб­
же судить o нормальном ходе вещей.
Предположим, что вместо entreprendre une affaire
«предпринять какое-либо дело» мы скажем s'embarquer
dans une affaire ~«вввязаться в какое-либо дело» (букв.s'em­
barquer—«сесть на корабль»); этот образ вполне допустим,
но он не вызовет представления ни о чем определенном;
выражение имеет фамильярный оттенок, образ в большей
степени эмоционален, чем конкретен. Но что можно сказать
о таком сочетании, как s'embarquer sur une fausse piste
~«избрать ложный след» в смысле «пойти не в ту сторону»?
К чему приводит соединение в одной фразе нескольких фа­
мильярных галлицизмов, из которых каждый в отдельности
вполне допустим и употребителен? Например: Ah! vous
voila? Се n'est pas malheureux! Il у a une heure que je suis
la a faire le pied de grue et a croquer le marmot en rongeant
топ frein!~«Слава богу, наконец-то вы явились! Я уже це­
лый час тут околачиваюсь, торчу как пень, грызу удила
от нетерпения!». А что сказать о литературных талан­
тах одной немецкой девицы, которая писала подруге на­
кануне ее свадьбы:
Du verlaSt nun, teure Freundin, das Haus deiner Eltern,
um an der Brust deines Mannes Dir einen Herd zu grunden?
«Итак, дорогая подруга, ты покидаешь отчий дом, чтобы
обосновать свой очаг в объятиях твоего супруга»?
В связи с этими примерами возникает два вопроса:
1) Каково происхождение этих неправильных оборотов?
2) Почему они кажутся нам неправильными?
Искусство хорошего слога отвечает на первый вопрос
так: эти фразы содержат н е с в я з н ы е
образы.
Но что следует понимать под этим термином и как объяснить
возникновение такого рода неправильностей? Их нужно
именно объяснить, а не осуждать.
§ 205. Происхождение несвязных образов. Элементы,
составляющие эти образы, восходят к фактам и ощущениям
самого различного порядка. Рассудок противится сочета­
нию столь разнородных элементов. Но ведь самый факт их
соединения объясняется только тем, что они не восприни­
маются более как конкретные образы,— иначе никому бы
не пришло в голову их сочетать в одной фразе. Ошибка
такого рода, в сущности, подобна игре слов; последняя, од231

нако, является сознательным актом. Так, в одном юмори­
стическом журнале был изображен неловкий наездник,
перелетающий через голову лошади; под картинкой — текст:
Quand un cheval a plein le dos de son cavalier, il n'est
pas rare qu'il en ait par-dessus la tete *. Комический эффект
возникает в результате сопоставления текста и рисунка;
это сопоставление позволяет восстановить давно забытый
первоначальный смысл обоих выражений. Avoir plein
le dos d'une chose букв. «иметь полную спину чего-либо» —
фамильярное выражение, означающее, что данная вещь
очень надоела субъекту; avoir par-dessus la tete d'une chose
букв. «иметь что-либо выше головы» выражает ту же идею,
но с еще большей силой. Однако ни тот ни другой образ
не будит воображения; оба эмоциональны, но не вызы­
вают никаких конкретных представлений. Взятые по отдель­
ности, они не создают комического эффекта (ибо ф а м и л ь ­
я р н ы й еще не значит к о м и ч е с к и й ) . Однако их
сочетание в одной фразе воскрешает давно стершийся образ;
стремясь соединить в одно целое эти элементы, говорящий
тотчас же замечает их несовместимость — отсюда комичес­
кий эффект.
Как мы видим, второй вопрос разрешается сам собой од­
новременно с первым. Элементы, составляющие все приве­
денные здесь несвязные образы, сами по себе ни у кого не вы­
зывают удивления, так как говорящий не связывает их
более с конкретными представлениями и понятиями; од­
нако их сочетание как бы подстегивает воображение; мы
начинаем воспринимать их конкретно и логически, и в ре­
зультате несвязность и противоречивость всего образа ста­
новятся очевидными. Все это подводит нас ко второму при­
знаку, который естественно вытекает из предыдущего.
§ 206. Развернутые образы. Чем детальнее образ, тем
он конкретнее, ощутимее, тем сильнее он действует на
воображение и, добавим мы, тем вероятнее, что он — плод
индивидуального творчества.
Возьмем такую фразу: Cette comedie est faite pour
derider les plus moroses ~«Эта комедия способна развесе­
лить самых угрюмых зрителей». Глагол derider букв. «раз* Примерное соответствие в русском. «Когда всадник сидит у ло­
шади в печенках; она сыта им по горло» — Прям. ред.
232

гладить морщины» содержит в себе эмоциональный образ,
но не вызывает зрительного представления о морщинах
(rides).Ho ecли сказать: Cette comedie deriderait les fronts les
plus soucieux~ «Эта комедия способна разгладить морщины
на лице самого озабоченного человека», то немедленно
вместо смутного эмоционального образа возникает четкая
картина — для этого было достаточно одного штриха.
Сочетание se jeter dans la devotion «броситься в религию»
не действует на воображение, но когда мы читаем у Анатоля Франса: Je m'elancai avec ardeur dans le chemin de
la devotion ~«Я со всем пылом ринулся на путь благочес­
тия», перед нашим мысленным взором возникает живой
образ. La lune eclaire «Светит луна» звучит не очень выра­
зительно, это уже мертвый образ; а теперь возьмем такую
фразу: La lune eclaire comme le plein jour et dessine les
objets avec une etonnante nettete. «Луна, светлая, как
ясный день, с удивительной отчетливостью обрисовывает
предметы» (П. Лота); здесь олицетворение и конкретный
образ. Ясно, что такие развернутые картины не рождают­
ся готовыми в обиходной речи,—здесь имеет место п е р е ­
р а б о т к а и в о з р о ж д е н и е мертвого образа. Это
особенно справедливо по отношению к аллегории, которая,
объединяя существенные черты того или иного образа, соз­
дает целостную картину. Так, у Гюго мы находим следую­
щую фразу: Une religion spirituelle se glisse au coeur de la
societe antique, la tue, et dans ce cadavre d'une civilisation
decrepite, depose le germe de la civilisation moderne.
~«Духовная религия проникает в сердце древнего об­
щества, умерщвляет его и закладывает в труп одряхлев­
шей культуры семя современной цивилизации».
Все эти образы обладают двумя характерными черта­
ми:
1) они воспринимаются более воображением, нежели чув­
ствами, и волнуют не столько заключенной в них эмоцией,
сколько яркой рельефностью рисуемой ими картины. Дета­
ли этой картины уточняют и ограничивают друг друга, повы­
шая тем самым отчетливость восприятия, и, вопреки пер­
вому впечатлению, эффект является более интеллектуаль­
ным, нежели эмоциональным. В доказательство можно со­
слаться на то, что в таких случаях несвязность деталей, о
которой мы говорили выше, сразу же бросается в глаза;
ведь такая несообразность может встретиться только в раз­
вернутом образе.
233

2) Развернутые образы всегда в той или иной мере ин­
дивидуальны (но это не значит, что они всегда оригиналь­
ны); следовательно, с этой точки зрения они выходят за
рамки стилистики и могут служить стилистическим пока­
зателем не столько непосредственно, сколько косвенно.
§ 207. Обновленные образы. Эти образы отличаются еще
одной чертой: в ней проявляется та закономерность, со­
гласно которой в большинстве случаев индивидуально-ху­
дожественный стиль не создает своих средств, а лишь ис­
пользует и «эстетизирует» средства общенародного язы­
ка; в частности, художественная речь нередко воскрешает
и обрабатывает образы обычной речи, придавая им боль­
шую выразительность. Выражение Cela ne fait pas l'ombre
d'un doute «В этом нет и тени сомнения» является обще­
употребительным; оно приобретает черты сознательно ис­
пользуемого художественного образа в следующей фразе:
Sur се qui est une fois prouve, nulle ombre de doute ne
peut se projeter ~ «Тень сомнения не должна коснуться
того, что однажды доказано»; здесь прямое значение слова
ombre полностью реализуется. Une idee me passe par la
tetе ~ «Мне в голову пришла мысль» — относится к обиход­
ной речи; а Лоти скажет так: L'eclair d'intelligence qui avait
passe sous son crane bas et ferine venait de s'eteindre «Про­
блеск мысли, вспыхнувшей было под его тяжелым, сдав­
ленным черепом, угас». Самые удачные поэтические наход­
ки часто представляют собой не что иное, как «обновлен­
ные» языковые образы. Нередко говорят: Le coeur vous
saigne a un pareil spectacle «Сердце обливается кровью, ког­
да видишь подобные вещи», но только Гюго мог сказать:
L'air etait-plein d'encens et les pres de verdures.
Quand il revit ces lieux ou, par tant de blessures.
Son coeur s'est repandu.
~«Был воздух напоен благоуханьем мая,
Когда узрел он край, где, кровью истекая,
Томился дух его» *.

А теперь, после всех поэтических отступлений, вернем­
ся с самыми добропорядочными намерениями к неправиль­
ному выражению s'embarquer sur une fausse piste; из него
можно сделать вывод, что развернутые зрительные образы
не должны составляться из несочетаемых элементов;
само по себе это правило не представляет для нас особого
* Перевод Е. Г. Эткинда.
234

интереса; однако оно доказывает, что развернутые образы
придают высказыванию логический, рассудочный характер,
будят мысль, которая в результате оказывается способной
подметить все возможные отклонения от логики в форме
выражения. Примером тому может служить хотя бы такая
фраза: Il est plus aise de se montrer au naturel que dans
un role; un masque, si bien fait qu'il soit, laisse toujours,
par endroits, percer quelque coin... de verite~«Легче быть
самим собой, чем играть роль: сквозь любую маску, даже
самую удачную, всегда кое-где проглядывает... истина»;
здесь скорее напрашивается quelques traits du visage ~
«истинные черты лица» или что-нибудь вроде этого.
§ 2 0 8 . Переходные случаи. Теперь мы знаем, что пред­
ставляет, собой художественный образ; все вышеизложенное
подтверждает положение параграфа 188 относительно роли
эстетического начала в естественном функционировании
языка. В школе нас учили, что только художественный об­
раз достоин внимания, а теперь мы видим, что он играет
весьма скромную роль в тех формах речи, хоторые изучает
стилистика. Но, как мы уже заметили, есть еще переход­
ные случаи, когда язык как бы «играет» с выражением, забы­
вая свою основную, коммуникативную функцию; по-види­
мому, такие случаи должны наблюдаться в образной речи.
И действительно, это явление здесь встречается еще чаще,
чем где бы то ни было. Уже много раз цитированная нами
фраза Comment gouvernez-vous се petit desespoir? построена
на игре образов, в результате чего возникает комическое
смещение ситуации. Или когда о хозяйке дома, ожидаю­
щей гостей, говорят, что она «в полной боевой готовности»
(sous les armes) «заняла позицию у входа в салон» (elle a
pris son poste a la porte du salon), выражение кажется забав­
ным опять-таки вследствие комического смещения ситуа­
ции: мирный городской дом уподобляется военному лагерю,
а гости — противнику; происходит сближение двух обла­
стей, которые абсолютно несовместимы друг с другом.
Но спонтанная речь очень редко выходит за пределы такой
невинной игры, которая, кстати сказать, больше действует
на нас своей ф а м и л ь я р н о с т ь ю , чем собственно
к о м и з м о м . Поэтому, как мы уже не раз делали, отда­
дим литературе то, что ей принадлежит по праву, то есть
большую часть образных выражений, отмеченных с т р е м ­
л е н и е м к красоте, изяществу, комизму и т. п.
235

6 209. Образ как выразительное средство- Из всего ска­
занного ясно, что образ --это щедрый источник, который пи­
тает и обновляет язык; но сам по себе он не составляет осо­
бой формы речи. Это с р е д с т в о или с п о с о б (см.
§ 18) а средство не дает возможности предугадать стили­
стический характер речевого факта. В нем нередко сочета­
ются самые различные функции. Все выразительные сред­
ства, которые нам еще предстоит рассмотреть (особенно в
VI части), потверждают это положение. Обращаясь к уже
известному примеру, мы можем сказать, что и н т о н а ц и я (§ 105) является типичным выразительным средст­
вом, хотя это и к о с в е н н о е с р е д с т в о , внешнее
по отношению к словам; интонация способна выражать
самое различное содержание: она может вводить логичес­
кие различия и эмоциональные оттенки, может смяг­
чать или усиливать выражение чувства и т. д. "и т. п.
То же самое можно сказать и об образе; образная речь
вся целиком является способом выражения; любая фигура
речи потенциально способна выразить самые различные от­
тенки и, как всякий другой речевой факт, в зависимости от
конкретного содержания, может и должна быть отнесена
к той или иной экспрессивной категории, которыми опери­
рует стилистика; как мы уже видели, образ может быть эмо­
циональным и неэмоциональным, может иметь книжный и
разговорный характер, то есть обладать социальной окрас­
кой, и т. д. и т. п. Присутствие образа в речевом факте само
по себе никогда не определяет его характер — мы повторя­
ем это еще раз для того, чтобы избежать недоразумения,
которое могло бы возникнуть, несмотря на сделанную выше
оговорку.

ЧАСТЬ

П

Я

СОЦИАЛЬНАЯ

Глава

ТАЯ

ОКРАСКА

I

ОБЩИЙ ЯЗЫК И СРЕДА
Краткое содержание. Кроме с о б с т в е н н о й э м о ц и о ­
н а л ь н о й о к р а с к и , экспрессивные факты обладают спо­
собностью вызывать представление о той или иной «сред»», где
они употребляются наиболее естественно и часто, иными сло­
вами, они обладают с о ц и а л ь н о й о к р а с к о й , которая
обнаруживается лишь по контрасту с о б щ и м я з ы к о м .
А. Всякий человек ощущает, что в его родном языке есть
слова о б ы ч н ы е и р е д к и е , выражения ш и р о к о у п о ­
требительные и малоупотребительные;
этот факт косвенно свидетельствует о существовании некоего
о б щ е г о я з ы к а , каковой отражает постоянные формы
человеческого бытия и общественный уклад, характерный для
данного языкового сообщества; общему языку подчинены все
формы речи, употребляющиеся в более ограниченных масшта­
бах или присущие отдельным социальным группировкам. Об­
щий язык лишь частично совпадает с п о н я т и й н ы м я з ы ­
к о м (ср. § 131) и четко противополагается р а з г о в о р ­
н о м у я з ы к у или ф а м и л ь я р н о й р е ч и .
Б. В основе понятия с р е д ы лежит осознанная или не­
осознанная общность между членами одной и той же обществен­
ной группы, которых объединяют одинаковые условия сущест­
вования, общая деятельность или образ мыслей. Человек
х а р а к т е р и з у е т сам себя, говоря на языке своей сре­
ды, но он может и избежать этого, п р и с п о с о б и в ш и с ь
к речи иной, не свойственной ему среды. В обычном представ­
лении понятие среды выступает упрощенно — оно восприни­
мается главным образом символически и количественно, то
есть с точки зрения д и с т а н ц и и между общим языком
и тем или иным речевым фактом, свойственным определенной
237

среде, безразлично — тяготеет ли последняя к книжной речи
или к разговорному языку. Примеры социальной окраски, заим­
ствованные из этих форм речи. Примеры из художественной
литературы; примеры из области произношения и интонации.
Социальная окраска воспринимается значительно ярче, если
слово употреблено вне его естественной среды, но выражаемое
понятие тем не менее хорошо знакомо слушающим.

§ 210. Собственная эмоциональная окраска и окраска
социальная. Все рассмотренные до сих пор типы эмоцио­
нальной окраски непосредственно объясняются отношения­
ми между фактами речи и фактами мысли при условии, что
чувство играет ту или иную роль в этих отношениях; такая
окраска как бы изначально присуща самим словам, потому
что она неотъемлема от их значения. Мы обозначили ее
термином « с о б с т в е н н а я э м о ц и о н а л ь н а я ок­
раска». Однако мы уже видели на множестве примеров,
что некоторые типы окраски не прямо порождены отноше­
нием между мыслью и словом, а являются косвенными, сим­
волическими, репрезентативными, то есть порождены свой­
ством определенных слов и выражений вызывать представ­
ление о тех или иных формах жизни и деятельности; в
силу ассоциаций, ставших привычными и бессознатель­
ными, мы видим в этих речевых фактах символы того или
иного жизненного уклада, образа мыслей и типа деятель­
ности— как будто речевые факты обладают запахом, харак­
терным для той среды и тех обстоятельств, в которых они
обычно употребляются. Подобно тому как та или иная при­
вычка, особенность в одежде могут служить признаком
общественного положения человека и вызывать представ­
ление об определенной среде, самый незначительный на пер­
вый взгляд речевой факт — слово, выражение, специаль­
ный термин, литературный оборот или даже специфическое
произношение — может быть воспринят как показатель оп­
ределенного образа жизни, характерного для какой-либо
социальной группы, при условии если он действительно
широко распространен в пределах данной группы и почти
не употребляется во всех прочих. В результате речевой факт
становится символом данной группы с ее образом жизни и
деятельности; всякий, кто спонтанно употребляет слова и
выражения, характерные для той или иной социальной
среды, вольно или невольно заявляет этим о своей принад­
лежности к данной среде.
238

В этом отношении речь есть факт социальной символики;
потенциально всякий речевой факт обладает свойством вы­
зывать такого рода представление в уме говорящего и слу­
шающего; однако это свойство, в любой момент готовое
проявиться, сдерживается противоположными тенденция­
ми, так что в действительности оно обнаруживается не
повсеместно. Таким образом, недостаточно установить реаль­
ность самого явления—следует также выяснить условия,
необходимые для того, чтобы оно осуществилось.
Собственно говоря, самое важное из этих условий нам
уже; известно (см. § 32 и сл.): экспрессивная система языка
в целом относительна; поэтому экспрессивная окраска ре­
чевых фактов проявляется в своих типичных формах лишь
в силу неосознанного самим говорящим противоположения
между каждой данной формой и другой формой, обладаю­
щей обратными свойствами; так, например, согласно этому
принципу, эмоциональная окраска речевого факта прояв­
ляется лишь в результате сопоставления данного речевого
факта с чисто логическим идентифицирующим словом и
по контрасту с ним. Следовательно, мы должны найти та­
кую форму языка, которая бы постоянно контрастировала
с формами речи, свойственными отдельным социальным
группам; с другой стороны, установив эту форму языка,
мы сможем уточнить понятие с р е д ы и природу с о ц и ­
альной
окраски.
А. Общий язык
§ 211. Употребительность речевых фактов. Чтобы подой
и к решению поставленной задачи, попробуем ответить на
один весьма наивный вопрос, что, однако, очень нелегко,
если хочешь дать исчерпывающий и полноценный ответ.
Почему во всех языках есть слова употребительные и слова
редкие? Как получается, что в одной и той же фразе родно­
го языка наряду со словами и выражениями, понятными
нам с первого взгляда, мы нередко находим такие, которые
как будто принадлежат иностранному языку? То, что этот
вопрос является на самом деле совсем не простым, подтвер­
ждается его двойственным характером; в области языка
«редкий» может означать две совершенно различные вещи:
во-первых, слово может казаться редким, если нам неиз­
вестно само понятие, а во-вторых, если оно обозначает
239

непривычным образом то, что само по себе нам хорошо из­
вестно; в последнем случае правильнее будет сказать, что
это — необычное или малоупотребительное слово. Мы
имеем в виду крайние случаи, и как таковые они заслу­
живают внимания, ибо в нашей методике крайние случаи
играют важную роль.
§ 212. Слова употребительные и слова редкие. Конечно,
употребительность речевых фактов—это такое понятие,
которое нелегко поддается точному учету; тем не менее оно
вполне реально и обладает активной силой в том смысле,
что заставляет нас бессознательно производить некоторый,
хотя и весьма приблизительный отбор среди слов данного
языка; с другой стороны, большая или меньшая употреби­
тельность слов порождает в нас особые и весьма тонкие
языковые чувства; последние, кстати сказать, представляют
собой примитивную форму впечатлений, порождаемых
социальной окраской.
Для рядового носителя языка его речевая деятельность
является настолько привычной, что он в конце концов на­
чинает воображать, будто знает в совершенстве свой род­
ной язык; так, французу кажется, что он может понять лю­
бое французское слово. На самом деле даже культурный
человек не знает и трети слов, зарегистрированных в сло­
варях, притом, что сами словари далеко не исчерпывают
лексического состава языка. Откройте на любой странице
самый полный словарь вашего родного языка, и вы будете
удивлены огромным количеством слов, которые вы или сов­
сем не знаете, или понимаете весьма смутно; сюда следует
включить (что, в сущности, то же самое) те значения обычных
слов, которые вам неизвестны (см. § 50, относительно случаев
семантической омонимии). Открыв, например, Dictionnaire
General на стр. 862, я убеждаюсь, что из 23 слов 14 мне
абсолютно незнакомы (embourder «подпереть севшее на
мель судно», embout «наконечник», embraquer морск. тер­
мин «выбрать слабину» и т. д.), и хотя слово embrasser «об­
нимать», фигурирующее на этой же странице, кажется мне
вполне обычным, я абсолютно не понимаю, что оно значит
в выражении ernbrasser un cheval (термин верховой езды).
Я убежден, что, продолжив подсчет, мы получили бы
примерно такие же средние результаты.
Итак, во всех языках, представляющих высокую ступень
культуры, имеется множество слов, стоящих, так сказать,
240

за
пределами
общеупотребительной
речи. Однако
нетрудно заметить, что в большинстве случаев это р е д к и е
с л о в а , обозначающие р е д к и е
п о н я т и я ; гораз­
до интереснее убедиться, что существуют р е д к и е с л ов а, обозначающие о б ы ч н ы е п о н я т и я ; это дру­
гая сторона того же вопроса.
§ 213. Слова обычные и необычные. Это различие особен­
но ясно предстает при рассмотрении какого-нибудь с и н о ­
н и м и ч е с к о г о р я д а (см. § 159); среди всех его
членов один всегда привлекает наше внимание не какимнибудь особым оттенком значения или окраски, а просто
тем, что он представляет собой наиболее частое и обычное
обозначение данного понятия. Если, например, мне дадут
синонимический ряд coursier «конь», destrier средневеков.
«рыцарский скакун», cheval «лошадь», monture ~ «верховая
лошадь», то третье по счету слово будет воспринято мной
как наиболее обычное; два других (coursier и monture) по­
кажутся мне необычными (я не говорю «неупотребительны­
ми») словами, хотя они и живут в моем языковом сознании;
и, наконец, если я не знаком с определенным типом литера­
туры, я вовсе не пойму слова destrier; но даже если мне
известен его точный смысл,все равно оно будет для меня,
безусловно неупотребительным. Различие между необыч­
ным и неупотребительным может показаться чересчур
тонким, и, однако, оно вполне реально; в самом деле, ведь
неупотребительные слова — это в общем то же самое, что
редкие (см. предыдущий параграф); наоборот, необычные
слова представляют совершенно особый случай, чрезвы­
чайно важный для нас, так как именно они — в этом мы убе­
димся ниже — являются источниками большинства стили­
стических эффектов социального характера. Необходимо также отметить еще одно обстоятельство: это различие особенно
ярко проявляется в разговорной речи. Нередко в разго­
воре нас удивляет то или иное выражение, которое не соот­
ветствует общему тону беседы; это выражение не обозначает
чего-нибудь такого, что нам было бы неизвестно; мы его
прекрасно понимаем и, может быть, всего минуту назад
мы встретили его на страницах газеты, где оно нас нисколь­
ко не удивило. Что же, собственно, произошло? Мы смут­
но чувствуем, что не употребили бы его сами или, точнее
сказать, не употребили бы в данных обстоятельствах; мы
ощущаем, что произошло нарушение некоей языковой нор241

мы, хотя в огромном большинстве случаев не отдаем себе
отчета ни в существовании этой нормы, ни в том, каким
образом она нарушается.
А вот еще один пример. Когда мы слышим, как иностра­
нец говорит на нашем языке, у нас нередко возникает стран­
ноеощущение,будто он говорит ч е р е с ч у р п р а в и л ь н о; его речь может отличаться величайшей чистотой,
и, однако, некоторые формы, безупречные сами по себе, нас
удивляют; они совершенно правильны, даже чересчур, и
именно это производит странное впечатление. Кажется, что
эти слова взяты из другого источника, не из того, который
питает обычную разговорную речь; мы смутно ощущаем
некоторый разнобой в. подборе слов. Чувство это вызывает­
ся социальной окраской, проявившейся в неестественной
для нее функции. Предположим еще, что в обыкновенном
разговоре кто-то с самым серьезным видом заявляет, что
какой-то его родственник только что опочил (vient de trepasser),n, хотя само по себе это весьма прискорбно, вам станет
смешно. Здесь мы тоже имеем дело с неправильно использо­
ванной социальной окраской: trepasser «опочить» — слово
из поэтического лексикона, абсолютно неуместное в разго­
ворной речи. Таким образом, мы видим, что социальная
окраска независима от значения слова, равно как и от его
собственной эмоциональной окраски в обычном контексте;
следовательно, мы имеем полное право говорить о самостоя­
тельной категории или, вернее, о совокупности экспрессив­
ных категорий, отличных от всех тех, которые мы рассмат­
ривали до сих пор.
§ 214. Предварительное определение общеупотребитель­
ного я зыка. Какой мерой можно измерить употребительность
речевых фактов? Где найти критерий, на основе которо­
го можно превратить смутные впечатления в научные дан­
ные? Ибо ощущения обычности, необычности, употреби­
тельности и неупотребительности у различных людей
различны; приходится принимать в расчет личный опыт и
знания каждого, ибо среда, в которой вращается данный
субъект, обычные формы его деятельности могут изменить
частично или полностью его субъективное восприятие рече­
вых фактов; можно себе представить, например, что слу­
житель манежа рассмеется мне в лицо, если я скажу ему,
что не понимаю выражения embrasser un cheval (§ 212).
Если же для изучения фактов социальной окраски нет ни242

какой другой основы, кроме изменчивых субъективных впе­
чатлений, то, может быть, о них не стоит и говорить? Но,
к счастью, есть другая основа; есть не только общий лекси­
ческий фонд, но даже целый комплекс самых разнообразных
выразительных средств, в оценке которых все носители
языка, сами того не подозревая, полностью сходятся; это
молчаливое согласие — необходимейшее условие для реа­
лизации той удивительной способности человеческого
рода, которая называется передачей мысли. Но на чем осно­
вывается это согласие? И что это за всеобщая сокровищни­
ца, из которой может черпать каждый? Где найти эту сово­
купность выразительных средств, называемую общеупотре­
бительным языком?
Наш ответ на эти вопросы может показаться наивным, и
поэтому ниже он будет подробно разъяснен. В двух словах
вот он: речевой факт может считаться обычным, общеупо­
требительным, во-первых, если он обозначает предмет или
понятие, неразрывно связанное с самой жизнью в ее основ­
ных, единообразных и постоянных проявлениях или с
основными чертами общественного уклада, характерного
для всего языкового сообщества; во-вторых, если каждый
член данного языкового сообщества, услышав это слово
или выражение, сразу же cщущает, что «именно так это
говорится, должно говориться, всегда говорилось и всегда
будет говориться». Конечно, это убеждение •— чистая фик­
ция, опровергаемая фактом постоянного развития языка;
но в то же время субъективно оно вполне соответствует
действительности, и без него не было бы ощущения состояния
языка (см. § 23).
Итак, совокупностью выразительных средств, одинако­
во воспринимающихся всеми носителями языка,— вот чем
является для нас общеупотребительный язык. Остается
уточнить, что мы понимаем под основными, единообраз­
ными, постоянными и общими формами бытия.
§ 215. Постоянные формы бытия. Часто говорят, что
жизнь изменчива, разнообразна и неуловима в своем раз­
нообразии. Это зависит от точки зрения; в своих основных
чертах она едина, неизменна и фатальна. Чтобы убедиться
в этом, достаточно сосредоточить внимание на нескольких
непременных условиях человеческого бытия, которых еще
никому не удалось избежать, с тех пор как человек стал че243

ловеком; при этом следует учитывать, что мы рассматриваем
лишь некоторые отдельные стороны поистине грандиозного
целого; и если после этого попробовать представить себе,
какое значение все эти факторы, вместе взятые, имеют для
формирования и определения путей человеческой жизни,
то все частные факты индивидуальных биографий немедлен­
но отодвинутся на второй план. Правда, эти частности каж­
дый из нас видит как бы сквозь увеличительное стекло,
потому что эгоизм, естественный плод наших потребностей,
и желания, которые нас постоянно преследуют, приучают
человека все соотносить с самим собой. Что же касается
общих форм бытия, то достаточно указать лишь некоторые
из них, чтобы дать представление обо всех остальных.
Начнем с тела и его органов; от их сохранности зави­
сит наша жизнь; их деятельность создает многочисленные
потребности, которые все снова и снова возрождаются;
мы вынуждены ежедневно, если не ежечасно и ежесекундно,
совершать определенные движения и действия, прекраще­
ние которых, хотя бы и временное, может привести к смер­
ти. Мы должны есть, пить, спать, дышать и т. д.; кроме того,
существуют немощи и болезни, и нашу мысль постоянно
осаждают все эти заботы и горести. Все фазы развития че­
ловека определены заранее, от колыбели и до могилы;
мы предвидим их с радостью или с содроганием в собственной жизни и наблюдаем их со стороны у других людей. Каж­
дая такая фаза отмечает своей неизгладимой печатью наше
тело, ум, чувства. Наше мышление, несмотря на все инди­
видуальные различия, обладает одними и теми же неизмен­
ными чертами, одними и теми же слабостями (см. §§ 195—
197). Мы — данники окружающей природы; мы должны
считаться с ней ежеминутно, чтобы не быть раздавленными
ее слепой мощью; природой управляют непреложные и не­
умолимые законы; бесчисленные явления, которые развер­
тываются в ее лоне, имеют абсолютную правильность и
строгую периодичность, и каждое из них отражается в нашем
существе, порождая потребности, чувства и ощущения
в основе своей всегда одни и те же,— стоит только вспом­
нить, какую массу вынужденных ассоциаций вызывает в
нас смена времен года...
Множество аналогичных примеров может дать нам об­
щественный инстинкт, который порождает определенные
формы связей между людьми, постоянные в своей основе,
причинах и целях (например, соединение полов, семья
244

и т. д.). Наконец, в каждой общественной группе есть свои
основные закономерности, которым все члены данного сооб­
щества должны подчиняться под Страхом гибели; закон
как таковой тоже воздействует на формирование националь­
ного психического склада. Но это еще не все: распростра­
нение цивилизации влечет за собой все большее нивелиро­
вание жизненного уклада — прежде такое единообразие
наблюдалось лишь внутри национальных групп. В этом
плане можно вспомнить влияние западной цивилизации
на все формы материальной и духовной жизни, которые
благодаря ей являются теперь нашим общим достоянием —
начиная с самых незначительных деталей общественного
уклада и кончая самыми возвышенными проявлениями ре­
лигиозных чувств (см. § 26).
Однако здесь уже начинает обнаруживаться известное
разнообразие, и, чтобы не затемнить общую картину, мы за­
кончим на этом поиски общих черт.
Завершив этот беглый обзор, от которого, право, может
закружиться голова,— такая масса фактов, не зависящих от
нашей воли, гнетет наше сознание, давит на нас, формирует
и деформирует тело и дух!—завершив этот обзор, мы можем
ограничиться теперь всего одной фразой, чтобы вновь свя­
зать нить нашей мысли, прерванную этим необходимым
отступлением: то, что в сходных формах постоянно нахо­
дится на переднем плане в сознании всех членов данной
группы, неминуемо создает известную духовную близость
между ними; возникает нечто вроде общего мозга; а все,
что одинаково мыслится, выражается тоже более или менее
сходным образом. Ко всем этим условиям, вытекающим
из самой жизни, надо добавить еще одно, самое важное, без
которого вообще не было бы языка: это н е о б х о д и ­
мость сообщать
свои
мысли
другим
и добиваться
взаимопонимания
в от­
ношении
самых
насущных
потребно­
стей
б ы т и я . В процессе формирования языка эта
властная потребность донести свою мысль до других одна
могла бы компенсировать различия в условиях жизни от­
дельных индивидуумов и целых социальных групп.
Выражение в речи общего психического склада, присуще­
го данной языковой группе,— вот что мы называем общим
языком;таким образом, мы можем сказать, что общий язык—
это совокупность речевых фактов, которые выражают
постоянные формы жизненного уклада, свойственного дан245

ному языковому сообществу. Все остальные формы речи,
выражающие более частные аспекты человеческой жизни,
деятельности и мысли, не только зависят от этого общего
фонда, но и получают от него по контрасту свою собствен­
ную окраску.
§ 216. Основные черты общего языка. Чтобы лучше вы­
полнить свое назначение, общий язык подчиняет все свои
выразительные средства насущной необходимости точно
передать мысль; с этой целью он стремится сгладить всякое
речевое разнообразие, которое могло бы помешать выполне­
нию основной задачи; его цель — изгнать из речи всякую
возможность выбора; он избегает языковых излишеств и стре­
мится к унификации синонимических оттенков; его идеал—
строго единообразное обозначение каждой вещи в языке.
Поэтому в каждом данном языке, в каждую данную эпоху
существует всего один обычный способ обозначать то, что
должно быть понято совершенно точно; в общем языке
нельзя двумя различными способами выразить такие
понятия, как т е л о , р у к а , г о л о в а , ж и з н ь ,
смерть, лето,
зима,
тепло,
холод,
голод,
жажда,
есть,
пи т ь , с п а т ь ,
говорить, молчать,
думать,
знать,
помнить,
забывать,
удовольствие,
боль,
г н е в и т. д. и т. п.
То, что справедливо для самых простых понятий, оправ­
дывается и в отношении других, более сложных и тонких.
Если это условие не выполняется, если в языке существует
несколько обычных общеупотребительных слов для обо­
значения обычных вещей, то это свидетельствует об отсутст­
вии подлинного языкового единства, то есть о диалекталь­
ной раздробленности данного языка; можно найти очень
мало примеров этому во французском языке и множество —
в немецком, где диалекты еще очень живучи и где имеется,
в частности, два слова со значением «суббота» и минимум
три, обозначающих «лошадь».
Всем этим объясняется то впечатление, которое произ­
водят на нас некоторые ошибки иностранцев, говорящих
на нашем родном языке, в особенности если эти люди выучи­
ли его исключительно по книгам. Можно проштудировать
от корки до корки лучшие произведения национальной ли­
тературы и изучить научный язык по самым лучшим посо­
биям; можно располагать словарным запасом, достаточным,
246

чтобы выразить любую мысль, однако порой довольно двух­
минутного разговора с кучером фиакра, чтобы убедиться
в бесполезности или недостаточности всех этих знаний.
Почему? Да потому, что те слова, которые следовало бы
употребить, не приходят на ум; вас просто не понимают.
Если вам все же удается разъяснить свою мысль, то ваши
слова вызывают улыбку на устах собеседника. Однако если
иностранец — человек наблюдательный, он быстро научит­
ся выбирать нужные выражения из тех лексических бо­
гатств, которыми он располагает, и исключит из своего сло­
варя всю ту лексику, которая не принадлежит к живой
разговорной речи. Если он будет делать этот отбор созна­
тельно, то, быть может, поймет, что слова и выражения,
которые он должен был выбросить из своего лексикона, то­
же принадлежат к живому языку, но отражают формы
существования, деятельности и мысли, чуждые общему
психическому складу; а если к тому же наш иностранец
интересуется стилистикой, он поймет, что эти исключен­
ные слова и выражения вызывают смех только потому,
что они производят в разговоре эффекты социального по­
рядка, но эффекты неуместные.
Все это приводит нас к необходимости точно разграни­
чить общий язык и две другие формы речи, которые особен­
но легко можно спутать с ним: п о н я т и й н ы й я з ы к
(см. § 131) и р а з г о в о р н у ю
речь,
§ 217. Общий язык и понятийный язык. Общий язык —
это та норма, при сопоставлении с которой выявляется со­
циальная окраска, точно так же как понятийный язык
является критерием для определения собственной эмоцио­
нальной окраски; но если это так, то позволительно спро­
сить, чем отличаются друг от друга эти две идеальные фор­
мы речи; ведь их близость более очевидна, чем расхождение
между ними. В самом деле, ни та, ни другая как целое реа­
льно не существуют— в языке вообще не бывает выразитель­
ных систем, четко противополагающихся друг другу в це­
лом,—и, однако, обе они отражают тенденции,постоянно на­
личествующие в сознании говорящего, и реализуются в
речи в виде многочисленных частных проявлений, которые
и позволяют воссоздать в абстракции обе идеальные сис­
темы в целом (см. § 131 и cл.).
Это первая общая черта; а вот и вторая, еще более лю­
бопытная. Каждая из этих Двух форм характеризуется
247

отрицательным признаком, отсутствием какого-то одного
существенного элемента: понятийный язык целиком лишен
собственной эмоциональной окраски и постольку, посколь­
ку он не прибегает к специальной терминологии, окраски
социальной (см. § 133); основным признаком общего языка
является отсутствие социальной окраски; это, однако, вовсе
не значит, что для него характерны факты собственной эмо­
циональной окраски. А поскольку, как мы помним, оба типа
окраски имеют аффективный характер, то только они и со­
ставляют предмет стилистического исследования.
Следовательно, мы можем сказать, что общий язык и
понятийный язык, взятые вместе, представляют собой сово­
купность речевых фактов, безразличных, по существу, для
стилистики и являющихся тем самым критерием оценки
экспрессивной окраски выразительных средств языка, ко­
торую мы изучаем. Такова вторая общая черта этих двух
форм языка.
Действительно, общий язык во многом похож на поня­
тийный, и обе эти идеальные формы во многом совпадают,
однако между ними есть и различия; понятийный язык
выступает как более абстрактный, а общий язык — как
более простой и, следовательно, более обычный и более
скудный. Это легко можно показать на примерах. Чтобы
определить то общее значение, которое присуще глаголам
gouter «пробовать, отведывать», brouter «щипать траву»,
paturer «пастись», bafrer «жрать, уписывать», devorer
«пожирать» и т. д., следует прибегнуть к идентифицирую­
щему слову (§§ 122, 126), то есть к слову понятийного язы­
ка,— manger «есть»; но это слово принадлежит одновремен­
но и общему языку. Зато, если взять такие глаголы, как
engloutir «поглощать», ingurgiter «жадно глотать», avaler
«глотать», то для идентификации можно предложить толь­
ко absorber «впитывать, поглощать» и absorption «впиты­
вание, поглощение» — слова, не вполне обычные, относя­
щиеся скорее к научному языку; а в общем языке мы вовсе
не найдем соответствия. Точно так же логический антоним
слова appetit «аппетит» существует только в специальном
словаре: inappetence, а общий язык в этом случае вынуж­
ден довольствоваться перифразой: manque d'appetit «от­
сутствие аппетита».
Эти различия объясняются тем, что рассматриваемые
формы имеют различные функции: логический язык стремит­
ся к абстрактному и точному выражению чистых понятий,
248

в то время как общий язык призван служить орудием пере­
дачи мыслей, относящихся к насущным жизненным потреб­
ностям.
Но если смешение общего и понятийного языка не может
привести к серьезным последствиям, то вторая ошибка, от
которой мы предостерегали в конце §216, уже гораздо
опаснее.
§ 218. Общий язык и разговорный язык действительно
представляют собой формы речи, которые иностранцы чaще
всего смешивают друг с другом; это является в некотором
роде ошибкой перспективы. Она проистекает из того обстоя­
тельства, что разговорная речь, хоть и основывается на об­
щем языке, но все же почти всегда отличается от него одним
особым качеством, которое мы за неимением лучшего обозна­
чили общепринятым термином «фамильярность»,— оно бу­
дет рассмотрено в последней части настоящей работы. Часто
этой особенности не учитывают и принимают слово фамиль­
ярное или даже просторечное, вульгарное, арготическое за
обычный и общеупотребительный речевой факт, пригодный
в любых обстоятельствах. Именно арго, как крайний пре­
дел фамильярности, дает нам наиболее показательные
примеры. Предположим, что наш иностранец несколько
раз услышал глагол bouffer «жрать», употребленный вместо
manger «есть»; если он не примет в расчет среду и обстоя­
тельства, в которых было сказано это слово, он, естественно,
вообразит, что оно-то и является наиболее обычным и обще­
употребительным, и даже, может быть, сам употребит его в
разговоре; бедняге и в голову не придет, что он тем самым
характеризует себя весьма нелестным образом; тот, кто его
услышит, посмеется над ним, потому что наш иностранец,
сам того не подозревая, произведет двойной социальноречевой эффект, дважды неуместный. С одной стороны, если
слушающие узнают в нем иностранца, они будут неприят­
но удивлены таким специфическим выражением в устах
человека, которому, как считают, трудно освоить обще­
употребительный язык; с другой стороны, весьма мало ве­
роятно, что иностранец сумеет правильно определить с р е ­
д у и о б c т о я т е л ь с т в а , в которых употребление
данного слова возможно и допустимо. Этот иностранец сде­
лает ту же ошибку, но, так сказать,«с обратным знаком»,
если приобретет привычку употреблять в обычном разгово­
ре вместо manger— consommer «потреблять»: в первом слу249

чае он вместо обычного языка опускается до самой что ни
на есть фамильярной речи; во втором, употребляя слово
«письменной» речи, он также выходит за пределы обще­
употребительного, но поднимается на этот раз выше обще­
принятой речевой нормы. Эти различия станут яснее для
читателя ниже, в § 224 и cл.
Чтобы приобрести это столь необходимое чувство обще­
употребительного и не отклоняться ни в ту, ни в другую
сторону от нормы, иностранец должен внимательно прислу­
шиваться к собеседникам: дело в том, что в силу бессознате­
льной тенденции к приспособлению, которая является не
чем иным, как одной из форм стремления к наименьшей
затрате сил, мы в разговоре с иностранцами всегда употреб­
ляем наиболее обычные слова и выражения своего родного
языка; мы нормализуем нашу речь, нам в голову, естествен­
но, приходят самые общеупотребительные и общепонятные
слова. Отсюда следует, что иностранцу лучше изучать об­
щий язык в разговорах, в которых он сам принимает учас­
тие, и, наоборот, наблюдать разговорный язык и фамиль­
ярную речь, слушая, как говорят люди, для которых дан­
ный язык является родным, и не принимая участия в беседе.
§ 219. Источники общего языка. В § 134 и последующих
мы указали источники понятийного языка; источники общего
языка определить труднее, так как последний рассеян по
всей поверхности речи; в самом деле, ведь он представляет
собой тот же разговорный язык, только «нормализованный»
и освобожденный от аффективной окраски. Сказать это —
значит скорее задать задачу (и очень нелегкую задачу,
как мы увидим на примерах в § 255), чем указать пути ее
разрешения. Нам представляется, что общий язык следует
искать главным образом в спонтанных формах речи,—
например, когда в разговоре мы хотим объяснить собесед­
нику нечто необычное, или, как только что было указано,
когда мы говорим на своем родном языке с иностранцем;
в последнем случае «нормализация» разговорного языка
происходит, так сказать, автоматически. Точно так же в
школе, используя прямой метод, почти всегда прибегают к
самой обычной форме выражения; следовательно, наиболее
простые письменные образцы общего языка можно найти в
хороших учебниках, построенных по этому принципу, и
даже в учебниках по методу Берлица, Дeльма и т. п.
В процессе обучения понятие об общем языке, столь цен250

ное для стилистики, может подвергнуться искажениям в
трех случаях:
1. Если обучение ведется и с к л ю ч и т е л ь н о
на
литературно-художественном
мате­
р и а л е ; писатель преображает действительность, и это
сказывается на языке его произведений; художественная
речь постоянно стремится сблизиться с общим языком, но
никогда с ним не смешивается.
2. Если обучение ведется и с к л ю ч и т е л ь н о
на
н а у ч н о м м а т е р и а л е ; потому что в этом случае оно
не упрощает, а усложняет речь, придает ей чересчур интел­
лектуальный характер, а также уделяет слишком много
внимания специальной терминологии, без которой наука
не может обойтись, и тем самым искажает общую картину
языка.
3. Если, наконец, в упражнениях на разговорную речь в
обучении по интуитивному методу используется и с к л ю ­
чительно
фамильярная
р е ч ь ; последняя
противоречит требованию немедленного взаимопонимания
и постоянно производит неуместные социальные эффекты —
об этом см. ниже, § 227.
Эти предварительные рассуждения в какой-то мере по­
могли читателю составить общее представление о том, что
такое социальная окраска, хотя фактически речь шла не о
ней: в центре нашего внимания был общий психический
склад и его языковое выражение, то есть общий язык; те­
перь пора осветить и другую сторону интересующего нас
явления. Посмотрим же, что, собственно, следует понимать
под термином «среда»; иначе говоря, попробуем выяснить,
при каких условиях речевой факт может оказаться проти­
вопоставленным общему языку и породить у слушающих
определенные чувства; способность вызывать эти чувства
мы и понимаем под термином «социальная окраска».
Б. Социальная среда и социальная окраска
§ 220. Понятие среды. Как уже было сказано, органичес­
кое внутреннее единство общего языка определяется его
естественной функцией — служить средством передачи мыс­
лей, относящихся к важнейшим условиям и потребностям
человеческого существования, а также общественного бытия
251

данного коллектива. Следовательно, всякая разновидность
речи, как бы важна она ни была сама по себе, всегда под­
чиняется этому единству. Однако следует признать, что
частные формы речи в свою очередь оказывают известное
влияние на общий язык; нам предстоит определить харак­
тер их воздействия на общий язык и природу тех эффектов,
которые возникают из контраста между социально окрашен­
ными речевыми фактами и обычной формой выражения.
Каждое более или менее оформленное сообщество людей
и каждый вид деятельности стремится создать свой особый
«язык». Такое «языкотворчество» объясняется целым рядом
обстоятельств, чаще всего специфическими потребностями,
свойственными каждой отдельной форме существования и
мысли; совокупность людей, которым присуща данная
форма речи, и совокупность условий, определяющих ее
создание и сохранение,— вот что мы называем (за неиме­
нием более точного термина) «средой». Нас интересует в
первую очередь не столько перечень и характерные особен­
ности различных типов среды, сколько сам по себе факт их
существования, порождающие их условия и механизм их
действия; затем следует выяснить, каким образом — упро­
щенно и схематически — все разнообразие типов среды
отражается в сознании массы носителей языка; нам хоте­
лось бы в первую очередь показать, что эффекты, возни­
кающие в результате столкновения языков различных со­
циальных групп, вызывают у говорящих и слушающих
особые чувства, иначе говоря, что речевые факты, свойст­
венные той или иной среде, обладают социальной окраской.
Итак, попытаемся уточнить понятие среды — сначала
само по себе, а затем с позиции среднего носителя языка;
после этого нам останется определить природу социальной
окраски.
§ 221. Из чего складывается понятие среды. В основе
понятия среды, взятого в том широком смысле, который ему
здесь придается, лежит или с о с т о я н и е , характерное
для всех членов данной группы, то есть условия бытия,
независимые от человека и стоящие над ним, или обычные
формы д е я т е л ь н о с т и и м ы с л и , наблюдаемые в
данной среде, или же чаще всего — сочетание этих факто­
ров, которые в свою очередь определяют в з а и м о о т н о ­
шения
между
л ю д ь м и внутри группы. Рас­
смотрим по порядку все эти факторы,
252

1. С о с т о я н и е — это совокупность условий, опре­
деляющих всю жизнь человека. Сюда относится обществен­
ный класс, к которому он принадлежит, культурный уро­
вень его непосредственного окружения, воспитание, тради­
ции, религиозные убеждения, моральные принципы, вну­
шенные окружением,— одним словом, тот социальный
«отпечаток» ,то сложное и таинственное нечто, чье влияние
сказывается тем сильнее, чем незаметнее оно осуществляется
и чем большее число лиц охватывает. Чаще всего мы от­
даем себе отчет в воздействии на нас этих сил лишь тогда,
когда сопротивляться им уже поздно (если только мы вооб­
ще делаем попытки к сопротивлению).
2. О б ы ч н ы е ф о р м ы д е я т е л ь н о с т и
и
м ы с л и способствуют тому же, и волей-неволей каждый
из нас вынужден в конце концов принять одну из них. Здесь
в первую очередь надо назвать профессии и занятия. Вся­
кая работа, индивидуальная или коллективная, создает
между теми, кто ею занимается, определенную близость,
часто неосознанную, но всегда реальную. Для того чтобы
испытывать на себе ее влияние, вовсе не обязательно отда­
вать себе в этом отчет; влияние бывает даже тем сильнее, чем
оно менее ощутимо. Точно так же далеко не всегда эта бли
зость проявляется в форме дружеских взаимоотношений;
она не предполагает никакой солидарности, никакого сослов­
ного духа и часто даже выливается в зависть и злобу по
отношению к собратьям по профессии.
Однако есть и много других форм деятельности, образую­
щих среду, ибо деятельность — это не всегда работа. Так,
модные развлечения и наиболее популярные виды спорта
могут привести к тому же результату, хотя и в меньшем
масштабе; даже праздность играет в этом отношении свою
роль — привычка к безделью способна сблизить людей,
как сближает работа, и наложить на них особую печать;
во всех больших городах мира есть класс бездельников.
Наконец, научная, литературная и художественная дея­
тельность, которая, казалось бы, освобождает мысль и под­
нимает ее над уровнем повседневности, тоже подчиняется
этому закону, художник, например, никогда не может пол­
ностью освободиться от влияния своей среды, даже если он
избегает всякого общения с коллегами; и главным образом
он не может помешать широкой публике по молчаливому
согласию зачислить его, хотя бы и приблизительно, в ту ка­
тегорию, к которой он принадлежит. Литератор уже по
253

одному тому, что он — литератор, смутно Чувствует себя
связанным самой формой своей деятельности с весьма нечет­
ко очерченной группой людей, с которыми он, может быть,
даже вовсе и не знаком; все равно общественное мнение при­
числяет его к этой группе и приписывает ему те свойства,
которыми по традиции принято наделять литераторов.
Итак, то, что мы называем средой, не заключает в себе
никакого географического или топографического призна­
ка; не нужно представлять себе людей, находящихся под
влиянием определенной среды, как некое организованное
сообщество, нечто вроде корпорации, хотя на самом деле
часто так и бывает; это отнюдь не является необходимым
условием. Различные типы среды отнюдь не противостоят
друг другу как организованные группы лиц, а затейливо
переплетаются и взаимопроникают. Подобно спутанным
ячейкам множества сетей, тончайшие нити влияния могут
сплестись в одном человеке, психический склад которого
окажется в этом случае производной различных и зачас­
тую противоположно направленных сил.
§ 222. Природа социальной окраски. Предположим, что
нам говорят о каком-то рабочем; мы его никогда не видели,
но это почти ничего не значит: тотчас же у нас в уме начи­
нается та бессознательная работа по отбору признаков, о
которой мы только что говорили. С одним лишь словом «ра­
бочий» мы связываем все те четкие или расплывчатые поня­
тия, которые по традиции связаны с этой социальной кате­
горией. В нашем представлении — это человек, которому
свойствен определенный тип одежды, определенный тип
поведения и особая манера говорить. Рассмотрим под­
робнее этот последний пункт. Язык, который мы вкладыва­
ем в уста неизвестного рабочего, служит нам отправной точ­
кой для первичной, приблизительной социальной класси­
фикации, в которой представление играет определенную
роль; в нашем представлении его речь должна отличаться
неправильностями, которые символизируют в наших гла­
зах недостаток образования; мы наделяем его речь значите­
льной дозой фамильярности, потому что большая или мень­
шая фамильярность речи является для нас привычным
признаком принадлежности к той или иной среде; мы
мысленно приписываем ему даже некое особое произноше­
ние, специфические интонации и т. д. Предположим теперь,
что мы в состоянии вообразить среду, в которой развертыва254

ется его деятельность: в зависимости от того, идет ли речь
о каменщике, плотнике или механике, мы представляем се­
бе предметы, которые его окружают, инструменты, которы­
ми он пользуется, движения и действия, связанные с его
ремеслом,— а ведь у всего этого есть название, у каждой
формы деятельности есть свой словарь; и вот тогда проис­
ходит любопытное явление, в результате которого мы про­
ходим через ту же цепь ассоциаций, но только с другого
конца: самый обычный профессиональный термин, даже
если его значение нам не вполне ясно, вызывает представ­
ление о среде, соответствующей этой профессии, при условии
если мы связываем само слово с данной формой деятельности.
Я, например, не вполне твердо знаю, что такое varlope
«(фуганок», однако в книгах и в разговорах этот инстру­
мент, каков бы он ни был сам по себе, всегда фигурирует
в руках столяра — этого достаточно, чтобы в моем вооб­
ражении он символизировал определенную среду.
Таковы, следовательно, два условия, необходимые для
того, чтобы речевой факт вызвал представление о той или
иной среде: во-первых, нужно, чтобы в сознании говорящих
имелось какое-то понятие — правильное или неправильное,
но, во всяком случае, типичное и традиционное—о данной
среде; а во-вторых, необходимо, чтобы речевой факт имел
какое-то отношение к данной среде.
А теперь, если мы вспомним, что стилистика изучает
не что иное, как в п е ч а т л е н и я , производимые на
наши чувства фактами речи, мы ясно поймем, какое место
должны занять в стилистическом исследовании рассмат­
риваемые здесь моменты: когда наши впечатления непосред­
ственно вытекают из значения речевых фактов, мы говорим
о собственной эмоциональной окраске;
когда же они косвенно определяются теми формами жизни
и деятельности, с которыми мы мысленно связываем рече­
вые факты, мы говорим о с о ц и а л ь н о й о к р а с к е .
§ 223. Приспособление к среде. Итак, мы бессознатель­
но характеризуем сами себя своей обычной манерой гово­
рить; но нередко мы характеризуем себя и тогда, когда пы­
таемся приспособиться к иной среде. Каждый раз, когда
говорящий вступает в сношения с человеком или людьми,
относящимися к среде, которая ощущается говорящим
как высшая по сравнению с его собственной, он, естествен­
но, стремится приспособиться к ней и инстинктивно при255

спосабливает свою речь к требованиям чуждой ему среды;
такое приспособление бывает более или менее удачным в за­
висимости от того, насколько этот человек знаком с языко­
выми обычаями среды, к которой он хочет приспособиться;
знание же языковых обычаев среды зависит от культурного
уровня говорящего или, что часто сводится к тому же, от
его «социального опыта» и восприимчивости. Если его по­
пытка приспособиться будет успешной, в нем не признают
человека из другого круга; напротив, в случае неудачи он
неизбежно выдаст себя. Так, наш столяр, превосходно
чувствующий себя в обстановке фамильярной и арготичес­
кой речи где-нибудь в кабачке, разговаривая с приятелями,
и свободно оперирующий своей профессиональной терми­
нологией, стоя у верстака, окажется в весьма затрудни­
тельном положении, если ему вдруг случится принять уча­
стие в разговоре «благовоспитанных» людей в «интелли­
гентном» обществе. Даже если он инстинктивно и попытает­
ся приспособиться, ему нелегко будет попасть в общий тон
разговора и почти невозможно избежать употребления свой­
ственных его речи слов и оборотов; может быть, он даже от­
пустит какое-нибудь арготическое словцо; короче говоря,
вместо того чтобы приспособиться, он выдаст себя с голо­
вой.
Другой случай: привыкший говорить с кафедры лектор
может перенести в свои разговорные навыки выражения и
обороты, которые он обычно употребляет в лекциях. Там
они кажутся вполне уместными, но в разговоре произведут
странное впечатление, ибо, хотя они и произносятся, их
место — в письменной речи; наш лектор — жертва профес­
сиональной привычки, он не сумел приспособиться и оха­
рактеризовал себя весьма нелестно — его могут принять
за старомодного педанта; о нем скажут, что он говорит «как
пишет», — очень интересное выражение, показывающее,
как воспринимает широкая публика письменную речь. О
ней мы поговорим ниже, в § 226.
Из всего этого можно сделать важный вывод: во взаимо­
отношениях между собой люди заимствуют свойственные им
формы выражения из языков различных социальных групп;
вообще говоря, речь каждого из нас отражает на гладком
фоне общего языка язык среды, к которой принадлежит гово­
рящий, или язык среды, к которой он стремится приспосо­
биться. В этом отношении речь является важным фактом
социальной символики.
256

§ 224. Как средний носитель языка воспринимает среду.
Нетрудно заметить, что в реальной жизни взаимодействие
различных типов среды очень сложно, однако в сознании
широкой массы носителей языка картина значительно упро­
щается, и именно этой точки зрения мы должны теперь
придерживаться. Вообще говоря, «средний» человек не­
достаточно наблюдателен, чтобы судить о других по их
индивидуальным качествам; чаще всего мы довольствуем­
ся тем, что судим о другом по его среде; однако саму эту
среду мы представляем себе гораздо проще, чем она есть на
самом деле. Для нас почти невозможно представить себе
кого-нибудь вне его «окружения», то есть не связывая наше
представление об этом лице с двумя-тремя общими катего­
риями, которые, как нам кажется, являются для него опре­
деляющими; мы не можем не думать о его возрасте, поле,
профессии, общественном положении, национальности, о
тех лицах, которые обычно его окружают и которых мы
воспринимаем так же упрощенно. Традиционные представ­
ления о расах и национальностях являют собой рази­
тельный пример такого упрощенного подхода. У нас есть
готовые суждения об англичанах, немцах, итальянцах и
т. д.; это — первое упрощение; более того: мы приклеиваем
без разбора эти традиционные этикетки ко всем лицам этих
национальностей, с которыми сталкиваемся. Совершенно
так же мы воспринимаем отдельные типы среды внутри
каждого данного языкового сообщества. Наша пассивность
и ненаблюдательность не могут обойтись без готовых ра­
мок, позволяющих быстро оценивать людей, не вдаваясь в
подробности; конечно, суждения такого рода часто оказы­
ваются опровергнутыми действительностью, но мы все же
предпочитаем судить неправильно, чем не судить вовсе.
Сама по себе эта тенденция не имеет большого значения,
но она находит свое отражение в речи и играет важную
роль в формировании социальной окраски. В сущности, соз­
нание широких масс носителей языка всегда склонно рассма­
тривать разницу между отдельными типами среды, отмечая
не столько характерные отличительные особенности, сколь­
ко различие в уровне; в глазах рядовых носителей языка
те или иные типы среды, равно как и причисляемые к ним
лица, выступают как большие или меньшие отклонения в
ту или иную сторону от некоего среднего интеллектуаль­
ного и социального уровня. Аналогичным образом соци­
альная окраска определяет речевые факты относительно
257

общего языка,так что наличие социальной окраски в какомнибудь слове дает нам три возможных случая: или это сло­
во принадлежит к общему языку и отражает средний уро­
вень интеллекта, то есть сознание широкой массы; или же
оно стоит ниже общего языка и отражает общественное
положение и формы деятельности, стоящие ниже среднего
уровня; или же, наконец, это слово оказывается за преде­
лами общего языка, выше его, и символизирует более вы­
сокие формы существования, деятельности и мысли.
Из этой чисто количественной концепции, естественно
подсказанной механизмом восприятия социальной окрас­
ки, мы можем вывести наш первый принцип классификации,
первую синонимическую категорию, дающую возможность
как-то рассортировать речевые факты с точки зрения их
социальных оттенков. По своему распространению и харак­
теру эта категория аналогична категории интенсивности,
рассмотренной в § 182.
§ 225. Как речь отклоняется от общего языка. Общий
язык следует рассматривать как языковую форму, наиболее
бедную социальными оттенками; его можно представить
себе в виде некой центральной области, от которой живая
речь отходит в двух противоположных направлениях. Тер­
мины, которыми мы воспользуемся для обозначения этих
расходящихся форм, обладают одним преимуществом: они
общеупотребительны,— и одним недостатком: они двусмыс­
ленны. Мы постараемся, однако, исключить всякую воз­
можность их неправильного истолкования путем макси­
мально ясных и четких определений.
А. Речевой факт, отражающий общественное положение
или форму деятельности и мысли выше среднего уровня,
принадлежит к так называемой п и с ь м е н н о й р е ч и ;
однако нужно сразу же договориться относительно значе­
ния этого термина. Для того чтобы принадлежать к пись­
менному языку как общей форме речи, слово вовсе не обя­
зательно должно быть написано: оно сохраняет это свой­
ство и даже проявляет его еще сильнее, будучи употреблено
в разговоре. С другой стороны, письменную речь ни в коем
случае нельзя смешивать с художественной речью. Действи­
тельно, если уже по определению художественная речь
относится к письменному языку в самом широком смысле
этого термина, то из этого вовсе не следует, что любое сло­
во письменного языка относится к художественной речи.
258

Б. Если речевой факт отражает социальное равенство
говорящих или если этот речевой факт соответствует об­
щественному положению, форме деятельности и мысли, ко­
торые стоят ниже среднего уровня,— во всех этих случаях
он принадлежит к так называемой у с т н о й р е ч и или
р а з г о в о р н о м у я з ы к у , в свою очередь эта форма
речи подразделяется на множество разновидностей, начиная
от просто ф а м и л ь я р н о й
речи (фамильярность —
это вообще важнейший признак разговорного языка) до
так называемого п р о с т о р е ч и я ,
вульгарной
речи и, наконец, а р г о . Термины «устная речь»и «разговор­
ный язык» могут показаться весьма двусмысленными, если
считать, что они обозначают совокупность экспрессивных
фактов, которые можно употребить в любом разговоре с лю­
быми лицами; мы же применяем их только к таким формам
речи, которые, естественно, присущи подлинно разговор­
ному языку, то есть употребляются в спонтанном раз­
говоре.
Как уже было сказано, эта первая классификация весь­
ма неполна; это не более чем схема, которую следует напол­
нить реальным содержанием; однако именно на основе этой
схемы и по отношению к общему языку следует изучать
языки отдельных социальных групп и социальную окраску
речевых фактов. Постараемся прежде всего уточнить основ­
ные линии этого плана при помощи примеров из двух
противоположных областей социальной окраски: из так
называемой «письменной» речи и из разговорного языка
в его самом крайнем проявлении, то есть из арго.
§ 226. Примеры из «письменной» речи. Как мы видели
в предыдущем параграфе, термин «письменная речь» вовсе
не обязательно предполагает, что текст написан; это станет
еще яснее из нижеследующих примеров, в которых письмен­
ная речь непосредственно приходит в столкновение с разго­
ворным языком. Вернемся к примеру с лектором. Лектор
не только пользуется звучащей речью; ему случается иног­
да и импровизировать во время лекции, и тогда он изъяс­
няется так же свободно, как в самом непринужденном раз­
говоре. И все же искусный лектор никогда не обратится
к слушателям в подлинно разговорной манере, даже если
это будет не лекция, а так называемая «беседа»; если бы
так случилось, слушатели немедленно заметили бы это и
были бы неприятно поражены. На самом деле наш лектор,
259

говоря с кафедры, всегда пользуется Письменной речью,
то есть употребляет опосредованную форму речи; он делает
это бессознательно под влиянием целого ряда обстоятельств:
к ним относится и самый предмет лекции, и та направлен­
ность мысли, которая из него вытекает, равно как и сложный
комплекс социальных традиций, навязанных лектору слу­
шателями, хотя сами они об этом и не подозревают.
То же явление наблюдается в разговоре: как только вы­
сказываемые идеи выходят за пределы обыденного, как
только беседа принимает более серьезный оборот, или если
в разговор вмешивается лицо, чуждое той среде, к которой
принадлежат остальные собеседники, в общем тоне беседы
немедленно происходят аналогичные изменения. У нас один
язык для непринужденной беседы с друзьями и другой—
для разговора с вышестоящими; в первом случае собесед­
ники принадлежат к одной и той же среде, и эта общность
открывает широкий простор для использования фамильярной
речи; во втором же существующая между собеседниками
разница поднимает общий тон разговора на более высокий
уровень. Имеем ли мы здесь дело с письменной речью?
Этот термин кажется весьма неуместным, и между тем это
все же именно так. И обратно: фамильярно разговаривая
с вышестоящими или употребляя в непринужденной дру­
жеской беседе слишком изысканные выражения и излишне
правильные синтаксические обороты, мы нарушаем закон
приспособления к среде.
Эпистолярный стиль подтверждает эти наблюдения
и лишний раз показывает, насколько двусмысленным являет­
ся термин «письменная речь»; то, что письмо пишется, а не
«говорится», не имеет решающего значения; главным факто­
ром является среда, к которой принадлежит как отправи­
тель, так и адресат. Самое обыденное письмо — это ценный
документ Для изучения социально-речевой характеристики
и приспособления к среде; письмо к другу может быть напи­
сано в совершенно разных тонах в зависимости от того,
рассказываются ли в нем факты повседневной жизни или
же излагается какой-нибудь серьезный предмет, требующий
точных и даже специальных разъяснений; с Другой сторо­
ны, для того чтобы сказать совершенно аналогичные вещи,
мы напишем другу иначе, на другом языке, чем написали
бы вышестоящему корреспонденту.
Таким образом, в распоряжении говорящего всегда
имеется несколько форм речи, число и употребление кото260

рых зависит от его культурного уровня и способности к при­
способлению.
Мы убедились также, что специфически «письменная»
окраска проявляется с особой силой именно в устной речи.
Ниже мы рассмотрим подробнее те формы письменной речи,
которые дальше всего отстоят от общего языка,— специаль­
ную терминологию и художественную речь; здесь же мы
рассматриваем как раз те случаи, когда элементы письмен­
ной речи просачиваются в устную речь и неминуемо обна­
руживают этим свою окраску; эти случаи столь многочис­
ленны, что создается впечатление, будто существует два
разговорных языка, из которых один как бы накладывается
на другой. С точки зрения искусства хорошего слога этот
верхний слой общеупотребительной речи следовало бы рас­
сматривать как особый стиль, обозначив его эпитетами
«изысканный», «изящный» и т. п.; мы говорим об этом только
в целях ясности изложения, потому что для нас эти опре­
деления неприменимы; наша точка зрения иная, и единствен­
но, чего мы хотим,— это определить природу стилистиче­
ских эффектов, вызываемых столкновением этой формы речи
с общим языком.
§ 227. Примеры из арго. Арго является прямой противо­
положностью «письменной» речи, и присущая ему социаль­
ная окраска обнаруживается еще явственнее. Подобно тому
как привычка к определенным формам умственной деятель­
ности нередко приводит к злоупотреблению в разговоре
слишком изысканными, то есть слишком «письменными»
словами и оборотами, точно так же говорящий, часто об­
щаясь с людьми из «низшей» среды, может привыкнуть
употреблять в обычной речи чисто арготические слова и
выражения. И тогда при известных обстоятельствах могут
произойти аналогичные нарушения закона приспособления
к среде: в «порядочном» обществе арготизмы будут звучать
весьма неуместно. Однако эти нарушения покажутся еще
менее извинительными, чем в предыдущем случае, посколь­
ку арго традиционно символизирует образ жизни самых
низших и наименее уважаемых слоев общества. Начиная
с известного уровня, оно подвергается гонениям и запрету;
в некоторых кругах на арго накладывается общественное
«табу», что, впрочем, многократно усиливает его стилистиче­
ский заряд, благодаря чему Для многих арго обладает при­
влекательностью запретного плода.
261

Впрочем, у арго тоже есть свои разновидности; в этом
можно убедиться на следующих примерах. Сказать в минуту
отчаяния Je suis perdu «Я пропал» — это значит употребить
самое обычное выражение общего языка, вполне безопас­
ное с социальной точки зрения и не подпадающее под дей­
ствие какого бы то ни было запрета. C'en est fait de moi ~
«Я обречен на гибель» — это уже литературный оборот,
который прозвучал бы диссонансом в разговорной речи;
мы восприняли бы его как «письменное» выражение в узком
смысле этого слова. А теперь поищем примеров в противопо­
ложной части нашей гаммы: Je suis flambe ~«Я погорел»—
явно фамильярно; выражение допустимо в одних обстоя­
тельствах и недопустимо и даже опасно в других; Je suis
fichu~ «Я накрылся»—это еще одна ступенька вниз по лест­
нице социально-речевой характеристики; употреблять это
выражение можно лишь с оглядкой, мы назовем его просто­
речным или вульгарным; и, наконец (proh pudor!)*, Je suis
foutu~«Mнe хана» является настолько грубо арготическим,
что человек из «порядочного общества», который в известных
обстоятельствах мог бы осмелиться употребить предыду­
щие выражения, не может позволить себе произнести это
последнее не только вслух, но даже и мысленно.
§ 228. Значение этих фактов для стилистики. Все эти
вопросы, касающиеся письменной речи и разговорного язы­
ка, ставятся не впервые и с известной точки зрения
могут показаться весьма банальными. «То, что вы тут объяс­
няете,— скажут одни,— это просто дело общественных
приличий, этикета, умения вести себя в обществе». Другие
скажут: «Тут все сводится к вопросу литературной нормы
и отклонений от нее; а разве вы не говорили, что круг, этих
проблем вас не интересует?» Я же в свою очередь спрошу:
«А какова, собственно, задача нашего исследования: пред­
писывать, как должно быть, или описывать то, что есть
на самом деле? Дает ли стилистика советы или же она наб­
людает факты языковой действительности?» Ответ не вызы­
вает ни малейших сомнений, и основное здесь заключается в
следующем: речевые факты, попадающие в наше поле зре­
ния при изучении социально-речевой окраски, интересуют
нас не сами по себе и не в связи с породившими их причи­
нами, а лишь в плане психологического воздействия, кото* Какое неприличие! (лат.).
262

рое они оказывают, независимо от их основной и естест­
венной функции.
Чтобы лучше понять эту мысль, посмотрим, как рисует­
ся нам в этом плане, например, художественная речь, и тем
самым четко определим свою позицию в данном вопросе.
Художественное слово — это продукт индивидуального
творчества, возникающий под влиянием эстетических пот­
ребностей художника, производное некоего высшего идеа­
ла, чуждого среднему уровню мышления. Как таковое, оно
абсолютно безразлично для стилистики (см. § 21, б). Но,
с другой стороны, художественная речь тоже подчиняется
интересующим нас здесь закономерностям; отражая особую
форму деятельности и мысли, она производит не только тот
прямой и непосредственный эффект, который задуман авто­
ром, но также — по сравнению с другими формами речи —
некое особое впечатление; последнее возникает независи­
мо от воли автора, просто в силу того, что на свете сущест­
вует не только художественная речь, но и другие формы
речи. В результате она выступает как носитель социальной
окраски, и лишь это обстоятельство привлекает к ней наше
внимание.
Если до сих пор изучение художественной речи оказы­
валось бесплодным, то это именно потому, что ее рассмат­
ривали лишь в плане чисто эстетическом и литературном,
ограничиваясь субъективными суждениями вроде того,
что «это сказано красиво, а то — некрасиво; так можно ска­
зать, а так — нельзя». Мы же говорим: «Вот речевой факт,
характерный для определенной среды, отражающий опре­
деленную форму бытия или мысли и символизирующий их
в глазах общества; как таковой, он противостоит общему фон­
ду языка, и возникающий контраст вызывает у носителей
языка особого рода чувства; мы называем это свойство
социальной окраской, и именно оно и только оно является
предметом нашего исследования».
§ 229. Социальная окраска и комические эффекты. Что­
бы понять природу социальной окраски и механизм ее
восприятия, очень полезно понаблюдать, как она исполь­
зуется в литературе для создания комических эффектов;
правда, эффекты эти возникают чаще всего из преувеличе­
ния и нарушения пропорций, поскольку в этом и состоит
один из важнейших элементов комизма (см. § 191); но имен­
но это преувеличение и помогает нам понять, как все про263

исходит в действительности. В мольеровском «Мнимом
больном» господин Пургон, лекарь, перечисляет своему
пациенту все те болезни, которые тот навлечет на себя, если
не будет беречься: «Я буду очень рад,— говорит он ему,—
когда через каких-нибудь четыре дня ваше состояние ста­
нет безнадежным; наступит брадипепсия; брадипепсия ос­
ложнится диспепсией, диспепсия — дизентерией, дизенте­
рия —малярией, а там, глядишь, и агония — вот к чему
приведет вас ваше упрямство». В чем заключается комизм
этой сцены? Во-первых, в самой ситуации, во-вторых —
в нагромождении медицинских терминов; последние были
бы вполне уместны и естественны в лекции на медицинском
факультете, но здесь, в окружении слов обычного языка,
звучат диссонансом. В этой же пьесе аптекарь Диафуарус
посылает тому же больному счет, где значится, между про­
чим, следующее: «Затем, двадцать четвертого числа, внутрикишечный подготовительный и размягчительный клистирчик, чтобы размягчить, увлажнить и освежить внутренно­
сти вашей милости. Затем, того же дня, сопоративный, гепатический и снотворный настой, дабы ваша милость
могла уснуть... Затем, двадцать пятого числа, доброе пургативное и корроборативное снадобье,.. чтобы выгнать
и изгнать желчь вашей милости». Здесь тоже нагроможде­
ние медицинских терминов, некоторые из них Даже
специально выдуманы для данного случая; комизм подчер­
кивается и усиливается повторением почтительно-льсти­
вого «вашей милости», которое контрастирует со специаль­
ной терминологией. А Диафуарус-сын объясняется в любви
дочери мнимого больного в следующих выражениях:
«Сударыня, подобно тому как мемнонский идол издавал
гармонический звон, будучи освещен лучами солнца, рав­
ным образом и я чувствую, как охватывает меня сладост­
ный восторг, когда восходит солнце ваших прелестей...»
и т. д. Здесь комический контраст между ситуацией и сре­
дой, с одной стороны, и пышными цветами лжепоэзии, кото­
рыми обильно украшена эта речь,— с другой.
Если бы все эти случаи имели место в действительности,
мы квалифицировали бы их как нарушение закона при­
способления к среде (см. § 223); они обладали бы известным
потенциальным комизмом, но неприятное ощущение дис­
сонанса, пожалуй, оттеснило бы его на задний план,—
такие реплики потому и вызывают смех на сцене, что
зритель чувствует себя вне реальной действительности;
264

таким образом подтверждается положение, высказанное
в §§188 и 191.
Итак, мы можем не без пользы для себя изучать с этой
точки зрения тексты художественной литературы, в осо­
бенности хорошие комедии — это может оказаться полез­
ным как подготовка к изучению аналогичных фактов в раз­
говорной речи; однако здесь эти факты возникают лишь
эпизодически и не имеют такого последовательного харак­
тера, как в литературе; еще важнее то, что они не всегда
производят комический эффект, нелестный для говорящего,
и причина этого ясна: ведь попытка приспособления к среде
может быть и удачной, а мы знаем, что такая попытка
производит неприятное впечатление лишь в случае неуспе­
ха; если же она удается, то возникает обратный эффект.
§ 230. Социальная окраска в произношении и интона­
ции. На первый взгляд может показаться, что мы соби­
раемся говорить здесь о каких-то неуловимых тонкостях;
на самом же деле явление, о котором идет речь в этом пара­
графе, весьма типично и может послужить ярким примером
того, как мы приписываем символическое значение фактам
речи. И снова наилучшим доказательством может послужить
использование подобных фактов в литературе для создания
комического эффекта. Иностранец, говорящий по-француз­
ски с сильным акцентом, всегда смешон. С этой точки зре­
ния интересно отметить одну из весьма характерных лите­
ратурных ошибок; такая ошибка допущена в рассказе
Тёпфера «Антернское ущелье»; в этом рассказе есть англи­
чанин, изображенный в лучших традициях, то есть с мно­
жеством странностей и чудачеств, без которых не бывает
англичанина во французской литературе. Пока этот персо­
наж выступает в комической роли, он беспощадно коверкает
французский язык—Piquez la mioulette, Clara! ~«Подго­
ните мьюла, Клара!» и т. п. Но неожиданно ситуация ста­
новится трагической: дочь англичанина подвергается смер­
тельной опасности, и герой восклицает на чистейшем фран­
цузском языке:, Laissez-moi et sauvez mon enfant! «Оставьте
меня и спасите мою дочь!»
Сколько-нибудь типичный марселец или гасконец не­
мыслим на сцене без марсельского или гасконского акцента.
Традиционная роль старого ворчуна-военного тоже всегда
играется с особым произношением и интонациями. Дикция
актеров классической школы может даже породить комиче265

ский эффект в результате преувеличения некоторых харак­
терных для нее особенностей. Эти особенности выступают
как символы «театральных», то есть фальшивых и преувели­
ченных чувств; подражая дикции плохих актеров, мы гово­
рим Моп раeге! или une faamme, которое обязательно риф­
муется с flaamme, и т. д.
В чем секрет комического воздействия этих языковых
явлений, если не в их социальной окраске?
Однако вернемся к действительности: разве только в
театре произношение крестьянина вызывает в нашем созна­
нии представление о деревенской среде? Конечно нет, и
причина этого не в каких-либо особых чертах, присущих ему
одному, а в том, что ставшие традиционными ассоциации
одновременно со звуками речи порождают в нас готовые
представления о данной среде, которые рядовой предста­
витель данного языкового сообщества связывает с жизнен­
ным укладом крестьян (см. с этой точки зрения такие но­
веллы Мопассана, как «Веревочка», «Бочонок» и др.).
§ 231. Приспособление к среде в произношении. Итак,
можно считать очевидным, что произносительные навыки
человека вызывают представление о среде, к которой он
принадлежит; произношение является своего рода социаль­
ным ярлыком; своей манерой говорить мы так или иначе
характеризуем сами себя. Однако мы знаем, что порой чело­
веку выгодно скрыть свою социальную принадлежность,
приспособиться к иной среде, и здесь фонетика играет не
меньшую роль, чем все остальные аспекты языка. Нередко
произношение одного и того же человека, говорящего на
родном языке, меняется от случая к случаю, и сам он не
отдает себе в этом отчета, поскольку происходит это инстинк­
тивно, автоматически. Так, например, в языке существует фа­
мильярное произношение и, если так можно выразиться,
произношение «письменное»; произношение литературное
и, как мы только что видели, произношение театральное
(некоторые наивно полагают, что именно оно-то и является
«нормативным»). Из вышеизложенного мы уже знаем, в чем
состоит механизм приспособления; если человек не ощущает
разницы в уровне между собой и своим собеседником или
по какой-либо другой причине не чувствует себя связанным
в выражении своей мысли, его произношение немедленно
приобретает отчетливо разговорный, а интонация — пре­
имущественно аффективный характер; и наоборот; как толь266

ко мы ощущаем разницу в уровне между собеседником и
собой, как только на сцену выступает фактор социального
принуждения (чаще всего неосознанный), аффективная ок­
раска интонации отходит на задний план, а произношение
нормализуется.
Эти факты имеют первостепенное значение для истори­
ческой фонетики и. вообще истории языка. Прежде всего
именно в этом заключается самое серьезное препятствие
к установлению так называемой фонетической орфографии.
В тексте, претендующем на точное воспроизведение живой
речи, я, например, читаю: I s poure ptet k'sfu vre (то есть
Il se pourrait peut-etre que ce fut vrai «Возможно, что это
и правильно»). В таком виде это произношение производит
на меня неприятное впечатление, хотя сам я именно так
и говорю, по крайней мере в тех случаях, когда говорю
свободно. Однако здесь оно находится в вопиющем проти­
воречии с подчеркнутой синтаксической правильностью
фразы (последняя взята из научного текста); в результа­
те я невольно представляю себе лектора, говорящего та­
ким образом, и это противоречие мне неприятно.
Но это еще не все: даже прочитав эту фразу в традицион­
ной орфографии, я не смог бы произнести ее в соответствии
с вышеуказанной фонетической транскрипцией (I s poure
ptet k'sfu vre); дело в том, что мы невольно переносим во
в н у т р е н н ю ю речь все навыки устной речи, и для
меня немыслимо прочитать литературный или научный текст
с тем же произношением, что комедию Лабиша или шутку
Куртелина. В моем сознании происходит постоянное при­
способление самых «вещественных» элементов речи к выра­
жаемой мысли, а также к обстановке, к среде, которую она
предполагает.
§ 232. Значение этих фактов для лингвистики. Эти фак­
ты не могли полностью ускользнуть от внимания фонети­
стов, однако последние не придали им должного значения,
ибо до сих пор они стремились и стремятся лишь к устано­
влению непреложных фонетических законов. Наша линг­
вистика довольствуется чаще всего весьма элементарной
классификацией; так, например, регистрируют разницу
в с к о р о с т и прозношения (Allegro- und Lentoformen
в немецком языке) или различают т щ а т е л ь н о е и
б е г л о е п р о и з н о ш е н и е ; но суть вопроса не в
этом. Прежде всего следует признать существование раз267

личных типов произношения и интонации, характерных
для различных типов среды, а также факт приспособления
речевых навыков говорящего к навыкам среды, в которую
он попадает силою обстоятельств. Эти явления и должны
стать предметом фонетического исследования.
Историческая фонетика также могла бы извлечь из этих
положений немалую пользу. Так, в частности, интересно
было бы установить зависимость между фонетическими из­
менениями и преобладанием тех или иных типов среды в
ходе исторического развития языка. Высказанная мысль,
впрочем, не нова, однако изыскания в этой области ведутся
весьма непоследовательно, так как взаимоотношения раз­
личных типов среды на данном этапе языкового развития
еще до сих пор экспериментально не изучены.
Но и это еще не все: как уже было сказано, фонетика
разговорного языка имеет в основе своей аффективный
характер; э к с п р е с с и в н о е произношение постоян­
но преобладает здесь над произношением н е э к с п р е с ­
с и в н ы м (§105). Изучение фонетики лишь тогда станет
по-настоящему плодотворным, когда мы научимся четко
разграничивать эти два фактора и исследовать их взаимодействие. В частности, можно предположить, что некоторые
фонетические законы представляют собой не что иное, как
обобщение определенных тенденций интонации; иначе го­
воря, произносительный факт—это просто факт интона­
ции, потерявший символическое значение, то есть перестав­
ший быть фактом мысли. Так, в § 175 мы установили, что
во французском языке перенос ударения на начальный слог
является символом преобладания в слове эмоциональных
элементов мысли (ср. Une statue colossale de Vespasien и
Une maison de dimensions colossales). Это типично интона­
ционное явление. А теперь предположим, что оно распро­
странилось очень широко, потеряло свое символическое
экспрессивное значение и в конце концов стало рассматри­
ваться как «нормальное» ударение для определенной кате­
гории слов или для всех слов языка; в таком случае мы имели
бы дело с чисто произносительным явлением, генетиче­
ски восходящим к факту интонации. Впрочем, к этому воп­
росу мы еще вернемся в части шестой настоящей работы.
§ 233. Условия проявления социальной окраски. Из
всего только что изложенного можно заключить, что со­
циальная окраска проявляется при столкновении двух форм
268

речи, каждая из которых как язык определенной среды об­
ладает некоторым символическим значением; эти частные
столкновения главным образом качественного характера
приводят к тому, что возникает противоположение между
социально окрашенными экспрессивными фактами и общим
языком; это противоположение имеет главным образом
количественный характер. Сформулируем теперь две
общие закономерности, касающиеся фактов социальной
окраски.
Во-первых, как и следовало ожидать, социальная окрас­
ка речевого факта проявляется тем сильнее, чем дальше от
своей «родной» среды этот факт употреблен. Каждый, кто
занимается той или иной профессией, ремеслом, видом ис­
кусства или определенной умственной деятельностью, обя­
зательно употребляет специальную терминологию, которая
для него столь же естественна, как любое общеупотребитель­
ное выражение; он отнюдь не стремится произвести этими
специальными терминами какой бы то ни было эффект и даже
не подозревает, что это возможно; на обычно окружающих
его людей и на лиц, которые сами занимаются того же рода
деятельностью, эти слова не производят ровно никакого
впечатления. Лишь тот, кому чужд этот вид деятельности,
способен ощутить специальный характер того или иного
термина и наделить его символическим значением.
Другой фактор является если не необходимым, то, во
всяком случае, весьма благоприятным условием возникно­
вения социально-речевых эффектов: понятие, обозначаемое
данным речевым фактом, должно представлять какой-то
интерес для всех, а не только для узкого круга людей,
быть так или иначе связанным с обыденной жизнью; со­
циальная окраска проявляется с особой силой тогда, когда
данному речевому факту соответствует какое-то слово обще­
го языка.
Обе стороны вопроса можно пояснить на примере меди­
цинской терминологии. Болезни — это обычнейшая тема
наших бесед, предмет всеобщего интереса с тех пор, как
стоит мир; с другой стороны, борьба с болезнями породила
совершенно определенную область науки и практики —
медицину. И хотя лица, занимающиеся врачеванием, редко
объединяются в организационно оформленные сообщества,
они тем не менее тоже составляют «среду» — в силу общно­
сти, их занятий и главным образом в силу традиции, следуя
которой общество связывает с медициной и с врачами совер269

шенно определенные понятия. Поэтому можно предположить,
что медицинская терминология обладает ярко выраженной
социальной окраской; это и в самом деле так, но всегда ли?
Врачи употребляют множество терминов, которые удивляют
Нас только странностью формы и порождают лишь смутное
ощущение необычности, редкости (см. § 212),— а это еще не
социальная окраска в собственном смысле слова. Термины
hydrorachis, lipome, hygroma, ischiocele не прозводят на
меня никакого впечатления, потому что я не знаю и не имею
ни малейшего желания знать, что они обозначают. Однако
картина совершенно меняется, если речь идет о какой-ни­
будь известной болезни; так, например, болезнь, называе­
мая по-немецки Fallsucht, имеет во французском языке
два наименования: epilepsie «эпилепсия» и haut mal «паду­
чая болезнь». В этом случае все прекрасно понимают, о чем
идет речь, и социальная окраска каждого из этих слов четко
проявляется при их сопоставлении: haut mal — выражение
просторечное, вульгарное, a epilepsie сохранило более или
менее научный, терминологический характер и возбуждает
множество представлений, традиционно связываемых с ме­
дициной.
Так, социальная окраска четко проявляется лишь при
сопоставлении синонимичных речевых фактов: trepas
«кончина» воспринимается мной как литературно-поэти­
ческое слово, a deces «смерть, кончина» — как термин
административного языка в силу того, что в моем сознании
оба эти слова естественно сопоставляются со словом общего
языка mort «смерть».
Мы попытались описать механизм возникновения со­
циально-речевых эффектов и определить их основной, к ол и ч е с т в е н н ы й характер,— он вытекает из свой­
ственного сознанию широких масс синтетического восприя­
тия отдельных типов среды в виде своего рода лестницы,
ведущей вверх и вниз от среднего уровня, каковым явля­
ется общий язык. Однако, если мы захотим пойти дальше
и зададимся целью дать к а ч е с т в е н н у ю характе­
ристику фактам социальной окраски, мы немедленно убе­
димся, что для этого необходимо предварительно проде­
лать два исследования: во-первых, исследовать язык данной
среды в его естественном функционировании, а во-вторых,
определить, какого рода реакции могут возникнуть при
столкновении этой формы речи с другими. Мы дадим здесь
образец такого двойного исследования в приложении к трем
270

основным формам речи: специальной терминологии, худо­
жественной речи и разговорному языку (в узком смысле
слова). Мы рассмотрим в одной и той же главе две первые
формы, потому что, несмотря на внешние различия, они
обладают одними и теми же основными свойствами; затем
после необходимого отступления, мы вернемся к третьей
форме, то есть к разговорному языку — ему и будет посвя­
щена седьмая и последняя часть этой книги.

Глава

II

СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕРМИНОЛОГИЯ И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ РЕЧЬ
Краткое содержание. А. Эти две формы речи порождаются
высшими потребностями мысли, которые общий язык не в си­
лах удовлетворить; первая отражает интеллектуальную потреб­
ность, а вторая — потребность эстетическую. Обе они предо­
ставляют широкое поле деятельности индивидуальному твор­
честву. Почему научный язык нуждается в особом словаре.
Административный язык, то есть язык общественного принужде­
ния, вытекает из аналогичной направленности мысли и обладает
еще более четкой социальной окраской. Отличие профессио­
нальных диалектов от специальной терминологии; отличие
жаргонов от арго.
Б. Художественная речь отличается от специальной тер­
минологии как самой своей природой и назначением, так и
характером использования ресурсов языка; здесь индивидуаль­
ное творчество проявляется прежде всего в области семантики
и синтаксиса. Эстетическое наслаждение, доставляемое худо­
жественной речью, тоже связано с явлением социальной
окраски.

А. Специальная терминология
§ 234. Общие свойства специальной терминологии и ху­
дожественной речи. Специальная терминология и художе­
ственная речь — это формы, в которых индивидуальное
творчество, сознательное и преднамеренное, играет наи­
большую роль. Обе они порождены такими аспектами пси­
хической деятельности, которые не могут полностью проя271

виться в общем языке: специальная терминология отличает­
ся стремлением к объективности и точности, которое общий
язык не в силах удовлетворить, а художественная речь
является порождением эстетических потребностей ума,
несовместимых с избитостью и ограниченностью средств
общего языка.
Из этого следует, что стилистика должна изучать эти
формы выражения не ради них самих, а лишь с точки зре­
ния экспрессивных эффектов, возникающих при столкно­
вении последних с общеупотребительным языком.
§ 235. Определение и употребление специальной терми­
нологии. Специальная терминология представляет собой
совокупность слов, не входящих в общий язык и обозначаю­
щих со всей точностью и определенностью объективную, ло­
гическую сторону вещей. Большая часть словаря специаль­
ных терминов используется в науке — как теоретической,
так и прикладной, однако само стремление к точности,
свойственное термину, обнаруживается во всех формах
человеческой деятельности — достаточно вспомнить так
называемый административный язык, профессиональную
терминологию и различные жаргоны. Что же касается раз­
ницы между специальной терминологией, представляющей
по преимуществу особый словарь, и научным языком, яв­
ляющимся особым типом выражения, мы имеем основания
считать, что читателю она ясна (см.§132 и сл.). Ясно также,
что последующие разъяснения не имеют целью пере­
числить все разновидности специальной терминологии,
а лишь характеризуют само понятие в его важнейших
чертах.
§ 236. Природа и назначение специальной терминоло­
гии. Почему ученый, инженер, государственный чиновник
вынуждены в ряде случаев создавать новые слова? Когда
речь идет о совершенно новом предмете или даже о новой
идее, необходимость такого словотворчества совершенно
очевидна; в тот самый день, когда аппарат, позволяющий
разговаривать на расстоянии, был изобретен, ему так или
иначе пришлось найти название — долго пользоваться пе­
рифразой было бы невозможно. То же самое происходит
с новыми идеями, хотя и менее явно; ежедневно, если не еже­
часно, дифференциация идей приводит к необходимости
как-то обозначить оттенки, новые аспекты уже установлен272

ных понятий; и даже в отношении последних общий язык
мало чем может помочь ученому.
Часто ученых упрекают в создании ненужных неологиз­
мов и указывают им на уже существующие термины, кото­
рые имеют как будто то же значение. В некоторых случаях
такая критика справедлива, но чаще всего слова, которые
ревнители чистоты языка хотели бы навязать науке, или
слишком расплывчаты, или возбуждают ненужные ассоциа­
ции.
Предположим, что физиолог хочет обозначить общим
термином все вещества, способные вызывать у человека
вкусовые ощущения; в общем языке он не найдет ничего,
кроме прилагательного savoureux ~«вкусный»; однако это
слово несет целый ряд дополнительных оттенков, абсолют­
но несовместимых с природой научного термина; очевидно
необходимо создать неологизм, и вот в научном обиходе,
появляется слово sapide, противополагающееся insipide
«безвкусный». Получив права гражданства в словаре спе­
циальных терминов, прилагательное sapide начинает ощу­
щаться как инородное тело на фоне общего языка и как
таковое получает четкую социальную окраску. Точно так
же, чтобы избежать возникновения ложных ассоциаций
главным образом эмоционального характера, в специаль­
ном тексте вместо ecraser «давить» скажут concasser «дро­
бить», triturer «раздроблять», pulveriser «распылять, раз­
мельчать»; вместо ancetres «предки» — ascendants, вместо
raideur «твердость»—гigidite «жесткость», вместо secheresse
«сухость» — siccite, вместо emprisonnement «тюремное
заключение» — incarceration, вместо veuvage «вдовство» —
viduite и т. д. и т. п.
§ 237. Образование новых существительных и прилага­
тельных. Язык терминов стремится выразить абстракцию
во всей ее полноте, для чего ему необходимо большое коли­
чество абстрактных существительных и прилагательных;
однако общий язык в этом отношении весьма беден. Чаще
всего соответствующих слов просто нет, а если они и есть,
то далеко не всегда удовлетворяют предъявляемым к ним
требованиям; почему — это мы уже видели в предыдущем
параграфе; отсюда необходимость постоянных новообразо­
ваний. В целом ряде семей слов французского языка рядом
с общеупотребительным глаголом или прилагательным мы
находим существительное, принадлежащее исключительно
273

терминологическому языку; или же рядом с широко рас­
пространенным конкретным существительным абстрактное
прилагательное сугубо специального характера. Так, напри­
мер, постоянно говорят refaire un toit «перекрыть крышу»,
но refection d'un toit~«перекрытие кровли» скажет уже не
всякий; любой может сказать: un fruit est mur «плод созрел»;
la maturite d'un fruit «зрелость плода» будет уже сочетанием
более или менее терминологического характера, а 1а
maturation d'un fruit «созревание плода» (то есть тот факт,
что плод зреет) относится к сугубо специальной терминоло­
гии; аналогичная разница наблюдается между amener «при­
вести» и adduction «привод», между laver «мыть» и lotion
«мед. обмывание». То же самое мы видим при сравнении
прилагательных с производными существительными тер­
минологического характера: aigu «острый» — общеупотре­
бительно, acuite «острота, резкость» употребляется реже;
мы гораздо охотнее употребляем прилагательное aveugle
«слепой», чем существительное cecite «слепота». Очень часто
также из конкретных существительных образуются прила­
гательные-термины: сочетание la chaleur du soleil «солнечное
тепло» принадлежит общему языку, a la chaleur solaire
имеет «ученый» характер; та же. разница наблюдается
между region «район, область» и regional «районный»,
bouche «рот» и buccal «ротовой», dent «зуб» и dentaire
«зубной» и т. Д.
Что же касается впечатления, которое научные термины
производят на слушателя, будучи употребленными вне своей
среды, то мы отсылаем читателя к предыдущей главе (§§ 229
и 233).
§ 238. Административный язык. Под этим термином мы
подразумеваем совокупность речевых фактов, служащих
для того, чтобы в точных и безличных формулах выражать
обязательства, которые накладывает на человека жизнь
в обществе, начиная с нотариальных актов и полицейских
уложений и кончая статьями кодекса и конституции. Сущ­
ность административного языка заключается, следователь­
но, в том, что он имеет в основе своей научный характер
и в то же время постоянно соприкасается с обыденной жиз­
нью. Из этого следует, что в нем социальная окраска выра­
жена более ярко, чем в собственно научной терминологии.
С одной стороны, административный язык во всем отличает­
ся от разговорной речи, а с другой — выражает то, что ка-274

сается всех Людей как членов общества. Каждый обязан
знать закон; уголовный кодекс — отнюдь не увлекательное
чтение, но в некоторых случаях он представляет захваты­
вающий интерес; самое, казалось бы, незначительное пра­
вило или постановление всегда касается не одного человека,
а целой социальной группы, и знать его полезно всегда —
хотя бы для того, чтобы было легче его обойти. Экспрессив­
ная окраска административного языка вытекает, стало
быть, из постоянно совершающегося в нашем сознании
сопоставления между нашей обычной манерой говорить
и той искусственной "формой речи, которую мы вынуждены
усвоить.
Вот самый обычный образец административного языка:
Les chiens qui presenteront des symptоmes de rage devront etre abattus ou sequestres. Les maires donneront a cet
effet les ordres necessaires. Les contrevenants aux ordres
ci-dessus seront passibles des peines de police, sans prejudice
des peines plus graves prononcees par les lois et des dommagesinterets encourus en cas d'accident.— La presente ordonnance
est executoire a partir du 6 courant.
~«Собаки, обнаруживающие признаки бешенства, под­
лежат уничтожению или изоляции. Мэрам населенных пунк­
тов вменяется в обязанность вынесение соответствующих
распоряжений. Нарушители вышеуказанных распоряжений
подлежат наказанию в административном порядке, что не
исключает применения более суровых мер, предусмотрен­
ных законом, равно как и обязанности возместить убытки
при несчастных случаях, могущих возникнуть в результате
нарушения. Настоящее постановление вступает в силу,
начиная с 6-го дня текущего месяца сего года».
Это в самом деле особый язык; всякий обыкновенный че­
ловек выразился бы, наверное, гораздо прoще:
Si un chien a l'air d'avoir la rage, il faudra le tuer ou le
tenir enferme. Les maires donneront des ordres pour cela.
Ceux qui n'obeiront pas auront affaire a la police et seront
meme punis plus severement, comme cela est indique dans
les lois; de plus, ils devront payer de 1'argent aux personnes
que leur chiens auront mordues. Tout cela sera execute a
partir du 6 de ce mois.
~ «Если у собаки такой вид как будто она взбесилась,
ее надо убить или держать взаперти. Мэры должны распоря­
диться на этот счет. Тот, кто не подчинится, будет иметь дело
275

с полицией и, возможно, будет наказан еще строже по зако­
ну; кроме того, ему придется заплатить тем людям, которых
покусает его собака. Этот порядок будет установлен с 6 чис­
ла этого месяца».
Разница совершенно очевидна: в переложении на обык­
новенный язык текст теряет в точности и становится слиш­
ком мягким, неуверенным — не похоже, что это голос вла­
сти. Что же касается официальной редакции, то ее язык
резко отличается от общеупотребительной речи и обладает
ярко выраженной социальной окраской.
Административный язык служит главным образом для
того, чтобы формулировать приказы и запрещения, угрожать
нам всяческими карами или, во всяком случае, бесстрастно
извещать о том, что волнует нас самым живейшим образом,—
в этом противоречии заложена возможность интенсивного
психологического воздействия; естественно, что литература
нередко прибегает к этому источнику эмоции. Так, напри­
мер, в «Исландском рыбаке» Лоти есть сцена, где старуху
крестьянку вызывают в местный военно-морской комисса­
риат, и служащий зачитывает ей акт о смерти ее внука, уби­
того в колониях:
Il lisait maintenant d'une voix doctorale: «Moan, JeanMarie, folio 213, n° 2091, decede a bord du Ben-Hoa
le 14...»—Quoi?... qu'est-ce qui lui est arrive, mon bon
Monsieur?.. Et voyant qu'elle ne comprenait pas ce beau
mot, il s'exprima en breton: «Marw eo! (Il est mort)».
~«OH принялся читать наставительным тоном: «Моан,
Жан-Мари, приписной лист 213, личный номер 2091, скон­
чавшийся на борту «Бьен-Хоа» 14 дня...» —Чего? Что с ним
стряслось, сударь? И видя, что она не понимает этого
изысканного выражения, он объяснил по-бретонски:
«Marw eo! (Он умер!)».
Комические эффекты встречаются еще чаще; все знают,
во что превращаются под пером фельетонистов судебные
заседания и полицейские протоколы, как жестоко осмеи­
ваются ими литературные шедевры судебных исполнителей
и памятники Канцелярской писанины. Солдат наказан за
какой-то пустячный проступок, и офицер отправляет его
на гауптвахту со следующей сопроводительной запиской:
Quatre jours de salle de police au cavalier Laviolette
pour avoir colle une bougie au dos de sa brosse et commue
ainsi ce meuble en chandelier.
~«Четверо суток ареста рядовому Лавиолету за прикле276

ивание свечи на щетку и происшедшее в результате сего
преобразование вышеуказанного предмета в подсвечник».
В таких вот гротескных формах наше воображение
мстит обществу за прозаичность будней; в этом — некий
акт социальной гигиены: как скучно было бы жить, если бы
люди всегда принимали всерьез законы и постановления!
§ 239. Профессиональные диалекты. Под этим наимено­
ванием мы подразумеваем совокупность специальных тер­
минов, созданных ремесленниками, художниками, артиста­
ми. В принципе профессиональных диалектов столько же,
сколько ремесел и искусств, и их одних хватило бы, чтобы
удвоить объем самых полных словарей; из них, однако,
нас интересуют лишь те, которые более или менее доступны
широкой публике и тем самым производят определенное
впечатление на рядового носителя языка. Они нимало не
похожи на терминологию чистой науки; чаще всего они
создаются людьми, которые ни по своему образованию, ни
по складу ума не склонны заимствовать слова из древнегре­
ческого языка или латыни. Ремесленники и художники обо­
значают вещи, относящиеся к их деятельности, словами
общего языка, метафорически переосмысляя их, причем
метафоры эти часто бывают достаточно смелыми. Профес­
сиональные диалекты противостоят общему языку не столь­
ко по форме, сколько по значению слов; от этого их социаль­
ная окраска только усиливается. Профессиональный тер­
мин никогда не похож на «ученое» слово; в нем почти всегда
есть некоторая живописность, образность; так, например,
ремесленники любят одушевлять свои инструменты и пред­
меты своего труда, называя их именами животных и людей
(например, oiseau «птица» и «ручные носилки каменщика»,
русск. «коза», grue «журавль» и «подъемный кран», rossignol «соловей» и «слесарная отмычка», chat «кошка (живот­
ное)» и «специальная скамейка кровельщика», crapaud
«жаба» и «лафет», bec-d'ane букв. «ослиная морда» — «зу­
било, долото», demoiselle «девица» и «ручная трамбовка»,
«баба», sergent «сержант» и «такелажный крюк», diable
«черт» и «тачка»); есть даже целые выражения: когда худож­
ник говорит travailler en pleine раtе доcл.: «работать во все
тесто», то есть «густо наносить краски на холст и затем сме­
шивать их одну с другой» или donner le coup de pouce a
son tableau, то есть «закончить, окончательно отделать кар­
тину», то здесь нет никакого ученого словообразования —
277

простые, общеупотребительные слова, которые, однако,
получили неожиданное значение. Если же профессиональ­
ные термины и оказываются словами, чуждыми общему язы­
ку, то чаще всего они имеют диалектное происхождение и,
во всяком случае, менее отпугивают непосвященного, чем
слова, заимствованные из латыни или греческого (например,
carguer, larguer la voile «убрать, отдать парус» и т. п.).
§ 240. Жаргоны. То, что мы называем жаргонами, пред­
ставляет собой настолько специфические формы речи, что
мы и не стали бы о них говорить, если бы в этом вопросе не
существовало изрядной путаницы, которая имеет самое
прямое отношение к нашему предмету. Жаргон — это осо­
бый словарь, зарождающийся чаще всего в замкнутой среде,
обособившейся от внешнего мира или исключенной из об­
щества. Так, например, почти во всех крупных закрытых
учебных заведениях (типа Политехнической школы и воен­
ной сен-сирской школы во Франции) есть свой жаргон;
существует жаргон мясников, воровской жаргон и т. д.
Главной особенностью жаргона является то, что он стоит
вне языка, точно так же, как породившая его среда стоит
вне общества; говорящие на жаргоне часто пользуются им
для того, чтобы другие их не поняли. Следовательно, сточ­
ки зрения социальной окраски, чисто жаргонное слово
почти не представляет интереса; оно вызывает у слушающего
то весьма смутное ощущение, которое возникает у нас при
всяком непонятном слове; последнее обстоятельство иногда
используется в литературе для достижения комических эф­
фектов.
Путаница, о которой мы только что упомянули, состоит
в том, что ж а р г о н ы смешивают с а р г о ; лингвисты
даже предпочитают второй термин первому и говорят об
«арго» мясников и т. д ; мы все же полагаем необходимым
считаться с установившимся обычаем, согласно которому
слово «арго» употребляется в совсем ином значении (см.
§§ 225 и 227). Когда студент Политехнической школы го­
ворит: J'ai colle de тeса demain -et je saurai zeroule
si je suis vanne; j'ai encore la triple chiee a voir ~ «Я
завтра толкаю сопромат at, как факт, зашьюсь, если буду
смурной; мне еще три главы осталось прогнать»,тoникто на
свете за пределами его среды не поймет; что он хочет ска­
зать, и ни у кого не создастся впечатления, что он говорит
на арго. Арго — это совсем иное, это не тайный язык зам278

кнутого круга людей; арго должно быть абсолютно понятно
всем, и некоторые даже считают, что оно слишком понят­
но,— иначе оно перестает быть самим собой. Арго — это
крайняя форма фамильярной речи; оно отличается от пос­
ледней лишь большей яркостью социальной окраски да еще
тем, что находится в обществе под запретом (арго считается
неприличным); запрет немало способствует повышению вы­
разительности этой формы речи. Говорить на арго — это
вовсе не значит употреблять слова, непонятные даже для
парижанина, как, например: Tu te goures? Embarbons chez
le maltais, je t'expliquerai le flanche en sucant une alfa.
~«Ты что, обалдел? Завернем-ка в шалман, заложим за
воротник и перекурим это дело».
Элементы подлинного арго мы найдем в нижеследующем
коротком диалоге между простой женщиной из народа и
«газовщиком»:
Elle: On passera payer.— Lui: V'la huit fois que vous
me la faites, celle-la; je commence a la connaitre! — Elle:
Mais...— Lui: Y a pas de mais! Je vous dis que vous devez
soixante metres et que la compagnie en a plein le dos. Qu'estce qui m'a fichu des bohemes comme ca, qui disent tout le
temps: on passera! Cre salete de puree, va! Quand on n'a
pas le moyen de se payer le gaz, on brule de la chandelle. En
voila des crasseux! — Elle: Vous etes un mufle!— Lui:
Ah! e'est comme ca? Des gros mots et pas de galette? Eh bien!
Je vous ferai couper la conduite.— Elle: Me couper la conduite,
a moi? Ah la la! elle est bien bonne...
~«Она: Завтра заплатим.— Он: Довольно языком тре­
пать! Вы уже меня восьмой раз завтраками кормите; хва­
тит, спасибо, я сыт! —Она: Но...— Он: Никаких «но»! Я
вам говорю, что вы задолжали шестьдесят кубометров; ком­
паний надоело ждать. И откуда они только свалились на
мою голову, эти цыгане, которые каждый раз говорят: зав­
тра, завтра?.. Сукины дети, проклятая голытьба! Если У вас
не хватает на газ, жгите свечи. Чортовы жмоты!— Она:
Хам!—Он: Ах, вот как? Вы еще выражаетесь? А платить не
платите? Раз так, я вам выключу газ.— Она: Что? Вы мне
выключите газ? Вот еще новости...»:
Все это весьма грубо (за что я приношу свои искренние
извинения), но в то же время кристально ясно любому фран­
цузу. Конечно, обе формы речи, которые мы сравниваем
в этом параграфе, тесно связаны между собой в том смысле,
что жаргонное слово, как только оно выходит за пределы
279

своей среды и получает более широкое распространение,
почти всегда пополняет собой словарь просторечия. Одна­
ко мы стремились охарактеризовать каждую форму речи
в ее естественной функции, потому что именно под таким
углом зрения разница между ними выступает особенно четко.
Б. Литературно-художественная речь
§ 241. Общая характеристика. Как уже было сказано
в §234, литературно-художественная речь, равно как и спе­
циальная терминология, является продуктом индивидуаль­
ного творчества и индивидуальной переработки общеупот­
ребительного языка. Однако эти две формы речи отличаются
друг от друга одним важнейшим свойством, которое сразу
же бросается в глаза наблюдателю: если ученый или инже­
нер изменяет язык для того, чтобы «обезличить» его и сде­
лать более логичным, рассудочным, то писатель преобразует
его, чтобы сделать пригодным для выражения сугубо ин­
дивидуальной мысли, то есть аффективного и эстетического
содержания.
И та и другая форма речи использует общий язык лишь
как сырой материал. Ни один писатель, будь то романтик
или реалист, не может удовлетвориться необработанными
ресурсами общего языка. Иногда может показаться, что
литературное произведение непосредственно отражает жи­
вую действительность и что стиль того или иного писателя
полностью совпадает с общеупотребительной речью; однако
между тем и другим всегда есть разница, ибо цели, которые
ставит перед собой художник и рядовой носитель языка,
совершенно различны; и пока художественное творчество
останется тем, чем оно стремится быть, то есть художествен­
ным преобразованием действительности, будет существовать
литературно-художественная речь, отличная от общеупот­
ребительной. Это различие часто само бросается в глаза, но
нередко также почти совершенно ускользает от наблюда­
теля; однако оно не может быть установлено теми недосто­
верными методами, которыми литературная критика опе­
рирует при изучении выразительных средств писателя.
Подлинно научное исследование индивидуальных стилей
покажет, что некоторые бросающиеся в глаза особенности
художественной речи нередко вовсе не заслуживают вни­
мания, в то время как многие другие, обычно остающиеся
280

в тени, представляют собой единственно достоверные при­
знаки — это будет как в графологии, где специалисты пре­
небрегают совершенно очевидными чертами индивидуаль­
ного почерка и изучают мельчайшие его особенности, почти
неразличимые невооруженным глазом.
§ 242. Художественное творчество в области языка.
Другое важнейшее отличие научного языка от художествен­
ной речи состоит в том, что в первом случае индивидуальное
творчество проявляется главным образом в создании новых
слов, а во втором — в переосмыслении существующих слов,
в новых сочетаниях и грамматических конструкциях, иначе
говоря,— в области косвенных выразительных средств.
Новые специальные термины рождаются чуть ли не каждый
день и легко входят в научный обиход, в то время как лите­
ратурные неологизмы — явление относительно редкое;
там же, где их много, они лишь с большим трудом завоевы­
вают себе право гражданства. Это не значит, что художе­
ственное творчество в области языка вообще незначительно:
оно имеет поистине грандиозный размах, но протекает под­
спудно; это своего рода подводное течение; проще говоря,
оно проявляется в таких аспектах языка, которые до сих
пор не изучались подлинно научными методами; художник
творит, придавая новые значения существующим словам,
создавая новые, индивидуальные сочетания слов и конструк­
ции фраз: иначе говоря, он работает главным образом в об­
ласти синтаксиса. Вряд ли существует особый синтаксис
научного языка, в то время как изучать синтаксис Альфон­
са Доде или ритм фразы Ростана — вполне возможная зада­
ча. А ведь художественная речь — это не что иное, как сум­
ма и равнодействующая индивидуальных стилей.
Все это сводится к тому, что научный язык создает в пер­
вую очередь п р я м ы е в ы р а з и т е л ь н ы е с р е д ­
с т в а р а с с у д о ч н о г о характера, то есть слова ло­
гического значения, а художественная речь — в н е л е к с и ч е с к и е экспрессивные факты, способные выразить
чувство во всей его полноте. Читатель до конца поймет это
различие, лишь ознакомившись с шестой частью нашей
работы; но уже сейчас можно сказать, что оно вполне
объяснимо самой направленностью мысли, которую отра­
жает каждая из этих двух форм речи. Научный язык — это
язык идей, а художественная речь — язык чувств; ничто
не может выразить идею точнее, чем слово, имеющее ясное
281

и точное определение; чувство же по природе своей имеет
синтетический характер; поэтому его никогда нельзя пол­
ностью передать словами, а лишь сочетанием слов и косвен­
ными аффективными средствами.
Другая особенность художественной речи состоит в том,
что индивидуальное языковое творчество в ней равно воскре­
шает прошлое языка и предвосхищает его будущее. Многое
из того, что кажется нам новым, оригинальным в современ­
ной литературе, на самом деле представляет собой обновлен­
ные архаизмы. Это очевидно в отношении слов; это же можно
было бы доказать и в отношении всего остального. Courtete
«короткость» и courtement «коротко» равно кажутся нам
неологизмами, в то время как на самом деле только первое
является новым словом; второе же зарегистрировано еще
у Фенелона и Сен-Симона. Встретив у какого-нибудь
поэта сочетания la nature endeuillee «опечаленная природа»
(или endeuillie, я уже не помню) и les fleurs qui s'apalissent
~«цветы покрываются бледностью», мы испытываем ощу­
щение новизны, и в то же время почему-то кажется, что эти
слова можно найти у Ронсара или Дю Белле; с точки зрения
стилистики это, впрочем, праздный вопрос: важно лишь то,
что endeuille и s'apalir плохо согласуются с современным
состоянием языка, и в этом — лучшее доказательство того
факта, что понятие временной последовательности или —
что, в сущности, то же самое — идея развития языка несов­
местима с ощущением неизменности данного состояния
и данной экспрессивной системы, которое неминуемо поро­
ждается повседневной речевой практикой у всех без исклю­
чения носителей данного языка.
§ 243. Несколько примерив синтаксиса. В области син­
таксиса художественная речь особенно склонна противопо
ставлять себя разговорной; и здесь мы снова обнаружива­
ем оба питающих ее источника. Необычная конструкция
может быть целиком оригинальной (и тогда это будет
языковым новшеством) и равно может быть заимствова­
нием из прошлого. Лучше всего это показать на примере
поэтического синтаксиса.
1) Во французском стихе возможно употребление арха­
ических инверсий, совершенно недопустимых в прозе, даже
в самом высоком стиле; например: Oui, je viens dans son
temple adorer l'Eternel~«Предвечному хочу во храме покло­
ниться»; или еще:
282

L'epi naissant murit de la faux respecte. ~«Kocoю поща­
жен, на ниве зреет колос». Это условность, которая благо­
даря своей символической окраске сохранилась в поэзии,
своего рода внешний признак поэтической речи (а также
известная вольность, допускаемая поэтами, чтобы было лег­
че подчинить слова правилам стихосложения).
2) Часто встречаются конструкции, которые также не
соответствуют синтаксису общеупотребительной речи, и
тем не менее в них нет ничего поэтически-условного или ар­
хаического; они имеют аффективное происхождение и. отра­
жают эмоции; если как следует всмотреться, то в каждом
типе таких конструкций можно обнаружить подражание,
своего рода подделку под тот или иной оборот разговорной
речи. Я имею в виду конструкции типа: Jamais plus la jeunesse ne reviendra «Никогда больше молодость не вернется»
или Nulle part le bonheur ne m'attend «Нигде счастье не ждет
меня» и т. п. В целом ряде случаев прилагательное, постав­
ленное перед существительным, придает сочетанию книжнопоэтический оттенок (например, une frele tige ~«хрупкий
стебель», l'humble violette ~«скромная фиалка» и т.д.);
такая конструкция даже стала своеобразным штампом для
названий романов (L' impossible oubli «Немыслимое забве­
нье», L'inutile sacrifice «Ненужная жертва»; но также и
наоборот— по контрасту: Le livre de Faction bonne «Книга
благодеяния» и т. п.). Тем не менее эта конструкция лишь
отражает определенную тенденцию разговорного языка
(ср. un bon repas «вкусная еда», un sale usurier «гнусный ро­
стовщик» и т. д., а также и другую конструкцию, хотя внеш­
не и непохожую: un diable d'homme ~«черт, а не человек»,
un amour d'enfant ~«душка-ребенок» и т. п.). Следовало бы
пересмотреть, таким образом множество подобных фактов,
столь же неприметных на первый взгляд и столь же суще­
ственных~ в конце концов удалось бы обнаружить целую
систему косвенных.выразительных средств (о них мы будем
говорить ниже). Путеводной нитью в таком исследовании
должно послужить постоянное сопоставление изучаемых
фактов художественной речи c аналогичными приемами
разговорного языка. Здесь целая программа исследований,
которую мы можем только указать; выполнение же ее—дело
далекого будущего.
§ 244. Литературно-художественная речь- и социальная
окраска. В сущности говоря, все эти предварительные за
283

мечания, необходимые для уточнения метода исследования,
непосредственно не относятся к стилистике, поскольку цель
их—определить в ее естественной функции форму речи,
стремящуюся обособиться от общего языка. Теперь же нам
надлежит изучить природу социальной окраски, которую
художественная речь обнаруживает на фоне общего языка.
Мы знаем, что социальная окраска может быть очень
отчетливой лишь тогда, когда само выражаемое понятие яв­
ляется чем-то хорошо известным широкой публике. Здесь
этот вопрос вообще не встает: ведь литература —это отра­
жение жизни в целом, реальной жизни, то есть, согласно
нашей точке зрения, жизни чувств — наших радостей, го­
рестей и чаяний. Вывод, который можно сделать из этого
определения, очень прост, но в высшей степени важен:
наслаждение, которое мы получаем от художественной
формы литературного произведения, есть не что иное, как
своеобразная реализация социально-речевой окраски и ос­
новывается на постоянном и четком, хотя зачастую и под­
сознательном сопоставлении данной формы индивидуаль­
но-художественной речи с общим языком. Таким образом,
недостаточно провозгласить ту бесспорную истину, что
художественная речь постоянно черпает жизнь и молодость
из разговорного языка — даже самого обыденного и самого,
казалось бы, далекого от литературы; недостаточно сказать,
что ее выразительные средства—лишь отражение и «прелом­
ление» эмоциональных экспрессивных средств общего языка;
к этому следует добавить, что, если бы не было разговор­
ного языка — единственной формы речи, которая постоян­
но живет в нас и к которой мы сводим все остальные,— не
было бы и эстетического наслаждения, вызываемого формой,
языком, то есть стилем. И если бы кто-нибудь попытался
объяснить этот род эстетического наслаждения чувствами,
которые порождает в нас само содержание произведения, мы
на это ответили бы,что ни идеи, ни чувства сами по себе, ни
их взаимодействие еще никогда не создали великого тво­
рения искусства; в литературе нельзя найти ни одной книги,
будь она написана хоть трижды гением, которая пережила
бы века, не обладая совершенной художественной формой.
Итак, это наслаждение формой — пусть совершенно осо­
бое и ни на что не похожее — целиком порождено детскипростодушным, неосознанным — и чем неосознаннее, тем
оно сильней — чувством: мы бы сказали это иначе, а в книге
сказано лучше, красивее, чем мы бы сказали; недаром мы
284

утверждали в § 187 и следующих, что обиходный язык
потенциально содержит в себе понятие прекрасного, но
основная его функция не эстетическая. Когда человек пере­
станет делать это подсознательное сопоставление, не
будет более художественного слова, не будет литературы.
§ 245. Различные случаи расхождения между художе­
ственной речью и разговорным языком. Таким образом,
расхождение между этими двумя формами речи абсолютно
неизбежно и неустранимо; как только развитие языка при­
водит к их сближению, художественная речь снова отда­
ляется от разговорной. Эта тенденция представляет собой ха­
рактерное проявление того общего закона относительности,
который лежит в основе всей экспрессивной системы язы­
ка. Добавим, однако, что величина расхождения между эти­
ми двумя формами речи внутри данной системы может слу­
жить существенным признаком для характеристики этой
системы; так, высоко развитые культуры типа культур
суверенных наций Западной Европы всегда носят ярко вы­
раженный книжный характер; в этом случае взаимопроник­
новение обеих форм бывает более глубоким, и социальная
окраска, свойственная каждой из них, труднее уловима,
хотя в действительности столь же реальна. Наоборот,
слишком изощренная культура способствует, по-видимому,
увеличению разрыва между художественной речью и раз­
говорным языком, точно так же как сама литература стре­
мится отойти от общих интересов и впасть в александринизм.
§ 246.. Место литературно-художественной речи в пре­
подавании иностранных языков. После всех этих рассуж­
дений можно поставить вопрос о роли художественной речи
в изучении языка, в особенности иностранного. Никому не
придет в голову отрицать важность литературного образо­
вания, и именно поэтому мы хотели бы, чтобы оно заняло
соответствующее место, на котором оно полностью могло
бы сыграть свою положительную роль. Из вышеизложенно­
го вытекает, 'что в первую очередь надо изучить в основных
чертах обиходный язык, чтобы понять затем, во что он
может превратиться под пером большого таланта. Словес­
ная форма литературного произведения представляется нам
прекрасной лишь по контрасту; можно ли постичь ее, не
освоив как следует общеупотребительную речь? В родном
285

языке необходимые предпосылки для сопоставления суще­
ствуют в готовом виде, но в обучении иностранным языкам
методы, основывающиеся исключительно на чтении литера­
турных текстов, дают учащемуся совершенно ложное пред­
ставление об изучаемом языке и при этом оказывают дурную
услугу делу литературного образования. Некоторые думают,
"то знают французский язык, если они читали Расина, Корнеля, Лафонтена или Виктора Гюго; на самом деле они знают
лишь те формы, которые язык принял, преломившись сквозь
призму воображения гениальных поэтов; таким иностран­
цам не дано понять даже саму оригинальность этих форм,
поскольку материала для сравнения у них нет. Вот почему
в центре изучения живого языка должна стоять общеупот­
ребительная речь; причем, однако, само изучение отнюдь
не должно приобретать узко утилитарного характера.
§ 247. Разговорный язык. В § 225 мы выяснили, что
следует разуметь под термином у с т н а я р е ч ь в узком
смысле слова; мы имеем в виду р а з г о в о р н ы й я з ы к ;
с точки зрения стилистики его мсжно обозначить термином
ф а м и л ь я р н а я р е ч ь . Поскольку именно в ней мы
находим наиболее многочисленные и наиболее характерные
факты социальной окраски, она должна занять соответст­
вующее место в книге; более того, об устной речи следовало
бы говорить раньше, чем о художественной, поскольку вто­
рая обязательно предполагает существование первой. Но
поскольку разговорный язык нельзя изучить, не имея пред­
ставления о к о с в е н н ы х
выразительных
с р е д с т в а х , которые в свою очередь требуют специаль­
ного рассмотрения, мы и займемся ими в шестой части, с тем
чтобы закончить наше исследование общей характеристикой
разговорного языка. Этой характеристике будет посвящена
часть седьмая.

ЧАСТЬ

ШЕСТАЯ

КОСВЕННЫЕ
ВЫРАЗИТЕЛЬНЫЕ
СРЕДСТВА

Глава 1
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА АБСТРАКТНЫХ ФОРМ
ЯЗЫКОВОЙ СИСТЕМЫ
Краткое содержание. А б с т р а к т н ы е ф о р м ы я з ы к о ­
в о й с и с т е м ы представляют собой средства языкового во­
площения общих аспектов или категорий человеческой мысли.
Языковые формы, обладающие экспрессивным или. аффектив­
ным значением, называются в ы р а з и т е л ь н ы м и с р е д ­
с т в а м и . Различие между п р я м ы м и или лексическими
. средствами, воплощенными в словах или выражениях, и к о с ­
в е н н ы м и средствами, идеальным воплощением которых явля­
ются синтаксические конструкции. Абстрактные формы языковой
системы не дают возможности определить экспрессивное значе­
ние речевых фактов, в которых они представлены. Два возможных толкования понятия «синтаксис»; синтаксис соотносим
со стилистикой лишь в том случае, если он рассматривается
как изучение аспектов мысли, воплощенных в языке. Абстракт
ные языковые формы не могут служить основой классификации,
однако сами они поддаются классификации и идентификации на
основе представляемых ими простых понятий или идей-форм.
Примеры синтаксических явлений, интересующих как стилисти­
ку, так и грамматику.
Некоторые виды косвенных выразительных средств.
1) Интонация включает в себя все факты произношения, обла­
дающие экспрессивным значением. « Р и т о р и ч е с к о е » во­
с к л и ц а н и е и « р и т о р и ч е с к и й » , в о п р о с — две катего­
рии интонационных явлений, сводящиеся, по существу, к одной.
«Восклицательность» интонации возрастает вместе с возраста­
нием эмоционального содержания высказывания за счет логи­
ческого; крайний предел этого процесса— чисто в о с к л и ц а ­
т е л ь н ы е с л о в а , противостоящие, таким образом, чисто
г р а м м а т и ч е с к и м с л о в а м ; преобладание эмоции над
287

логическим смыслом в словосочетаниях создает также а ф ф е к ­
т и в н у ю ф р а з е о л о г и ю . Методика изучения фактов ин­
тонации. 2) Определение эллипсиса в широком смысле слова;
эллипсис как опущение отдельных звуков, слогов, целых слов
и предложений; эллипсис является выразительным средством
только в том случае, если он ощущается как таковой; он по­
рождается или неуверенностью мысли, или стремлением к на­
именьшей затрате сил, или же наплывом чувств; стилистику
интересуют только те случаи эллипсиса, которые символизируют
эмоцию.

§ 248. Определение абстрактных форм языковой си­
стемы. Во всех частях этой книги постоянно упоминаются
языковые с р е д с т в а , при помощи которых мысль вопло­
щается в речи; мы назвали в ы р а з и т е л ь н ы м и
с р е д с т в а м и те из них, которые могут составить пред­
мет стилистического исследования. Однако нигде еще по­
следние не были рассмотрены в их совокупности; почему?
Именно эту особенность нашей методики мы и хотели бы
теперь разъяснить и обосновать.
Вообще говоря, мы называем а б с т р а к т н о й ф о р м о й я з ы к о в о й с и с т е м ы всякое языковое сред­
ство, при помощи которого тот или иной общий аспект мыс­
ли находит свое отражение в определенной совокупности
речевых фактов; иными словами, абстрактные формы язы­
ковой системы — это средства, при помощи которых чело­
веческий ум относит или пытается отнести ту или иную со­
вокупность речевых фактов к определенной с е м а н т и ­
ч е с к о й и определенной э к с п р е с с и в н о й кате­
гории (независимо от логического и экспрессивного значе­
ния каждого отдельного факта). Так, мы говорим, что
существительное относится к определенной семантичесской категории, если оно обозначает д е й с т в и е (нап­
ример, la marche «ходьба», la course «бег» и т. д.) или произ­
водителя действия (le marcheur «ходок», le coureur «бегун»
и т. п.); мы говорим, что слово относится к определенной
экспрессивной категории, если в нем явно преобладает
эмоциональное содержание (см. § 165), если оно выражает
идею с точки зрения удовольствия или неудовольствия
(§ 185) и т. д. В дальнейшем мы увидим, что для нас синтак­
сические и вообще грамматические явления не составляют
особой группы абстрактных форм — они относятся к двум
названным выше категориям.
288

Таким образом, с чисто формальной точки зрения язык
можно определить как систему абстрактных форм, ибо
любой речевой факт воплощает в себе одно или несколько
таких формальных средств; именно поэтому добрых три
четверти грамматистов убеждены, что они изучают язык,
изучая в действительности лишь его абстрактные формы.
Во всех случаях, когда группа речевых фактов объединена
каким-то общим признаком их внешней формы или внутрен­
него строения (независимо от того, связаны ли они между
собой в других отношениях), эта группа предполагает на­
личие общей абстрактной формы языковой системы и соста­
вляет ф о р м а л ь н у ю
категорию.
Это можно показать на любых примерах. Рассмотрим
сначала внешнюю структуру слов. Вся лексикология пред­
ставляет собой совокупность абстрактных языковых форм
(почти все грамматисты по крайней мере не видят в ней ни­
чего другого); в этом — сущность всех правил словообразо­
вания; приставки и суффиксы, например,— это абстракт­
ные формы, благодаря которым слова, по крайней мере в ка­
кой-то определенный момент их семантического развития,
включаются в определенную семантическую категорию.
Так, суффиксы -eur и -teur придают или придавали словам
значение наименования производителя действия (что может
породить иллюзию, будто указанные суффиксы имеют
только эту функцию и неизменно сохраняют ее); но
суффикс может также придать слову и определенное экс­
прессивное значение (вышеупомянутые суффиксы сообща­
ют некоторым существительным уничижительный отте­
нок—например, raisonneur ~«болтун»; batailleur «драчун»
и т. п.).
Точно так же обстоит дело с теми абстрактными фор­
мами, которые, воплощаясь в словах, не проявляются, од­
нако, в их внешней структуре. Мы обнаруживаем абстракт­
ную языковую форму в том психическом процессе, который
лишает самостоятельного значения слово в сочетании и при­
дает новый смысл всему сочетанию; эта абстрактная форма
лежит в основе вообще всех фразеологизмов. В § 209 мы
говорили, что, по нашему мнению, образный язык порож­
дается обширной системой выразительных средств; значит,
другими словами, он представляет собой совокупность аб­
страктных форм языковой системы. Он целиком основы­
вается на сближении абстрактного и конкретного, знакомого
289

и незнакомого; следовательно, эта абстрактная форма дает
совершенно определенный тип речевых фактов, содержащих
в себе образ, который определяет или способен определить
их семантический и экспрессивный аспект.
§ 249. Прямые и косвенные языковые средства. Для
того чтобы продолжить наше исследование, необходимо
установить еще одно различие; мы отбросим его впослед­
ствии, когда выясним, что оно тоже носит чисто формаль­
ный характер и, в сущности говоря, не имеет решающего
значения. Все приведенные выше примеры обладают одним
общим свойством: в них абстрактные формы воплощены в сло­
вах или фразеологических сочетаниях и не существуют
реально вне этих слов или сочетаний; мы их назовем поэто­
му л е к с и ч е с к и м и ф о р м а м и ( с р е д с т в а м и )
или иначе — п р я м ы м и
языковыми
сред­
с т в а м и . В расширительном смысле мы применяли и бу­
дем применять эти термины также к самим словам и выра­
жениям, в которых эти формы воплощены. Мы говорим,
например, что та или иная идея выражена прямыми языко­
выми средствами; это означает, что она выражена словами
или фразеологическими оборотами (см. § 131).
Но существуют и другие формы языковой системы, не
зависящие от слов (см. § 131); мы называем их к о с в е нн ы м и я з ы к о в ы м и с р е д с т в а м и и, если они
рассматриваются только с точки зрения их стилистической
экспрессии, к о с в е н н ы м и
выразительными
с р е д с т в а м и . За примерами не приходится далеко
ходить: достаточно взять любое синтаксическое и любое
фонетическое явление; при этом нетрудно убедиться, что
косвенные языковые средства, будучи также чисто формаль­
ными, живут в языке в конечном счете на тех же правах,
что и прямые.
Говоря, например, Si j'etais richе!«Если бы я был богат!»,
я высказываю определенное желание и тем самым выражаю
идею богатства, которую в этом случае можно назвать и д е я п р е д м е т , в определенном аспекте: я ввожу ее в и д е ю ф о р м у желания; для этого я использую общее синтак­
сическое средство, не зависящее от идеи богатства. В самом
деле, желание выражается в этой фразе при помощи сугубо
грамматического элемента si (который нельзя безоговорочно
назвать словом — см. ниже § 260) в сочетании с определен­
ным временем и определенным наклонением (имперфект
290

изъявительного наклонения) любого глагола; это, стало
быть, своего рода «штамп», дающий возможность постро­
ить неограниченное число моделей (например, Si je reussissais!~«Если бы мне удалось!», Si Dieu ecoutait ma priere!
«Если бы господь внял моей молитве!» и т. д.). Косвенный
характер такой формы выражения можно проиллюстриро­
вать при помощи одного чисто теоретического предположе­
ния: если бы во французском языке, как в санскрите и неко­
торых других языках, были так называемые дезидеративные
глаголы.то есть образования, дающие возможность о д н и м
г л а г о л о м выразить сложную идею,— скажем, «хотеть
сделать что-либо», «хотеть убить кого-либо» и т. п.,— это
значило бы, что во французском языке имеется прямое
или лексическое средство для выражения идеи-формы же­
лательности. Чтобы еще раз подчеркнуть чисто внешний
характер различий между прямыми и косвенными средст­
вами, следует добавить, что в «Сводной таблице идей-форм»
(а такая таблица, по нашему мнению, отнюдь не является
утопией) синтаксическая формула типа Si j'etais riche!
должна была бы фигурировать под той же рубрикой, что
и дезидеративные глаголы.
§ 250. Негативный характер абстрактных языковых
форм. Все как прямые, так и косвенные средства, состав­
ляющие языковую систему, обладают одним негативным
свойством, которое обусловлено историческим развитием
языка и которое не позволяет безоговорочно положить их
в основу систематического описания данного состояния язы­
ка. Чтобы пояснить это свойство, вернемся к вышеупомяну­
тым формальным категориям.
Рассмотрим в первую очередь лексические средства.
Суффикс -et -ette является языковой формой, обладающей
как семантическим, так и экспрессивным значением; с од­
ной стороны, он может придавать простому слову умень­
шительный смысл (например, planchette «дощечка» — planche «доска»); с другой стороны, мы часто связываем с этим
суффиксом присущую данному-слову экспрессию, например
свойственный ему оттенок живописности (jardinet «садик» —
jardin «сад»). Но можно ли сделать из этого вывод, что все
слова с таким суффиксом непременно обладают одним из
названных свойств? Отнюдь нет. Во-первых, бывает так,
что суффикс полностью утратил всякое значение (например,
в слове bouquet «букет»), а во-вторых, его значение, если
291

оно и сохранилось, не всегда уменьшительное (например,
le doublet «дублет» в сравнении с le double «двойное количе­
ство, дубликат»). Кроме того, во французском языке есть
и другие суффиксы, придающие слову уменьшительное
значение (ср. tourelle «башенка» и tour «башня»); это умень­
шительное значение может сопровождаться аффективным
оттенком (как в jardinet и maisonnette «домик»), но может
выражать и чисто логическую дифференциацию понятий
(ср. cigarette и cigare).
То же самое можно сказать и о слиянии отдельных слов
в застывшие обороты; все фразеологизмы, рассмотренные
в §§ 79—100, имеют логическое происхождение, однако мы
вскоре убедимся (§ 262), что чувство, выражаясь в устойчи­
вом словосочетании, тоже может лишить отдельные слова
самостоятельного значения; иначе говоря, что существует
не только логическая, но и аффективная фразеология.
К аналогичным выводам можно прийти и в отношении
образного языка. Как известно, наряду с живыми образами
существуют образы мертвые, в которых выразительное
средство утратило свое качество; кто, например, заподоз­
рил бы наличие образа в таких словах, как effacer «стереть»,
expliquer «объяснить», chercher «искать»? Кроме того, есть
образы, воздействующие на рассудок, поскольку они по­
рождены логической операцией ума, а есть и такие, которые
имеют чисто аффективный характер.
Посмотрим теперь, иначе ли обстоит дело с фонетиче­
скими явлениями. В словосочетании наличие силовых уда­
рений в двух каких-либо языковых элементах может служить
показателем логического противопоставления двух понятий
(например, Non pas un homme, mais une brute «He человек, а
зверь»; Non pas vingt et un, mais vingt-cinq «He двадцать
один, а двадцать пяты, Permettren'est pas promettre ~«Раз­
решить не значит предрешить» и т. п.); этот произноситель­
ный факт обладает смысловой нагрузкой (известно, что
в этом случае мы говорим уже не просто о произношении,
а об интонации — см. § 105). Это — внелексическое сред­
ство, которое существует независимо от слов, само по себе,
ибо при его помощи я могу противопоставить друг другу
два любых слова. Точно так же вопросительная интонация
представляет собой символ определенного логического ас­
пекта мысли. Это тоже косвенное выразительное средство,
потому что вопросительная форма может придать особую
окраску любой мысли и, следовательно, любой фразе, в том
292

числе и такой, которая обращается в первую очередь к чув­
ствам слушающего.
Итак, существуют произносительные факты, вводящие
логические оттенки; таковы фразовые ударения в только
что приведенных примерах: Non pas vingt et un, mais
vingt-cinq и т. п.; однако силовое ударение может выражать
и эмоцию (например, в ругательстве: Canaille!~ «С-сволочь!»); наконец, всем известно, что нормальное тони­
ческое ударение утратило всякую смысловую на­
грузку.
Так называемая вопросительная форма интонации, как
мы видели, может служить логическим символом вопроса;
но, кроме этого, она может иметь и совсем иные, аффектив­
ные функции, то есть выражать определенного рода чувства
(чаще всего удивление или негодование), например: Vous
avez ose faire cela?~ «И вы решились на это?» On vous a mal
resu?~«Ax, вас еще плохо встретили?»; Vous croyez ca?
~«Да? вы так думаете?» и т. п.
Что же касается грамматических явлений, то о них мы
поговорим несколько ниже; однако уже теперь можно сде­
лать следующий вывод:
Абстрактные языковые формы не развиваются параллель­
но речевым фактам, в которых они воплощены; употребле­
ние того или иного средства никогда не дает возможности
предугадать значение или экспрессивную окраску данного
речевого факта. Вообще говоря, в пределах данного состоя­
ния языка классификация речевых фактов по абстрактным
формам отнюдь не обязательно соответствует их классифи­
кации по значению и экспрессивной окраске, которыми они
обладают в сознании носителей языка на данном этапе его
развития; иными словами, на определенной ступени эво­
люции языка система форм не с о о т в е т с т в у е т
системе значений, и с нашей, узко стилистической
точки зрения система в ы р а з и т е л ь н ы х с р е д с т в
не с о о т в е т с т в у е т в ы р а з и т е л ь н о й системе.
Теперь мы можем, наконец, ответить на вопрос, постав­
ленный в самом начале параграфа 248: так как стилистика
является описательной наукой, она не может основывать
свои методы на изучении выразительных средств; общее
исследование этих средств в их совокупности было бы
методологической ошибкой, потому что такое комплексное
изучение можно было бы осуществить лишь на историче­
ской основе.
293

§ 251. Синтаксис и стилистика. Говоря о косвенных язы­
ковых средствах, мы намеренно оставили в стороне пробле­
му синтаксиса, которая заслуживает особого рассмотрения.
Действительно, ведь, несмотря на все предыдущие разъяс­
нения, может возникнуть такой вопрос: в чем различие меж­
ду стилистикой и синтаксисом? На это мы ответим, что
вообще такая постановка вопроса неправильна; сопоставле­
ние между ними возможно лишь при условии, если мы точно
договоримся относительно значения термина «синтаксис».
Обычно синтаксис понимают как изучение абстрактных язы­
ковых форм, в которых выражаются логические аспекты
мысли. При этом, однако, забывают, что синтаксическим
средствам также присущ негативный характер, кратко
описанный в предыдущем параграфе. Несмотря на кажу­
щуюся стройность синтаксического здания того или иного
языка (эту иллюзию порождают в значительно большей сте­
пени руководства по грамматике, чем наблюдения над реаль­
ными фактами языка), в каждую данную эпоху вряд ли
можно найти такие синтаксические формы (времена, накло­
нения, падежи, предложные и союзные отношения и т. п.),
которые обладали бы только одной функцией; и наоборот:
вряд ли можно найти такую форму мысли, которая выража­
лась бы в языке совершенно единообразно. Во француз­
ском языке, например, форма настоящего времени глагола
может обозначать собственно настоящее (Ne me derangez
pas, je travaille «He мешайте мне, я работаю»), прошедшее
(так называемое историческое настоящее), будущее (напри­
мер, в письме: Quand arrivez-vous a Geneve «Когда вы
приезжаете в Женеву?») и неопределённое время (La Seine
coule a Paris «Сена протекает в Париже»); кроме того, эта
форма может выражать идею долженствования (C'est
une chose qu'on ne fait pas «Так не поступают»). Однако
и прошедшее, и настоящее, и будущее, и понятие должен­
ствования могут быть выражены и другими средствами
(скажем, настоящее время, выражается формой будущего
в таком предложении, как Il sera sans doute deja l a ~ « О н
уже, наверное, пришел»). Предлог de может обозначать
принадлежность, однако он же выражает и множество дру­
гих отношений; с другой стороны, идея принадлежности
реализуется и иными средствами, например при помощи
некоторых прилагательных (ср. le palais du roi «дворец
короля» и le palais royal «королевский дворец»; le littoral
de la Mediterranee «побережье Средиземного моря» и
294

le littoral mediterraneen «средиземноморское побере­
жье»).
Таким образом, если синтаксис — это изучение косвен­
ных я з ы к о в ы х с р е д с т в выражения логических
категорий мысли, то между ним и стилистикой сопоставление
невозможно,— и не потому, что грамматика изучает логи­
ческий аспект мысли, а стилистика — аффективный (мы
уже знаем, отчего это происходит, и в дальнейшем это ста­
нет еще яснее), а просто в силу того, что н е л ь з я с р а в ­
нивать
систему
средств
выражения
с системой экспрессивных
значений.
Но изучение синтаксиса может носить и иной характер—
для этого оно должно исходить из того пункта, который
обычно составляет конечную цель синтаксических изыска­
ний, то есть исходить из мысли, с тем чтобы изучать ее язы­
ковое воплощение. Вместо того чтобы собирать и классифи­
цировать абстрактные языковые формы, синтаксис может
взять за исходную точку формальные аспекты мысли, то
есть идеи-формы, и изыскивать грамматические средства,
при помощи которых они выражаются в данном языке на
данном этапе его развития. Так, например, можно задать­
ся вопросом, какими синтаксическими формами передается
в современном французском языке идея будущего времени,
перечислить и описать грамматические способы выражения
этого понятия, а затем найти и определить те материальные
элементы (морфологические и фонетические), при помощи
которых грамматика воплощается в речи. В этом случае
мы двигались бы от синтаксиса к морфологии и от морфоло­
гии к фонетике.
Но такое понимание синтаксиса потребовало бы времен­
ного отказа от всякого историзма в пользу чисто описатель­
ных методов. Нет ничего более пагубного для синтаксиче­
ского исследования, чем подобная методологическая пута­
ница. Рассматривать сослагательное наклонение само по
себе можно лишь в том случае, если вы прослеживаете
его историческое развитие; в описательной грамматике
бессмысленно посвящать ему особую главу и утверждать,
например, что сослагательное наклонение (subjonctif).
употребляется после глаголов желания с союзом que,
а также после союзов quoique, afin que, pourvu que и т. д.
Констатация того факта, что после quoique употребляется
сослагательное наклонение, не имеет никакой ценности;
гораздо важнее знать, что в данном случае мы имеем дело
295

с абстрактной идеей ограничения и что эта идея наряду
с другими способами выражения может быть передана при
помощи синтаксической конструкции (quoique+subjonctif).
Итак, единственно рациональный метод состоит в том, чтобы
брать за исходную точку логические категории и отношения,
которые живут в сознании всех носителей данного языка,
с целью определить средства, которые язык предоставляет
в распоряжение говорящих для выражения каждого из
этих понятий, категорий и отношений.
Когда описательный синтаксис пойдет по этому пути,
он превратится из описания системы форм в описание систе­
мы значений; тогда и только тогда станет возможным сопо­
ставить его со стилистикой; тогда и только тогда эти две
области языкознания признают свое родство и пойдут рука
об руку, как сестры. Действительно, нет нужды еще раз
доказывать — каждый из нас это инстинктивно чувствует,—
что в языке, где в основе всего лежит синтез, нет двух стро­
го отграниченных друг от друга систем: системы логических
и системы аффективных значений. Их разделение — это
всего лишь необходимая абстракция, подобная той, которая
дает нам возможность выделить, например, чисто логиче­
ский, понятийный язык (который, кстати говоря, и должен
лежать в основе этой идеальной грамматики). Такая абст­
ракция целиком оправдывает себя — на ней базируется вся­
кое научное исследование; она не более искусственна, чем
устанавливаемое в психологии различие между рассудоч­
ными и эмоциональными аспектами мысли, которые в дей­
ствительности отдельно не существуют. Мы так же имеем
право написать трактат по стилистике, как психолог —
исследование, посвященное эмоциям. К чему бы мы пришли
в конце концов, если бы отказались от всякой абстракции
при изучении фактов окружающего мира, которые всегда,
даже в самых простейших случаях, предстают перед нами
в сложном сплетении причин и следствий?
§ 252. Принцип классификации формальных языковых
средств. Чтобы лучше разъяснить читателю, как мы пред­
ставляем себе синтетический характер языка, зададимся
таким вопросом: возможна ли классификация абстрактных
языковых форм? Ответ не вызывает сомнений: она не
только возможна, но уже подготовлена предыдущими рас­
суждениями. Попробуем исходить из одного конкретного
факта.
296

Как можно выразить по-французски следующую идею:
«Я хочу что-либо сделать» (Je desire faire une chose)? Не­
медленно приходит в голову идентифицирующее слово desirer «хотеть, желать», которое в свою очередь влечет за
собой целый ряд синонимичных слов и выражений: «souhaiter «желать», convoiter «страстно желать, вожделеть»,
ambitionner «желать, домогаться чего-либо», avoir soif de
«жаждать чего-либо» и т. д. Затем мы вспоминаем, что
вместо Je desire faire une chose «Я хочу что-либо сделать»
можно сказать: J 'aimerais faire une chose «Мне было бы
приятно что-либо сделать», и тут возникает вопрос: что
это — лексическое или синтаксическое средство? И то,
и другое: идея желания реализуется в слове (aimer), но
само слово выражает желание только в определенной синта­
ксической форме, в условном наклонении. J ' aime faire une
chose «Мне нравится что-либо делать» имеет уже совсем
иное значение. Мы еще больше вторгаемся в пределы
синтаксиса, говоря: Plaise a Dieu qu'it arrive en bonne
sante! «Дай бог, чтобы он приехал здоровым!»; но только
конструкция типа Si j'etais riche! «Если бы я был богат!»
окончательно переносит нас в область синтаксических
форм. Итак, четкой границы между лексикой и синтакси­
сом нет, и в этом весь принцип классификации абстракт­
ных форм вообще и синтаксических форм в частности: их
следует группировать вокруг соответствующих абстрактных
понятий или идей-форм. Они не только сводимы к иденти­
фицирующим словам (как Si j'etais riche! сводится к поня­
тию desir «желание»), но и сами эти идентифицирующие
слова могут быть сгруппированы на основе логики; более
того: такая группировка идей-форм вполне совместима
с классификацией идентифицирующих слов, предложенной
в «Приложении» к данной работе, ибо эта классификация
может включать в себя не только идеи-предметы, но и идеиформы. Конечно, в «Сводной таблице», вроде той, которая
дана в конце настоящей работы, встречаются такие понятия,
которые не могут быть переданы иначе, чем словами или
сочетаниями слов — например, идея б о г а т с т в а : это
идеи-предметы. Но, как только что мы видели, есть и дру­
гие — такие, как идея ж е л а н и я , которые прекрасно
могут быть выражены не только словами, но и формаль­
ными средствами (ср. desirer, avoir soif de и, с другой сто­
роны, si + имперфект изъявительного наклонения).
Следовательно, в языке имеются чистые идеи-предметы,
297

но нет чистых, иначе говоря несводимых к ним, идей
форм.
Вот почему классификация косвенных средств вполне
возможна на основе простых понятий; трудно сказать,
каковы будут точные границы и формы такой классифика­
ции на практике, но можно представить себе общую схему:
с одной стороны, факты, наиболее легко поддающиеся клас­
сификации, а с другой стороны, такие факты, которые сов­
сем или почти совсем не укладываются в схему; с одной
стороны — грамматические явления, а с другой — косвен­
ные средства почти исключительно аффективного порядка,
обладающие самыми разнообразными оттенками и не под­
дающиеся графическому изображению. О последних мы
поговорим ниже, во второй половине настоящего раздела;
но что касается грамматических явлений, то здесь мы имеем
вполне солидные основания, чтобы наметить основные черты
этой схемы; легко можно представить себе «Сводную таблицу
идей-форм», где они были бы идентифицированы при по­
мощи характерных примеров или как-нибудь иначе; чита­
тель, впрочем, помнит, что еще в § 144 мы решили оставить
место для косвенных средств в той идеальной схеме идео­
логического словаря, которую мы пытались наметить.
Смешно было бы думать, что такое пособие может заменить
грамматику; но от того, что оно было бы непохоже на обыч­
ные руководства, оно не утратило бы своей ценности.
Одно, во всяком случае, ясно: косвенные средства можно
и должно идентифицировать как слова и выражения; в
оставшейся части настоящей работы мы будем производить
эту операцию или по крайней мере выносить ее за скобки
при разборе каждого отдельного случая.
§ 253. «Аффективный» синтаксис. Выше, в § 251, мы уста­
новили, что между синтаксисом и стилистикой нет принци­
пиального различия или, вернее, что граница между ними
очерчена весьма нечетко. Это заключение не содержит ни­
какого противоречия и выводится уже хотя бы из того
факта, что, поскольку синтаксические явления суть чисто
формальные языковые средства, нет никаких оснований
предполагать, что они не могут выражать ту или иную
форму чувства так же, как они выражают различные формы
мысли. Практически, как нам уже известно, вопрос ста­
вится следующим образом: есть ли такие синтаксические
факты, в которых выражение чувства п р е о б л а д а е т
298

над выражением чисто логической мысли? Ответ не вызы­
вает сомнений. Часто приходится слышать, что грамматика—
это не что иное, как логика в применении к языку; однако
синтаксис точно так же не может быть отдан в безраздель­
ное владение чистой мысли, как слова не могут быть сведены
к чисто логическим определениям. Признавая, что боль­
шинство грамматических явлений (в обычном понимании
этого термина) имеет преимущественно логический харак­
тер, мы в то же время утверждаем, что у пределов грамма­
тики раскинулась обширная и еще мало изученная террито­
рия, которая включает в себя всю совокупность граммати­
ческих категорий, способных выразить чувство. Это необ­
ходимо пояснить на примерах.
§ 254. Примеры синтаксических фактов, обладающих
аффективным значением. Построим наше доказательство
таким образом, чтобы не сразу, а лишь постепенно отойти
от обычной концепции грамматики. Возьмем два сочета­
ния: Rubens, celebre peintre flamand «Рубенс, знаменитый
фламандский художник» и Rubens, le celebre peintre flamand
«Рубенс, этот знаменитый фламандский художник». Отте­
нок трудно уловим, но сам пример от этого не менее показа­
телен. В первом случае приложение peintre flamand просто
определяет предшествующее существительное; во втором —
то же самое приложение играет роль своего рода «напомина­
ния», оно возбуждает интерес, предполагая, что лицо, о
котором идет речь, известно слушателю, как если бы мы
сказали: Rubens, ce peintre celebre que vous connaissez
bien «Рубенс, знаменитый художник, который вам хорошо
известен»; здесь говорящий обращается к чувствам слуша­
теля. А разница целиком выражена при помощи синтак­
сиса: в первом случае перед приложением нет артикля, а во
втором — артикль есть.
Таким образом, можно сказать, что приложение с ар­
тиклем является синтаксическим средством, выражающим
логическое отношение в аффективном аспекте.
А вот другой пример, пожалуй, еще более показатель­
ный, поскольку здесь мы имеем дело с синтаксическим
фактом, который может быть истолкован двояко, то есть,
иначе говоря, имеет два омонимических значения (см. § 50).
Предложение C'est moi qui n'en veux pas «Что касается ме­
ня, то я не хочу» может, во-первых, значить, что именно
я, а не кто-нибудь иной, не хочу чего-либо, например, в
299

таком контексте: Donnez-le-lui, ne me le donnez pas; c'est
luiqui le desire et c'est moi qui n'en veux pas. «Дайте ему,
а мне не надо; он этого хочет, а что касается меня,
то я не хочу». Но та же фраза может быть понята иначе:
«Ну конечно, я не хочу; уж чего-чего, а этого я не
захочу никогда»; это может быть, скажем, в таком кон­
тексте: Une promenade en mer, avec un vent pareil, au ris­
que de chavirer? C'est moi qui n'en veux pas! ~«Кататься
на лодке, при таком ветре? Еще перевернешься, по­
жалуй! Нет, конечно, я не хочу!» В своем первом
употреблении синтаксический оборот c'est... qui выра­
жает чисто логическое отношение; во втором же он имеет
дважды аффективное значение: во-первых, он служит для
весьма энергичного выражения спонтанно возникающего
чувства — в нашем случае, возмущения — и тем самым
обладает с о б с т в е н н о й э м о ц и о н а л ь н о й ок­
р а с к о й ; а во-вторых, как явствует из второго кон­
текста, этот оборот очень фамильярен, то есть oбладает
социальной
окраской.
Чисто грамматическим и, следовательно, сугубо логи­
ческим представляется на первый взгляд различие между
имперфектом и простым прошедшим во французском языке.
Но прочитайте внимательно эти стихи Андре Тёрье:
Nous venions de la Chine, et sur la mer Vermeille
Notre vaisseau cinglait vers le pays de l'or;
Nos yeux ne distinguaient point le rivage encor,
Mais la brise apportait parfois des sons de cloche,
Et chacun se disait. que la terre etait proche.
La nuit survint, mauvaise et sinistre; au matin,
Trompes par le'brouillard et le vent incertain,
Nous touchions un bas-fond, et la mer, piece a piece,
Brisait sur les rochers le navire en detresse.
По морю Кортеса из дальнего Китая
Мы шли к материку, где россыпь золотая;
Еще в тумане мы не видели земли,
Но колокольный звон нам слышался вдали
И возвещал о том, что мы пристанем вскоре.
Настала темнота. Нахмуренное море
Ревело. А когда лишь заалел восход,
Мы видели вокруг пустыню черных вод,
И судно, сев на мель, в песок зарылось носом,
Но ураган, взревев, швырнул его к утесам*.
* Стихи переведены Е. Г. Эткиндом.
300

Рассматривая глаголы, напечатанные курcивом, можно
заметить, что первые пять имперфектов употреблены в чисто
логическом значении и выражают простое временное отно­
шение между двумя рядами событий. Простое прошедшее
survint также обозначает чисто логическое отношение
между событиями во времени, но уже по одному тому, что
оно простое прошедшее, оно принадлежит к синтаксису
письменной речи и тем самым обладает определенной со­
циальной окраской. Однако особенно интересны импер­
фекты в двух последних строках; логически они мало чем
отличаются от простых прошедших, которые могли бы быть
подставлены на их место в данном контексте; главное со­
стоит в том, что замена простого прошедшего имперфектом
дает возможность представить событие более наглядно,
в совершенно ином свете; здесь ощутимо проявляется соб­
ственная эмоциональная окраска, присущая этой форме.
Так или иначе, имперфекты brisait и touchions нельзя
объяснить только с точки зрения грамматики; они принад­
лежат также и стилистике.
Таким образом, можно считать доказанным, что нема­
лое число синтаксических фактов может служить предме­
том стилистического исследования и может быть по-настоя­
щему объяснено только стилистикой. То, что грамматика
так часто впадает в излишние мудрствования, объясняется
в значительной мере ее исключительным пристрастием
к логическим методам. Мы лишь приблизительно наметили
поле исследования; читатель сам может себе представить,
насколько оно обширно и плодородно.
§ 255. Примеры употребления косвенных языковых
средств в связных текстах. Теперь мы попробуем путем
истолкования более обширных текстов дать читателю общее
представление о косвенных языковых средствах, выражаю­
щих главным образом аффективный аспект мысли. Это
удобнее всего сделать на материале разговорной речи,
которая, как мы убедимся в седьмой части, представляет
собой аффективный аспект общего языка; чтобы лучше по­
казать контраст между этими формами речи, мы дадим
одно и то же содержание в двух вариантах.
Возьмем небольшой немецкий текст и переведем его
сначала на обиходный язык, простой и невыразительный,
а затем — на подлинно разговорный язык с применением
ресурсов фамильярной речи. Ситуация заключается в
301

следующем: некая девушка получает письмо от директора
театра, в котором тот, воздерживаясь от решительного
ответа, дает ей все же основание надеяться, что пьеса, сочи­
ненная ею втайне от отца, будет принята. Вот сам текст:
Also wird er heute kommen. Und der Vater
von
nichts! Ich dachte ihn mit der Annahme meines Stückes zu
überraschen. Das hat man von der Heimlichkeit! Und es klingt
alles in diesem Briefe so unbestimmt!
lacht der
Vater mich aus. Das will ich aber nicht! — Halt, ein Gedanke! Er erwartet ja auch Theaterdirektoren und Dramaturgen... Das kann mich retten. Aber wie soll ich...
(Fulda, Das Recht der Frau.)
А теперь оба варианта перевода:
а) Il viendra donc aujourd'hui. Papa ne sait rien encore.
Je comptais lui faire une surprise en lui annonçant l'acceptation de ma pièce. Tel est le résultat de mes cachotteries. Cette
lettre ne renferme rien de précis. Mon père va sans doute se
moquer de moi; mais je ne le veux pas. Il me vient tout à
coup une idée: il attend aussi des directeurs et des critiques;
cela peut me sauver; mais quel moyen employer?
«Итак, он сегодня приедет. Папа еще ничего не знает.
Я рассчитывала сделать ему сюрприз, объявив, что моя
пьеса принята. Таков результат моей скрытности. Это
письмо не содержит ничего определенного. Мой отец, ко­
нечно, будет насмехаться надо мной; этого я не хочу. Мне
вдруг пришла мысль: он тоже ждет театральных директо­
ров и критиков; это может меня спасти; но какой путь
избрать?»
б) Ainsi il va venir... aujourd'hui! Et dire que papa ne se
doute de rien! Et moi qui pensais lui faire une surprise en lui
annonçant que ma pièce a passé! Ah! Voilà ce que c'est que de
faire des cachotteries! Et cette lettre... pas claire du tout!
Qui sait? Papa va peut-être se moquer de moi! Ah! mais,
c'est que je ne veux pas, moi! Oh! une idée! Est-ce qu'il
n'attend pas, lui aussi, des directeurs et des critiques? Tiens,
tiens! mais voilà qui peut me tirer d'affaire!.. Oui, seulement, voilà ... comment m'y prendre?
«Значит, он приезжает... и к тому же сегодня! И поду­
мать только, что папа ни о чем не догадывается! А я-то соби­
ралась сделать ему сюрприз — сказать, что моя пьеса
302

прошла! Вот что значит играть в прятки! А это письмо...
ничего не ясно. Кто его знает? А уж папа, наверное, и по­
издевается надо мной! Ну нет, не хочу! О, идея! Разве он
не ждет директоров и критиков? Прекрасно! На этом можно
сыграть!.. Конечно, только... как за это взяться?..»
Читатель, наверное, уже почувствовал, что второй ва­
риант отличается от первого не столько словарным составом,
сколько употреблением некоторых косвенных выразитель­
ных cредств; для того чтобы укрепить и конкретизировать
это общее впечатление, мы, прежде чем приступить к более
подробному рассмотрению самих средств, приведем еще
один пример, заимствованный из новеллы Мериме; при­
чем вначале мы дадим его в переложении на самый обычный
и невыразительный язык. Один провинциальный коллек­
ционер нашел у себя в саду ценную античную статую;
из Парижа к нему приезжает археолог, и вот рано утром
хозяин приходит будить гостя, чтобы показать ему свою
находку. Сначала — переложение на общий язык, нарочито
плоское и невыразительное:
A. Levez-vous vite! Vous etes paresseux comme tous les
Parisiens! Vous etes encore au lit, et il est pourtant huit
heures, tandis que moi, je suis leve depuis six heures. Je suis
monte deja trois fois et me suis approche de votre porte sur la
pointe des pieds, mais je n'ai rien entendu et personne n'a
bouge. Cette habitude de trop dormir vous fera mal a votre
age. Songez aussi que vous n'avez.pas encore vu ma Venus.
Buvez aussi vite que possible cette tasse de chocolat; c'est
du vrai chocolat de Barcelone, passe de contrebande et tel
qu'on n'en trouve pas a Paris. Prenez des forces, car, lorsque
vous verrez ma Venus vous ne pourrez plus vous en separer.
«Вставайте скорее! Вы ленивы, как все парижане. Вы
еще в постели, хотя уже восемь часов, в то время как я
встал в шесть часов. Я поднимался к вам уже три раза и
подходил на цыпочках к вашей двери, но ничего не услышал
и никто не пошевелился. Эта привычка слишком много
спать вам повредит в вашем возрасте. Подумайте также,
что вы еще не видели моей Венеры. Выпейте как можно
скорее эту чашку шоколада; это настоящий барселонский
шоколад, ввезенный контрабандой,—такой, какого нельзя
найти в Париже. Наберитесь сил, ибо когда вы увидите
мою Венеру, вы не сможете с ней расстаться».
А вот подлинный текст:
303

«Вставайте живо, парижанин! Ох уж эти мне столичные
лентяи! Восемь часов, а он еще в постели! А я вот уже с
шести часов на ногах. Третий раз сюда прихожу; подымусь,
подойду на цыпочках к двери... ничего, ни малейшего
признака жизни! Вредно столько спать в вашем возрасте!
А моя Венера? Вы ведь ее еще не видели! Ну, живее, вы­
пейте-ка это... Барселонский шоколад, настоящая контра­
банда! В Париже такого не сыщешь. Набирайтесь сил,
а то, когда увидите мою Венеру, вас от нее потом не
оттащишь».
(Мериме, «Венера Ильская».)
§ 256. Общий обзор аффективных косвенных средств.
Содержание текстов б и Б от первого до последнего слова
проникнуто
аффективными элементами; следовательно,
здесь можно действовать почти наверняка и не сомневаться,
что мы встретим аффективные косвенные средства, едва
лишь отвлечемся от рассмотрения лексики. Так оно и есть.
В § 254 мы говорили о синтаксических явлениях, которые
нельзя целиком объяснить с точки зрения чистой логики,
не учитывая их стилистической окраски. Именно к такого
типа фактам относятся обороты Et moi qui pensais lui faire
une surprise! «А я-то собиралась сделать ему сюрприз!»
из текста 6 и Et та Venus que vous n'avez pas encore vue!
~ «А моя Венера? Вы ведь ее еще не видели!» из текста
Б; эта синтаксическая конструкция выражает чувство
изумления, вызванное констатацией неожиданного факта
(ср. Voila qu'il pleut; et moi qui n'ai pas de parapluie!
~«Hy вот, дождь пошел; а у меня и зонтика-то нет!»); значит,
мы имеем здесь дело с совершенно определенной эмоцио­
нальной окраской. Употребление местоимений mes и moi
в предложениях Voila bien mes paresseux ~ «Ox уж эти
304

мне лентяи» и Prenez-moi vite cette tasse de chocolat ~«Вы­
пейте-ка живо эту чашку шоколада» (текст Б) является
характерным признаком фамильярной речи; следовательно,
здесь налицо отчетливая социальная окраска. А можно ли
объяснить восклицательную конструкцию Et dire que pa­
pa!.. ~ «И подумать только, что папа!..» (б) иначе, чем
наличием эмоционального содержания? Вопросительное
предложение Est-ce qu'il n'attend pas?.. «Разве он не
ждет?..» (б) вовсе не является в данном случае целиком
вопросительным; это просто символ эмоционально окра­
шенной мысли. И разве чисто логические связи выражаются
в таких фразах, как Ah! mais, c'est que je ne veux pas, moi!
~.«Hy, нет, не хочу!» (текст б) и Je suis leve, moi, depuis
six heures! ~ «А я вот уже с шести часов на ногах!» (текст Б)
А эллипсисы: Oh! une idee! «О, идея!», Allons! debout!~
«Ну вставайте же!», Personne, nul signe de vie! ~ «Ничего,
ни малейшего признака жизни!» — можно ли отрицать,
что они обусловлены эмоциональными порывами и явля­
ются символами тех или иных чувств?
Но главным образом с первого до последнего звука
мы чувствуем, что произношение здесь должно быть отчет­
ливо экспрессивным; эти тексты фиксируют живую речь;
мы даже про себя читаем их с определенной интонацией,
и без учета интонации эти тексты нельзя понять до конца.
Итак, мы стоим у порога обширнейшей категории внелексических выразительных средств, которые служат
в первую очередь для выражения чувств. Стилистика долж­
на включить их в круг своих интересов; без нее они не­
объяснимы. Кроме того, в них она найдет ценнейший показа­
тель, который почти никогда не обманывает: чем больше
доля косвенных средств в выражении мысли, тем увереннее
можно сказать, что данная мысль возникает под действием
чувств и эмоций, которые и составляют ее основное содер­
жание; аффективные косвенные средства — это своего рода
термометр, которым можно измерить душевный накал.
Поэтому мы отложим значительную часть наблюдений до
того момента, когда будем говорить о фамильярной речи,
являющейся аффективным аспектом разговорного языка.
Здесь же мы ограничимся двумя образцами такого иссле­
дования (которое еще никогда систематически не прово­
дилось) и тем самым уточним нашу методологию; мы выде­
лим из совокупности косвенных средств и рассмотрим под­
робнее две категории фактов: интонацию и эллипсис.
305

Для того чтобы понять методы и цели нашего исследова­
ния, нужно все время помнить, что, во-первых, согласно
нашему определению, выразительное средство само по себе
не дает возможности сделать какие-либо заключения отно­
сительно стилистической окраски тех речевых фактов, в ко­
торых оно наблюдается; во-вторых, что языковые средства,
способные в принципе выполнять различные функции, ин­
тересуют нас лишь с точки зрения их эмоционального
содержания, и, наконец— последнее по счету, но не по
важности,— что экспрессивные факты, обусловленные кос­
венными выразительными средствами, могут входить в лю­
бо раздел схемы, которую мы здесь наметили для опреде­
ления и классификации стилистических явлений (собствен­
ная эмоциональная окраска и социальная окраска со всеми
подчиненными им категориями).
Интонация
§ 257. Символический и экспрессивный характер инто­
нации. В § 105 мы установили, чем интонация отличается
от произношения. И в том и в другом случае мы имеем дело
с совокупностью чисто фонических средств языка; разница
состоит в том, что произношение включает в себя звуковые
явления, приобретшие чисто механический характер и на
данном этапе развития языка лишенные всякого семанти­
ческого и экспрессивного значения; что же касается инто­
нации, то под этим термином мы подразумеваем совокуп­
ность звуковых элементов речи, которые могут быть так
или иначе сведены к фактам мысли (логическим или аффек­
тивным). Так, т о н и ч е с к о е у д а р е н и е , например,
имеет семантическое значение в греческом языке и почти
никакого — в латыни, где оно подчиняется закону, не за­
висящему от смысла и грамматической функции слов.
Во французском же языке оно получает семантическую или
стилистическую нагрузку только в том случае, если оно
сдвинуто (см. § 177); само по себе оно лишено какого бы
то ни было значения.
Другой пример: звук t произносится определенным об­
разом во французском языке и иначе — в немецком; однако ни это различие, ни само качество звука в том и в дру­
гом языке не оказывают никакого влияния на то, как мы
понимаем и «чувствуем» слова с этим звуком. Если мы все
же можем узнать немца по тому, как он произносит t, и
306

его манера лроизношения может возбудить в нас опреде­
ленные чувства — благодаря явлению социальной окраски
в широком смысле этого слова,— то это уже будет сов­
сем другой вопрос; об этом мы говорили в § 230 и по
этому поводу установили четкое различие между про­
изношением и интонацией, равно как причинно-следствен­
ную связь и исторические взаимоотношения между этими
явлениями.
§ 258. Фонические компоненты интонации. Итак, ин­
тонация — это не только способ произнесения определен­
ного факта речи, но целая совокупность и система явлений,
весьма тонких и трудноуловимых по своей сути и очень
сложно взаимодействующих между собой. В этом можно
убедиться, проанализировав с точки зрения интонации хотя
бы следующую фразу: Est-il assez polisson, ce gamin! «Ну
и шалун же он, этот мальчишка!» В первую очередь обра­
щает на себя внимание тот факт, что интонация делит
фразу на две.части; в произношении первая часть Est-il
assez polisson и вторая, се gamin, звучат раздельно;
и такое членение фразы, причину которого здесь не место
рассматривать — скажем только, что оно вызвано неко­
торыми особенностями самого факта мысли,— достигается
разницей в тоне голоса: первая половина фразы произно­
сится выше, чем вторая; разница в тоне может быть также
подкреплена небольшой паузой между обеими частями
высказывания. На слово polisson «шалун» падает силовое
ударение, которое показывает, что чувство гнева, выра­
жаемое фразой, концентрируется именно в этом слове;
но это ударение не похоже на то, которое мы находим во
французских словах, произносимых спокойным голосом:
оно падает не на последний слог, а на первый, и настолько
интенсивно, что вытесняет в большей или меньшей степени
все остальные ударения во фразе; иначе говоря, это не
словесное, а фразовое ударение. Нетрудно также пред­
ставить себе, что в зависимости от силы эмоции фраза
в каждом отдельном случае будет произноситься быстрее
или медленнее. Таким образом, в предложении, состоящем
всего из нескольких слов, мы обнаружили целый ряд фак­
торов, определяющих символическое значение интонации
(высота тона, распределение и интенсивность ударений,
чередование движения и пауз в процессе артикуляции).
Мы отнюдь не считаем, что это перечисление охватывает
307

все разнообразие материальных элементов, из которых
складывается интонация; дальнейшее изложение нимало
не претендует также на то, чтобы разрешить основную
проблему, которая возникает в каждом отдельном случае,
а именно: каково символическое значение данного фонети­
ческого факта и какого рода факту мысли он соответствует.
Не отвлекаясь от изучения эмоциональной экспрессии
интонационных фактов, посмотрим теперь, как рядовые
носители языка представляют себе интонацию и как онаизображается на письме.
§ 259. Восклицание и вопрос. Общераспространенные
представления об интонации в большинстве своем столь же
примитивны, как те знаки, при помощи которых она об­
означается графически. Подобно тому как на письме весь
репертуар средств обозначения интонации ограничивается
восклицательным и вопросительным знаками, в теории все
факты экспрессивного произношения обычно сводят к вос­
клицательному и вопросительному тону; нет нужды дока­
зывать, что такая классификация более чем несовершенна.
Если все сводить к восклицательному и вопросительному
знакам, то картина получается не только неполная, но и
весьма неточная: неполная — ибо сколько различных
чувств может скрываться в том, что мы называем воскли­
цанием! Неточная — потому что, вообще говоря, вопроси­
тельная интонация экспрессивна лишь тогда, когда ее
основная функция не является вопросом. Чистый вопрос —
это логическое языковое средство, а чисто вопросительная
интонация — грамматический факт. Тут-то и начинаются
недоразумения: если вопрос не имеет собственно вопроси­
тельного характера, его называют «риторическим вопро­
сом» — термин абсолютно бессмысленный, но очень харак­
терный для старой школы, которая стремилась свести всю
аффективную сторону языка к литературным и риториче­
ским приемам. На самом же деле риторический вопрос —
это вовсе не. вопрос, и он не имеет никакого отношения к ри­
торике; это просто косвенное экспрессивное средство,
которое символизирует более или менее определенную
группу чувств, пользуясь для этой цели выразительностью
голоса. Так называемое вопросительное предложение Que
n'etiez-vous la? «Ну, почему вас там не было?» выражает
сожаление, a Vous tairez-vous a la fin? «Замолчите вы на­
конец?» — нетерпение, и т. д. и т.. п.
308

Следовательно, разумнее будет ликвидировать это тра­
диционное разграничение между двумя типами интонации,
которые в действительности ничем существенным друг от
друга не отличаются: скажем прямо, что вопрос, в котором
ни о чем не спрашивается, относится к так называемой
восклицательной речи, понимая этот последний термин
в самом общем смысле, как совокупность аффективных ин­
тонаций Мы могли бы и не останавливаться на том, ка­
ким образом вопросительное предложение превращается
в восклицательное; однако мы все же кратко остановимся
на этом, чтобы яснее показать, какой смысл мы придаем
термину «восклицание».
Переход от вопросительной интонации к восклицатель­
ной — вполне естественный процесс. В обычной речевой
практике почти невозможно задать вопрос, который имел
бы чисто рассудочный характер,— вопрос почти никогда
не бывает совершенно незаинтересованным; в повседневной
жизни люди обращаются друг к другу с вопросами отнюдь
не ради удовольствия; в огромном большинстве случаев
они выражают этим ту или иную потребность или жела­
ние, которым неизменно сопутствует эмоция. Соответст­
вующая интонация, закрепленная обычаем, как и вообще
все в языке, призвана передать эти чувства; в зависимости
от обстоятельств интонация бывает то смиренной и умо­
ляющей, то повелительной и властной; она выражает сом­
нение или любопытство, ожидание или надежду. При этом
чувство как бы предвосхищает ожидаемый ответ. Так,
например, простейший вопрос Viendrez-vous? «Вы придете?»
может означать «Я хочу, чтобы вы пришли!»; при этом
он произносится с повелительной интонацией, из чего
следует, что вопросительный знак теряет свой смысл.
Ниже мы увидим, как в случае решительного преобладания
чувства в содержании восклицательного предложения по­
следнее начинает восприниматься как нечто целое и пре­
вращается в восклицательный фразеологизм; именно так
сочетание Qu'est-ce que vous dites la? «Да что вы говорите?»
становится общепринятым оборотом, выражающим изум­
ление, а вопрос Que faire? «Что же делать?» часто выражает
смирение, покорность судьбе.
§ 260. Крайние пределы семантического развития. Все
предшествующие рассуждения приводят нас к следующей
мысли: семантическое развитие фактов языка неизменно
309

направлено к двум крайним и противоположным точкам.
Речевые факты находятся обычно в состоянии неустойчи­
вого равновесия, поскольку в них сочетаются логические
и эмоциональные элементы; в зависимости от того, какие
элементы преобладают, мы говорим, что данный речевой
факт имеет л о г и ч е с к у ю или э м о ц и о н а л ь ­
н у ю доминанту (см. § 165); однако если та или другая
доминанта окончательно вытесняет со сцены все противо­
положные элементы, то равновесие нарушается, в резуль­
тате чего появляются две возможности:
1. Аффективное содержание полностью поглощается
логическим, а последнее настолько дематериализуется,
что теряет способность выражать не только конкретные,
но и абстрактные факты мысли (то есть образы, представле­
ния и понятия). Достигнув этого предела, речевой факт
превращается в своего рода рамку, трафарет, при помощи
которого оформляется связь данной частной идеи с другими;
читатель уже, без сомнения, догадался, что мы имеем в виду
слова чисто грамматического значения (например, пред­
логи, союзы, вспомогательные глаголы avoir и etre
и т. д , которым противостоят обычные слова, такие, как
«шляпа», «фрак» или «добродетель», «храбрость» и т.п.,
где равновесие еще сохраняется).
2. Логическое содержание экспрессивного факта цели­
ком поглощается аффективным; речевой факт утрачивает
всякое логическое значение, теряет способность выражать
как абстрактные понятия, так и конкретные представления
и становится вместилищем чувств более или менее опреде­
ленного порядка, причем конкретное содержание его в каж­
дом отдельном случае определяется окружением, в первую
очередь— интонацией. Переходной характер вопроси­
тельных оборотов типа Que voulez-vous? (см. предыдущий
параграф) объясняется тем, что они идут по этому пути,
но еще не дошли до предела. Восклицания вроде bon!
bien! «хорошо!» уже ближе к нему, а междометия sapristi!
sacrebleu! diantre! «черт возьми!» и т. п., на мой взгляд,
полностью достигли предела семантического развития;
когда-то эти сочетания звуков тоже были словами с опреде­
ленным значением (известно, например, что diantre пред­
ставляет собой искажение слова diable, хотя в наше время
говорящему это и в голову не приходит); в современном
языке они, как слова, лишены собственного значения
(bon, bien и им подобные его частично пока еще сохраняют);
310

их произносят только для того, чтобы выразить чувство,
эмоцию, причем и д е ю данного чувства такое высказы­
вание никак не выражает — напротив (и это весьма знаме­
нательный факт), сам характер чувства выявляется в каж­
дом отдельном случае только благодаря контексту и инто­
нации; так, восклицание Моn Dieu! выражает нетерпение
в таком контексте, как Моп Dieu! que vous etes ennuyeux!
~«Господи, до чего же вы мне надоели!» или желание —во
фразе типа Моп Dieu! que j'aimerais voir ca! «Господи,
как бы мне хотелось это повидать!» и безразличие в Моn
Dieu! allez-y, si ca vous fait plaisir! «Господи, да идите,
если вам охота!». Однако поистине идеальным примером
этой экспрессивной категории могут служить чистые меж­
дометия: ah! eh! oh! и т. п., так как они никогда не- вы­
ражали ничего вразумительного, логически значимого;
эти междометия представляют собой следы первобытных
рефлексов, инстинктивные возгласы радости а боли, ко­
торые приобрели символический смысл и теперь употреб­
ляются для выражения чистых эмоций.
§ 261. Восклицательные "слова". Как мы только что
видели, восклицания в собственном смысле слова имеют
двоякое происхождение:
1. Междометия, то есть восклицания типа ah! eh! oh!
fi! pouah! ale! и т. д. первоначально были инстинктивными
возгласами, которыми человек непроизвольно сопровож­
дал свои приятные или неприятные ощущения; человече­
ский ум связал их затем с представлениями об этих чув­
ствах, и они стали символами последних; таким образом,
в настоящее время они бесспорно являются фактами
членораздельной речи.
2. Другой тип восклицании имеет в основе своей самые
обычные слова, которые некогда обладали определенным
значением и затем превратились в чистые восклицания;
постепенное возрастание роли аффективного начала в вы­
ражении мысли привело к полному вытеснению логического
содержания; таковы allons! ~«ну», tiens! ~«ба!», voyons!
~«полноте, бросьте!», bien! ~ «ладно!» и др. Восклицание
eh bien!~ «так вот! ну что же!» представляет собой комби­
нацию обоих типов.
Однако такая дифференциация имеет лишь чисто исто­
рическое значение; на данном этапе развития языка эти
две категории фактически сливаются в одну, и в каждой из
311

них наблюдаются совершенно аналогичные явления, при
условии, конечно, что речевые факты, которые мы зачисляем
в ту и в другую категорию, действительно являются
восклицательными и только восклицательными словами.
В самом деле, ведь восклицания второго типа (allons!
tiens! и т. п.) полностью или почти полностью утратили
связь со словами, от которых они происходят, в случае
если эти последние сохраняют определенное семантическое
и синтаксическое значение (например, allons в предложе­
нии Allons nous promener «Пойдем гулять» и tiens в Tiens се
livre dans ta main «Держи эту книгу в руке»); и чем явст­
веннее выступает восклицательное значение этих слов в их
второй функции, тем дальше отстоят они от своих семантически полноценных омонимов и, с другой стороны, тем
сильнее зависят они от контекста и интонации, которая при­
дается им в каждом отдельном случае в соответствии с уста­
новившейся речевой практикой. Таким образом, они бывают
символами самых различных эмоций — в зависимости от
окружения и от того, как они произнесены. Все это яв­
ляется характерным признаком всех чисто восклицатель­
ных слов независимо от их происхождения (ср. разнообраз­
ные случаи употребления ah!, с одной стороны, и biеп! —
с другой).
Итак, оставляя пока в стороне неизбежные во всяком
лингвистическом исследовании вопросы оттенков, степени
и интенсивности, мы можем кратко обобщить наши наблю­
дения:
1. Речевые факты, которые мы называем восклицатель­
ными, равно как и те, которые мы называем грамматиче­
скими, нельзя считать собственно с л о в а м и — они
составляют две самостоятельные категории косвенных язы­
ковых средств в силу отсутствия в них одного из факторов,
которые т о л ь к о в с о ч е т а н и и друг с другом об­
разуют прямые или лексические языковые средства; дейст­
вительно, чистые восклицания лишены всякого р а с с у ­
д о ч н о г о , л о г и ч е с к о г о содержания, а в грам­
матических элементах речи отсутствует какая бы то ни была
э м о ц и я и к о н к р е т н о с т ь (тем самым они пол­
ностью выпадают из поля зрения стилистики).
2. Говоря о выразительных языковых средствах, упот­
ребляемых в том и в другом случае, следует отметить, что
восклицательные
речевые факты
не
м о г у т б ы т ь ни в с л у х , ни д а ж е м ы с л е н 312

но п р о и з н е с е н ы и н а ч е к а к с а ф ф е к т и в ­
н о й и н т о н а ц и е й , которая, таким образом, пред­
стает перед нами как важнейшее свойство этой категории;
в то же время все слова чисто грамматического характера
(как, например, предлоги и союзы) предполагают сугубо
«рассудочную» интонацию или же вообще лишены ее.
§ 262. Восклицательная фразеология. Аналогичные про­
цессы, вызванные преобладанием идеи над чувством или
чувства над идеей, наблюдаются также и в словосочетаниях;
точнее говоря, действие обеих семантических тенденций,
описанных в § 260, проявляется также в образовании двух
различных категорий фразеологических оборотов. С одной
стороны, в уме говорящего вместо суммы понятий, выра­
жаемых каждым отдельным словом сочетания, может воз­
никнуть новое понятие, выражаемое всем сочетанием в це­
лом, например: prendre son parti d'une chose=se resigner a
une chose «примириться с чем-нибудь»; с другой стороны,
все сочетание в целом может подвергнуться действию эмо­
ции, в результате чего говорящий также перестает ощу­
щать значение каждого из слов, составляющих данное вы­
ражение; так случилось с выражением C'est bien fait! ~ «ну
и поделом!»; здесь никто уже не думает о значении biеп
«хорошо» и fait «сделано». И в той, и в другой категории
оборотов забвение смысла элементов может привести к по­
тере одного или нескольких из них, то есть к э л л и п с и с у
(к этому мы еще вернемся ниже); надо сказать, что эллипсис
гораздо чаще наблюдается в выражениях второго типа, чем
первого,— это объясняется разрушительным действием эмоций, которая стремится найти себе мгновенное выражение.
К первой категории относятся все фразеологические обо­
роты, рассмотренные в главе второй первой части; вторая
же объединяет выражения явно аффективного порядка,
характеризующиеся, кроме единства производимого впе­
чатления, еще и восклицательной интонацией. Вообще
говоря, под влиянием восклицательной интонации всякое
словосочетание стремится к целостности за счет самостоя­
тельности составляющих его элементов: однако эта тенден­
ция полностью реализуется, как мы видели, только при
определенных условиях.
Удовольствуемся всего несколькими примерами. Если,
например, мне говорят, что та или иная работа очень
трудна, я могу на это иронически ответить: La belle affaire!
313

~ «Подумаешь!» что означает rien n'est plus facile «ни­
чего нет легче»; видя, что какое-то несчастье привело в
отчаяние моего собеседника, я, возможно, скажу: Que
voulez vous? ~ «Что поделаешь?», то есть иначе говоря,
Il п'у a rien a faire, il faut vous resigner «Ничего не поде­
лаешь, вы должны смириться»; наконец, предположим, что
мой собеседник утверждает что-то; я ему отвечаю: Qui sail?
«Кто знает?», что означает Се n'est pas certain ~ «Это не
обязательно так». Все это — «аффективные обороты», ко­
торые могут быть произнесены только как восклицания или
же, что для нас не составляет никакой разницы, как рито­
рические вопросы; одним словом — с той или иной аффек­
тивной интонацией; последняя формулировка является
наиболее точной и ясной, ибо в противоположность терми­
нам в о с к л и ц а н и е и в о п р о с она не содержит
никакой двусмысленности.
В выражениях этого рода, как и в оборотах пер­
вого типа, одно или несколько слов могут оказаться
в з а и м о з а м е н я е м ы м и (ср. § 90, пункт 3); точно
так же как выражение «рассудочного» типа C'est a mon tour
«моя очередь» допускает варианты C'est a ton tour, a son
tour «Твоя, его очередь» и т. д., в аффективном выражении
Que voulez-vous? второе лицо множественного числа можно
заменить вторым лицом единственного и сказать Que
veux-tu?, отчего все выражение не перестанет быть аффек­
тивным. Королю объявляют войну, он бодро отвечает: Va
pour la guerre? ~ «Что ж, пусть будет война!», что значит
Je 1 'attends de pied ferme, je n'en ai pas peur ~ «Я готов,
я не боюсь войны»; это фразеологический оборот; однако
выражение va pour может сопровождаться любым сущест­
вительным, например, Va роиг1а раiх!~ «Ладно, пусть будет
мир!» или Va pour l'acquittement! ~«Ладно, пусть он будет
оправдан!» — это своего рода грамматический механизм,
подобный, скажем, предлогу; разница заключается
только в том, что здесь преобладает аффективное начало и,
следовательно, восклицательная интонация, что невозможно
в полностью грамматикализованном слове.
Само собой разумеется, что из всего вышеизложенного
не следует стремиться вывести слишком строгие принципы
классификации; в этой области, как и во всех других,
сплошь и рядом встречаются переходные случаи; нередко
очень трудно сказать со всей определенностью, действитель­
но ли мы имеем дело с восклицательным фразеологизмом,
314

и, более того; является ли данное косвенное средство преи­
мущественно грамматическим или преимущественно аффек­
тивным, тем более, что одно и то же выражение может в за­
висимости от обстоятельств выступать как в той, так и
в другой роли. По-видимому, чаще всего решение вопроса
зависит от того, как исследователь наблюдает и истолко­
вывает интонацию. В заключение настоящего раздела
дадим некоторые рекомендации на этот счет.
§ 263. Общие принципы изучения интонационных фак­
тов. В повседневной речевой практике произношение всегда
обладает какой-то экспрессией, и именно поэтому исследо­
ватель должен тщательно отобрать речевой материал для
изучения интонации. В разговорном языке действие инто­
нации можно наблюдать буквально на любой фразе, и
правы те, кто называет интонацию постоянным коммента­
тором мысли. Ее в общем нетрудно уловить, но исследовать
и описать значительно труднее; мы уже видели, насколько
сложны и многообразны материальные, фонические компо­
ненты интонации (§ 258); не меньшие трудности для иссле­
дователя представляет ее символическое и экспрессивное
значение, то есть ее отношение к факту мысли. Можно ска­
зать, что в этой области как с одной, так и с другой сто­
роны — идет ли речь об оттенках произношения или об
оттенках выражаемого чувства — исследователю постоянно
угрожает опасность увлечься частностями. и впасть в из­
лишнее мудрствование. Чтобы избежать ее, следует обра­
титься к наиболее характерным фактам языка. Но где их
найти?
Прежде всего вспомним, что значение интонации воз­
растает, а сама она становится более выразительной с уве­
личением доли аффективных элементов в высказывании
мысли; из этого можно логически заключить, что особенно
сильная или особенно характерная интонация является
признаком преобладания аффективного начала в самой
мысли. Установив эту закономерность, мы можем сформу­
лировать следующий методический принцип: в первую
очередь необходимо изучать аспекты разговорного языка,
характеризующиеся интенсивностью эмоции и вырази­
тельностью интонации. Так, например, не подлежит сом­
нению, что стихийные проявления радости, боли, гнева
и даже самые вульгарные ссоры и грубые перебранки во
много раз поучительнее в этом плане, чем любой научный
315

или литературный диспут. Вообще не следует изучать ин­
тонацию на материале таких форм речи, где она может ока­
заться неестественной, деланной, специально переработан­
ной и преображенной, как это бывает во всех устных про­
явлениях «письменного» языка (ср. § 226). Я готов сделать
исключение только для театральных пьес, изображающих
реальную жизнь, да и то лишь если они исполняются хоро­
шими актерами; для иностранца чрезвычайно полезно, после
того как он прочитал и перечитал такую пьесу, пойти по­
смотреть ее на сцене, чтобы понаблюдать за интонацией
исполнителей.
§ 264. Изучение восклицательной интонации. Если после
всего сказанного читатель заинтересуется, из какой об­
ласти следует черпать материал для наблюдения и анализа,
мы ответим, что лучше всего обратиться к чисто воскли­
цательным словам и выражениям, рассмотренным в
§§ 261—262; однако и здесь, если подходить к материалу
строго научно, необходимо различать, с одной стороны,
слова и выражения, имеющие самостоятельный смысл и
обходящиеся при случае без помощи интонации, и, с другой
стороны,— те, которые не имеют никакого смысла, если не
сопровождаются соответствующей интонацией, узаконен­
ной обычаем; первые можно пока отложить в сторону, ибо
только вторые могут служить подходящим материалом для
исследования на начальных его стадиях.
Постараемся показать это различие на примерах:
а) Возьмем фразу: Fi donс! Voila qui est trivial! ~ «Фу,
какая пошлость!»; так ли уж важно и интересно точно опи­
сать интонацию, с которой она произносится, и, в частности,
интонацию восклицания fi donс! Нет, потому что все
основное сказано в словах, а восклицание само по себе
имеет вполне четкий смысл: оно постоянно выражает отвра­
щение и порицание. И хотя произносится оно (даже мыс­
ленно) всегда с определенной интонацией, эта последняя
не так уж важна для определения смысла; конечно, ее по­
лезно изучить, но не в ней суть выражения.
б) Возьмем-теперь такие две реплики из воображаемого
диалога: C'est un homme de beaucoup de merite! — Vous croyez? «Это весьма достойный человек! — Вы так думаете?»;
здесь выражение Vous croyez? может быть истолковано
по-разному, и только интонация определяет смысл; без нее
оно вообще было бы лишено всякого конкретного содержа316

ния; только благодаря интонации это сочетание выражает
сомнение (Vous croyez? J 'en doute «Я сомневаюсь в этом»).
Таким образом, необходимо знать, как данное выражение
произносится, так как неправильная интонация лишает
фразу всякого смысла. Точно так же в предложении Oh! oh!
voila qui est etonnant! ~«Hy и ну! Вот это удивительно!»
восклицание должно быть произнесено с совершенно опре­
деленной интонацией, иначе оно окажется в противоречии
с общим смыслом высказывания. Интересно также бывает
проанализировать различные интонации одного и того же
восклицательного слова, которое способно выражать
самые различные чувства (ср. например, Allons! du courage!
~«Да ну же, смелее!», Allons! je me resigne! ~ «Ну что же,
делать нечего!» и Allons! ne vous fachez pas! ~ «Ну бросьте,
не сердитесь!»).
Таков принцип методики наблюдения и анализа; что же
касается обучения на начальном этапе, то и здесь интона­
ции следует уделять больше внимания, чем это делается
обычно. Интонацией вообще никогда не следует пренебре­
гать — ни в иностранном, ни в родном языке; за ней нужно
тщательно следить при выполнении учащимися упражне­
ний на пересказ, при чтении и в разговоре; только так
можно овладеть живым языком; поэтому интонация имеет
еще большую дидактическую ценность, чем собственно
произношение.
Эллипсис
§ 265. Определение. В наших последующих рассужде­
ниях мы исходим из несколько расширенного и видоизме­
ненного толкования общепринятого термина; обычно гово­
рят, что эллипсис — это «опущение одного или нескольких
слов, необходимых для выражения данного смысла»; для
нас же эллипсис — это к о с в е н н о е в ы р а з и т е л ьн о е с р е д с т в о , которое проявляется в опущении
одного или нескольких языковых элементов, некогда необ­
ходимых для определения смысла целого, но на современ­
ном этапе развития языка уже не возникающих в созна­
нии говорящего. Ниже мы обоснуем и разовьем это опреде­
ление, но уже сейчас из него можно сделать два вывода:
1. Выражение приобретает эллиптический характер не
только в результате опущения одного или нескольких
слов —достаточно отсутствия любого речевого факта, кото317

рый первоначально способствовал определению смысла
и экспрессивной окраски целого; следовательно, эллипсис
может проявиться в выпадении одного з в у к а из слога
(например p't-etre вместо peut-etre «быть может»~см.
§ 98), в выпадении одного или нескольких с л о г о в
из слова (например, velo вместо velocipede), одного или не­
скольких с л о в из сочетания (например, demande «пред­
ложение» вместо demande en mariage «брачное предложение»,
chance ~ «случай» вместо bonne chance ~ «счастливый слу­
чай») и, наконец, п р е д л о ж е н и я из фразы (напри­
мер, Si j'etais roi! «Если бы я был королем!» вместо Si j'etais roi, je serais heureux «Если бы я был королем, я был бы
счастлив»).
2. Вопреки этимологическому смыслу термина и обще­
принятому взгляду на само явление эллипсис становится
фактом речи и экспрессивным средством лишь в том слу­
чае, когда сознание говорящего и слушающего не стремится
более восстановить исчезнувшие элементы, а сам эллипсис
безотчетно воспринимается как символ определенной
экспрессии.
§ 266. Психологические корни эллипсиса. Для того
чтобы понять все это, нужно постараться определить психо­
логические корни эллипсиса, исходя из того, что он во всех
случаях является проявлением фактов мысли; иначе мы не
сможем устранить одно серьезное недоразумение. Дело
в том, что такие случаи, как p't-etre < peut-etre или velo<
<velocipede, прямо не имеют ничего общего с эволюцией
типа serment «клятва» < serement и larcin «кража» < larrecin; последние могут быть объяснены действием «фонети­
ческого закона», а первые связаны с другими причинами.
Безусловно, фонетические законы тоже должны иметь ка­
кие-то основания в психике людей; именно потому, что эта
сторона вопроса до сих пор остается, по сути дела, совер­
шенно неисследованной, изучение звуков языка и их раз­
вития пока еще не может считаться — каким бы смелым ни
показалось это утверждение — подлинно лингвистической
дисциплиной. Фонетические изменения, непосредственно
восходящие к фактам мысли, становятся достоянием фо­
нетики языка и элементами нейтрального произношения
лишь в том случае, когда они входят в широкий речевой
обиход и теряют всякую связь с мыслью (см. § 132), то есть
после того, как породившие их психологические причины
318

забываются. Возможно и даже несомненно, что в ряде слу­
чаев эллипсисы, обусловленные психологическими факто­
рами, получая широкое распространение и теряя свой сим­
волический смысл, в свою очередь породили некоторые типы
стяжений, сводимые к фонетическим законам, особенно если
эллипсис первоначально имел место в каком-нибудь очень
употребительном слове или сочетании. Однако эта сторона
вопроса уже непосредственно не относится к нашей теме.
Что же касается самих психологических факторов, то
эллипсис, по-видимому, может объясняться, во-первых,
нерешительностью или колебаниями говорящего, что ведет
к неполному, отрывочному выражению мысли, во-вторых,—
стремлением к наименьшей затрате сил и, наконец,
в-третьих, — воздействием интенсивной эмоции.
§ 267. Неполное выражение мысли. Может случиться,
что в момент, когда говорящий выражает свою мысль,
последняя еще не окончательно сформировалась или же
говорящий по той или иной причине сам прерывает выска­
зывание, не доведя его до конца; тут возможно, например,
столкновение между двумя волевыми импульсами, в резуль­
тате чего высказывание становится колеблющимся.неуверенным: например, Je veux bien, settlement, voila... C'est que...
enfin soit, mais...~ «Да нет, я не возражаю... только вот...
Дело в том, что... ну ладно, скажу прямо, но...» и т.д. Зна­
менитое вергилиевское Quos ego ~ «то, что я...» представляет
собой следствие внезапной остановки, вызванной противо­
положным волевым импульсом; это то, что обычно назы­
вают н е д о м о л в к о й . Само собой разумеется, что
тут нет эллипсиса в том смысле, в каком мы его опреде­
лили выше; скорее мы здесь имеем дело с фактами индиви­
дуальной мысли, проявляющимися в индивидуальных и
более или менее патологических отклонениях от нормы;
во всех этих случаях неполнота высказывания четко осо­
знается слушателем или читателем, и он мысленно воспол­
няет пробел или по крайней мере стремится это сделать. Но
так как все в языке может получить символическое значе­
ние, бывают случаи, когда эллипсис, вызванный колеба­
ниями говорящего или внезапным обрывом высказывания,
становится настоящим косвенным выразительным средст­
вом. Так, иногда, желая определить достоинство или недо­
статок чего-нибудь, человек не находит достаточно вырази­
тельного и достаточно энергичного слова, в результате чего
319

голос обрывается на высокой ноте в тот самый момент,
когда искомое определение должно было бы быть произне­
сено; так, например, говорят: Il fait un froid...~«Холод...»;
C'est d'une beaute... ~ «Красоты...» и т. п.; однако в конце
концов язык присваивает себе эту схему неполного выска­
зывания и придает ей определенное символическое значе­
ние, оттенок интенсивности, так что в современном языке
говорят Il fait un froid... и C'est d'une beaute.., даже не
затрудняя себя поисками определения; эллипсис перестал
ощущаться, а аффективная интонация, выражающаяся
в подъеме голоса, стала простым показателем интен­
сивности; это косвенное выразительное средство в чистей­
шем виде, и оно подлежит стилистическому исследованию,
ибо выражает а ф ф е к т и в н ы й
оттенок интенсив­
ности.
Такого рода эллипсис может иметь также и «социальное»
происхождение, то есть порождаться представлением гово­
рящего о собеседнике или вообще о каком-то другом лице;
говорящий может на ходу изменить или оборвать свое вы­
сказывание из сдержанности, не желая обидеть собесед­
ника, высказав свою волю или свою мысль в чересчур ка­
тегорической форме, и т. д. Так возникли многочисленные
эллиптические конструкции, выражающие условия или
предположения, например, Si vous croyez... «Если вы так
думаете...» или Si tel est votre desir... ~ «Если вы так хо­
тите...», в которых мы еще склонны восстанавливать глав­
ное предложение; однако во фразах типа Si vous veniez
faire un tour avec moi? ~«A что если нам с вами пойти про­
гуляться?» — то есть «Я вам предлагаю пойти погулять
со мной» — такое восстановление пропущенного уже не
делается: эллипсис создал синтаксическую «модель», вы­
ражающую определенную форму желания или воли; и
так как этот синтаксический оборот обладает эмоциональ­
ной окраской, стилистика включает его в число исследуе­
мых ею косвенных выразительных средств.
§ 268. Эллипсис, порождаемый стремлением к наимень­
шей затрате сил, В эллиптических образованиях этого типа
какая-то часть слова или выражения становится символом
всего содержания в целом, а остальная часть становится
ненужной и в результате отпадает.
Некоторые лингвисты считают, что стремление к наи­
меньшей затрате сил не оказывает сколько-нибудь замет320

ного влияния на развитие языка; этот взгляд основывается
в первую очередь на недоразумении; стремление к наи­
меньшей затрате сил — это не элементарная лень, свойст­
венная речевой практике, а принцип экономии, дающий
возможность легче достигнуть поставленной цели путем
упразднения промежуточных звеньев. Кроме того, не сле­
дует забывать, что различные языковые тенденции нахо­
дятся в постоянном противоречии друг с другом, и вполне
естественно, что в ряде случаев стремление к наименьшей
затрате сил сдерживается противоположными тенденциями;
большинство примеров, которые обычно приводят в ка­
честве возражения, не устояло бы перед тщательным все­
сторонним анализом с учетом только что приведенных ар­
гументов.
В самом деле, ведь если бы мы каждый раз должны были
выражать свои мысли во всей полноте и с указанием всех
существующих между ними взаимосвязей, то речевое обще­
ние между людьми стало бы невозможно. Человеческий ум
постоянно стремится к замене громоздких скоплений рече­
вых фактов более краткими лингвистическими символами,
что в некоторой степени напоминает алгебру, заменяющую
буквенными обозначениями конкретные величины, полное
наименование которых отняло бы слишком много времени.
По сути говоря, имя есть не что иное, как подобного рода
знак, освобождающий от необходимости повторять всякий
раз описание предмета или понятия; восходя к истокам
лексики, наука почти всегда обнаруживает в словах свер­
нутые определения предметов.
Иногда все это происходит на наших глазах: слова за­
рождаются и окончательно оформляются, так сказать,
путем уменьшения объема., Так, в один прекрасный день
человек изобретает экипаж, приводимый в движение не
лошадью, а особым движущим механизмом, заключенным
в самой повозке; кому-то приходит в голову назвать это
изобретение voiture automobile «самодвижущийся экипаж»;
в этот момент создатель термина не думает о словах, он
просто предлагает определение; говоря voiture automobile,
он полностью осмысливает внутреннюю форму прилага­
тельного auto «сам, само»; mobile «движущийся, движимый,
подвижный», и, таким образом, его мысль можно передать так:
«экипаж, который двигается сам, без посторонней помощи».
Но по прошествии некоторого времени никто уже не думает
об определении, и словосочетание становится лексической
321

единицей (§ 77 и сл.)- И тут на сцену выступает стремление
к наименьшей затрате сил: слово voiture упраздняется,
a automobile становится «представителем» всего сочетания;
затем в свою очередь слово automobile начинает казаться
слишком громоздким, и, отбрасывая два последних слога,
его превращают в auto. Возможно, что язык остановится
на этом, так как дальнейшее сокращение пошло бы в ущерб
ясности. Однако мы знаем случаи, когда целое слово
превращается в одну букву: теперь во Франции никто уже
не говорит Compagnie des chemins de fer de Paris a Lyon
et a la Mediterranee «Компания железных дорог Париж—
Лион — Средиземное море»; говорят la compagnie de
P.L.M. или просто P.L.M.
Почти все французские сложные слова обязаны своим
происхождением искажению целых сочетаний: un passe­
partout «отмычка» — это une cle qui passe partout «ключ,
который проходит повсюду», то есть годный ко всем замкам;
о том, что это сочетание превратилось в лингвистический
знак, то есть в слово, свидетельствует тот факт, что, произ­
нося его, никто уже не думает о значении passe и partout.
В других аналогичных случаях никто даже не помнит слов,
которые когда-то служили связующим звеном между двумя
частями сложного слова (например, pension-famille «семей­
ный пансион»; это также признак единства понятия.
Таким же образом появляются на свет слова с так назы­
ваемым обособившимся смыслом (см. § 39), например,
declaration «объяснение» из declaration d'amour «объяснение
в любви».
Эллипсис не щадит даже целых фраз, в этом можно убе­
диться на примере множества синтаксических оборотов
(Il est plus savant que moi «Он более сведущ, чем я» и т. п.
Si j'etais riche! «Если бы я был богат!» и т. д.). Однако все
эти явления, столь важные сами по себе, интересуют нас
лишь при наличии в них того или иного экспрессивного зна­
чения. А это вполне возможно.
Например, бывает так, что эллипсис порождает слово
или выражение, свойственное не общеупотребительной речи,
а лишь той или иной обособленной среде; такой речевой
факт может быть профессиональным термином, жаргонным
словом и т. п.; в этом случае он будет обладать социальной
окраской. Так, velo < velocipede и auto < automobile еще
не полностью вошли в общий язык и будут сохранять неко­
торую социальную окраску до тех пор, пока не станут
322

употребительны в любой среде и в любых обстоятельствах.
У школьников есть привычка комкать таким образом на­
звания уроков; так, mathematiques превращается в mat,
geographie — в geo, gymnastique — в gym, и т. д. и т. п.;
однако эти сокращения не выходят за пределы школьного
жаргона и, следовательно, вызывают четкое представление
о соответствующей среде. Школьники говорят также les
grands «большие», то есть старшеклассники вместо les
eleves de la grande classe «ученики старшего класса», un
nouveau «новенький» вместо un nouvel eleve «новый ученик»—
все эти обозначения также социально окрашены. Эллипти­
ческие выражения вроде sous-off' «унтер» вместо sous-officier «унтер-офицер, младший офицер» или mar-chef вместо
marechal-des-logis-chef ~«старший сержант» (в артиллерии
и кавалерии) неминуемо вызывают представление об ар­
мейской жизни, потому что они всецело принадлежат
солдатскому жаргону.
§ 269. Эллипсис, порождаемый эмоцией. Эта категория
эллипсиса нам уже знакома (см. выше, § 262). Эмоция, за­
хватывая целую группу слов и придавая ей восклицатель­
ную интонацию, может заставить забыть значение отдель­
ных элементов словосочетания; тогда в речи отразятся
только вершины, кульминационные пункты всего выраже­
ния. Предположим, что дана фраза: Comment se fait-il
que vous soyez ici? ~«Как случилось, что вы оказались
здесь?»; под влиянием чувства удивления, радости, страха,
одним словом, какой-нибудь эмоции, это логическое в ос­
нове своей высказывание может вылиться в сжатую вос­
клицательную форму: Comment? Vous ici? «Как? Вы здесь?».
Именно поэтому фразеологические сочетания восклицатель­
ного характера (§ 262) почти всегда выступают в эллип­
тической форме (ср. Pas possible! ~«He может быть!»
«Это очень удивительно!»; A la bonne heure! ~«Отлично!
В добрый час!» «Я очень рад этому» и т. д.)
Таким образом, ясно, каково на наш взгляд значение
каждой из трех категорий эллипсиса для стилистики. В то
время как первые две только одной стороной входят в
сферу наших интересов, эллипсисы, относящиеся к послед­
ней категории, то есть обусловленные чувствами, представ­
ляют собой прямые и постоянные проявления тех элемен­
тов мысли, которые лежат в основе всего нашего исследова­
ния. Но не следует забывать, что различные факторы,
323

описанные выше тожe могут способствовать возникнове­
нию эллипсиса; в особенности нельзя забывать, что нас
интересует не происхождение различных фактов эллипсиса,
а исключительно их символическое и экспрессивное зна­
чение.
В кратком теоретическом очерке нельзя коснуться всех
частностей и оттенков; для того чтобы иметь возможность
отнести их к тем или иным общим аспектам явления, кото­
рые здесь рассмотрены, необходимо исследовать конкрет­
ные факты.

ЧАСТЬ

СЕДЬМАЯ

РАЗГОВОРНЫЙ
И ФАМИЛЬЯРНАЯ

Глава

ЯЗЫК
РЕЧЬ

I

Краткое содержание. Структура разговорной речи опреде­
ляется основными свойствами п с и х о л о г и и с р е д н е г о
н о с и т е л я я з ы к а , а также насущными потребностями
п о в с е д н е в н о й ж и з н и , необходимостью для каждого
носителя языка о б м е н и в а т ь с я м ы с л я м и и поддер­
живать с о ц и а л ь н ы е с в я з и с другими людьми. В основе
своей разговорный язык имеет с у б ъ е к т и в н ы й , к о н к р е т ­
ный и э м о ц и о н а л ь н ы й характер; эти свойства не всегда
обнаруживаются в полной мере — иногда проявление их в речи
сдерживается в соответствии с тем, каково представление гово­
рящего о других лицах. Разговорному языку свойственна осо­
бая, присущая ему о б р а з н о с т ь , в нем широко исполь­
зуются а ф ф е к т и в н ы е к о с в е н н ы е с р е д с т в а . Инди­
видуальная эмоция стремится всемерно у с и л и т ь выражение
мысли, а соображения социального порядка стремятся смяг­
ч и т ь его. Разговорная речь представляется нам ф а м и л ь ­
я р н о й главным образом в силу того, что она вызывает пред­
ставление о соответствующей среде.
Выше, в § 247, мы разъяснили, с какой точки зрения мы
собираемся изучать разговорный язык и почему этому посвя­
щена последняя часть нашего исследования; однако наша
точка зрения станет еще ясней, если мы попытаемся охарак­
теризовать, во-первых, п с и х о л о г и ч е с к и е з а к о ­
н о м е р н о с т и , определяющие характер разговорного
языка; во-вторых, основные его свойства, связанные с этими
его закономерностями, и, в-третьих, сумму с р е д с т в ,
при помощи которых эти свойства воплощаются в речи.
Такой подвод потребует постоянного сопоставления с
общим языком, который можно определить как нёйтраль326

ный и безличный аспект разговорного языка и который тем
самым вполне пригоден для выявления специфики интере­
сующей нас формы речи.
По этому поводу небесполезно напомнить, что в этой
части речь идет о подлинно разговорном, живом языке,
а не о тех разнообразных опосредованных формах, которые
являются продуктом более или менее сознательной пред­
намеренной переработки разговорной речи; мы, в частности,
совсем не затрагиваем так называемые «устные» формы пись­
менного языка (речи, проповеди, лекции, беседы, дискус­
сии, язык всевозможных собраний и съездов и т. п.— см.
§ 226). На наш взгляд, разговорный язык представляет
собой с п о н т а н н о е выражение всех тех мыслей, кото­
рые так или иначе связаны с р е а л ь н о й
повсед­
н е в н о й ж и з н ь ю ( § 215) в самом прямом смысле этого
слова; иначе говоря, мы оставляем в стороне всякое спеку­
лятивное выражение мысли, то есть любое высказывание,
выражающее мысль только ради нее самой.
А. Основные тенденции и свойства
§ 270. Психологические и социальные факторы. Пере­
числим важнейшие факторы, которые, на наш взгляд, опре­
деляют специфические свойства разговорного языка.
Во-первых, это существование некоего среднего пси­
хического склада, психологии среднего носителя языка
(см. §§ 7, 195 и сл.); ее основные черты имеют преимущест­
венно негативный характер; она характеризуется в первую
очередь ограниченностью и несовершенством, которые
находят свое наиболее постоянное проявление в повседнев­
ной речи в силу свойственной ей быстроты и непосредствен­
ности высказывания. Таким образом, разговорная речь —
это не язык избранной части общества, а язык масс; он
отражает психологию большинства, а не отдельных выдаю­
щихся личностей; ниже мы попробуем доказать, что даже
те, кого талант или образование возвышает над средним
уровнем, снова волей-неволей опускаются до него в про­
цессе неизбежного общения со всеми прочими носителями
языка, когда речь идет о вещах, касающихся повседневной
жизни.
Во-вторых, разговорный язык определяется теми об­
щими п о б у ж д е н и я м и, которые в условиях повсед326

невной жизни заставляют людей высказывать свои мысли
и чувства; все эти побуждения так или иначе сводятся к
человеческим п о т р е б н о с т я м в самом широком
смысле этого слова.
В-третьих, нельзя не указать на необходимость добить­
ся быстрого п о н и м а н и я со стороны собеседника, при­
чем Такого понимания, которое соответствовало бы личной,
жизненной заинтересованности говорящего, ц е л и , пре­
следуемой высказыванием; эта необходимость является тем
более насущной, что в большинстве случаев сама мысль
и ее выражение рождаются почти одновременно.
Наконец, в-четвертых, имеется такой фактор, как с оц и а л ь н ы е у с л о в и я , они вытекают из разнообра­
зия взаимоотношений между людьми; мы уже рассматри­
вали этот вопрос в § 220 и сл. и еще вернемся к нему ниже.
Картина усложняется благодаря тому, что, как и сле­
довало ожидать, все эти факторы действуют совместно, ино­
гда в одном и том же, а иногда в противоположных направ­
лениях, так что обусловленные ими экспрессивные факты
чаще всего являются производными нескольких психоло­
гических тенденций. Тем не менее мы, как всегда, будем
стремиться найти в каждом отдельном случае «экспрес­
сивную доминанту» речевого факта, которая определяет
его основной характер и тем самым дает возможность выде­
лить психологический фактор, преобладающий в мысли.
§ 271. Основные свойства. При изучении подлинно
разговорной речи прежде всего бросается в глаза с у б ъ ­
ективный, конкретный и эмоциональ­
н ы й характер выражаемой ею мысли. Рассмотрим подроб­
нее эти свойства.
А. Живая речь по самой сути своей не может быть объек­
тивной. Рядовой носитель языка еще как-то может попы­
таться сформулировать чистую идею или объективное суж­
дение, когда у него есть на то время; но при необходимо­
сти быстро и непосредственно выразить свою мысль это
ему почти совершенно недоступно; будучи, так сказать,
захвачен врасплох, он физически не имеет времени, чтобы
«очистить» свою мысль от субъективной оболочки, обволаки­
вающей ее в момент зарождения, ибо в зачаточном состоя­
нии мысль неотделима от породившего ее сознания и выде­
ляется из него лишь постепенно, в целом ряде сменяющихдруг друга вариантов. Отсюда следует, что чаще всего мы
327

высказываем не мысли и не суждения о вещах, а лишь наши
впечатления от них.
К этому следует добавить, что в огромном большинстве
случаев мы пользуемся разговорным языком, чтобы выска­
зать отнюдь не чистые идеи и суждения, а мысли, непос­
редственно связанные с повседневной жизнью (которая,
однако, не сводится целиком к материальной жизни!).
Человеческое существование не строится на основе фило­
софского принципа primum vivere, deinde philosophari*;
если бы можно было хотя бы приблизительно подсчитать,
какую роль играет чистая мысль в мозговой деятельности
человечества, то оказалось бы, что спекулятивное мышление
представляет собой своего рода гипертрофическую функ­
цию мозга; средний человек мыслит, чтобы существовать,
а не существует, чтобы мыслить. Чаще всего мы высказы­
ваем наши нужды, потребности, желания (все в прямом,
общепонятном смысле слова); иначе говоря, почти все, что
мы высказываем, связано с реальной повседневной жизнью
нередко тонкими, но всегда прочными нитями, так что
даже самые отвлеченные вещи предстают в речи пропущен­
ные сквозь призму наших нужд, потребностей и желаний
в смутном свете субъективного восприятия.
Но если непосредственная живая мысль всегда имеет
глубоко личный характер, из этого не следует, что раз­
говорный язык есть лишь сумма индивидуальных речевых
манер; сделать такой вывод — значило бы, с одной стороны,
смешать выражаемое с выразительными средствами, а с
другой стороны, что еще хуже, смешать изучение данного
Состояния языка с изучением его развития. В принципе
язык дает возможность выразить самые интимные, глубоко
личные душевные движения лишь теми средствами, которые
понятны языковому сообществу,— иначе он не был бы язы­
ком; наши мысли и чувства принадлежат нам, но средства
их выражения — общее достояние. Само собой разумеется,
мы оставляем в стороне художественную речь и научный
язык, равно как и те случаи, когда говорящий намеренно
строит свою речь так, чтобы его не поняли. То, что индиви­
дуальные речевые манеры оказывают постоянное давление
на язык всего сообщества,— неоспоримый факт; но как
только любое индивидуальное отклонение принимается
хотя бы ограниченной группой людей, оно перестает быть
* Сначала жить, а затем философствовать (лат.).
328

индивидуальным. Конечно, грань между этими двумя ка­
тегориями фактов на самом деле не является столь четкой;
предлагаемое нами разделение — это не более чем абстрак­
ция, но абстракция методологически необходимая.
Б. Той же субъективностью непосредственной живой
мысли объясняется и «конкретность» разговорного языка.
Рядовому носителю языка чужда абстракция (см. § 195),
и если по трезвому размышлению он ещё может выразить
свою мысль в абстрактной форме, то в спонтанной речи он
инстинктивно избегает всякой отвлеченности; напряжение
мысли, которого требует от говорящего всякий психический
акт, уводящий сознание от чувственного мира, несовместимо
с необходимостью быстро сформулировать высказывание.
Кроме того, абстрактное выражение потребовало бы такого
же усилия со стороны слушающего и тем самым воздвигло
бы препятствия непосредственному взаимопониманию; по­
этому говорящий, инстинктивно избегая таких препятствий,
избегает и той формы речи, которая могла бы их поро­
дить.
В. Наконец, разговорный язык всегда в большей или
меньшей степени эмоционален. Выше мы попытались дока­
зать, что ни одна мысль, имеющая отношение к повседнев­
ной жизни, не может быть целиком объективной и логиче­
ской; но, с другой стороны, всякая субъективная мысль, ко­
торая ни в малейшей степени не окрашена чувством или
эмоцией, целиком принадлежит рассудку и не может быть
выражена спонтанной речью. Конечно, конкретные носи­
тели языка могут очень существенно отличаться друг от
друга по степени эмоциональности или рассудочности своей
натуры, однако и в этом вопросе проявляется коллективный
характер интересующих нас тенденций: жизненная необ­
ходимость быстрой и полной передачи мысли ведет к урав­
ниванию индивидуальных особенностей; говоря о вещах,
относящихся к повседневной жизни -и стоящих вне сферы
чистого мышления, даже самый логически мыслящий чело­
век вынужден пользоваться общераспространенными сред­
ствами, отвечающими психологии среднего носителя языка,
потому что инстинктивно он чувствует, что эти средства
наиболее действенны; в частности он чувствует, что аффективная речь —это лучший способ внушить свою мысль со­
беседнику.
Эти соображения логически приводят нас к вопросу о
влиянии лиц, посторонних говорящему, на спонтанную речь:
329

каким образом эти лица влияют на формирование инди­
видуального выражения мысли?
§ 272. Роль других лиц в речевом оформлении индиви­
дуальной мысли. То, что на индивидуальную речь влияют
различные обстоятельства, внешние по отношению к гово­
рящему, не подлежит никакому сомнению, и именно по­
этому язык представляет собой в первую очередь общест­
венное явление, несмотря на житейский и в значительной
степени личный характер большинства предметов высказы­
вания. Однако раскрыть в нескольких словах природу и
сущность этого влияния очень трудно, потому что сообра­
жения, которые можно привести по этому поводу, покажут­
ся или слишком простыми, или слишком сложными.
А. Так, справедливо будет указать в числе других фак­
торов на необходимость донести до собеседника свою мысль.
Каждый прекрасно понимает, что он пользуется речью
не для того, чтобы говорить с самим собой и не только ради
самого себя; но, с другой стороны, донести до собеседника
свою мысль не так-то просто. Прежде всего восприятие
мысли в разговорном языке должно быть быстрым, мгно­
венным, иначе оно вообще не состоится или окажется
бесполезным. Но это еще не все: в реальной повседневной
жизни донести до собеседника свою мысль значит еще и
другое; тут речь идет не только о чисто логическом, объек­
тивном понимании, какого требует, например, доказательство геометрической теоремы; конечно, такое позитивное
понимание необходимо и для самых обычных, даже баналь­
ных идей, и то, что оно совершается,— это величайшее чудо,
поскольку понимание должно быть мгновенным, иначе оно
окажется бесплодным; однако главное не в этом: всякий
подлинный разговор —это схватка; это, не борьба двух
умов — соперниками выступают две личности в целом:
одно «я» стремится восторжествовать над другим. Даже в
самой невинной и самой мирной беседе всегда затрагиваются
жизненные интересы собеседников, потому что каждый из
них всегда вкладывает в нее что-то личное, будь то реальная
заинтересованность, осознанное желание или чистый ин­
стинкт, неосознанный импульс, неопределенное чувство;
рискуя навлечь на себя упреки в преувеличении, мы ска­
жем, что во всяком спонтанном выражении мысли так или
иначе проявляется инстинкт самосохранения. Стоит лишь
немного понаблюдать над фактами, чтобы убедиться в од330

ном: говорящий почти всегда стремится донести до слуша­
теля и навязать ему не столько логическое содержание
мысли, сколько ее субъективную сторону, и э т о д а ж е
тогда, когда
речь
вовсе
не и д е т о
каких-нибудь
реальных
интересах, а
самому говорящему его мысль
пред­
ставляется
вполне
объективной.
Итак, обмен мыслями (мы не говорим идеями) — это
борьба; но раз есть борьба, следовательно, есть препят­
ствия, которые необходимо преодолеть. Эти препятствия
значительны и возникают с каждым произносимым словом;
однако, поскольку они психологического порядка и бла­
годаря повседневной речевой практике не осознаются
говорящим, их подлинный характер обычно ускользает
от наблюдения. Чаще всего говорящий оказывается жертвой
своеобразной иллюзии: он представляет себе эти препятствия
в смутно символическом облике, персонифицирует их и
относит на счет слушающего, хотя многие из них кроются
в нем самом или в характере того, что-он хочет сказать.
Еще более иллюзорным является инстинктивно возникаю­
щее убеждение, что собеседнику свойственны все основные
черты среднего психологического склада; хотя люди обыч­
но не отдают себе отчета в том, что судят о других столь
упрощенно, сама тенденция от этого не перестает действо­
вать и особенно ярко сказывается в следующем весьма любо­
пытном явлении: все мы используем в своей речи языковые
средства, порожденные психическим складом среднего
человека.
Б. Однако представление говорящего, о других лицах
играет не только эту» роль в речевом оформлении мысли.
До сих пор мы предполагали, что субъективное начало
преобладает в выражении и стремится вытеснить из него
все остальные элементы; а то, что чуждо личности говоря­
щего, инстинктивно рисуется ему как препятствия, которые
нужно преодолеть, чтобы его «я» предстало перед собесед­
ником во всем блеске и своеобразии. Однако может случить­
ся также, что в сознании говорящего возникнет представле­
ние о каком-то другом лице или других лицах с присущими
ему или им социальными признаками, и это оказывает на
характер речи совершенно особое влияние. Читатель знает,
что мы имеем в виду (см. §§ 9, 220 и сл.): во-первых, у гово­
рящего возникает более или менее четкое ощущение, что
собеседник принадлежит к определенной с р е д е (чаще всего
331

в том весьма широком и весьма упрощенном значении этого
слова,:которое, мы раскрыли выше, в § 224 и сл.); в связи с
этим субъект инстинктивно пытается установить, какого
рода отношения могли бы сложиться между ним и собесед­
ником и, следовательно, какая форма речи могла бы соот­
ветствовать характеру этих отношений,— последнее зави­
сит от того, принадлежат ли собеседники к одной и той же
среде или к разным общественным кругам. Бессознательный
учет всех этих обстоятельств определяет степень непринуж­
денности или, наоборот, скованности речи со стороны гово­
рящего.
Преобладание субъективного начала, преобладание пред­
ставления о других лицах — таковы два полюса, между
которыми колеблется разговорная речь (ср. § 11); к этим
двум основным тенденциям сводятся все разнообразные и
частично противоположные факторы, влияние которых
мы обнаруживаем в спонтанной речевой деятельности.
Задача анализа — выявить те и другие; их взаимодействие
проявляется как своеобразная борьба за преобладание
и в этом смысле разговорный язык довольно верно отражает
реальную жизнь.
Рассматривая эти факторы с точки зрения экспрессивной
системы, мы приходим к выводу, что именно они обусловли­
вают тот общий «разговорный» тон, с которым мы сразу же
сталкиваемся в любой непосредственной беседе. Ниже мы
постараемся определить его важнейшие черты, однако эти
экспрессивные
с в о й с т в а , непосредственно
вытекающие из только что описанных психологических и
социальных тенденций, не следует смешивать с э к с п р е с с и в н ы м и с р е д с т в а м и , при помощи которых
они выражаются в языке; мы знаем — этому была посвя­
щена вся шестая часть,— что выразительные средства от­
нюдь не связаны непременными причинно-следственными
связями с типами экспрессии, которые они призваны вопло­
щать в речи.
Б. Типы экспрессии
§ 273. Разговорный язык избегает абстракции/Если
человеческий ум в своей повседневной деятельности, мгно­
венно рождая мысль, редко поднимается до подлинной
абстракции-; если, с другой стороны, абстракция является
332

малоэффективным средством для достижения взаимопони­
мания, то вполне естественно, что разговорный язык отве­
чает этой психологической тенденции определенными чер­
тами своей выразительной системы. Действительно, раз­
говорному языку почти не свойственна отвлеченность.
Для того чтобы выразить отвлеченные идеи, он постоянно
изыскивает какие-то точки соприкосновения с чувственным
миром, прибегает к с р а в н е н и я м и о б р а з а м ,
хотя и не таким, какие характерны для художественной
литературы,— там они почти всегда осознаны, обдуманы
(даже если они, казалось бы, целиком порождены вдохно­
вением), развёрнуты (см. § 206) — одним словом, искусствен­
но созданы; а среднему носителю языка чуждо сознательное
творчество как в литературе, так и в языке. Подобно тому
как нельзя назвать ни одной народной песни, которую бы
действительно создал народ, точно так же невозможно
найти ни одной сознательно сочиненной обдуманной и раз­
вернутой метафоры, действительно принадлежащей языку
широких масс. С другой стороны, как только такие метафоры
становятся всеобщим достоянием, они немедленно теряют
свой первоначальный характер, оказываются скомканными,
усеченными, уподобляясь тем самым обычным образам раз­
говорной речи. Последним свойственна краткость, собран­
ность, броскость; они заимствуются обычно из тех областей
чувственного мира, которые непосредственно близки гово­
рящему; в основе их лежат поверхностные, общие и часто
неточные наблюдения (§§ 19, 195 и сл.); такие образы дей­
ствуют на чувства не в меньшей, если не в большей степени,
чем на воображение; мы относим их к аффективному типу
(ср. § 202 Б). Так, в разговорном языке можно сказать
echauffer les oreilles букв. «нагреть уши» в смысле «рассер­
дить» и fermer le beс a qn «заткнуть глотку» — букв. «за­
крыть клюв» в значении «заставить замолчать»; говорят
также, не понимая как следует смысла этих метафор: avoir
la tete pres du bonnet ~«быть вспыльчивым»— букв. «иметь
голову под самым колпаком», prendre ses jambes a son cou
«задать стрекача»—букв. «заложить ноги за шею», payer
rubis sur l'ongle ~ «заплатить все до копейки»—букв.
«заплатить так, что последняя капля останется на ног­
те», и т. д. и т. п. Обычно такие выражения называют
«фамильярными»; мы, однако, знаем и в дальнейшем
еще раз убедимся, что это не внутреннее присущее им
свойство, а социальная окраска, обусловленная тем, что
333

эти обороты вызывают у слушающего представление об
определенной среде.
§ 274. Выражение субъективных и аффективных элемен­
тов мысли. Вполне естественно, что разговорный язык, так
же как и мысль, отражающая реальную повседневную жизнь,
носит субъективный и аффективный характер. В самом деле,
ведь эти качества по существу неотделимы друг от друга, и,
таким образом, мы можем сказать, что фамильярная речь
представляет собой, если можно так выразиться, субъектив­
ный и аффективный аспект общего языка, рассматривая
последний как совокупность фактов устной речи, отражаю­
щих реальную повседневную жизнь абсолютно безлично, с
нулевой экспрессией (см. § 214 и cл.). Наиболее ярким
проявлением аффективного характера разговорного языка
является постоянное использование косвенных вырази­
тельных средств (§ 256); пристрастие разговорного языка к
этого рода средствам объясняется тем, что прямые средства
(то есть слова и словосочетания) слишком насыщены логи­
ческими элементами и поэтому не могут вполне удовлетво­
рять потребностям выражения индивидуальных чувств.
Косвенные средства настолько типичны для разговорной
речи, что только здесь их можно успешно наблюдать в
естественной функции; все, что дает нам в этом отношении
письменный язык, в особенности художественная речь,—
не более чем подделка и подражание. Мы приведем неболь­
шую серию примеров, на которых читатель сможет убедиться
в этой особенности разговорного языка; все косвенные сред­
ства, употребленные в этих фразах, общепонятны и обще­
употребительны; это лишний раз доказывает, что даже са­
мая интимная и самая эмоционально окрашенная мысль
выражается при помощи средств общедоступного языка,
а не прибегает к сугубо индивидуальным формам речи.
Предположим, что в обычном разговоре кто-нибудь ска­
жет с максимально неэкспрессивной интонацией: Paul
est tres bon «Поль очень добрый»; хотя мы знаем Поля и
сами восхищаемся его добротой, эта фраза нас только уди­
вит и нисколько не взволнует. Почему? Потому что она не
похожа на «настоящую» разговорную; мы настолько при­
выкли, что чувства примешиваются абсолютно ко всему,
что мы слышим вокруг, и настолько хорошо знаем средства
их речевого выражения, что удивляемся отсутствию вся­
кого следа эмоции во фразе. Мы были бы больше удовлет334

ворены, если бы та же фраза была произнесена с аффективной интонацией (например, с ударением на tres), то есть
если бы она сопровождалась косвенным экспрессивным
средством, выражающим восхищение или признательность,
короче говоря,— индивидуальную оценку, личное впечат­
ление. Однако эмоциональное наполнение мысли может
быть передано не только при помощи интонации: нередко
к логическому скелету фразы добавляются «восклицатель­
ные слова»: Oh, oui! Paul est tres bon! «О, да! Поль очень
добрый!»; такую же роль могут сыграть некоторые средства
аффективного синтаксиса (§ 253 и cл.): Que Paul est bon!
«Какой Поль добрый!»; возможен и эллипсис: Paul est
d'une bonte! ~ «Поль такой добрый!» или Се bon Paul!
~«Добрый Поль!» (§ 269); наконец, под влиянием эмоцио­
нального порыва может измениться конструкция фразы —
получится так называемая «дислокация»: Il est si bon, се
Paul! «Он такой добрый, этот Поль!». Незачем перечислять
здесь все возможные экспрессивные варианты, порождаемые
вторжением чувства; нам важно было Отметить два момента:
во-первых, основу всех приведенных вариантов составляют
косвенные выразительные средства и, во-вторых, все эти
варианты, несмотря на глубоко личный характер выража­
емой мысли, лишены каких-либо черт индивидуальной ре­
чевой манеры и принадлежат к общенародному языку.
§ 275. Выражение социальных аспектов мысли. Выше мы
говорили уже о том, что в области разговорного языка
другие по отношению к говорящему лица, в первую очередь
слушатель или слушатели, собеседник или собеседники игра­
ют двойную роль в формировании высказывания. Иногда
говорящий воспринимает их как воплощение препятствий,
которые он должен преодолеть, чтобы донести свою мысль
до сознания этих лиц; в других случаях они воспринимаются
говорящим сами по себе и выступают как факторы, опреде­
ляющие изменения, которые претерпевает высказывание.
Чтобы показать первый из двух. аспектов, достаточно
напомнить читателю все те выразительные средства, которые
использует разговорный язык, для того чтобы подготовить,
возбудить и поддержать внимание собеседника; сюда отно­
сятся восклицания (например,
Tenez, regardez la-bas!
~«Стойте, посмотрите-ка туда!»), вводные слова, «затычки»
и повторы (например, Cela, voyez-vous, поп, e'est impossible!
«Ну, нет, это, видите ли, невозможно!»; Ah ca! voyons,
335

dites donc, est-ce que, par hasard, vous vous moquez de moi?
~Вот как! Но послушайте, скажите, вы, случайно, не
смеетесь надо мной?»), всевозможные синтаксические сред­
ства, в первую очередь особые конструкции, позволяющие
расчленить мысль, чтобы вернее донести ее до сознания собе­
седника. Все эти факты требуют особого изучения и могут
быть разъяснены только при анализе выразительных средств
разговорного языка, о которых мы будем говорить ниже.
Второй аспект рассматриваемого нами явления гораздо
важнее: именно в нем заключается социальный (в узком
смысле слова) характер разговорного языка. Субъективное
начало постоянно стремится довести выражение до крайних
пределов интенсивности, но в большинстве случаев этому
препятствуют сдерживающие факторы социального поряд­
ка, которые находятся в постоянном противоречии с инди­
видуальными чувствами и сводят порой их выражение до
более скромных пределов, иногда даже ниже среднего уров­
ня экспрессии. Нам достаточно дать лишь количественную
характеристику каждой из этих тенденций: под влиянием
индивидуальных чувств сознание говорящего стремится к
п р е у в е л и ч е н и ю в выражении мысли; такая ги­
перболизация имеет чисто субъективное происхождение и
отчетливо аффективный характер; когда же на сцену высту­
пает социальный императив, выражение оказывается с м я г ­
ч е н н ы м ; такое смягчение, обусловленное социальными
факторами, также имеет аффективный характер; оно тоже,
хотя и по-иному, воздействует на чувства. Дальнейшие
рассуждения напомнят, быть может, читателю то, что было
сказано в §§ 182—184 относительно степеней интенсивности
экспрессивных фактов; однако, если тогда мы говорили
о собственной эмоциональной окраске, то сейчас речь идет
о социальном аспекте проблемы и о вытекающей из него
социальной окраске фактов разговорной речи.
§ 276. Преувеличение, свойственное разговорному языку,
характеризуется тем, что оно постоянно стремится к аб­
солюту, не избегает нелепостей и в своих речевых проявле­
ниях всегда имеет аффективный характер. Мысль, порож­
денная той или иной жизненной потребностью, в своей
основе не может быть чисто логической, а преувеличение,
к которому говорящий прибегает для того, чтобы внушить
собеседнику свою мысль или привлечь его внимание, не
может достигнуть своей цели, если оно не воздействует на
336

чувства. Чаще всего мы преувеличиваем бессознательно
и очень редко замечаем, насколько эти преувеличения бы­
вают абсурдны; вдумаемся, до какой степени нелогичны
такие высказывания, как Il fait le plus beau temps du monde
букв. «Стоит самая прекрасная в мире погода», On ne peut
rien imaginer de plus laid «Нельзя представить себе ничего
более уродливого», On etouffe ici ~«Здесь задохнуться
можно», букв. «Здесь задыхаются», Je veux bien etre pendu
si j'y.comprends quelque chose «Пусть меня повесят, если я
хоть что-нибудь в этом понимаю», и т. д. В огромном боль­
шинстве случаев никто не воспринимает такие преувеличе­
ния в буквальном смысле; мы ощущаем только экспрессив­
ную окраску выражения, что собственно, и является целью,
которую ставит перед собой говорящий. Безусловно, разные
люди воспринимают эти вещи очень по-разному, однако это
не ставит под сомнение реальность самой тенденции. Вот
еще несколько примеров. Преувеличение чаще всего встре­
чается в разговорных обозначениях количества и интен­
сивности (ср. §§ 180—1.81). Разговорная речь не только избе­
гает точных оценок; даже те выражения, которые могут
считаться преувеличенными, не удовлетворяют говорящего,
если они недостаточно аффективны. Вместо того чтoбы ска­
зать Donnez-moi un реи de lait, tres реи, extremement pen
de lait, presque pas ~ «Дайте мне немного молока, совсем не­
много, крайне мало, почти совсем без молока» и т. д. — все
эти выражения, логически рассуждая, могли бы показаться
достаточно интенсивными, — рядовой носитель языка пред­
почитает совершенный абсурд, говоря: un rien, moins que
rien букв. «ничего, меньше, чем ничего» или же прибегает
к аффективным метафорам, основывающимся на чисто
детских ассоциациях (une larme, un soupcon, un nuage, une
idee доcл. «слезу, подозрение, облачко, мысль» и т. п.).
Свойственная разговорной речи страсть преувеличи­
вать, как и следовало ожидать, порождает множество идио­
матических выражений, которые можно найти, если речь
идет о французском языке, в любом сборнике галлицизмов;
эти обороты дают возможность сделать одно поучительное
сопоставление. Как уже было указано в § 84, наши совре­
менные языки выражают идею интенсивности при помощи
особого типа фразеологических сочетаний (ср. un ennemi
irreconciliable «непримиримый враг», un froid glacial
~«леденящий холод», diametralement oppose «диаметрально
противоположный», refuser categoriquement «категорически
337

отказать» и т. п.); однако для разговорного языка это все
слишком абстрактные формулы, хотя, если вдуматься, в
них уже присутствует солидная доза преувеличения; раз­
говорная речь предпочитает сравнения и метафоры: чтобы
сказать dormir d'un profond sommeil «спать глубоким сном»
или dormir calmement «спокойно спать», фамильярная фразе­
ология дает нам несколько вариантов: dormir a poings
fermes букв. «спать со сжатыми кулаками», dormir comme
une soupe букв. «спать, как суп», dormir sur les deux oreilles букв. «спать на обоих ушах» и т. п.; сравните еще ob­
server un profond silence «соблюдать полное молчание»
(письменный язык) и ne pas souffler mot ~«рта не раскрыть»
(фамильярное выражение), se consumer dans l'inquietude
«сгорать от беспокойства» и se faire du mauvais sang «пор­
тить себе кровь».
Страсть к преувеличению проявляется с особой интенсив­
ностью в тех случаях, когда эмоциональный порыв не сдер­
живается никакими соображениями, обусловленными
присутствием других лиц или представлением о них. Чело­
век, : ставший жертвой какого-нибудь противозаконного
действия, сдерживаясь, будет квалифицировать его как
incorrect «неправильное», irregulier ~«недопустимое», abusif ~«самочинное»; дав волю своему возмущению, он,
скажет: injustifiable ~«непостижимое», indigne «недостой­
ное», inique «несправедливое»; если же он дойдет до руга­
тельств (а бранные слова часто бывают типичными образцами аффективного преувеличения), то назовет это действие
уже не иначе, как salete ~«подлость», «низость», crasse
~«пакость», canaillerie ~«гадость», cochonnerie «свинство».
Эти слова не выражают прямо и непосредственно идею неза­
конного действия, но интенсивность эмоции вообще всегда
затемняет и отодвигает на задний план оттенки смысла;
чем выше и н т е н с и в н о с т ь
выражения,
тем н е о п р е д е л е н н е е его
логический
с м ы с л . Именно поэтому большинство бранных слов и
ругательств может употребляться в самых различных ситу­
ациях, нисколько не теряя своей выразительности.
Таким образом, мы видим, что преувеличение полностью
отвечает естественным и социально обусловленным тен­
денциям разговорной речи. Однако обороты, содержащие
гиперболу, быстро стираются, теряют свою экспрессию;
такие выражения, как J'etait a cent lieues de m'y attendre
букв. «Я был за сто лье от того, чтобы ожидать этого»,
338

Je n'en voudrais pas pour un empire, pour tout l'or du monde
~«Да предложи мне за это целое царство, все золото света —
я бы все равно не взял», Je voudrais etre a cent pieds sous
terre ~«Я готов сквозь землю провалиться» — букв. «хотел
бы очутиться на сто футов под землей», не могут долго со­
хранять свою живую образность; дистанция между выраже­
нием и действительностью слишком велика; в конце концов
человек восстанавливает правильное соотношение между
тем, что он говорит или слышит и тем, что он (или его собе­
седник) думает при этом на самом деле. В результате разго­
ворный язык вынужден непрерывно усиливать существую­
щие выражения и создавать новые — получается своего
рода бег на месте. В этом отношении нет ничего более пока­
зательного, чем история у т в е р д и т е л ь н ы х и от­
р и ц а т е л ь н ы х ч а с т и ц . Очень трудно сказать
«да» или «нет», которые выражали бы чистое утверждение
или чистое отрицание без малейшей примеси чувства; а
если чувство преобладает в высказывании, оно толкает на
преувеличение. Французские отрицательные частицы поп
«нет», pas «не», point ~«совсем не», которые в современном
языке лишены всякой аффективной окраски, этимологи­
чески восходят к весьма интенсивным выражениям, которые
означали pas une seule chose доcл. «ни одной вещи», pas
un seul pas «ни шагу», pas meme un point «ни даже точки».
Так как эти отрицания потеряли всякую экспрессию, язык
прибегает к другим средствам, чтобы удовлетворить свою
потребность преувеличивать (ср. например, On n'y voit
goutte~ «Не видно ни зги», Il n'y a pas ame qui vive «Нет
ни одной живой души», pas un chat «ни одной собака» —
дoсл. «кошки», cela ne fait pas l'ombre d'un doute «тут нет
и тени сомнения». Именно эти мелкие факты лучше всего
показывают, что такое в сущности экспрессивная система,
то есть система аффективных категорий, стремящихся во­
плотиться в речи; так как язык непрерывно развивается, та
или иная эмоциональная потребность все время заставля­
ет создавать новые выразительные средства, чтобы заме­
нить те которые потеряли способность выполнять свои
прежние функции и приобрели новое значение.
§ 277. Смягчение в разговорном языке. Как мы видели,
в разговорном языке говорящий преувеличивает, чтобы
навязать свою мысль слушателю, и, наоборот, смягчает
свои выражения, щадя собеседника; приспособление к сре339

де (§ 223) почти всегда сопровождается смягчением как
мысли, так и ее выражения. Этот психический процесс,
протекающий чаще всего неосознанно, состоит в том, что
говорящий подавляет свой эмоциональный импульс и так
же бессознательно подбирает из всех возможных выражений
те, которые наиболее соответствуют ситуации. Это самоогра­
ничение и этот подбор диктуются социальными чувствами,
вытекающими из характера отношений между собеседника­
ми, при условии если они знают друг друга недостаточно
близко и между ними существуют те или иные общественные
преграды. Что же касается характера самих чувств, то они
сводятся к элементарному страху—чувству самому постыд­
ному и в то же время столь естественному для цивилизо­
ванного человека, ибо от взаимоотношений с другими ли­
цами зависит сохранение общественного ранга говорящего;
в выражении такого рода чувств всегда присутствует из­
рядная доля лицемерия и лжи — в этом легко можно убе­
диться на примере так называемых формул вежливости,
если, конечно, они не выражают искреннее уважение или
благожелательность. Однако в отношении всех этих воп­
росов между людьми существует молчаливое согласие;
нас удивляет только преувеличенная, явно неискренняя
вежливость, а обычные формы приняты всеми и всеми вос­
принимаются как нечто должное; если бы мы каждый раз
отдавали себе отчет в том, что мы говорим, все бы очень
скоро убедились, что даже простейшие формы обществен­
ного бытия несовместимы с ходячей моралью. С другой
стороны, инстинкт самосохранения создает иллюзию, будто
общество держится на принципах морали, ибо общественное
бытие порождает определенный свод «приличий»; на самом
деле эти приличия представляют собой чистые условности,
и если они не являются пережитками религиозных веро­
ваний, то в основе их лежит самое обычное лицемерие. Эти
тенденции воплощаются в языке в форме запретов, «табу»:
некоторые предметы и некоторые действия считаются не­
приличными, и, по молчаливому согласию, их нельзя назы­
вать прямо, а можно выразить только обиняком, путем пе­
рифраз и иносказаний; отсюда пошло (по крайней мере
в новых языках) подавляющее большинство э в ф е м и з ­
м о в . Чтобы дать читателю наглядное понятие об этом
явлении, предоставим ему самому угадывать подлинный
смысл следующих оборотов: se soulager «облегчиться»,
recevoir un coup de pied a l'endroit ou le dos perd son nom
340

~ «получить пинок в то место, откуда ноги растут» (букв.
«где спина теряет свое 'название»), etre dans une situation
interessante «быть в интересном положении» и т. п.
Наиболее показательные примеры смягчения обнару­
живаются в тех случаях, когда выражаемая мысль является
социально опасной, то есть когда говорящий выносит ка­
кие-то нелестные суждения о других лицах, обвиняя их в
нечестности, непорядочности, лжи и т. п. Предположим,
что вас кто-то обманул; в откровенном разговоре вы назвали
бы этого человека filou, «мошенник», canaille «сволочь»
или fripouille прохвост»; но у вас, возможно, есть основа­
ния его щадить, и тогда вы ограничитесь тем, что обвините
его в бестактности («indelicatesse») или скажете, что он
недобросовестный («peu consciencieux») и бесцеремонный
(«peu scrupuleux») человек. «Бывает опасно бросить комунибудь в лицо Menteur! ~ «Лжец!» — приходится сказать:
Се que vous avancez la n'est pas tout a fait exact «To, что вы
утверждаете, не вполне точно», и даже слово contre-verite
~«несоответствие истине», ханжество, достойное Тартюфа,
часто кажется слишком резким.
Но, как мы ещё убедимся ниже, не словарные особен­
ности составляют подлинную специфику разговорного
языка: основные его тенденции проявляются главным обра­
зом в косвенных выразительных средствах. В частности,
говоря о преувеличении и емягчении, в первую очередь
надо указать на употребление в этой функции различных
восклицаний и вообще таких слов и оборотов, точный смысл
которых определяется только интонацией (см. § 261 и cл.):
Так, в вариациях на тему Je ne crois pas се que vous dites
«Я не верю тому, что вы говорите», разговорный язык;
используя прямые средства аффективного преувеличения,
подскажет нам такие фразы, как Vous me la baillez belief
~«Да что вы меня дурачите!», Elle est bien bonne! ~ «Наш­
ли дурака!»; а косвенные средства дадут нам: Allons donc!
~«Ну, да!», Ah! са, поп, par exemple! ~ «Ну, это уж, по­
ложим, нет!», Oh la la! ~ «Ха-ха!» A d'autres!~Бpoсьтe!»,
Ah! bien, vrai!~ «Ну, да, правда?» и т. п. Легко убедиться,
что вторые эмоциональнее первых. Чтобы выразить ту
же мысль в смягченной форме, можно сказать: En etes-vous
bien sur? «Вы вполне в этом уверены?», Vous croyez? «Вы так
думаете?», Vous trouvez? «Вы находите?», Permettez moi
d'en douter «Позвольте мне усомниться в этом» — это все
будут прямые средства; можно сказать и иначе: A vrai
341

dire... Voila... Ma foi, vous savez... Нm!..~«По правде
сказать... Видите ли... Право же, знаете... Гм!..»—
В этом случае мы имеем дело с косвенными средствами весьма;
деликатного свойства, потому что все они предполагают
совершенно особую интонацию, описать которую здесь не
представляется возможным.
Впрочем, надо сказать, что смягчение проделывает ту
же эволюцию, что и преувеличение, и это естественно, так
как в сущности оно является преувеличением «наизнанку».
Формулы вежливости и приличия стираются, точно так же
как преувеличенно резкие выражения и бранные слова, и
язык вынужден затрачивать новые усилия, чтобы заполнить
пробелы выразительной системы. Так, формула вежливо­
сти s'il vous plait «пожалуйста», букв. «если вам угодно»,
первоначально весьма экспрессивная, теперь уже недоста­
точна для подчеркнуто вежливого обращения, так что в
известных обстоятельствах, обращаясь к некоторым лю­
дям, просто невежливо сказать: Passez-moi le pain, s'il
vous plait! «Передайте, пожалуйста, мне хлеб!»; в таких
случаях говорят: Voudriez-vous me passer le pain ~«Не
можете ли вы передать мне хлеб?», Auriez-vous la bonte
de me passer... ~ «Будьте любезны, передайте мне...»,
Oserais-je vous prier de... «Осмелюсь ли я просить вас...»
и т. п. То же самое происходит с эвфемизмами, в частности
со словами и выражениями, служащими для того, чтобы
избежать прямого упоминания о смерти (известно, что в
цивилизациях европейского типа это вызывается не столько
суеверным страхом, сколько социальным табу); почти все
синонимы глагола mourir — это былые эвфемизмы (deceder ~«скончаться», defunter ~«упокоиться», trepasser
~«опочить» и т. д.). Однако они утратили этот оттенок, и
современный язык прибегает к таким смягченным выраже­
ниям, как Il s'est eteint «Он угас», Il s'est endormi «Он
уснул», Il n'est plus la ~«Его больше нет», Il nous a quitte «Он оставил нас», Il est parti (pour un monde meilleur)
«Он отошел (в лучший мир)» и др.
§ 278. Фамильярная речь. Все эти наблюдения не пре­
тендуют на полноту — это не более чем отдельные наброски
к обширному исследованию; но и они убедительно доказы­
вают, что подлинно разговорный язык обладает своими спе­
цифическими свойствами и что последние вытекают из пос­
тоянных тенденций и потребностей человеческого бытия.
342

Действительно любой обрывок разговора показывает, что
в разговорном языке есть что-то особенное, чего не найдешь
в других формах речи. Чтобы понять эту общую разговор­
ную тональность, необходимо сначала рассмотреть те сред­
ства при помощи которых она создается; однако, не до­
жидаясь результатов такого исследования, обозначим уже
сейчас эту совокупность типов экспрессии термином «ф ам и л ь я р н а я окраска» и посмотрим, в каком отношении
разговорный
я з ы к может быть назван ф а м ильярной
речью.
Прежде всего необходимо договориться об объеме тер­
мина. Сочетания «фамильярное слово» и «фамильярный язык»
употребляются постоянна, но такая терминология в извест­
ной мере двусмысленна: можно подумать, что фамильяр­
ность — это внутреннее свойство фамильярного выражения
и его естественная функция, в то время как на самом деле
она является социальной окраской, то есть результатов
представления об определенной среде; чаще всего это имеет
место в тех случаях, когда какая-нибудь типично разговор­
ная особенность речи выступает слишком ярко или упот­
ребляется не к месту; Люди, употребляющие фамильяр­
ную речь, делают это отнюдь не ради собственного удоволь­
ствия, а сама она кажется гораздо менее фамильярной в
порождающей ее среде, чем в какой-либо иной. В §225, Б
мы установили, что в обычных жизненных обстоятельствах
непринужденная спонтанная речь наблюдается там, где
между собеседниками нет никаких общественных преград.
Именно вне этих условий разговорный язык ощущается
как фамильярный, но не в силу своих внутренних свойств,
а просто потому, что он напоминает множество обстоятельств
повседневной жизни, которые мы связываем с ним бесчис­
ленными нитями ассоциаций. Следовательно, он должен
отражать ее основные черты; но ведь в повседневной жизни
редко встречается подлинное величие и благородство —
что бы там ни говорили, в основе своей она груба и мате­
риальна; поэтому форма речи, которая очень точно ее отра­
жает, не может избежать -вульгарности, прозаичности.
Если какое нибудь слово или выражение- особенно четко
ассоциируется с этой низменной стороной повседневного
бытия, оно уже в силу этого приобретает негативный отте­
нок; последний, однако нимало не вытекает из обычной
функции разговорного языка, а является особой социальной
окраской. Точно так же следует расценивать комические
343

оттенки, которые кажутся внутренне присущими фамиль­
ярным выражениям; комизм, как правило, возникает толь­
ко тогда, когда выражение употреблено не к месту, в ре­
зультате неудачного приспособления говорящего к среде
(см. § 229 и cл.); на этом же контрасте основаны и литера­
турные эффекты, которые возникают при употреблении
разговорных оборотов в художественном произведении.
Итак, ни в коем случае нельзя забывать, что стили­
стика изучает именно социальную окраску разговор­
ного языка, его способность вызывать представление о
соответствующей среде; и если здесь мы стараемся охарак­
теризовать эту форму речи главным образом в ее естествен­
ной функции, как мы уже сделали однажды в отношении
специальной терминологии и художественной речи, то это
лишь для того, чтобы лучше показать, как на ней может
отразиться «пересадка» в иную среду. Нужно помнить
также, что фамильярная окраска разговорной речи очень
изменчива и многообразна; лучше всего изучать её с той
же точки зрения, с которой ее рассматривает средний но­
ситель языка, то есть с точки зрения к о л и ч е с т в е н ­
н о й и с о ц и а л ь н о й ; мы уже видели (§ 225 Б), что
рядовые носители языка представляют себе все фамильярные
оттенки упрощенно, в виде нисходящего ряда — от собст­
венно фамильярной речи к просторечью и от просторечья —
к арго; при этом они в большинстве своем приписывают этим
оттенкам социальное значение.

Глава

II

ВЫРАЗИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА
Краткое содержание. Разговорному языку присущ особый
с л о в а р ь , формирующийся на основе общих принципов
словообразования; некоторые замечания об образовании п р ил а г а т е л ь н ы х. Разговорная речь постоянно тяготеет
к в о с к л и ц а н и ю , и и н т о н а ц и я играет в неб
значительную роль. Разговорный синтаксис существует по­
стольку, поскольку существует синтаксис общего языка, но
отличается от него существенными особенностями. В соответст­
вии с различными тенденциями разговорного языка cвойствен­
ные ему синтаксические конструкции обнаруживают склонность
344

к д и с л о к а ц и и ; однако на самом деле синтаксические
связи выражены в них особыми средствами; удельный вес
каждого из этих средств; интонационные средства, местоимен­
ная антиципация и анафора, особый синтаксический словарь.
Разговорный синтаксис мало известен науке, потому что его
пытаются изучать при помощи тех же логических приемов,
что и синтаксис общего языка, тогда как на самом деле
его можно целиком объяснить только при помощи психо­
логического анализа и стилистических методов. Это обнару­
живается, в частности, при изучении тех приемов, посред­
ством которых субъективные и объективные элементы выска­
зывания распределяются во фразе.

Прежде чем перейти ко второй части раздела о разго­
ворном языке, необходимо еще раз со всей решительностью
подчеркнуть: т о и л и и н о е
экспрессивное
средство
никогда
не
служит
для
выражения только одной
определен­
ной
категории
экспрессивных
ф а кто в (§ 250). Поэтому мы не станем удивляться, когда уви­
дим, что самые различные и даже противоположные типы
экспрессии порой принимают в речи сходные формы; внеш­
няя форма речевого факта еще не дает оснований судить о
его стилистическом значении. С другой стороны, мы вовсе
не намереваемся дать здесь описание, хотя бы и непол­
ное, выразительных средств разговорного языка; наша
цель состоит в том, чтобы на основании разбора нескольких
характерных явлений наметить пути для будущего исследо­
вания.
§ 279. Лексические средства; слова и выражения. Всем
известно, что разговорный язык располагает богатым сло­
варем, который наслаивается на лексику общего языка;
в глазах большинства людей именно этот особый словарь
составляет специфику фамильярной речи. Само понятие
фамильярности чаще всего связывают со словами и выраже­
ниями, которые в силу их способности вызывать представ­
ление об определенной среде кажутся нам живописными,
забавными, комическими или же непристойными, вульгар­
ными, грубыми. Ниже мы увидим, что подлинное своеобра­
зие разговорного языка не только в этом, однако начать
наш разговор о выразительных средствах лучше всего
именно с лексики, так как она легче поддается наблюдению
345

и анализу. При изучении слов разговорного языка мы при­
меним метод идентификации и сопоставления, лежащий в
основе всего нашего исследования; в каждом отдельном
случае задача состоит в том» чтобы найти соответствующее
по смыслу, но стилистически нейтральное слово общего
языка; так, выражение une voix bredouillante (ср. русск.
«у него каша во рту») противопоставляется une voix
indistincte ~ «невнятная речь», des remontrances sempiternelles ~«вечные попреки» — des remontrances perpetuelles
~«непрерывные попрёки» и т. д.; однако очень важно при
этом учитывать контексты и ситуации, в которых изучае­
мые слова и выражения выступают в наиболее естествен­
ном виде; как мы уже видели, эти ситуации необходимо
связаны с повседневной жизнью в ее самых простых и
конкретных проявлениях.
Что касается фразеологии, то тут мы могли бы с неболь­
шими оговорками рекомендовать исследователю сборники
так называемых идиоматических выражений, так как пос­
ледние в большинстве своем относятся к фамильярной речи.
К сожалению, само понятие идиоматики (того, что по от­
ношению к французскому языку называется «галлицизмом»)
настолько расширилось, что в наше время большинство
пособий такого типа включает в себя все «оригинальные»
и «характерные» явления языка; поэтому подобные сбор­
ники не могут служить готовыми собраниями фамильяр­
ной фразеологии и сами требуют критического изучения
(не лишенного, впрочем, интереса), цель которого — отде­
лить подлинно разговорные выражения от всех остальных.
Так, в книге Ф. План, на стр. 161, рядом с такими обо­
ротами, как opiner du bonnet ~«думать чужой головой,
поддакивать», mettre la puce a l'oreille ~«сидеть как на
иголках», etre tout cousu d'or (il est tout cousu d'or ~«y него
денег куры не клюют») и т. п., имеющими типично фамиль-.
ярную окраску; мы находим выражения типа d'ordinaire
«обычно», etre de l'opposition ~«быть против чего-либо»,
принадлежащие к общему языку, и даже preter l'oreille a
(une proposition) ~«прислушаться к какому-либо предложению» и mettre opposition a (un projet) ~«высказать, свое
несогласие с (каким-либо проектом)»,— эти последние имеют
отчетливо книжный характер. В подобных сборниках рядом
значатся Il est en danger de mort «Он подвергается смертель-:
ной опасности», Il у va de sa vie «Дело идет о его жизни»
и Il risque sa peau «Он рискует своей шкурой»; все три выра346

жения означают одно и то же, однако первое принадлежит
к общеупотребительной речи, второе имеет книжный характер, а третье — весьма фамильярно. Приходится только
жалеть, что мы не располагаем словарями разговорного
языка, которые с и с т е м а т и ч е с к и указывали бы
соотношение между фамильярной лексикой и лексикой
общего языка; такая система позволила бы полностью из­
бежать смешения разных типов лексики.
§ 280. Общие принципы фамильярного словообразования.
Однако своеобразие разговорного словаря заключается
не столько в самих словах и выражениях, сколько в тех
общих типах словообразования, которые наблюдаются в
фамильярной лексике.
Мы уже выяснили, почему разговорный язык не может
удовлетвориться тем или иным теоретически равнозначным
словом общего языка; посмотрим теперь, как же формиру­
ются его собственные лексические ресурсы. Возьмем в
качестве примера прилагательные. Чистое прилагательное
всегда склонно к логике и абстракции, так как оно. обозна­
чает признак, свойство, качество, достоинство или недос­
таток: именно такие прилагательные свойственны понятий­
ному языку и общеупотребительной речи; как мы уже ви­
дели (§ 237), немало их содержится и в специальной терми­
нологии. Однако все подобные абстрактные образования
противоречат духу разговорной речи; причины этого нам
уже известны (см. §§270 и 272): с одной стороны, абстракция
требует значительного умственного напряжения; она не
способствует взаимопониманию или, во всяком случае, быст­
рому доведению мысли до сознания собеседника; так как
абстрактное слово не затрагивает воображение и чувства.
Поэтому такие прилагательные, как petit «маленький»,
grand «большой», haut «высокий», bas «низкий», beau «кра­
сивый», gros «толстый», maigre «худой» и им подобные, сами
по себе недостаточно выразительны и эмоционально не вос­
принимаются слушателем; с другой стороны, абстрактные
прилагательные обедняют разговорный язык в. выполнении
его социальной функции потому что они обозначают дос­
тоинства и недостатки слишком прямо и определенно;
нетрудно представить себе как отреагирует ваш собеседник,
если вы назовете его в глаза неискренним (faux), уродливым
(laid), лживым (trompeur), непорядочным (deloyal) и лице­
мерным (hypocrite) человеком; неудобно также, говоря
347

о самом себе, употреблять такие эпитеты, как «добродетель­
ный» (vertueux), «честный» (honnete) и т. п.
Итак, при помощи каких же средств разговорный фран­
цузский язык эмоционально выражает все эти качества и
смягчает слишком резкие обозначения достоинств и недо­
статков? Во-первых, он создает прилагательные-неологизмы
или заимствует их из других слоев речи; мы знаем, например,
что разговорный язык нередко пополняется жаргонными
словами, которые проникают в него через арго (см. § 240);
так, прилагательное chic ~ «шикарный» вытесняет elegant
~«элегантный», epatant ~«потрясающий»— excellent «пре­
восходный» и т. д.; а прилагательное loufoque «чокнутый»
является типичным примером жаргонного слова, которое
еще не вышло за пределы арго.
Однако, что еще интереснее, разговорный язык, следуя
общим типам словообразования, наделяет свойствами при­
лагательных такие слова и выражения, которые в принци­
пе этими свойствами не обладают. Но для того, чтобы понять
этот процесс, необходимо освободиться от формальносхоластического представления о частях речи; иными сло­
вами, в данном случае нужно рассматривать как прилага­
тельное любое слово или выражение, которое логически
играет ту же роль, что «чистое» прилагательное bon в соче­
таниях Paul est bon «Поль добрый» и le bon Paul «добрый
Поль»; например: Paul est bon garcon ~«Поль — славный
малый-», Paul est un bon diable ~«Поль — хороший парень»,
Paul est un drole d'homme~ «Поль — забавный малый»,
Cet animal de Paul~«Эта скотина Поль» и т. д. Наши пос­
ледующие рассуждения основываются именно на таком,
расширенном толковании термина
«прилагательное»;
однако, если читатель думает, что это расширение поня­
тия неправомерно, мы можем слегка изменить постановку
вопроса: каким образом в разговорном языке выражаются
категории о п р е д е л е н и я и
предиката?
§ 281. Образование фамильярных прилагательных. Во
французском языке имеются следующие способы образова­
ния этой стилистико-грамматической категории:
1. Прилагательное заменяется наречием или адверби­
альным оборотом; так, можно сказать: Voila qui est bien,
qui n'est pas mal «Вот это хорошо, неплохо» вместо C'est
joli; или Il n'est pas a la hauteur «Он не на высоте» вместо
348

Il est incompetent ~«Он несведущ»; этот тип словообразо­
вания, по-видимому, служит в основном для смягчения.
2. Общеупотребительное прилагательное сохраняется,
но в субстантивированной форме; так, Vous etes un imper­
tinent ~«Вы нахал» звучит фамильярнее и резче, чем Vous
etes impertinent ~«Bы нахальны»; однако это явление ни в
коем случае нельзя смешивать с полной субстантивацией
прилагательных (например, un pauvre «бедняк», un blesse
«раненый», un malade «больной»).
3. Общеупотребительное прилагательное дополняется
существительным, которое не играет самостоятельной роли
и служит лишь для того, чтобы связать абстрактное понятие,
выражаемое прилагательным, с конкретным предметом.
Это очень распространенный случай; сюда относятся такие
формы, как C'est une bonne personne, c'est un bon homme,
un bon garcon, un bon enfant, un bon diable ~«Это добрый
человек, славный малый, хороший парены и т. п. Если же при
этом сочетание теряет артикль, оно почти окончательно
переходит в разряд чистых прилагательных; так, например,
говорят: Il est bonhomme, il est bon diable ~«Он добряк»;
Il est trop bon enfant, ce vieux! ~«Слишком он добродушный,
этот старик!».
4. Прилагательное заменяется существительным; вместо
того, чтобы сказать cet enfant est joli, mignon ~«Это
хорошенький, милый ребенок», часто говорят: Cet enfant
est un bijou, un amour ~«Это сокровище, прелесть, а не
ребенок» или C'est un amour d' enfant~ «He ребенок, а
прелесть». Желая выразить мысль, что такая-то вещь очень
красива или очень привлекательна, можно сказать: C'est
une perfection, un delice, un reve ~«Это совершенство,
наслаждение, мечта». Здесь же нередко обнаруживаются и
фамильярные образы, которые, как мы знаем, все имеют
аффективный характер (ср. § 202 Б); например, C'est une
poule тоиilleе «Это мокрая курица» в значении Il n'est
pas energique «Он неэнергичен, вял» или C'est la cinquieme
roue d'un char «Он нужен, как телеге пятое колесо» вместо
Il est inutile Юн бесполезен» и т. п.
5. Путем сочетания двух предыдущих типов получаются
такие выражения, как Un grand diable d'homme ~«Длин­
ный черт» в значении un homme de grande taille «че­
ловек высокого роста»; une bonne pale d'homme ~ «добрей­
шая душах вместо un homme tres bon «очень добрый
человек».
349

6. Вместо прилагательного употребляется существитель­
ное в родительном падеже; здесь также имеет место сравне­
ние с предметами чувственного мира: un temps de chien
«собачья погода», une faim de loup «волчий голод» и т. п.
Тут мы подходим к границе адъективных образований;
конечно, анализируя такие выражения, как Il п'а que la
peau et les os «У него только кожа да кости» или Il а unе
araignee au plafond~«У него не все дома», мы обнаруживаем
в результате идентификации то или иное качество (худоба,
безумие), но при этом теряем связь с грамматической кате­
горией прилагательного - известно, что синтаксическим
признаком прилагательного является то, что оно употреб­
ляется после глагола-связки etre или присоединяется не­
посредственно к существительному. Таким образом, эти
формы выходят за пределы чисто лексикологического ис­
следования, намеченного нами в данном параграфе, что,
однако, не мешает им ровно в такой же степени отражать
(а это самое главное) основные тенденции разговорного
языка. Аналогичные наблюдения, наконец, могут быть сдела­
ны также над наречиями и адвербиальными оборотами.
§ 282. Восклицательная лексика. Это еще не все: очень
интересное и оригинальное исследование можно посвятить
восклицательной лексике и фразеологии. Эта тема была уже
затронута в разделе о косвенных выразительных средствах
(см. часть VI, §261 и cл.); теперь нам остается только доба­
вить, что почти все выразительные средства этой категории
присущи именно разговорному языку. Обычно восклица­
тельные частицы никак не принимаются в расчет при обу­
чении языку; с нашей точки зрения это совершенно непра­
вильно; как мы установили выше (§ 261 и cл.), эти речевые
факты поддаются точной идентификации и обладают вполне
реальной экспрессивной окраской; если же они трудно уло­
вимы и с трудом поддаются анализу, то это еще не основание,
чтобы исключать их из поля зрения учащихся. Для чело­
века, который стремится глубоко овладеть языком, ощущать
экспрессивное значение восклицания fi! вряд ли менее
важно, чем знать смысл слова degout (fi! Cela me degoute!
«Это мне противно!»); при анализе текста разговорного
характера объяснить все экспрессивные оттенки восклица­
ния allons! не менее важно, чем выявить логический смысл
частицы donc в литературном тексте; наконец, экспрессив­
ные значения разговорного фразеологизма par exemple
350

(который выражает изумление, негодование и т. п.) ничуть
не менее важны и интересны, чем его логический смысл
«например». Но если обычные слова и фразеологизмы не­
трудно объяснить при помощи логических определений,
то восклицательная лексика требует более тонких методов;
как мы уже видели, она стоит на грани между п р я м ы м и
и косвенными
выразительными
с р е дс т в а м и , причем ближе ко вторым, чем к первым; таким
образом, сам материал подводит нас к изучению косвенных
выразительных средств, характерных для разговорного
языка.
Косвенные выразительные средства
§ 283. Восклицательные средства. Одной из самых харак­
терных черт разговорного языка является, как мы уже
видели выше (§ 271 В), его постоянное стремление к эмо­
циональному выражению мысли; на системе выразительных
средств это сказывается двояко: с одной стороны, аффектив­
нее содержание не может быть передано только словами
(мы имеем в виду слова без интонации, так как последняя
является внелексическим выразительным средством); из
этого мы можем даже вывести закономерность: р о л ь
с л о в в в ы с к а з ы в а н и и у м е н ь ш а е т с я , про­
порционально увеличению роли
чув­
с т в а . С другой стороны, как мы показали в § 8, эмоци­
ональное выражение мысли всегда тяготеет к восклицанию
(в самом широком смысле этого термина); отсюда следует,
что разговорный язык должен в основе своей иметь воскли­
цательный характер; и это действительно так. Раскроем на
примерах обе стороны вопроса.
Вы рассказываете охотничью историю, где кто-то стре­
ляет из ружья; говоря на чисто понятийном языке, вы бы
сказали: Le chasseur epaula, visa, et le coup partit «Охотник
вскинул ружье, прицелился, и раздался выстрел». Однако
ваше высказывание не будет подлинно разговорной фра­
зой, если вы не произнесете его хотя бы с минимально
выразительной интонацией; если же ваше воспоминание о
выстреле сопровождается сильной эмоцией, то чисто по­
вествовательная форма вас не удовлетворит, и вы так или
иначе прибегнете к восклицанию, например: Le chasseur
epaula, visa, et paf! le coup partit «Охотник вскинул ружье,
прицелился, и — бах! — раздался выстрел».
351

Другой пример: такое предложение, как C'est beau
«Это красиво», станет подлинно разговорной фразой только
в том случае, если интонация эмоционально «прокомменти­
рует» суждение; и, если эмоция достаточно сильна, во фразе
обязательно появятся восклицательные частицы:
Ah!
que c'est beau!, Dieu! que c'est beau! «О, как красиво!»,
«Боже, как красиво!» и т. п. На первый взгляд логический
вариант высказывания почти не отличается от аффективных,
но на самом деле разница между ними очень велика: в воск­
лицательной частице эмоция находит материальную точку
опоры и, достигнув наивысшего напряжения, может цели­
ком вытеснить логическое содержание высказывания —
из всей фразы останется только восклицание, все прочее
же будет подразумеваться на основании контекста и ситу­
ации (см. серию примеров из § 8). В этом подлинное назна­
чение восклицательных «слов», и не приходится удивляться
тому, что разговорный язык плодит их в великом множестве
и столь часто к ним прибегает.
С Другой стороны, у нас нет более эффективного средства
внушить свою мысль собеседнику и воздействовать на его
чувства, чем эмоциональная интонация и обусловленные ею
восклицательные формы речи; без них живой язык не был
бы живым, и даже чисто интеллектуальное общение между
людьми не могло бы осуществляться беспрепятственно.
Так, например, приказ не может не сопровождаться эмо­
циональным импульсом; такие предложения, как Venez!
«Подите сюда!» или Taisez-vous! «Замолчите!», не произве­
дут никакого эффекта и даже останутся непонятыми, если
их произнести без всякой интонации; если вам необходимо
привлечь внимание собеседника, вы ему скажете не просто
Regardez «Смотрите», a Tenez! regardez!~«Стойте, посмот­
рите-ка!»; такие восклицания часто возникают и посередине
фразы, поддерживая тем самым внимание слушателя (нап­
ример, Je vous, donnerai une correction, Oh! mais, une cor­
rection dont vous vous souviendrez!~«Я вас проучу, о,
я вас так проучу, что вы век помнить будете!»). Во всех этих
случаях говорящий, давая волю чувствам, эмоционально
комментирует, сам того не подозревая, свою мысль собесед­
нику.
§ 284. Синтаксис разговорного языка. Было бы весьма
странно, если бы разговорный язык не обладал особым син­
таксисом; действительно, с этой точки зрения он представ352

ляет целый ряд особенностей, которые столь же интересны,
сколь мало изучены. Разговорный синтаксис не изучают
главным образом потому, что не считают его достойным вни­
мания; от него старательно отгораживаются под тем пред­
логом, что в нем все «неправильно» — как будто для языко­
знания вообще существует понятие «правильности» и «не­
правильности», как будто этим предрассудком должен руко­
водствоваться в своей работе лингвист! Впрочем, читатель
сможет убедиться, что в приводимых ниже примерах нет
абсолютно ничего неправильного — все соответствует
норме. И дело, конечно, не в этом: просто наша грамматика
еще целиком находится в плену схоластической традиции;
есть еще немало мыслителей, которые воображают, будто
синтаксис можно изучать только на материале письменной
речи. Концепция, согласно которой все особенности разго­
ворного языка сводятся к солецизмам и варваризмам, уже
отжила свой век; и все же большинство людей, и притом
самых образованных, даже не догадывается, что, переходя
от письменной речи к устной, они переходят от одной грам­
матики к другой, хотя и та и другая одинаково принадлежат
французскому языку; это происходит настолько автомати­
чески, что люди склонны отрицать самый факт такого пере­
хода. Однако, если вглядеться повнимательнее, нетрудно
убедиться, что нет такой существенной части грамматической
системы, на которой никак не отражался бы этот переход,
обусловленный, как мы уже знаем, стремлением говорящего
приспособиться к среде (см. § 223). Когда мы пишем, мы
сплошь и рядом употребляем некоторые глагольные вре­
мена и наклонения, которых старательно избегаем в устной
речи, чтобы не прослыть педантами (сюда относится passe
defini «простое прошедшее» и, несмотря на все возражения
наших пуристов, имперфект сослагательного наклонения);
у одного и того же человека в зависимости от того, говорит
ли он или пишет, существенно меняется и конструкция фраз;
в обоих случаях он прибегает к сочинению и подчинению,
но средства языковой передачи этих категорий совершенно
различны, хотя и там и здесь он выражается на правиль­
ном французском языке. Более* того, факты показывают,
что письменная речь рано или поздно заимствует разговор­
ные синтаксические средства или создает свои по их образу
и подобию, так что в конечном счете пресловутая «норма­
тивная» грамматика целиком создается на базе грамматики
разговорной.
353

Однако неправильно было бы заключить, что мы полагаем,
будто между разговорным и «классическим» синтаксисом
лежит непроходимая пропасть; в пределах данного состоя­
ния языка такие резкие разрывы вообще не наблюдаются.
Если мы хотим представить себе вещи образно, нужно
прибегнуть к другому сравнению. Подобно тому как раз­
говорный язык рельефно выделяется на плоском фоне
общего языка, своеобразные черты разговорного синтак­
сиса отчетливо выступают на поверхность при сопостав­
лении с привычными формами книжного синтаксиса. Один
не может существовать без другого; разговорный синтак­
сис заимствует у нормативного все безличные и неэмоцио­
нальные выразительные средства, которыми он распола­
гает. Глупо было бы предполагать, что разговорная речь ни­
когда не прибегает к таким свойственным нормативному син­
таксису формам, как Venez, si vous avez le temps «Заходите,
если у вас будет время» или Nous ne sommes pas venus,
рагсе qu'il faisait mauvais temps «Мы не пришли, потому
что была плохая погода». В действительности разговорный
синтаксис находится совершенно в том же положении, что
разговорный язык в целом; последний стремится выйти
за пределы общеупотребительного словаря каждый раз,
когда тот не удовлетворяет его потребностям, и доволь­
ствуется лексическими ресурсами общего языка во всех
остальных случаях; это само собой разумеется, иначе об­
щение между разными социальными средами было бы не­
возможно. Как сказано выше, тенденции разговорной речи
проявляются в образовании особой лексики (ср. §279 и cл.),
но в равной степени они находят свое выражение и в специ­
фических синтаксических средствах.
Как мы имели случай убедиться, эти тенденции порож­
дают субъективную и в то же время эмоциональную форму
речи; поэтому и разговорный синтаксис необходимо изу­
чать с точки зрения основных особенностей того психи­
ческого склада, который отражается в разговорном языке;
этот синтаксис не поддается чисто логическому истолкова­
нию и принадлежит стилистике по крайней мере в той
же степени, что и грамматике. Тут возможно целое об­
ширное исследование, которое в свою очередь потребовало
бы коренного изменения методики; это изменение в общем
должно сводиться к замене грамматического п р а в и л а
лингвистическим з а к о н о м .
Мы не собираемся развивать здесь дальше идею такого
354

исследования: все последующие частные наблюдения призваны лишь подкрепить теории, изложенные выше.
§ 285. Дислокация. Возьмем такое предложение, как
Venez vite! «Скорее пойдите сюда!». Если идея быстроты
мыслится говорящим не рассудочно, а эмоционально, то
в высказывании слово vite из «логического» наречия,
уточняющего значение глагола venir, стремится стать воск­
лицанием, независимым от глагола; в этом случае оба слова
произносятся уже не вместе, а раздельно: Venez! vite!
«Подите сюда! Скорее!»; с точки зрения синтаксиса здесь
не одно предложение, а два; возможность перестановки
(Vite! venez!) доказывает, что они и мыслятся раздельно.
Это простейший пример того, что мы называем д и с л о к а ­
ц и е й ч л е н о в п р е д л о ж е н и я . По-видимому, она
является (по крайней мере во французском языке) одной
из самых характерных черт разговорного синтаксиса.
Возьмем теперь фразу, в которой это явление не наблю­
дается: Je n'ai, quant a moi, pas le temps de penser a cette
affaire «Что касается меня, то мне некогда думать об этом
деле». Конструкция вполне соответствует «норме» — это
логическое построение, все части которого связаны между
собой. Но годится ли такая логика для разговорного языка?
Если фраза подвергнется воздействию той или другой из
вышеописанных тенденций разговорной речи, сохранит
ли она в неприкосновенности свою форму? Вряд ли, так
как по сути своей она безлична и рассудочна; человек,
которому действительно важно сказать, что у него нет
времени на что-то, и который испытывает при этом хоть
какие-нибудь чувства, выразится иначе. Предположим,
что фраза произносится в состоянии крайнего раздражения;
посмотрим, до каких пределов может измениться ее кон­
струкция под влиянием этого чувства; можно предположить.
что высказывание примет такую форму: Du temps, moi?
Est-ce que j'en ai, seulement, pour у penser, a cette affaire?
~«У меня время? Да мне и подумать об этом некогда, о
вашем деле!» Конечно, это крайняя степень дислокации,
и мы сознательно прибегаем здесь к известному преувели­
чению, чтобы лучше разъяснить читателю самую суть дис­
локации.
Возьмем другой пример — в этом случае говорящий за­
интересован в том, чтобы решительно повлиять на своего
собеседника. Сама мысль в логической форме мoжет быть
355

выражена так: Vous ne pouvez pas songer serieusement a
une chose pareille ~«Вы не можете серьезно помышлять
о таком деле». А говорящий скажет, как бы вбивая молот­
ком свою мысль в голову собеседника: Une chose pareille!
Voyons! serieusement, у songez-vous? ~«Такое дело? Брось­
те! Нет, правда, неужели вы всерьез думаете об этом?».
Вообразим теперь третий случай: представление о собе­
седнике с в я з ы в а е т говорящего; последний хочет вну­
шить ему свою мысль осторожно, не задевая его самолюбия.
Исходная фраза Je ne sais si vous avez raison de vouloir
partir «He знаю, правы ли вы, что хотите уйти» уже сама
по себе содержит элемент смягчения (§ 277); логически (но
не «социально»!) все это значит: Vous avez tort de faire cela
«Вы поступаете неправильно!». Предположим, однако, что
говорящий хочет еще больше смягчить выражение,— в этом
случае обязательно появится дислокация: Vous voulez
partir; avez-vous bien raison? Voila... a vrai dire, je ne sais
trop! ~«Вы хотите уйти? Что ж, может быть, вы и правы...
Но только вот... откровенно говоря, я не уверен!»
Эти примеры ясно показывают, как изменяется конструк­
ция фразы под действием эмоции; логическая связанность
членов предложения между собой, которая как будто долж­
на была бы способствовать пониманию, на самом деле яв­
ляется препятствием непосредственному выражению мысли,
так как она сдерживает проявление чувств и волевых им­
пульсов. Под действием этих двух факторов составные
элементы высказывания обособляются друг от друга (по
крайней мере, внешне); само высказывание осуществляется
не равномерно, а толчками, так что слушатель воспринима­
ет не всю мысль сразу, а, если так можно выразиться, от­
дельными порциями. В результате этого процесса синтак­
сическая структура фразы преображается до неузнавае­
мости: дислокация приводит к тому, что границы между
фразами практически исчезают. Каждый из этих обособлен­
ных элементов высказывания несет свое экспрессивное
ударение и отделяется от соседнего короткой паузой;
каждый стремится стать самостоятельным предложением,
и каждое из этих эмбриональных предложений как будто
ничем не связано с другими; однако на самoм деле это вов­
се не так. Рассмотрим подробнее это утверждение.
§ 286. Связь между элементами дислоцированной фразы.
Подсознательно мы все ощущаем, что разрыв между эле356

ментами дислоцированной фразы — только кажущийся;
но как объяснить логически то, что воспринимается инту­
итивно? Можно, конечно, сказать, что связь между элемен­
тами мыслится, но не выражается в речи,— однако будет
ли такой ответ достаточно научным? Да, будет, и больше
того, чем это может показаться на первый взгляд; но здесь
не место заниматься психологией речи. Можно также ска­
зать, что расположение элементов высказывания косвенно
способствует логическому восприятию мысли: самый факт
частичного или полного нарушения логического порядка
слов ставит слушающего в необходимость восстановить
прерванные связи между членами предложения. Так, на­
пример, в первой из приведенных нами фраз такое начало,
как Du temps ? moi? «У меня? Время?», вполне естественно
ставит перед слушателем вопрос, к чему относятся логиче­
ски эти слова. Таким образом, можно утверждать, хотя
это и похоже на парадокс, что нарушение логического по­
рядка слов заставляет слушателя восстанавливать его,—
дислокация стимулирует внимание, в то время как логи­
ческий порядок, напротив, усыпляет его, способствуя
умственной лени.
§ 287. Интонация и синтаксис. Однако есть и другие,
более явные средства связи, например экспрессивное про­
изношение, то есть интонация. Этого следовало ожидать:
было бы более чем странно, если бы живая речь не пользо­
валась синтаксическими средствами, которые предоставляет
ей человеческий голос с его богатейшими выразительными
ресурсами. Действительно, роль интонации в разговорном
синтаксисе настолько велика, что некоторые фразы стано­
вятся просто непонятными, если их произнести не так, как
этого требует мысль. И тем не менее синтаксическая роль
интонации столь же мало изучена, как и все косвенные
выразительные средства разговорной речи. Было бы слиш­
ком смело с нашей стороны пытаться осветить проблему в
целом,— ограничимся несколькими примерами.
Предположим, что имеется логическое суждение: Je
suis content qu'il soit parti «Я рад, что он ушел»; сделаем
из него аффективную фразу — это, в частности, можно
сделать при помощи дислокации: Il est parti: tant mieux
«Он ушел — тем лучше». Конечно, интонация здесь может
быть самой различной; однако если первая часть фразы дей­
ствительно мыслится как зависимая от второй, то эта логи357

ческая связь выразится в повышении голоса на слове parti,
в короткой паузе после него и в явном изменении интона­
ции (скорее всего в сторону восклицания) во второй части,
то есть в главном предложении.
Возьмем еще фразу: Je t'avais dit de faire attention en
marchant; tu es tombe, c'est bien fait ~«Я тебе говорила:
смотри под ноги, когда идешь; упал — ну и поделом»;
логически это значит: Та chute est meritee, car je t'avais
dit de faire attention ~«Твое падение заслуженно, ибо я
тебе говорила, чтобы ты смотрел под ноги». Два последних
предложения дислоцированной фразы тесно связаны друг
с другом, и эта связь выражается в подъеме голоса на
слове tombe.
А вот более сложный случай. Предложение Cette mere
deteste son enfant «Эта мать терпеть не может своего ребенка»
построено в согласии с правилами нормативной грамматики
и как таковое нас не интересует. Но едва только на сцену
выступают чувства, фраза принимает дислоцированную
форму; вот до каких пределов может дойти этот процесс
во французском языке: Son enfant, mais elle le deteste, cette
mere! букв. «Своего ребенка? Да она его терпеть не может,
эта мать!» Но даже столь живая конструкция непонятна,
если она не подкрепляется соответствующей интонацией:
первый элемент (son enfant) произносится вопросительно,
второй (mais elle le deteste) отмечен резким подъемом голоса
на последнем слове, которое, кроме того, получает силовое
ударение на первом слоге (см. § 177); затем — короткая
пауза, и последний элемент фразы (cette mere) произносит­
ся, так сказать, под сурдинку, голос опускается ниже обыч­
ного диапазона тонов, употребляемых в речи.
§ 288. Антиципация и анафора. Однако в приведенных
выше примерах наблюдается употребление еще одного,
так сказать, более «грамматического» средства, широко
распространенного во французской разговорной речи.
Расчленим логически построенное предложение Je vous
prie de venir «Я прощу вас прийти» — получится Venez,
je vous prie «Приходите, прошу вас»; но фраза может принять
и несколько иную форму: Venez, je vous en prie «Прихо­
дите, я очень прошу вас об этом» или Je vous en prie, ve­
nez! «Я очень прошу вас об этом: приходите!»; сходным
образом фраза Est-ce que vous avez compris quelque chose
a tout ca? «Вы что-нибудь поняли во всем этом?» в резуль358

тате дислокации может дать Est-ce que vous у avez compris
quelque chose a tout ca? или даже Est-ce que vous у avez
compris quelque chose, vous, a tout c a ? ~ « H y , а вы-то,
вы хоть что-нибудь там поняли, во всем этом?». Выделен­
ные слова наглядно показывают сущность этого синтакси­
ческого средства —это личные и адвербиальные место­
имения, которые, казалось бы, совершенно излишни, но на
самом деле выполняют вполне определенную функцию:
предвосхищают или, наоборот, подхватывают тот или иной
член предложения; во фразе Venez, je vous en prie мы имеем
репризу (анафору), а в Je vous en prie, venez! — антици­
пацию; и та и другая вместе наблюдаются во фразе Est-ce
que vous у avez compris quelque chose, vous, a tout ca?
(cp. Du temps, est-ce que j'en ai, moi?..). Вот таким обра­
зом элементы фразы могут обособляться друг от друга в
речи, оставаясь при этом связанными в сознании; все эти
слова (le, la, les, у, en, moi, lui.elle, eux, ca и т. п.) служат
своего рода точками опоры для восприятия, благодаря чему
содержание фразы легко укладывается в голове слушающего. Сравним еще Les enfants cassent tout «Дети все ло­
мают» и Les enfants, ca casse tout ~«Дети, они все ломают»
или Сa casse tout, les enfants ~ «Они все ломают, эти дети».
Мы можем, следовательно, сказать, что использование
личных местоимений для антиципации или репризы явля­
ется признаком дислокации; а так как последняя — это
основной синтаксический тип разговорной фразы, то подоб­
ное употребление местоимений само может считаться ха­
рактерной особенностью разговорного синтаксиса в совре­
менном французском языке.
Интересно отметить, что в немецком языке тоже наблю­
дается антиципация посредством личных и адвербиальных
местоимений (es, daran, damit и др.); например, Er liebt es,
er findet Vergnugen daran die andern zu hintergehen «Он лю­
бит, ему доставляет удовольствие вводить в заблуждение
других» или Der Grund liegt darin, das... «Причина заклю­
чается в том, что...»; однако стилистическая окраска этого
явления здесь совершенно иная, ибо в немецком языке
антиципация отнюдь не характерна для разговорной речи, а
принадлежит к книжному синтаксису.
§ 289. Как дислоцированные формы закрепляются в
языке. На примере дислокации мы видим, как психологи­
ческая тенденция может порождать устойчивые языковые
359

формы. Так, дислокация фразы в значительной степени
способствует формированию
восклицательной
ф р а з е о л о г и и , о которой мы говорили в § 262; с одной
стороны, дислоцированной фразе всегда свойственна аф­
фективная интонация, а с другой — частичное и кажущееся
обособление элементов может стать полным, если синтак­
сическая связь, уже ослабленная при расчленении, окон­
чательно обрывается. Такой переход от одной функции к
другой происходит примерно следующим образом: логи­
ческая конструкция: Je ne dis que се soit laid «Я не говорю,
что это некрасиво»; дислоцированная фраза: Je ne dis pas,
се n'est pas laid ~«Я ничего не говорю, это неплохо» или
Се n'est pas laid, je ne dis pas ~«Это неплохо, я ничего не
говорю»; однако в языковом сознании современного фран­
цуза сочетание je ne dis pas приобрело характер фразеоло­
гизма — это ясно видно из такой, скажем, фразы: C'est
joli, je ne dis pas «Это красиво, я ничего не говорю», где
восстановление логически
«правильной» конструкции
даст совершенно противоположный смысл (Je ne dis pas que
се soit joli «Я не говорю, что это красиво»).
Также дислокацией объясняются некоторые фразеоло­
гические обороты, в которых местоимения 1е, 1а, еn, у и
др. утратили свой смысл (§ 98). Можно предположить, что
сначала говорили Vous reviendrez de cette idee «Вы оста­
вите эту мысль», затем — Vous en reviendrez, de cette idee,
затем, прибегая к эллипсису,— Vous en reviendrez ~«У вас
это пройдет», пока, наконец, эллипсис не перестал ощу­
щаться и все выражение не превратилось в устойчивое
словосочетание, фразеологическое единство.
§'290. «Грамматический словарь» разговорного языка.
Но грамматика разговорного языка не ограничивается
только косвенными средствами связи; как и нормативная
грамматика, она обладает своим «грамматическим словарем»,
то есть системой союзов и всевозможных частиц, синтак­
сическая роль которых почти не изучена. Даже для выра­
жения чисто логических отношений разговорный язык часто
прибегает к своим особым союзам, например, ca fait que
вместо de sorte que, par consequent «так что, следователь­
но»; однако в большинстве случаев грамматические частицы
разговорного языка коренным образом отличаются от слу­
жебных слов традиционного синтаксиса в том смысле, что
они выражают отношения между идеями скорее эмоциональ­
но

но, чем логически. Немецкая фраза Bei weit voneinander
liegenden Vulkanen konnen die Eruptionsprodukte dieselben
sein, weil das Erdinnere dasselbe ist ~ «Продукты извержения
далеко отстоящих друг от друга вулканов могут быть оди­
наковы, поскольку недра земли повсюду одни и те же»
представляет собой чисто логическое рассуждение; но
если та же фраза принимает такую форму, как Die Erup­
tionsprodukte konnen dieselben sein, weil ja das Erdinnere...
«Продукты извержения могут быть одинаковы, поскольку
ведь недра земли...», то связь между суждениями предстает
перед нами аффективно окрашенной; этот аффективный
оттенок ощущается еще явственнее в такой конструкции
Die Eruptionsprodukte konnen dieselben sein: ist ja doch
das Erdinnere dasselbe! ~«Продукты извержения могут
быть одинаковы — ведь недра то повсюду одни и те же!».
Подобные оттенки наблюдаются и во французском языке —
сравните фразу N'y allez pas, si cela vous ennuie «He ходите
туда, если вам неохота» и (Ca vous ennuie d'y aller? Eh bien!
n'y allez pas;.. eh bien! alors,.. eh bien! mais alors, n'y allez
pas! ~«Вам неохота туда идти? Ну и не надо;.. ну и не
ходите тогда!.. Ну и ладно, раз так — не ходите!» По­
пробуем теперь дать более общее представление об этих син­
таксических средствах и для этого представим при их по­
мощи самый обычный силлогизм Les hommes sont mortels;
or, Paul est un homme; donc, Paul est mortel «Люди смертны;
Павел — человек; следовательно, Павел смертен». В раз­
говорном варианте это будет звучать примерно так: Les
hommes sont mortels, n'est-ce pas? Bon! Mais Paul n'est-il
pas un homme? Oui? Eh bien! alors il doit etre mortel ~ «Ведь
люди смертны, да? Прекрасно! А Павел, он что, разве не
человек? Правильно? Ну, а раз так, он тоже смертен!»
§ 291. Психологический анализ фразы. Эти примеры
показывают, что факты разговорной речи требуют пере­
смотреть самые элементарные понятия нормативного син­
таксиса, касающиеся структуры предложения: порядок
слов, категории сочинения и подчинения и даже само поня­
тие единства фразы; очевидно, все эти сугубо логические
принципы должны опираться на данные более тонкого,
психологического анализа и, может быть, даже целиком
уступить им место.
Вернемся к фразе Cа vous ennuie d'y aller, eh bien!
n'y allez pas. Что тут — сочинение или подчинение? Мож361

но ли точно определить характер отношений между обеими
частями? Нет, нельзя, да и вообще этот вопрос здесь не
возникает: когда мысль выражена в подобной форме, ее
логическая сторона остается на заднем плане — гораздо
важнее определить субъективные и аффективные элементы
высказывания. Таким образом, синтаксические категории,
которые мы раньше считали вполне определенными и четко
ограниченными, по существу, стираются, а вместо них на
передний план выступают другие проблемы, гораздо более
сложные. Даже границы фразы как будто исчезают, вернее,
требуют пересмотра на основании иных принципов. Те
грамматические правила, которым нас обучали, здесь уже
неприменимы. Так, сочетание Il aura de la peine a le faire,
s'il le fait ~«Ему будет нелегко это сделать, если он станет
этим заниматься» может составлять одну фразу, а может —
две, в зависимости от интонации; однако возможная раз­
ница в интонации основывается на другом, более сущест­
венном различии. Если оба предложения произносятся без
заметной паузы после faire, то фраза поддается чисто логи­
ческому истолкованию (предпосылка: он будет делать нечто;
вывод: ему будет нелегко это сделать) и традиционному грам­
матическому анализу; но если после faire говорящий делает
длительную паузу и повышает голос на словах s'il ie fait,
то тогда мы имеем дело с двумя фразами, образовавшимися
в результате дислокации; с другой стороны, чисто логичес­
кий анализ здесь уже неприменим,— в этом высказывании
ничего нельзя понять, если не сказать, что оно эмоциональ­
но выражает сомнение (il aura de la peine a le faire; et puis,
je doute fort qu'il le fasse «Ему будет нелегко это сделать;
и, кроме того, я сильно сомневаюсь, что он вообще станет
этим заниматься»). Одним словом, у разговорного языка
есть своя логика — логика чувств.
§: 292. Распределение объективных и субъективных эле­
ментов во фразе. Рассмотрим теперь явление дислокации в
несколько иной связи. Дело в том, что синтаксис разговор­
ного языка коренным образом отличается от нормативного
синтаксиса еще в одном отношении. Мы знаем, что в выска­
зывании всегда соединяются в различных пропорциях объ­
ективные и субъективные элементы мысли; так вот обыкно­
венный, «логический» синтаксис обычно выражает соотно­
шение между теми и другими последовательно, а н а л ит и ч е с к и , а разговорный синтаксис, напротив, стремится
362

слить их в едином высказывании. В таких фразах, как Je
crois que Dieu est bon ~«Я считаю, что бог милостив»,
J'affirme que Dieu est bon ~«Я утверждаю, что богу.свойственна доброта», Je doute de la bonte de Dieu ~«Я сом­
неваюсь в божьей доброте», Peut-etre Dieu est-il bon
~«Быть может, богу свойственна доброта» и т. п., простым
глазом видно разделение между объективной мыслью и
субъективными элементами, примешивающимися к ней.
Хотя крепкая синтаксическая связь дает иллюзию син­
теза объективного и субъективного начала, на самом деле
здесь анализ. В этом легче всего убедиться на примере
того, как осуществляется подлинный синтез в разговорном
языке. Достаточно воскликнуть Pauvre homme! «Бедняга!»,
чтобы синтетически передать содержание, которое анали­
тически выразилось бы в такой форме: Je plains cet homme
parce qu'il est malheureux «Я жалею этого человека, потому
что он несчастен», гдe субъективное начало четко отделено
от объективного. Достаточно сказать Dieu est bon с опре­
деленной интонацией, чтобы выразить мысль: J'admire la
bonte de Dieu «Я восхищаюсь божьей добротой». Слияние
обеих составных Частей мысли в едином высказывании
является крайним пределом и наивысшим достижением разговорного синтаксиса. Используя именно такую синтети­
ческую форму, мы говорим: Dieu est-il bon? ~«Так ли уж
милостив бог?» вместо Je doute de la bonte de Dieu и с уже
меньшей степенью спаянности: Que Dieu est bon! ~«Как
милостив бог!» вместо J'admire la bonte de Dieu.
Теперь нетрудно понять, какое место занимает в этой
градации дислоцированная фраза: она соответствует про­
межуточной стадии наметившегося движения в сторону
нормативного, логического синтаксиса; дислокация от­
ражает своего рода д и а л о г между «я» и «не-я», который
развертывается в выражении мысли. Этот «диалог» имеет
место каждый раз, когда субъективное начало оказывается
локализованным хотя бы в одном элементе фразы — причем
в таком, который присутствует во фразе независимо от
того, произнесена она вслух или написана; например,
Que Dieu est bon!, Que c'est triste! «Как это грустно!»;
при этом мы говорим, что такой «диалог» принимает форму
дислоцированной фразы, когда какие-либо части высказы­
вания могут быть отделены друг от друга паузой без ущерба
для смысла и ясности; например, Oh oui! Dieu est bon!,
Моn Dieu! que c'est triste! «Боже\ Как это грустно!».
363

Рассмотрим эту гамму оттенков еще на одном примере.
Чисто синтетическое выражение Pauvre homme!, последо­
вательно развертывая свое субъективное содержание, при­
мет такие формы: Quel pauvre homme! «Какой бедняга!»,
затем, с выходом на сцену дислокации: Ah! le pauvre homme!
и, что еще характернее, Pauvre homme! Que je le plains!
«Бедняга! Как мне жалко его!»; последнее сочетание уже
стоит на пути к чисто логической форме: Je plains cet
homme parce qu'il est malheureux «Я жалею этого человека,
потому что он несчастен». Однако разница между ними все
же очень велика: строение логической фразы поддается чисто
логическому анализу, а синтаксис дислоцированной фразы
(не говоря уже обо всех предыдущих) не может быть объяс­
нен без привлечения аффективных элементов мысли и экс­
прессивных средств, которые их выражают. В рассудочной
фразе Je plains cet homme parce qu'il est maleureux и д е я
жалости воплощена в сочетании je plains, а синтаксис вы­
ражает просто причинно-следственную связь — тоже, ко­
нечно, в чисто абстрактной форме; во фразе Pauvre homme,
que je le plains причинно-следственная связь выступает
весьма завуалированно, так как она мыслится аффективно
и растворена в ч у в с т в е ж а л о с т и , которое про­
низывает все высказывание.
Рассмотрим еще соотношение объективной и субъектив­
ной функции речи (а также средства их языкового вопло­
щения) на примере двух различных случаев употребления
одного и того же слова — наречия franchement ~«откровен­
но». В предложении Repondez-moi franchement «Отвечайте
мне откровенно» наречие не несет никакой субъективной
нагрузки — оно просто определяет глагол. Зато во фразе
Franchement, voila un bien mauvais tableau!~«Пo правде
говоря, это очень плохая картина» функция этого слова
совсем иная: во-первых, оно здесь употреблено эллипти­
чески (хотя эллипсис более не ощущается), а главное—оно
выражает субъективную сторону суждения; логическим
эквивалентом этого высказывания будет такая фраза:
J'affirme que ce tableau est mauvais «Я утверждаю, что
это плохая картина», однако никто не решился бы ска­
зать, что обе фразы полностью равнозначны.
Контраст между объективной и субъективной функци­
ями выступает особенно ярко при сопоставлении двух омо­
нимических значений одного и того же слова; пусть это
будет опять наречие, скажем, malheureusement «несчастно,
364

несчастливо, к сожалению». В предложении Il a peri malheureusement ~«Он погиб от несчастного случая» наречие
выполняет чисто объективную функцию — при условии,
конечно, что произношение не несет никакой экспрессии.
А теперь скажите ту же фразу с паузой после глагола и
аффективной интонацией на последнем слове: Il a peri,
malheureusement! ~«К несчастью, он погиб!»; все меняется:
фраза дислоцирована и представляет собой диалог между
«я» и предметом мысли; логический эквивалент здесь будет:
Il a peri et j'en suis peine «Он погиб, и я этим опечален» или
Je suis chagrine de sa mort «Я огорчен его смертью». Наречие
выступает как материальная опора субъективного начала
мысли, а интонация выражает большую или меньшую нап­
ряженность эмоции, которую вкладывает во фразу говоря­
щий. Если же просто удовольствоваться сочетанием Il
a peril — без наречия, но с аффективной интонацией, то
это уже будет не «диалог», а полностью синтетическая форма.
Но это еще не предел: если ситуация достаточно ясна и объ­
ективная часть высказывания легко подразумевается собе­
седниками, то чувство окончательно восторжествует над
рассудком, и все высказывание выльется в одно слово:
Helas! «Увы!» или еще проще: Oh! Последнее восклицание
приводит нас к самой границе членораздельной речи, но не
выводит за ее пределы: Oh! — это не чисто инстинктивный
возглас, а восклицательное «слово», которое произносится
с определенной интонацией и символизирует в глазах гово­
рящего, как и всех остальных носителей языка, совершенно
определенную группу чувств.
Итак, мы снова приходим к выводу, что разговорный
язык можно объяснить только посредством анализа субъек­
тивного и аффективного содержания экспрессивных фак­
тов; иными словами, его нельзя изучать без привлечения
стилистики; и наоборот: в ходе изучения разговорного языка
стилистика легче и быстрее всего сможет осознать себя
как науку.
§ 293. Несколько методических рекомендаций. Еще один
бесспорный вывод можно сделать из всего вышеизложен­
ного: своеобразие разговорного языка заключается не
столько в лексике, сколько в присущих ему общих типах
выразительных средств, особенно в косвенных выразитель­
ных средствах. Конечно, для того чтобы классифицировать
оттенки фактoв разговорной речи по степени их фамильяр365

ности (см. §§ 225 Б и 227), лучше всего основываться именно
на лексике, однако изучение только словаря разговорной
речи не может дать действительно интересных результа­
тов и, кроме того, оно не безопасно для иностранцев, кото­
рым трудно разобраться в тонких оттенках фамильярно­
сти,— при такой методике им не удастся сосредоточить свое
внимание на главном. Подлинное единство разговорного
языка обнаруживается в косвенных выразительных сред­
ствах — они охватывают всю область распространения
разговорной речи и обнаруживаются во всех ее проявле­
ниях.
Кроме того, каждый экспрессивный факт разговорного
языка следует сопоставлять с его логическим и общерас­
пространенным эквивалентом (§218). Однако частные сопо­
ставления, подобные тем, которые мы неоднократно произ­
водили в этой главе, недостаточны: необходимо практико­
вать переложения целых связных отрывков; образцы такого
переложения даны в § 255; здесь можно брать тексты разго­
ворного характера и перекладывать их на общий язык (с
этого и надо начинать), а можно делать наоборот: тексты,
написанные на общем языке, переводить в разговорную
тональность; полезно также чередовать эти два вида уп­
ражнения. Для того чтобы такая работа приносила реаль­
ную пользу, содержание текстов должно непосредственно
относиться к повседневной жизни — ясно, что научные рас­
суждения или монологи из классической трагедии для таких
преобразований не годятся; переложения подобных текстов
на разговорный язык были бы искусственны, а потому
смешны (а как мы знаем, комический эффект — результат
неудачного приспособления к среде). Вообще говоря, перевод
текста из одной формы речи в другую — это наиболее полез­
ное стилистическое упражнение, какое только можно ре­
комендовать; систематическое сопоставление экспрессивных
фактов и выразительных средств лучше всего дает представ­
ление о выразительной системе языка, а мы знаем, что
установление этой системы — высшая цель, к которой
должна стремиться стилистика.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы не будем подводить итог всему, что здесь сказано;
эта книга, созданная целиком на материале повседневной
практики преподавания, преследует практическую цель;
на этом последнем пункте и следует остановиться в заклю­
чении.
В настоящее время преподавание языков переживает
кризис — в этом убеждает хотя бы излишнее пристрастие
к теоретизированию, которое проявляет большинство пе­
дагогов. Каждый из существующих методов стремится к
неограниченной монополии, тогда как на самом деле абсо­
лютной методики нет и не может быть: нетерпимость и дог­
матизм несовместимы с конечной целью, которую ставит
перед собой педагогика,— будить свободную мысль. С дру­
гой стороны, этот высший идеал несовместим с утилитар­
ными тенденциями, которые господствуют теперь в изуче­
нии современных языков. Ни одна отрасль науки не имеет
права занять почетное место в учебных программах, если,
сообщая учащемуся сумму непосредственно полезных све­
дений, она никак не способствует общему развитию ума,
то есть его раскрепощению; вопросы, которые затрагивает
каждая дисциплина, должны хоть какой-то стороной при­
надлежать к области чистой науки, наводить учащегося
на размышления, будить его мысль.
Будет ли слишком смело предположить, что принципы,
изложенные в этой книге, стремятся примирить задачи
среднего образования с высшей задачей формирования
критически мыслящего ума?
В университетском образовании обучение новейшим
языкам также переживает кризис, но здесь он конечно,
выливается в несколько иные формы. До сих пор препода­
вание новейших языков было подчинено филологическим
дисциплинам и методам. Лишь теперь понемногу начинают
367

понимать, что, изучая Средневековые тексты, нельзя пос­
тичь строение и жизнь языков новейшего времени; возни­
кает вопрос, можно ли научно изучать эти языки в их со­
временном состоянии? До сих пор новейшие языки понастоящему не допускали в университет, боясь принизить
этим высшее образование. Почему? Да потому, что им при­
писывали чисто утилитарную ценность, несовместимую с
бескорыстным исследованием. Однако эти опасения в настоя­
щее время неосновательны, ибо современные языки пред­
ставляют для науки двойной интерес, более чем достаточ­
ный для того, чтобы восстановить в правах их изучение:
с одной стороны, лингвистика вообще может только выиг­
рать от научного изучения языка, который является для
исследователя родным, в особенности от изучения разго­
ворной речи; с другой стороны, в наше время это единствен­
ный способ постичь, что такое состояние языка и его экспрес­
сивная система — понятия, которые до сих пор мы пред­
ставляем себе весьма смутно. Между тем это в высшей степе­
ни достойные объекты лингвистического исследования.
До настоящего времени мы довольствовались компромис­
сом: современные языки проникали и проникают в универ­
ситет лишь загримированными под древние; для того чтобы
к ним относились с почтением, им приходится носить бороду
и парик; ревнители науки не допускают, что их можно
изучать иначе, как историческими методами, и в результате
наша лингвистика, считая, что она изучает современные
языки, на самом деле изучает лишь их историю. Это — по­
ловинчатое решение вопроса, или, вернее, вовсе не решение.
Сама по себе история языка — наука чрезвычайно почтен­
ная, и никто не оспаривает за лингвистикой право (и обя­
занность) быть исторической наукой; однако исторические
методы не могут осветить данное состояние языка и данную
экспрессивную систему, так как они постоянно стремятся
расчленить систему языка и рассматривать лишь ее отдель­
ные, не связанные друг с другом элементы. Такое компро­
миссное решение в конечном счете не удовлетворяет никого:
филолог, видя в современном состоянии языка лишь один
из этапов его развития, отказывается придавать ему
должное, а на его взгляд, преувеличенное значение; с
другой стороны, изучение живого языка, связанное с
прошлым, не может оказаться плодотворным, так как при­
менение исторических методов искажает истинную картину
вещей.
368

Решение вопроса следует, по-видимому, искать в разме­
жевании двух соседних областей и в выборе, который надле­
жит сделать каждому: или заниматься исторической линг­
вистикой, не претендуя на то, чтобы разъяснить с помощью
прошлого то, что объясняется лишь настоящим, или же
изучать современный язык ради него самого, как определен­
ное состояние языка и определенную экспрессивную систе­
му, пользуясь историческими методами лишь как подсоб­
ным средством (но не отказываясь от них целиком); треть­
его не дано. Цель этой книги — показать, что такое реше­
ние возможно; все, что в ней сказано, основывается на этом
принципе и служит этой цели. Однако я вовсе не считаю,
что моя книга дает окончательный ответ на все эти вопросы,
и не хотел бы, чтобы она была так воспринята; наоборот,
я питаю искреннюю надежду, что другим удастся открыть
то, что ускользнуло от меня, и до конца понять то, что я
лишь наметил.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Сводная таблица идентифицирующих слов
и их важнейших синонимов
Введение
Настоящая таблица может показаться слишком пространной, если
рассматривать ее как простой перечень идентифицирующих слов,
дающий лишь общее представление об этой части французской лек­
сики, и, напротив, слишком краткой, если считать, что она должна
служить словарем абстрактной и общеупотребительной речи. Составляя
эту таблицу, автор стремился построить ее так, чтобы она удовлетво­
ряла и тому и другому требованию. То, что было сказано по этому
поводу в §§ 116—146, избавляет нас от необходимости вдаваться в
пространные объяснения; поэтому мы ограничимся лишь несколькими
замечаниями.
1. Поскольку заглавное слово каждой статьи дается в сопровож­
дении его важнейших синонимов, настоящую таблицу действительно
можно рассматривать как «словарь абстрактной и общеупотребитель­
ной лексики современного французского языка».
2. С другой стороны, читатель имеет возможность, не вдаваясь в
частности, получить общее и достаточно четкое понятие о системе
идентифицирующих слов французского языка — это достигается по­
стоянным противопоставлением логических антонимов не только в
заглавии, но и внутри каждой статьи; именно опираясь на эти проти­
вопоставления, читатель легче всего сможет постичь общую структуру
таблицы.
3. С у г у б о к о н к р е т н ы е слова вообще не входят в наше
поле зрения; те из них, которые значатся в таблице после соответ­
ствующих абстрактных слов, имеют символическое значение (§ 139)
и приводятся здесь лишь для образца. Однако читатель не найдет в
таблице ни одного списка конкретных слов, построенного по т е м а ­
т и ч е с к о м у п р и н ц и п у (см. §§ 137 и 140); мы ограничились
тем, что снабдили некоторые статьи (152) весьма краткими д о п о л ­
н е н и я м и , которые указывают на возможность построения такого
рода списков.
4. К о с в е н н ы е в ы р а з и т е л ь н ы е с р е д с т в а пред­
ставлены лишь в нескольких статьях с единственной целью показать,
370

что им следует отвести особое место в более подробных словарях этого
типа (см. ст. 137 и др. «Сводной таблицы»).
Внутри каждой статьи материал располагается в следующем
порядке:
а) З а г л а в н ы м с л о в о м статьи может быть существитель­
ное, прилагательное, глагол или наречие; этот принцип был развит
и обоснован в § 126; однако повсюду, где это не противоречит общерас­
пространенной речевой практике и не вредит ясности, мы старались
поставить заглавным словом статьи абстрактное существительное, так
как существительные легче и полнее воспринимаются сознанием, чем
другие части речи.
б) Если основной идеей статьи является идея с о с т о я н и я
(качество, достоинство, недостаток и т. п.), то на первом месте, сразу
после заглавного слова, читатель найдет п р и л а г а т е л ь н ы е
и затем уже г л а г о л ы (например, ст. 141 и др.).
в) Если основной идеей является идея д е й с т в и я , то материал
располагается в обратном порядке: сначала г л а г о л ы , а потом
п р и л а г а т е л ь н ы е (см. ст. 131 и др.).
г) С у щ е с т в и т е л ь н ы е (исключая, конечно, заглавное слово)
стоят на третьем месте и располагаются в следующем порядке: аб­
страктные существительные, существительные, обозначающие конкрет­
ные проявления основной идеи (см. § 144, 2), конкретные слова, имею­
щие символическое значение.
д) Н а р е ч и я и а д в е р б и а л ь н ы е в ы р а ж е н и я мы
помещаем после существительных; к о с в е н н ы е
средства
(предлоги, союзы, восклицания и т. п.), если таковые вообще даются,
стоят после наречий.
е) Если понятие по своей природе может выступать в к а у з а ­
т и в н о м а с п е к т е (см. § 144), то выражающие его слова (глаголы,
прилагательные или существительные) располагаются на самом по­
следнем месте и вводятся буквой С *, набранной жирным шрифтом.
Чтобы избежать повторения одних и тех же слов в словосочета­
ниях или тождественных элементов в различных словах, мы исполь­
зуем здесь знак — (тире) **; например, bonne chance: mauvaise — (то
есть mauvaise chance); achever: раг-(то есть parachever). Наиболее
часто этот знак используется тогда, когда из двух однокоренных слов
противоположного значения второе имеет префикс, а первое его ли* С — causatif; соответственно в русском переводе К — кауза­
тивный.— Прим. ред.
** В русском переводе помещаемого здесь отрывка из «Сводной
таблицы» для этой цели используется знак ~ (тильда); в то же время
знак : (двоеточие), употребляемый автором для введения антонимов,
в переводе заменен знаком тире.— Прим. ред.
371

шено или когда эти слова имеют различные префиксы (например: egal:
in-, то есть inegal; regulier: ir-, то есть irregulier; interieur : ex.-, то
есть exterieur и т. д.). Впрочем, к такому сокращению мы прибегали
лишь в тех случаях, когда общая часть в обоих словах пишется со­
вершенно одинаково.
В отношении с к о б о к и с с ы л о к на другие статьи нужно
отметить следующее:
1) Если слово или несколько слов помещены в скобки со ссылкой
на другую статью, это значит, что мы имеем дело с ложной синонимией;
слова в скобках могут возникнуть в сознании по ассоциации с теми
или иными словами данной статьи, хотя они и не являются подлинными
синонимами последних; в этом случае ссылка на другую статью указы­
вает, к какому семантическому ряду относятся эти слова в действи­
тельности.
2) Если после того или иного слова имеется в скобках ссылка на
ту или иную статью, это значит, что данное слово употребляется в
двух значениях: первое относится к понятию, выражаемому заглавным
словом данной статьи, а второе — к тому, которое стоит во главе ста­
тьи, указанной в скобках.
3) Если после того или иного слова статьи мы находим в скобках
его антоним, это значит, что данное противопоставление вполне зако­
номерно, но не имеет прямого отношения к тому, которое значится
во главе статьи.
От

редакции

Таблица, разработанная Шарлем Балли и приложенная ко II тому
«Французской стилистики», состоит из следующих десяти разделов:
1. Априорные понятия (L'a priori)
2. Материя. Чувственный мир (La matiere. Le monde sensibl)
3. Мысль и ее выражение (La pensee et son expression)
4. Воля (La volonte)
5. Действие (L'action)
6. Собственность (La ргорriete)
7. Чувство (Le sentiment)
8. Общество (La societe)
91 Нравственность (La morale)
10. Религия (La religion)
В нашем издании приводится только один из разделов данной
таблицы.
Читатель русского перевода не всегда найдет полное совпадение
между терминами, входящими в словарную статью оригинала, и соот­
ветствующими им русскими словами. Как известно, в разных языках
слова нередко обладают разными объёмами значений (см., например,
372

акад. Л. В. Щёрба, Русско-французский словарь, предисловие соста­
вителя). Поэтому в отдельных случаях в качестве соответствий одному
французскому слову даются два или три русских (например. ст. 132а,
142з и др.); в иных случаях одно русское слово соответствует двум или
даже трем французским (ст. 140а, 150г и др.). В тексте перевода такие
отступления не снабжены никакими особыми пометами.
Следует также отметить, что в данном разделе таблицы сохранены
ссылки на статьи других разделов таблицы, не вошедших в наше
издание.

БИБЛИОГРАФИЯ*
Французские толковые словари
Е. L i tt re, Dictionnaire de la langue francaise, 7 vol, Paris, 1958.
E. L i t t r e et A. B e a u j e a n , Abrege du dictionnaire de la langue
francaise, Paris, 1929.
A. H a t z f e 1 d, A. D a r m e s t e t e r et A. T h o m a s , Dictionnaire
general de la langue francaise, 2 vol., Paris, 1900.
[Dictionnaire de l'Academie francaise, 8 ed., 2 vol., Paris, 1931—1935.
Dictionnaire Quillet de la langue francaise, 3 vol. Paris, 1959.]
Идеологические словари
P. M. R o g e t , Thesaurus of English words and phrases (new rev.
and enl. by S. R. Roget, London 1959).
.T. R o b e r t s o n , Dictionnaire ideologique de la langue francaise,
Paris, 1894.
P. R о u a i x, Dictionnaire — manuel — illustre des idees suggerees
par les mots contenant tous les mots de la langue francaise
groupes d'apres le sens, 15 ed. Paris, 1926.
P. S с h e f e r, Dictionnaire des qualificatifs classes par analogie 9 ed.,
Paris, 1925.
P. В о i s s i e r e, Dictionnaire analogique de la langue francaise, 9 ed.,
Paris, 1894.
A. S c h l e s s i n g , Deutscher Wortschatz oder der passende Ausdruck.
4. Auflage, Esslingen, 1907.
[Ch. M a q u e t, Dictionnaire analogique. Repertoire moderne des mots
par les idees et des idees par les mots, Paris, 1936.]
Словари синонимов
M. G u i z о t, Dictionnaire universel des synonymes. 5 ed., Paris, 1861
L a f а у e, Dictionnaire des synonymes de la langue francaise, 2 vol.'
7 ed., Paris.
A. B o u r g u i g n o n et B. B e r g e r o l , Dictionnaire des synonymes
de la langue francaise, Paris, 1890.
[R. В a i 11 y, Dictionnaire des synonymes de la langue francaise, Paris,
1946.
H. В e n a c, Dictionnaire des synonymes, Paris, 1956.]
* Настоящая библиография составлена Ш. Балли. В отдельных
случаях указываются более поздние издания приведенных им работ.
Библиография дополнена некоторыми работами по данным разделам,
появившимися в свет за последние десятилетия. Эти работы приведены
в квадратных скобках в конце каждого раздела.— Прим. ред.
385

Общее языкознание
Н. Р а и 1, Prinzipien der Sprachgeschichte, 5. Auflage, Halle, 1937 (см.
русск. изд. Г. П а у л ь, Принципы истории языка, Москва,
1960).
W. Wu n d t, Die.Sprache. 2 Bde, 2. Auflage, Leipzig, 1904.
O. D i t t r i с h, Grundzuge der Sprachpsychologie, Halle, 1904.
L. v a n G i n n е k e n, Principes de linguistique psychologique, Paris,
Leipzig, Amsterdam, 1907.
A. S e c h e h a y e , Programme et methodes de la linguistique theorique,
Paris, 1908.
A. D a u z a t, La langue francaise d'aujourd'hui, Paris, 1923.
[Ch. B a l l y , Linguistique generale et linguistique francaise, 3 ed.,
Berne, 1950 (см. русск. изд. Ш. Б а л л и, Общая лингвисти­
ка и вопросы французского языка, Москва, 1955).
F. В г u n о t, La pensee et la langue, 3 ed., Paris, 1953.
A. M e i11 e t, Linguistique historique et linguistique generate, 2 vol.,
Paris, I—1926; II—1936.
F. de S a u s s u r e , Cours de linguistique generale, Paris. 1955.
A. S e c h e h a y e , Essai sur la structure logique de la phrase, Paris, 1926.
J. V e n d r y e s , Le language, Paris, 1921 (см. русск. изд. Ж. В а нд р и е с, Язык, Москва, 1937.)
W. von W a r t b u r g , Evolution et structure de la langue francaise,
5 ed., Berne, 1958.]

Стилистика
A. S e с h e h а у e, La stylistique et la linguistique theorique (Melan­
ges Saussure, Paris, Champion 1908, pp. 153 suiv.)
H. H u l t e n b e r g , Le renforcement du sens des adjectifs et des adverbes dans les langues romanes, Upsala, 1903 *.
[H. В a u с h e, Le langage populaire, Paris, 1946.
F. В о i 11 о t, Psychologie de la construction. Paris, 1930.
V. В r o n d a 1, Le francais langue abstraite.Copenhague, 1936.
R. С a t h e r i n e, Le style administratif, Paris, 1947.
M. С r e s s о t, Le style et ses techniques, Paris, 1947.
A. D a u z a t, Les argots, Paris, 1929.
P. G u i r a u d, La stylistique (coll. «Que sais-je?»). Paris, 1954.
E. I. e g r a n d, Methode de stylistique francaise, 5 ed., Paris, 1939.
J. M a r o u z e a u , Precis de stylistique francaise. 4 ed., Paris, 1959.
F. R o s t a n d , Grammaire et affectivite, Paris, 1951.
P. Г. П и о т р о в с к и й , Очерки по стилистике французского языка,
Москва, 1960.
М. К - М о р е н и Н. Н. Т е т е р е в н и к о в а . Стилистика современ­
ного французского языка, Москва, 1960 ]
* Я ознакомился с этой книгой лишь после завершения работы
над «Французской стилистикой»: читатель найдет в этой книге об­
ширный материал по вопросу об интенсивности, преувеличении,
а также лексических средствах фамильярной речи.— Прим. авт.
387

ОГЛАВЛЕНИЕ
« Ф р а н ц у з с к а я с т и л и с т и к а » Шарля Балли
ВВЕДЕНИЕ
Определение стилистики
§ 1. Два противоположных принципа.— §2. Механическое
изучение речевых фактов.— § 3. Аналитическое изучение
речевых фактов.— § 4. Историческое изучение речевых фак­
тов.— § б. Психологические основы изучения языка.— § 6.
Речь и разум.—§ 7. Речь и чувства.— § 8. Различные про­
порции соединения логических и эмоциональных элементов
в мышлении.— § 9. Выражение в речи фактов «социального
порядка.— § 10. Пример, обобщающий все три функции
речи.—§ П. Противоречие между индивидуальными и со­
циальными чувствами.— § 12. Речь как основание для социаль­
ной характеристики.— § 13. Каким образом речь характе­
ризует человека.— § 14. В основе характеристики —со­
циальные чувства.—§ 15. Выводы.—§ 16. Место стилистики
в общем изучении языка.— § 17. Первый пример.— § 18. Вто­
рой пример.— § 19. Определение.—§ 20. Три возможных
толкования стилистики.— § 21. Индивидуальная стилистика
и стиль.— § 22. Изучение родного языка; изучение разговор­
ного языка.— § 23. Стилистика и историческая лингвистика.—
§ 24. Взаимодействие экспрессивных фактов и их система.—
§ 25. Изучение прочих современных языков.— § 26. Европей­
ский психический склад.— §27. Сопоставительная стилистика,
ее роль в изучении родного языка.— § 28. Сопоставительная
стилистика, ее роль в изучении иностранных языков.—§ 29.
Метод. Индивидуальный стиль и стилистика.— § 30. Методи­
ческие установки.— § 31. Принципы классификации. — § 32.
Метод сопоставления.— § 33. Сопоставление и норма.
Часть

5
17

первая

ВЫДЕЛЕНИЕ ЭКСПРЕССИВНЫХ ФАКТОВ
Глава I. Стремление к этимологизации и аналогическим
образованиям и анализ слова
§ 34. Стремление к этимологизации и этимология как
лингвистическая
дисциплина.— § 35.
Определение.—
§ 36. Пределы стремления к этимологизации.—§ 37. Смысловые
и формальные ассоциации.— § 38. Несколько сравнений.—
§ 39. Этимология и основной смысл.— § 40. Две формы стрем­
ления к этимологизации.— § 41. Приставки и суффиксы.—
§ 42. Слова, содержащие две единицы.— § 43. Несколько
примеров из немецкого и французского языков.—§ 44.
Стремление к аналогическим • образованиям.— § 45. Семьи
слов.— § 46. Несколько примеров совместного действия этимо­
логии и аналогии.— § 47. Антонимы.— § 48. Родство этимологи­
ческое и родство семантическое. — § 49. Этимологические
омонимы.— § 50. Семантические омонимы.— § 51. Омонимы и
семантика.—§ 52. Омонимы и стилистика.— § 53. Омонимы и
семьи слов.— § 54. Игра слов.—§. 55. Межъязыковые
обмены.— § 56. Заимствования.— § 57. Кальки.— § 58.
388

49

Распространение кальки.— § 59. Общие черты заимст­
вования и кальки.— § 60. Социальный и педагогический
аспекты проблемы.— §61. Заключение; заимствования и каль­
ки с точки зрения стилистики. § 62. Автономия заимствований
и калек.— § 63. Музыкальная сторона экспрессивных фак­
тов.— § 64. Звуки родного языка.— § 65. Звуки иностран­
ного языка.— § 66. Этимология в собственном смысле слова.—
§ 67. Этимология бесполезна для стилистики.— § 68. Еще
о семьях слов.— § 69. Народная этимология.— § 70. Семан­
тика и этимология.—§ 71. Иностранный язык нельзя изу­
чать так же, как изучают родной.— § 72. Важнейшие тен­
денции в методике преподавания родного языка.— § 73. Осо­
бенности изучения иностранного языка.— § 74. Рациональ­
ная классификация выразительных фактов.— § 75. Компро­
миссное решение вопроса.— § 76. Переход к сознательному
изучению языка.— § 77. Заключение. Слово — иллюзия.—
§ 78. Проблема выделения.
Глава II. Стремление к этимологизации и аналогическим
образованиям и его роль в анализе фразеологических выра­
жений
§ 79. Как мы усваиваем слова родного языка.— § 80.
Различная устойчивость словосочетаний.— § 81. Необхо­
димость изучения фразеологизмов.— § 82. Примеры свобод­
ных сочетаний и фразеологических единств.— § 83. Переход­
ные случаи. Фразеологические группы.— § 84. Фразеологи­
ческие группы с усиливающим определением.— § 85.
Глагольные группы.— § 86. Неправильные
Группы. —
§ 87. Обычные сочетания и литературный стиль.—§ 88.
Фразеологические единства.— § 89. Признаки фразеологи­
ческого единства.— § 90. Внешние признаки.— § 91. Внут­
ренние признаки.— § 92. Равнозначность выражения про­
стому слову.— § 93. Забвение смысла составных частей.—§ 94.
Фразеологизмы сходные по форме.— § 95. Архаизмы и ус­
таревшие выражения.— § 96. Архаизмы и преподавание ино­
странных языков.— § 97. Забвение живых синтаксических
связей; неправильности.— § 98. Эллипсис, плеоназм, на­
личие производных слов, фонетические признаки.— § 99.
Языковые штампы.— § 100. Заключение.

Часть

87

вторая

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЭКСПРЕССИВНЫХ ФАКТОВ
Глава I. Окружение экспрессивных фактов
§ 10'1. Фразеология и контекст. — § 102. Лексическая
единица и предложение.— § 103. Из чего складывается ок­
ружение экспрессивного факта.— § 104. Мимика.— § 105.
Интонация.— § 106. Интонация и мимика в преподавании
иностранных языков.—§ 107. Контекст в преподавании
иностранных языков.
Глава II. Множественность экспрессивных фактов и клас­
сификация синонимов
§ 108. Определение, идентификация и выявление сти­
листической окраски.—§ 109. Типичный пример.—§ ПО.

112

119

389

Множественность выразительных средств.— § 111. Сходство
и различия между синонимами.— § 112. Повторения в пись­
менной речи.— § 113. Формы повторения.— § 114. Перифраза
и антитеза.— §115. Эксперименты на текстах.
Глава III. Идентификация и классификация экспрессив­
ных фактов
'
§ 116. Цель и сущность идентификации.—§ 117. Несколь­
ко примеров.— § 118. Нахождение синонимов.— §119. Род
и вид.— § 120. Идентификация и синонимические словари.—
§ 121. Всегда ли возможна идентификация? — § 122. Краткий
итог; примеры.— § 123. Метод работы: ошибки, допускающие­
ся при идентификации.— § 124. Идентифицирующее слово:
ошибки в оценке объема его значения.— § 125. Идентифици­
рующее слово: ошибки, касающиеся его формы.— § 126. Как
выбирать идентифицирующее слово.— § 127. Что дают для
идентификации логические антонимы,—§ 128. Антонимы
в широком смысле слова.— § 129. Антонимы и омонимы.—
§ 130. Равнозначность в контексте.—§ 131. Понятийно-логи­
ческий язык.—§ 132. Научный язык.— § 133. Какие элементы
научного языка не интересуют стилистику.— § 134. Отбор
текстов.—§ 135. Определения.— § 136. От идентификации.—
к классификаций.— § 137. Расположение по тематическим
разделам. — § 138. Идеологические словари.— § 139. Клас­
сификация конкретных слов. — § 140. Расположение по те­
матическим разделам и абстрактные слова.— § 141. Опреде­
ление как принцип классификации.— § 142. Критика идео­
логических словарей.— § 143. Расположение материала
внутри статьи. --- § 144. Распределение материала по грам­
матическим функциям.— § 145. Расположение материала
в каждом отдельном параграфе статьи.— § 146. Пределы
классификации.— § 147. Использование
идеологических
словарей в преподавании языков.— § 148. Упражнения на
синонимику (множественность выразительных средств).—
§ 149. Пример парафраза простого понятия.— § 150. Пара­
фраз двух сопряженных понятий.— § 151. Парафраз сложных
идей.— § 152. Значение указанного метода для перевода.—
§ 153. Краткий итог.
Часть

третья

ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ОКРАСКА ЭКСПРЕССИВНЫХ
ФАКТОВ
Глава I. Рациональные основы синонимии
§ 154. Основные принципы изучения синонимов.— § 155.
Изучение синонимов и этимология.— § 156. Как объясняют
синонимы при помощи этимологии.— § 157. Изучение сино­
нимов и фразеология.— § 158. Метод, рекомендуемый для
изучения синонимов.—§ 159. Синонимический ряд.—§ 160.
Признаки синонимии, вытекающие из окружения речевого
факта.— § 161. Признаки, вытекающие из возможности под­
становки.— § 162. Признаки, вытекающие из совпадения или
несовпадения логических антонимов.--- § 163. Эмоциональносмысловые доминанты. — § 164. Категории различий.— § 165.
Первый пример: доминанта логическая и доминанта эмоци390

128

169

ональная. — § 166. Второй пример: понятие субъективной
оценки.— § 167. Идентификация и категории синонимов.—
§ 168. Методический принцип.
Глава II. Логический и эмоциональный элементы в ре­
чевых фактах
§ 169. Логические оттенки и стилистика.— § 170. Как надо
изучать логические оттенки.— § 171. Исследование эмоцио­
нальной окраски.— § 172. «Импрессивное» изучение рече­
вых фактов.. Признаки эмоциональной окраски.— § 173. Со­
поставление двух значений одного и того же слова. — § 174.
Логические антонимы,—§ 175. Словесное окружение как
ограничивающий фактор.— § 176. Место прилагательного как
признак наличия или отсутствия эмоциональной окраски.—
§ 177. Местo тонического ударения как признак эмоциональ­
ной окраски.— § 178. Эмоциональная окраска и опре­
деление.— § 179. Определения и галлицизмы.— § 180. Идео­
логические словари.— § 181. Собственная эмоциональная
окраска и окраска социальная.

Часть

.185

четвертая

СОБСТВЕННАЯ ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ОКРАСКА
A. Количественные различия
§ 182. Понятие интенсивности.— § 183. Эмоциональная ин­
тенсивность. — § 184. Смягчение; уменьшительные слова.

202

Б. Качественные различия .
208
§ 185. Понятие субъективной оценки и его разновидности.—
§ 186. Языковые аспекты понятия оценки.
B. Прекрасное и безобразное
.211
§ 187.Сущность прекрасного в языке,— § 188. Почему эстетическая
окраска имеет второстепенное значение. — § 189. Естествен­
ные функции и игра. — § 190. Живая речь и художествен­
ная речь.— § 191. Переходные случаи. Выражение комичес­
кого.— § 192. Выражения описательные или «живописные».
ПРИЛОЖЕНИЕ
О б р а з н а я речь
§ 193. Литературный и стилистический аспекты пробле­
мы.— § 194. «Фигуры мысли» и языковые образы.— § 195.
Возникновение образной речи.— § 196. Одушевление природы
и олицетворение. — § 197. Инерция мысли и языковая
инерция.— § 198. Эстетическое значение языковых обра­
зов.— § 199. Эволюция образов.— § 200. Языковые об­
разы и искусство хорошего слога.— § 201. Образы и стремле­
ние к этимологизации.— § 202. Классификация образов.—
§ 203. Образы, ставшие непонятными.— § 204. Несвязные
образы.— § 205. Происхождение несвязных образов.—§ 206.
Развернутые образы.— § 207. Обновленные образы.— § 208.
Переходные случаи.— § 209. Образ как выразительное
средство.

218

391

Часть
пятая
СОЦИАЛЬНАЯ ОКРАСКА
Глава I. Общий язык и среда
237
§ 210. Собственная эмоциональная окраска и окраска социальная.—§ 211. Употребительность речевых фактов.—
§ 212. Слова употребительные и слова редкие.— § 213. Слова
обычные и необычные.— §214. Предварительное определение
общеупотребительного языка.— § 215. Постоянные формы
бытия.— § 216. Основные черты общего языка.— §217. Общий
язык и понятийный язык.—§218. Общий язык и разговорный
язык.— § 219. Источники общего языка.— § 220. Понятие
среды.—§ 221. Из чего складывается понятие среды.—§ 222.
Природа социальной окраски.—§ 223. Приспособление к сре­
де.—§224. Как средний носитель языка воспринимает среду.—
§ 225. Как речь отклоняется от общего языка.— § 226. При­
меры из «письменной» речи.— § 227. Примеры из арго.—
§ 228. Значение этих фактов для стилистики.— § 229. Социаль­
ная окраска и комические эффекты.— § 230. Социальная ок­
раска в произношении и интонации.— § 231.Приспособление
к среде в произношении.—.§ 232. Значение этих фактов для
лингвистики.— § 233. Условия проявления социальной ок­
раски.
Глава II. Специальная терминология и художественная речь . . .271
§ 234. Общие свойства специальной терминологии и ху­
дожественной речи.— § 235. Определение и употребление
специальной терминологии.— § 236. Природа и назначение
специальной терминологии.— § 237. Образование новых
существительных и прилагательных.— § 238. Админи­
стративный язык..—§ 239. Профессиональные диалекты.—
§ 240. Жаргоны.— § 241. Общая характеристика.— § 242.
Художественное творчество в области языка.— § 243. Не­
сколько примеров-синтаксиса.— § 244. Литературно-художест­
венная речь и социальная окраска.— § 245. Различные случаи
расхождения между художественной речью и разговорным язы­
ком.— § 246. Место литературно-художественной речи в пре­
подавании иностранных языков.— § 247. Разговорный язык.
Часть

шестая

КОСВЕННЫЕ ВЫРАЗИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА
Глава I. Общая характеристика абстрактных форм язы­
ковой системы
§ 248. Определение абстрактных форм языковой си­
стемы. — § 249. Прямые и косвенные языковые средства.—
§ 250. Негативный характер абстрактных языковых форм.—
§ 251. Синтаксис и стилистика.— § 252. Принцип классифика­
ции формальных языковых средств.— § 253. «Аффективный»
синтаксис.— § 254. Примеры синтаксических фактов, обладаю­
щих аффективным значением.— § 255. Примеры употребления
косвенных языковых средств в связных текстах.— § 256. Об392

287

щий обзор аффективных косвенных средств.— § 257. Симво­
лический и экспрессивный характер интонации.— § 258.
Фонические компоненты интонации.— § 259. Восклицание и
и вопрос.— § 260. Крайние пределы семантического разви­
тия.— § 261. Восклицательные «слова>.— § 262. Восклица­
тельная фразеология.— § 263. Общие принципы изучения
интонационных фактов. — § 264. Изучение восклицательной
интонации. Эллипсис—§ 265. Определение.—§266. Психоло­
гические корни эллипсиса. — § 267. Неполное выражение
мысли.— § 268. Эллипсис, порождаемый стремлением к наи­
меньшей затрате сил.— § 269. Эллипсис, порождаемый эмо­
цией.
Ч асть

сед ьм а я

РАЗГОВОРНЫЙ ЯЗЫК И ФАМИЛЬЯРНАЯ РЕЧЬ
Глава I.
§ 270. Психологические и социальные факторы.— § 271.
Основные свойства. — § 272. Роль других лиц в речевом
оформлении индивидуальной мысли.—§ 273. Разговорный
язык избегает абстракции.— § 274. Выражение субъективных
и аффективных элементов мысли.— § 275. Выражение со­
циальных аспектов мысли.— § 276. Преувеличение.— § 277.
Смягчение в разговорном языке.— § 278. Фамильярная речь.
Глава II. Выразительные средства
§ 279. Лексические средства; слова и выражения.— § 280.
Общие принципы фамильярного словообразования.— § 281.
Образование фамильярных прилагательных.— § 282. Вос­
клицательная лексика.— §283. Восклицательные средства.—
§ 284. Синтаксис разговорного языка.— § 285. Дислокация.—
§ 286. Связь между элементами дислоцированной фразы.—
§ 287. Интонация и синтаксис— § 288. Антиципация и ана
фора.— § 289. Как дислоцированные формы закрепляются в
языке.— § 290. «Грамматический словарь» разговорного язы­
ка.— § 291. Психологический анализ фразы.— § 292. Распре­
деление объективных и субъективных элементов во фразе.—
§ 293. Несколько методических рекомендаций.
Заключение
П р и л о ж е н и е . Сводная таблица идентифицирующих слов
и их важнейших синонимов.
Библиография

325

344

367
370
385