Виктор Петрович Данилов
Фото 1-ой половины 1960-х гг.


Российская академия наук
Институт российской истории
Институт общественной мысли
В. П. Данилов
ИСТОРИЯ КРЕСТЬЯНСТВА РОССИИ В XX ВЕКЕ
Избранные труды В двух частях
Москва
РОССПЭН
2011


Российская академия наук
Институт российской истории
Институт общественной мысли
В. П. Данилов
ИСТОРИЯ КРЕСТЬЯНСТВА РОССИИ В XX ВЕКЕ
Избранные труды Часть 1
Редколлегия:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В., Корелин А. П., академик Кукушкин Ю. С., Петров Ю. А., академик Пивоваров Ю. С., Слепнев И. Н., Шелохаев В. В.
Составители:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В.
Москва
РОССПЭН
2011


УДК 94(47) ББК 63. 3(2) Д18
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 11-01-16088д
Редколлегия:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В., Корелин А. П., Кукушкин Ю. С., Петров Ю. А., Пивоваров Ю. С., Слепнев И. Н., Шелохаев В. В.
Составители:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В.
Данилов В. П.
Д18 История крестьянства России в XX веке. Избранные труды: в 2-х ч. - Ч. 1 / В. П. Данилов. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011. - 863 с.
ISBN 978-5-8243-1608-7
В научных трудах В. П. Данилова впервые в отечественной историографии высказано мнение о том, что в предоктябрьский период крестьянство не только не было готово к социалистическому преобразованию, но даже его движение к буржуазному обществу находилось еще далеко не на развитой стадии. После Октября 1917 г. в среде крестьянства произошло земельное поравнение, было значительно ослаблено кулачество. Но без целенаправленной политики советского общества деревня неизбежно вернулась бы в прежнее общественное состояние. На включение крестьянства в единое с городом социалистическое движение был направлен разработанный Лениным нэп с его кооперативным планом. Нуждаясь в средствах для индустриализации страны и в дешевых рабочих руках, сталинское руководство вопреки предостережениям известных экономистов пошло на ускоренную насильственную коллективизацию, вызвавшую даже вооруженные выступления крестьянства и сопровождавшуюся огромными экономическими потерями. Ее прямым результатом стала уродливая урбанизация страны, а в конечном счете и общественный переворот, после которого крестьянство и страна в целом вновь оказались в тяжелейшем экономическом положении.
УДК 94(47) ББК 63. 3(2)
ISBN 978-5-8243-1608-7
© Наследники, 2011 © Российская политическая энциклопедия, 2011


СОДЕРЖАНИЕ
От редколлегии 7
Вылцан М. А., Емец В. А., Слепнев И. Н.
Виктор Петрович Данилов - фронтовик, гражданин, ученый,
борец за демократию и свободу 16
Раздел I. Главы из рассыпанного типографского набора коллективного труда «История коллективизации сельского хозяйства в СССР» 69
Введение 70
Глава I. Советская деревня к началу реконструктивного периода 83
Глава II. Предпосылки социалистического
преобразования сельского хозяйства 131
Глава III. Общественно-политическая обстановка в деревне
накануне коллективизации. Наступление на кулачество 181
Раздел II. Документальные приложения 229
Раздел III. Источниковедение и историография 349
Источниковедение и изучение истории советского общества 350
О фигуре умолчания и другом 374
Советская историческая наука и некоторые вопросы ее дальнейшего развития 388
Некоторые итоги научной сессии по истории советской деревни 411
Коллективизация крестьянских хозяйств в оценке
советской историографии 438
Русская крестьянская община от реформы 1861 г. до коллективизации в современной историографии 450
Современная российская историография: в чем выход из кризиса?  456
В тексте двухтомника хронологический принцип размещения статей совмещается с тематическим. Так, например, в одном месте собраны историографические статьи, тексты об общине, революции начала XX в. и т. д.


6
Раздел IV. Сельское хозяйство и крестьянство СССР
в доколхозный период 463
Основные этапы развития крестьянского хозяйства 464
Сельское население Союза ССР накануне коллективизации
(по данным общенародной переписи 17 декабря 1926 г. ) 500
Социально-экономические уклады в советской доколхозной деревне: их соотношение и взаимодействие 554
Крестьянские отходы на промыслы в 1920-х годах 571
Кооперация 20-х годов: опыт становления 628
Семеноводческая кооперация в 20-х годах XX века:
опыт становления 642
Советская налоговая политика в доколхозной деревне 671
К истории советской статистики: 1918-1939 гг 693
Материалы динамических (гнездовых) переписей крестьянских хозяйств
в России 20-х годов XX века 700
К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации 712
О характере социально-экономических отношений советского крестьянства до коллективизации сельского хозяйства 763
Коллективизация сельского хозяйства в СССР 801


ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
Виктор Петрович Данилов (1925-2004) - выдающийся исследователь аграрной истории послереволюционной России, что широко признано и отечественными, и зарубежными специалистами. Труды этого ученого, сосредоточенные на узловых проблемах аграрной истории России XX в., надолго определили направленность крестьяноведения в нашей стране. Ценность его исследований во многом определена непревзойденным знанием архивов по избранной проблематике. Недаром В. П. Данилов получал от архивистов благодарственные грамоты. В оставшемся после него научном наследии содержится столь колоссальная масса выписок из архивных фондов, что далеко не все из них он успел использовать. И тем не менее этот историк - не просто выдающийся знаток архивов и публикатор выявленных в них материалов. Прежде всего, это непревзойденный ученый-исследователь, создавший впечатляющее полотно российской деревни на переломном и поистине трагическом этапе ее истории. За сочувственное отношение к тяжкой жизни российского крестьянства многие коллеги в шутку называли его народником.
И что еще важно подчеркнуть в научной деятельности Виктора Петровича, - это его основательную теоретико-методологическую образованность, способность вписать изучаемые им явления в широкие хронологические рамки, выявить истоки и последствия анализируемых явлений, что высоко ценили не только историки, но и многие экономисты, хорошо знавшие его труды. В советской исторической науке, придавленной тяжелым прессом партийного контроля, такая способность исследователя проявлялась далеко не часто. Когда с началом приглушения прогрессивных идей ХХ-ХХII съездов КПСС после октябрьского Пленума ЦК 1964 г. гонениям подверглись прежде всего наиболее эрудированные и теоретически мыслящие историки, В. П. Данилов оказался в числе самых первых. Более 20 лет он находился под неустанным контролем Отдела науки и учебных заведений ЦК КПСС. И можно лишь удивляться тому, что и в это тяжелое время он успел так много сделать для исследования крестьянской проблематики советского периода, особенно на его доколхозном этапе. Только со времени перестройки второй половины 1980-х гг. этот незаурядный исследователь смог развернуться во всю ширь своих знаний и таланта. В. П. Данилов был единственным из историков-аграрников, кого Российская академия наук наградила золотой медалью имени С. М. Соловьева.
В. П. Данилов сумел достойно пройти трудный путь исследователя, не принимавшего установленную партийными властями схему исторического развития. Выдержать более двадцати лет противостояния с властями он смог благодаря закалке, полученной на фронте Великой Отечественной войны. Это был патриот своей Родины, искренний коммунист, настоящий ученый и честнейший человек. Курс ХХ-ХХII съездов партии на демократизацию общественной жизни в СССР Данилов не только поддерживал, но и стал его активным пропагандистом, приветствовавшим освобождение невинно заключенных в сталинские


8
лагеря. Столь же активно он воспринял провозглашенную А. Н. Косыгиным, но, к сожалению, несостоявшуюся попытку модернизации советской экономики на том историческом этапе. И отнюдь не случайно, что именно из среды фронтовиков выросли специалисты-новаторы, предложившие принципиально новые творческие подходы и концепции в исторической науке.
Данилов возглавил группу аграрников советского периода, которая существенно пересмотрела установившуюся с конца 20-х гг. концепцию причин перехода к преждевременной и насильственно осуществленной коллективизации. Другой столь же значительный творческий прорыв был осуществлен группой учеников и последователей исторической школы А. Л. Сидорова (К. Н. Тарнов- ский, А. М. Анфимов, А. Я. Аврех и др. ), выдвинувших теорию многоукладно- сти для характеристики пореформенного периода и анализировавших Россию как страну второго эшелона развития капитализма. На общем фоне оживления исторической науки после XX съезда обе эти группы, возглавляемые фронтовиками, были самыми перспективными в изучении наиболее трудных и сложных переходных периодов отечественной истории с их наложением и переплетением разностадиальных общественных пластов, связанных с ускоренным восхождением значительно отставшей от Европы России на промышленную ступень развития. При этом в советский период главным источником оплаты ускоренного промышленного рывка предстояло выступать крестьянству. Нэп, опиравшийся на научные разработки дореволюционных и советских экономистов, при всем разрыве социально-экономического положения города и деревни, по мнению В. П. Данилова и его коллег, был путем наименее конфликтного и наиболее эффективного восстановления дореволюционного уровня развития промышленности и восхождения на более продвинутую ступень. В своих исследованиях В. П. Данилов подчеркивал, что единственно безболезненным путем перехода от разоренного войной мелкособственнического крестьянского надела с его средневековой техникой к крупному механизированному сельскому хозяйству являлось поступательное развитие сельской кооперации - от ее простейших форм (потребительских, сбытовых и др. ) до форм производственных, какими, по идее, должны были стать колхозы. Преждевременная принудительная коллективизация неизбежно обернулась крупными экономическими потерями. Научные публикации Данилова, а также его выступления на Ученом совете, разных теоретических конференциях и сессиях получили поддержку всего коллектива Института истории АН СССР. К сожалению, период успешного развития исторической науки продолжался недолго.
После уже упомянутого Пленума ЦК 14 октября 1964 г., а особенно после ввода советских танков в Прагу, перспективные новаторские направления в исторической науке подверглись подлинному разгрому.
Преобладающая часть научной деятельности Данилова пришлась на период, когда из-за контроля со стороны партийных властей эрудированные и неординарно мыслящие ученые оказывались в весьма нелегком положении. Естественно, что это сказывалось и на выборе проблематики, и на далеко не исчерпывающей формулировке всех необходимых выводов. Не все его труды допускались к выходу в свет Главлитом и прочими высокопоставленными контролерами, а некоторые из них и самим автором откладывались до лучших времен. Только позже, в период перестройки, Данилов выпустил ряд работ, открывавших новый, принципиально отличный от предыдущих период в изучении истории


9
сельского хозяйства и крестьянства России начиная со времени установления советской власти. И, может быть, самое главное, что совершил ученый в постсоветский период, - это инициирование и руководство четырьмя весьма значимыми обобщающими многотомниками по истории крестьянства России в довоенный период. Это хорошо известные специалистам книги: «Документы. Как ломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928-1929 гг. » (Т. 15. М., 2000); «Трагедия советской деревни. Документы и материалы: в 5 томах. 1927-1939». (Т. 1-5. М., 1999-2006); «Советская деревня глазами ВЧК- ОГПУ-НКВД. 1918-1939: Документы и материалы». (Т. І-ІV. М., 1998-2005) и ряд сборников по крестьянской революции. В три многотомника он пригласил к участию нескольких известных иностранных ученых, с помощью которых из-за рубежа были получены деньги на издание.
По инициативе и при активном участии Данилова вышло несколько ценнейших документальных сборников о революционном движении крестьянства на материале ряда регионов России: «Крестьянское движение в Тамбовской губернии 1917-1918. Документы и материалы» (М., 2003); «Крестьянское движение в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. “Антоновщина”» (Тамбов, 1994); «Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917-1921 гг. » (М., 1997); «Крестьянское движение в России в 1901-1904 гг. » (М., 1998); «Крестьянское движение в Поволжье. 1919-1922 гг. Документы и материалы» (М., 2002); «Крестьянское движение на Украине в 1918-1922 гг. » (М., 2006) и др. И вновь основное и ведущее ядро многотомников составила институтская группа аграрников (вернее, ее остатки), к руководству которой Данилов смог вернуться в период перестройки. В подготовку томов были вовлечены и ведущие работники московских и провинциальных архивов, институтов и вузов.
Необходимо было на редкость великолепное знание архивов, чтобы решиться на столь масштабные издания, осуществлению которых Данилов посвятил более десяти лет своей жизни, отложив на будущее время завершение уже почти готовой монографии по истории сельской общины и продуманной в теоретическом и конкретно-историческом плане монографии о крестьянской революции начала XX в. Не только нынешним историкам, но и следующему их поколению названные документальные многотомники послужат отправной платформой для будущих научных изысканий по истории российской деревни. Эти издания - подлинный памятник их инициатору и руководителю, великому труженику на ниве исторической науки. А ведь кроме этих крупных документальных трудов В. П. Данилов принимал участие и в других ценных документальных сборниках, а также написал ряд важных исследовательских работ.
Иными словами, современным историкам предоставлен огромный конкретный материал для написания развернутой истории крестьянской революции XX в. и коллективизации. Жаль, что уже нет в живых самого Виктора Петровича - инициатора многотомников, который сделал бы это наилучшим образом. С пространными докладами по этой тематике он выступал на заседаниях Ученого совета Института истории АН СССР, различных научных конференциях, Аграрном симпозиуме, а также в университетах США, Канады, Франции, Англии, Италии, Швеции, Японии. Уже сама постановка В. П. Даниловым проблемы крестьянской революции начала XX в. и ее обоснование стала огромным вкладом в историческую науку.


10
В центре исследовательских интересов и творческой деятельности ученого постоянно стояли наиболее острые и дискуссионные проблемы истории советского крестьянства, до рубежа 1980-1990-х гг. находившиеся под особо бдительным оком партийных властей. Будучи честным человеком и настоящим исследователем, В. П. Данилов стал сомневаться в правомерности установленной сверху схемы чуть ли не с первых же шагов своей научной деятельности, ибо к этому его вели изучаемые им документы. Отсюда все его несчастья и беды, клеймо ревизиониста и очернителя. С конца 1964 г. и до середины 1980-х гг. все его публикации проходили жесткий партийный контроль, и это в определенной мере сказывалось, конечно, на формулировке выводов, сделанных в монографиях и статьях. Но даже и в том виде, в каком его труды публиковались до перестройки в нашей стране, они являлись вершиной исследовательской мысли советской исторической науки в области крестьяноведения, что признавалось ведущими отечественными и зарубежными аграрниками.
Стоит упомянуть, что сомнения в обоснованности официально принятой концепции отечественной истории применительно к советскому периоду появились у будущего ученого еще в студенческие годы*. Во время аспирантуры, после более обстоятельного знакомства с историографией проблемы, а главное, с широким кругом источников, у него стали складываться принципиально иные представления. Полемика возникла уже при защите кандидатской диссертации, на основе которой была подготовлена первая книга В. П. Данилова «Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства» (М., 1957), ставшая отправным пунктом всех его последующих трудов по коллективизации. Уже за это исследование Данилову стоило присудить докторскую степень, что и предлагала на защите его кандидатской диссертации главный оппонент Э. Б. Генкина, одна из самых квалифицированных специалистов Института истории АН СССР, но сотрудники, задававшие тон в советском отделе Института, этого не допустили. Названная книга смогла выйти в свет лишь после XX съезда КПСС, ибо она противоречила официальной трактовке этой темы. Конкретный материал и выводы книги опровергали обязательную для всех исследователей схему краткого курса истории партии. Все содержание монографии Данилова убедительно доказывало, что коллективизация была проведена на фактически совершенно неподготовленной технической и социальной базе. Понятно, что книга с подобным содержанием в советское время могла выйти в свет лишь в недолгий период «оттепели» после XX съезда КПСС. Путь к коллективному хозяйству как экономической форме, основанной на машинной технике, по концепции Данилова, лежал через прогрессивное развитие сельской кооперации от простейших кредитных и торгово-сбытовых форм к формам производственным. При обосновании этой концепции автор первоначально опирался лишь на разработанный В. И. Лениным** курс новой экономической политики. Индустриальная база в стране, способная реально обеспечить дерев-
Возможно, эти сомнения появились под влиянием весьма неординарных институтских преподавателей в Оренбурге в предвоенное и послевоенное время, среди которых были и высланные из столиц.
В 1950-1960-е гг. еще были труднодоступны труды А. В. Чаянова, Н. И. Бухарина и других сторонников кооперативного движения.


11
ню необходимой для крупного сельского производства техникой, практически начала создаваться лишь в годы первых пятилеток.
Можно сказать, что уже первая монография В. П. Данилова практически определила последующую судьбу автора. Работая над книгой, ученый осознал, что в послереволюционное время Россия оказалась перед трудным выбором пути исторического развития. Основная масса крестьянства (4/5 населения страны) и в революциях начала XX в., и в Гражданской войне объективно выступала за продолжение буржуазно-демократического пути развития. Ленин предложил трудный и долгий путь через нэп с опорой на немногочисленный рабочий класс (во многом еще связанный с деревней) и беднейшее крестьянство, тяготевшие к социалистическому выбору. Прекрасно знал В. П. Данилов и о том, с каким огромным трудом в ходе обостренных дискуссий старшее поколение большевиков отказалось от непосредственного броска к социализму, представления о котором были выработаны на материале передовых европейских стран. В России была иная ситуация, поэтому нэп был рассчитан на тот срок, пока крестьянство в массе своей не поднимется на уровень производственной кооперации. (Конкретные сроки окончания нэпа даже приблизительно не указывались. ) Недостаточно квалифицированное сталинское руководство не смогло справиться с огромными экономическими трудностями, и прежде всего, с получением хлеба, необходимого не только восстанавливавшимся городам, но и служившего главным источником финансовых средств для государства. Идея насильственной форсированной коллективизации на неподготовленной материальной базе фактически выросла из проблемы изъятия у деревни возможно большего количества зерна.
Развернутое обоснование своих подходов Данилов представил также и в руководимом им двухтомнике по истории коллективизации и колхозного строительства в СССР, где им написаны восемь глав (из них три в соавторстве). Понимая сложность и неизученность темы, а к тому же и известную двойственность политики Н. С. Хрущева, вышедшего из сталинской когорты, В. П. Данилов решительно отказался от поручения тогдашнего директора Института истории АН СССР возглавить написание труда о коллективизации. В этом его активно поддерживала вся аграрная группа. Но им пришлось подчиниться приказу. Попытки членов аграрной группы провести новые идеи и подходы к коллективизации в подготовленном двухтомнике оказались тщетными. Несколько примолкшие в хрущевский период сталинисты после 1964 г. взяли реванш, фактически продолжавшийся до самой перестройки. Работы, опубликованные в этот период авторами несостоявшегося двухтомника по истории коллективизации, в общем и целом не могли внести ничего принципиально нового по сравнению с их загубленным в середине 1960-х гг. трудом. Поэтому редколлегия решила включить в настоящее издание четыре главы именно из этого труда вместе с рядом материалов, относящихся к его повторному обсуждению в Институте истории АН СССР. Помимо своей чисто научной значимости этот труд является ценнейшим историографическим источником, характеризующим обстановку в советской исторической науке постхрущевского времени. Публикуемые в связи с обсуждением первого тома двухтомника письма из ИМЭЛа и реакция на них в Институте наглядно представляют иерархическую систему ценностей в общественных науках. Та же система предстает и в содержащейся в заключении Ученого совета оценке вы-


12
ступлений на его заседании. Два отрицательных необоснованных отзыва (прежде всего, чиновника из Отдела науки ЦК КПСС Ф. М. Ваганова) перевесили два десятка положительных отзывов ученых. Точно так же отзыв из отнюдь не блиставшей талантами историков ВПШ, куда том был отослан на последнее судилище, поставил точку в вопросе об издании. После того как на повторном обсуждении В. П. Данилов пытался отстоять свои позиции, на него и его соавторов ополчилась вся рать подведомственных ЦК КПСС общественных журналов. По-видимому, указание от партийных верхов проследить за Даниловым получило и КГБ. (См. представленную Даниловым в КГБ справку в связи с надуманным «книжным делом» и его вызовом в это учреждение. )
Постхрущевская партийная и административная бюрократия сумела переломить ситуацию и вновь полностью взять под свой неусыпный контроль науку и все сферы общественной жизни. Несмотря на высокую оценку подавляющим большинством специалистов из ведущих учреждений Москвы и провинции, при повторном обсуждении корректуры первого тома двухтомник по истории коллективизации в СССР, уже полностью готовый к публикации, партийными властями был запрещен к выходу в свет. За труд о коллективизации и другие свои работы, написанные в период хрущевской «оттепели», В. П. Данилов стал самым первым и наиболее тяжело пострадавшим сотрудником Института истории в брежневское правление.
Помимо нестандартных научных исследований, возмущавших партийные верхи, другим не менее раздражавшим их фактором была его деятельность в качестве шестидесятника, а кроме того, секретаря двух необычных институтских парткомов (конец 1965 - начало 1968 гг. ), возглавлявших движение историков за свободу и демократию и в науке, и в целостном общественном устройстве. В начале 60-х гг. еще единый Институт истории превратился в один из важнейших центров, объединявших вокруг себя прогрессивных обществоведов. Нестандартные заседания парткомов и общих партийных собраний с их демократическими требованиями переустройства руководства наукой и обществом в целом переполнили чашу терпения цековских властей. Инициированное и практически осуществленное* Отделом науки и учебных заведений решение ЦК КПСС о разделе Института на две части, что неблагоприятно отразилось на исследовании общетеоретических проблем, было принято после взрывного по своему характеру партийного собрания в феврале 1966 г. Отсрочка утверждения этого решения на два года произошла из-за затянувшегося согласования с Отделением истории и Президиумом Академии наук, понимавшими отрицательные последствия этих действий для исторической науки. Осуществление решения сопровождалось оглушающей критикой концепции В. П. Данилова и всей руководимой им аграрной группы, а его непосредственным продолжением стала расправа с наиболее талантливыми исследователями (перевод в другие сектора с заданиями по темам, далеким от их главной специализации и т. д. ).
Возможность свободно высказывать свои идеи и публиковать работы В. П. Данилов получил лишь с началом перестройки, а особенно в 1990-е гг. Но и в это время он снова оказался отнюдь не в фаворе, так как его взгляды на пере-
Формально решение о разделе единого Института на Институт истории СССР и Институт всеобщей истории, разумеется, принимал Президиум АН СССР, но указание было спущено руководством Отдела науки ЦК КПСС.


13
стройку экономических и общественных отношений в целом были существенно иными, нежели у верховной власти. В одной из своих публикаций Данилов очень точно выразился о самом себе: «Диссидентом был и... остался»*.
После смены общественного строя Данилов сохранял свою приверженность социалистическим идеалам, верил в возможность построения в будущем подлинно демократического и свободного общества. Но будучи первоклассным историком, он понимал, что путь к нему и непростой, и неблизкий. Поэтому он не исключал сохранения на длительное время частной собственности и на семейное крестьянское хозяйство, и на небольшие предприятия легкой промышленности (особенно в сфере торговли и иных видов обслуживания российского населения), однако при этом он настоятельно подчеркивал необходимость сохранения в руках государства крупной промышленности, особенно тяжелого машиностроения и всех оборонных предприятий. В выступлении на созванной М. С. Горбачевым правительственной комиссии 1989 г., в поданных этой комиссии материалах, а также в своих публикациях того времени он настаивал на оставлении земли в виде общенационального достояния. Он всячески противился развалу колхозов и совхозов, выступавших крупным современным машинизированным сельскохозяйственным производством, работники которых давно уже стали частично рабочими. В полемике с А. Н. Яковлевым и тогдашними высокопоставленными экономистами, окружавшими генсека, В. П. Данилов настаивал на том, что по исходной своей идее и изначальному устроению колхозы - это кооперативная, а не государственная собственность, хотя в советское время она фактически превратилась в таковую. Колхозники вольны сами избирать способы хозяйствования (коллективный, подрядный и т. д. ), и власти не должны диктовать им свою волю. Государственный диктат - это воспроизведение приемов эпохи культа личности. Данилов обоснованно доказывал, что из-за отсутствия необходимых средств производства и навыков самостоятельного хозяйствования насильственное превращение рабочих колхозов и совхозов в мелких частных собственников не сделает их успешными самостоятельными фермерами. Реальность полностью подтвердила это предвидение. В своих записках для правительства Данилов обращал внимание на то, что зарубежные сельскохозяйственные фермы - это крупное механизированное производство. Крупный фермер-землевладелец в развитых западных странах работает с опорой на несколько специализированных кооперативов. Нельзя повернуть историю вспять и превратить колхозников и работников совхозов в мелких частных собственников царского и первого послереволюционного времени. Многие публикации ученого последних 15 лет его жизни - это постоянный научно обоснованный протест против экономически неграмотных действий властей в конце XX - начале XXI в., разваливавших промышленную и сельскую экономику огромной страны. Ныне страна пожинает плоды постсоветской правительственной политики в отношении промышленности и сельского хозяйства. Модернизация экономики России, разговоры о которой ведутся с начала XXI в., без поддержки талантливых ученых и инженеров, без связи с реальным производством (которое в значительной степени уже разрушено) - это, как считал В. П. Дани-
«Диссидентом был и... остался» // Новая Тамбовская газета. 1995. 21 апр.


14
лов, всего лишь пустословие. Он напоминал, что даже сталинское, не слишком образованное руководство понимало это.
Помимо наиболее важных работ Данилова редколлегия включила в состав настоящего издания и ряд статей, не изданных при его жизни. К сожалению, в издание не вошло немалое число работ, разбросанных по малотиражным, а подчас просто редким и малоизвестным сборникам и журналам, хотя их также следовало бы довести до сведения широкого круга читателей. Помещена также статья Данилова о крестьянской революции - теме, исследование которой чуть ли не со студенческих лет было его заветной мечтой. Им был разработан и достаточно подробный план для написания книги, но и этому замыслу не суждено было осуществиться.
К большому сожалению, вдобавок к притеснениям, которые этот ученый претерпел в течение более двадцати лет при советской власти, и после кончины на него обрушилась беда - утеря значительной части его домашнего архива*. В основном это были тексты, написанные в 1960-е - начале 1990-х гг. В их числе находились и работы, поступавшие в издательства и журналы, набранные там, но затем по решению Главлита или непосредственно Отдела науки ЦК изъятые из набора. Среди утраченного оказалось и большинство статей и архивных выписок по истории сельской общины, быта, психологии, верований российского крестьянства. Пропали и статьи из двухтомника по истории коллективизации, созданного аграрной группой Института истории АН СССР в 1959-1963 гг. Из восьми статей Данилова в названном двухтомнике его правонаследникам с большим трудом удалось собрать лишь пять. Причем публикуемые тексты восстановлены по разным корректурам - по верстке и двум-трем сверкам.
Помимо введения и четырех глав Данилова из первого тома двухтомника по истории коллективизации в СССР в настоящем издании публикуется запрещенная в свое время Главлитом статья В. П. Данилова и С. И. Якубовской о так называемой фигуре умолчания в исторической науке, за выход в свет которой активно боролся журнал «Новый мир»**. В настоящее издание включена также написанная на основе парткомовского доклада (февраль 1966 г. ), но запрещенная к выходу в свет статья об актуальных задачах советской исторической науки. Даже поистине героические попытки широко известной в стране беспартийной академика М. В. Нечкиной поместить ее в сборник «История и историки» не увенчались успехом.
К несчастью, буквально за несколько дней до кончины В. П. Данилов вывез из своей небольшой квартиры с помощью секретаря С. Мякинькова источниковые многотом- ники для технической разборки, а также весьма значительную часть своего домашнего архива, чему есть немало свидетелей. Семья, не добившись возвращения личных материалов Данилова, обратилась за помощью в специальный отдел Академии наук, но там требовалось обращение не правонаследников, а академического института, где работал Данилов. К сожалению, руководство ИРИ РАН, в котором Данилов являлся сотрудником со времени окончания аспирантуры до конца своей жизни, отказалось это сделать, а семья не смогла решиться на судебное разбирательство. В сданных через полтора года в РГАЭ документах Данилова ценнейших материалов его домашнего архива просто не оказалось.
В 1994 г. эта статья была опубликована, но в сокращенном виде, найденном в архиве в то время.


15
В подборке неизданных текстов Данилова публикуется также одна из не совсем законченных им работ - статья «Судьбы сельского хозяйства в России (1861-2001 гг. )». Наброски этой важной в теоретическом плане статьи, смыкающей дореволюционный и советский периоды, автор начал делать еще в 90-е гг., но, к сожалению, так и не успел довести до конца.
Чтобы не увеличивать объем издания, из многих введений к документальным публикациям в данном сборнике воспроизведены только те, которые касаются Гражданской войны и кануна периода коллективизации, т. е. главных поворотных событий в отечественной истории.
Редколлегия сочла необходимым поместить в издании сохранившуюся частью в семье, частью в архиве ИРИ РАН достаточно обширную документацию, относящуюся к этим загубленным высшими партийными властями и их институтскими прислужниками исследованиям Данилова. Эти документы имеют немалое историографическое значение. Они важны не только для выяснения того, в каких предельно стесненных обстоятельствах работал Данилов, но и для характеристики положения в исторической и в других общественных науках в целом. Это важный источник о судьбе Института истории в послехрущевское время. Современные ученые должны знать, через какие трудности и лишения проходили их предшественники не только в сталинский период, но и во время брежневского застоя. У историков поколения Данилова лишь на период после ХХ-ХХII съездов КПСС появилась известная отдушина для работы в архивах и для высказывания своих взглядов, но она оказалась совсем недолгой (1957— 1964 гг. ). Судьба Данилова - это судьба почти всех наиболее талантливых и эрудированных сотрудников Института, не поступавшихся своей совестью и достоинством ради карьерных успехов.
Несмотря на то что В. П. Данилову пришлось пройти через двадцать с лишним лет гонений и притеснений, он всегда чувствовал себя гражданином своей страны, ответственным за все, что в ней происходит. Именно поэтому он живо откликался на просьбы выступить с лекциями по телевидению, ответить на вопросы, задаваемые корреспондентами разных газет и журналов о положении в сельском хозяйстве и его дальнейших судьбах. Подобных публикаций Данилова так много, что даже самую малость из них невозможно поместить в настоящем издании. В конце его прилагается список опубликованных трудов Данилова, составленный им самим в апреле 2004 г. и дополненный двумя статьями, вышедшими посмертно.
Значителен вклад В. П. Данилова в подготовку научных кадров историков- аграрников (около 40 человек), среди которых есть уже известные доктора и кандидаты наук, работающие в вузах ведущих городов России, СНГ и даже за рубежом. Ныне многие из них готовят и даже подготовили собственных аспирантов и докторантов.
Редколлегия надеется, что выход в свет издания, включившего неопубликованные работы Виктора Петровича Данилова, побудит кого-нибудь из многочисленных учеников или коллег написать монографическое исследование об этом выдающемся историке-аграрнике.


Вылцан М. А., Емец В. А., Слепнев И. Н.
ВИКТОР ПЕТРОВИЧ ДАНИЛОВ - ФРОНТОВИК, ГРАЖДАНИН, УЧЕНЫЙ, БОРЕЦ ЗА ДЕМОКРАТИЮ
И СВОБОДУ
В. П. Данилов - один из самых выдающихся исследователей истории крестьянства в послереволюционной России, непревзойденный знаток и издатель поистине огромного корпуса архивных материалов, касающихся трудных судеб нашей деревни. Благодаря Данилову открылась намного более широкая панорама истории многострадального российского крестьянства и стало известно немало в советское время тщательно замалчиваемых фактов. Труды Данилова высоко ценили ведущие крестьяноведы и в России, и в бывших союзных республиках, историкам которых он постоянно оказывал помощь. Бесспорный авторитет Данилова в изучении истории советского крестьянства признан и за рубежом - в Японии, Англии, США, Франции, Германии, Италии, Швеции, Румынии, Чехословакии, Польше, Китае, Южной Корее и других государствах, где переведено немало его трудов - две монографии и около трех десятков статей. Примечательно, что на иностранные языки переводились даже самые ранние статьи Данилова, написанные еще в годы аспирантуры, чего крайне редко удостаивались советские историки. Со многими известными зарубежными исследователями, в том числе со знаменитым английским историком Карром, он находился в переписке. Благодаря высокому авторитету Данилова как историка-аграрника с помощью его зарубежных коллег были получены финансы на издание трех ныне широко известных в мире многотомников по истории советского крестьянства в 20-30-е гг., средств на публикацию которых не имелось ни у Института российской истории РАН, ни тем более у государственных архивов.
Данилов - не только высококлассный исследователь и знаток архивных материалов по аграрной истории России; в отличие от многих специалистов в этой области, ему была свойственна тяга к теоретико-методологическому осмыслению изучаемых процессов, стремление вписать их в общеисторический контекст, связать их с аналогичными процессами предшествующего и последующего периодов. С этих позиций историю советского доколхозно- го крестьянства он раскрывал, отправляясь от положения пореформенного крестьянства, по историческим меркам еще совсем недавно вышедшего из феодально-крепостнической неволи, в котором весьма слабо проявлялись капиталистические тенденции. Данилов впервые в советской историографии поставил вопрос о перерастании борьбы крестьянства против так называемой освободительной реформы с ее выкупными платежами, отрезками от его исконных наделов, двадцатилетним временно обязанным состоянием и прочими социальными ограничениями в подлинную революцию (1902, 1905-1907, 1917-1922 гг. ), в результате которой установился новый общественный строй


17
во главе с большевиками. Однако у крестьянства были собственные устремления, не разделяемые большевистской партией и рабочим классом. Получив в результате Октябрьской революции изъятую у помещиков землю, оно пыталось воплотить в жизнь частнособственнические устремления, находившиеся в противоречии с интересами советской власти, направленными на строительство социализма. Перевод крестьянства на социалистический путь составлял грандиозную задачу, решить которую можно было только через нэп. Его преждевременная ликвидация, по Данилову, стала настоящей трагедией для России. Данилов - один из первых среди историков и экономистов, кто охарактеризовал нэп как единственно реальную политику, направленную на возможно более быстрое развитие разных форм сельской кооперации от первичных форм (сбытовых и закупочных) до подлинно производственных. С этой точки зрения, он проанализировал труды выдающихся дореволюционных и советских экономистов-аграрников: А. В. Чаянова, Н. Д. Кондратьева, А. Н. Челинцева,
А. И. Хрящевой, Л. Н. Литошенко, Н. И. Бухарина и др.
На протяжении большей части своей научной жизни этот талантливый исследователь находился под жестким контролем партийных властей, причем самых высших - Отдела науки и учебных заведений ЦК КПСС и возглавлявшего его С. П. Трапезникова (близкого друга и соратника Л. И. Брежнева). Не однажды Данилова беспричинно вызывали на допросы в КГБ, а старшее поколение наших сограждан хорошо знает, что такое вызов в это учреждение. По повелению «сверху» и институтское руководство держало Данилова под бдительным надзором. Более 20 лет его не допускали к защите докторской диссертации, хотя все настоящие специалисты считали его бесспорным главой советских аграрников. До начала перестройки в середине 1980-х гг. он оставался персоной non
grata и дважды ожидал исключения из Института, предпринимая безуспешные попытки найти другое место работы. Оба раза от этой беды его спасал научный руководитель сначала член-корреспондент, а затем и академик М. П. Ким, который смог помочь лишь благодаря тому, что среди его аспирантов была дочь Брежнева, через которую он и обращался к главе страны. Данилов до конца своих дней был глубоко благодарен Киму. Конечно, гонимое положение подрывало его физическое здоровье, неблагоприятно отражалось на научной деятельности. И можно лишь удивляться мужественному характеру и стойкости Данилова, не позволивших ему сломаться и пойти на поводу у всесильных советских властителей.
* * *
Творческий путь Данилова, как и ряда других сотрудников Института истории, кто еще до серьезного изменения общественных отношений в нашей стране начал освобождаться от догм общепринятой сталинской концепции, - это путь трудного становления научной интерпретации истории советского периода, что было далеко небезопасно в то время, так как историография строго контролировалась партийными верхами. Именно на этом непростом пути и выявилось отношение Данилова к науке, черты его стойкого характера. Крупный ученый и крупная личность - понятия нерасторжимые и взаимозависимые, особенно в науках общественных. Поиски научной истины, бескорыстное служение науке требуют личного мужества, смелости и твердой последовательности в отстаива¬


18
нии своих взглядов. Таким был Данилов. Исключительная честность, принципиальность, приверженность гражданскому долгу, твердость характера были его органическими чертами, выработанными им в трудовой семье и в боях за Родину на фронтах Великой Отечественной войны. Эти качества способствовали тому, что он последовательно и бескомпромиссно отстаивал свои научные позиции и стал одним из самых выдающихся специалистов-аграрников и наиболее активных шестидесятников. В конце 1965 - начале 1968 гг. он возглавил «мятежный» партком Института истории Академии наук, активно боровшийся против неправды и искажений в советской исторической науке, ратовавший за ее свободное от давящей цензуры развитие. Данилов был из породы ученых, в которых природное дарование и невероятная работоспособность сочетались с высокими нравственными качествами. Неудивительно, что такой исследователь сразу же стал неугоден тогдашним партийным, а соответственно и вынужденным выполнять их распоряжения академическим инстанциям. На протяжении более двух десятилетий работы талантливого ученого подвергались огульной критике, его публикациям чинились всяческие препятствия. Далее до самого конца перестройки он оставался «невыездным». Лишь буквально накануне своей смерти он получил от Академии наук золотую медаль - награду, которой редко удостаиваются ученые-гуманитарии.
Исходные и самые главные темы публикаций Данилова - история российского крестьянства в послереволюционные годы и преждевременная принудительная массовая коллективизация начала 1930-х гг. со всеми ее тяжелыми последствиями, с огромными людскими и экономическими потерями. В нескольких своих работах он касается истории российского крестьянства дореволюционного времени. Данилов одним из первых отечественных историков выступил с критической оценкой волюнтаристских и необоснованных решений постсоветской государственной власти экономических и социальных судеб деревни. Во всех случаях это была широкая фундированность выводов критически освоенными источниками.
Осуждение принудительной коллективизации, проведенной на базе традиционных производительных сил, в основе своей унаследованных из недавнего докапиталистического прошлого России, явно прослеживается уже в самых ранних работах Данилова. Такой вывод обоснованно вытекал уже из содержания его кандидатской диссертации, защищенной в 1955 г. и опубликованной на ее основе первой крупной монографии ученого (1957 г. ) о материально-технической базе деревни 1920-х гг. Недвусмысленная оценка состояния российской деревни была высказана Даниловым и в коллективном труде аграрной группы Института, возглавляемой им, - двухтомнике по истории коллективизации в СССР1. Первый том этого труда, сданный в издательство в январе 1964 г., а к началу октября того же года прошел все необходимые этапы корректуры. Работа с издательством проходила в благоприятной обстановке. Второй том должен был сдаваться в издательство в конце 1964 г. (общий объем двух томов - 100 авторских листов). Со дня на день ожидалась подпись издательского начальства на выход первого тома издания в свет*. Однако вместо этого 16 октября, т. е. всего через
* Скорее всего, по мнению авторов, том уже был подписан к выходу в свет, но, узнав о случившемся общественно-политическом перевороте, директор отозвал подпись.


19
два дня после печально известного пленума ЦК КПСС, круто изменившего в худшую сторону общественно-политическую обстановку в стране, последняя корректура тома неожиданно оказалась на столе заместителя директора Института истории, который, не стесняясь в выражениях, характеризовал главного редактора этого издания Данилова как фальсификатора и ревизиониста и предлагал ему подать заявление об уходе из Института по собственному желанию. В столь же резкой форме имел место и разговор с другими авторами, вызванными в тот же день «на ковер» к тому же начальнику. Однако на деле этот потрясающий факт невероятно резкой критики ранее восхваляемых трудов отнюдь не означал действительной перемены отношения к сотрудникам. Не выполни начальник этот обряд, на следующий день он оказался бы без работы. Такова была ситуация в сталинское время, а во многом и в постхрущевский период, что прекрасно понимали и дирекция, и сотрудники.
Содержащиеся в труде по коллективизации оценки не укладывались в рамки начавшей в значительной мере восстанавливаться после октябрьского Пленума ЦК КПСС 1964 г. общеисторической схемы, сложившейся в период культа личности. После верхушечного переворота партийные власти не сразу решились дать прямое указание на уничтожение двухтомника, а провели процедуру его якобы широкого общественного обсуждения. Им потребовался затянувшийся трехлетний спектакль: повторное обсуждение на расширенном заседании Ученого совета Института, вызов авторского коллектива, рецензентов, директора Института и ряда академиков из Отделения исторических наук АН СССР и др. Однако в результате повторного обсуждения в Институте двухтомник вновь получил самую высокую оценку. Поэтому в полном противоречии с этой оценкой по требованию верхов была создана специальная «комиссия», которая якобы должна была помогать авторам исправлять «ошибки», а на самом деле выхолащивала выводы тома и затягивала доработку. В заключение всей затянувшейся истории прошло заседание в Отделе науки и учебных заведений ЦК у самого вершителя судеб советских историков Трапезникова, в конце концов пославшего том на рецензирование в Академию общественных наук, которая наилучшим образом выполнила его волю. После получения нужной верхам рецензии, как и предполагалось с самого начала, набор был рассыпан, а авторы подверглись суровому осуждению. Стоит отметить, что столь поспешное начало и затем чуть ли не на три года растянувшаяся акция против двухтомника по истории коллективизации во многом объясняется злой волей заведующего Отделом науки ЦК. И авторы двухтомника, и все окружающие, включая руководство Института, прекрасно понимали, что это была расправа недобросовестного, но облеченного властью конкурента со своими квалифицированными научными соперниками. Помимо несовместимых идеологических позиций у этого деятеля были еще и чисто личные причины для уничтожения двухтомника. Он никак не мог простить его авторам той большой помощи, которую они оказали ему в его бытность докторантом Института. Очевидна была и несопоставимость основательной документальной базы институтского труда и ущербность той, на которой он строил свою работу. Конкурировавший двухтомник должен был быть уничтожен.
Трудно представить, сколь тяжело было авторам двухтомника вынести все предъявленные им абсурдные обвинения. Данилов был отстранен от руководства аграрной группой, вслед за этим последовала череда его многолетнего унижения и недобросовестных наскоков на него. По указанию «сверху» вынуждено


20
было действовать и институтское руководство, хотя оно прекрасно знало цену Данилову как выдающемуся исследователю. Весьма нелегким оказалось положение и других членов аграрной группы. Неоднократно особо ревностными исполнителями приказов высших партийных властей предпринимались попытки расколоть группу и противопоставить отдельных ее членов руководителю.
Уничтожение двухтомника по истории коллективизации, жесткая расправа с Даниловым и другими членами аграрной группы - первый в послехрущевский период акт подавления партийными властями инакомыслящих исследователей Института истории. Вскоре последовала дискриминация и исключение из партии А. М. Некрича за его научно-популярную книгу о первом этапе Великой Отечественной войны, выводы которой ныне общеприняты в современной литературе. Затем дошла очередь до М. Я. Гефтера, инициировавшего создание в Институте сектора методологии истории, на заседания которого приглашались многие теоретически мыслящие сотрудники из других гуманитарных академических институтов. Завершающим актом, приведшим исследователей из двух - теперь уже разных, к сожалению, - академических институтов истории в подчинение верховным властям, стал разгром в 1972 г. исследователей исторической школы А. Л. Сидорова*, разрабатывавших весьма перспективную проблему многоукладности в предреволюционной России. Над историками навис тяжелый пресс, давивший творческие инициативы.
В разделенных институтах было легче держать ученых в идеологической узде. Коль скоро история крестьянства в конце 1920 - начале 1930-х гг., т. е. в переломный период истории СССР, была одной из самых опасных для властей предержащих, то на протяжении двух с лишним десятков лет партийные верхи и чиновники от науки бдительно следили за всеми работами Данилова, не подпуская его к руководству коллективными трудами. В результате неусыпного надзора, помимо упомянутого двухтомника по истории коллективизации (в составе которого у Данилова было около 30 авторских листов), остались неопубликованными и другие его работы, в том числе написанная совместно с С. И. Якубовской статья «О “фигуре умолчания” в исторической науке» (набранная в «Новом мире»)**. Такая же участь постигла парткомовскую статью о главных задачах исторической науки (основными авторами которой, помимо Данилова, выступали К. Н. Тарновский и Я. С. Драбкин), а также обширную (4 авторских листа) общую статью Данилова и Тарновского о деревенском ремесле конца XIX - начала XX в., весьма важную для понимания уровня материально-технического наследия, полученного советским крестьянством. В создавшейся обстановке Данилову и Тарновскому пришлось разделить ее на две части, опустив некоторые важные выводы. Отложен до лучших времен был ряд других текстов.
Стоит отметить, что уже за первую крупную научную работу Данилова о социальных и материальных предпосылках коллективизации, представленную в 1955 г. в качестве кандидатской диссертации, известный советский историк Э. Б. Генкина, выступавшая в качестве главного оппонента, настойчиво пред-
* А. Л. Сидоров умер в 1966 г., после чего мощной защиты у его учеников и последователей в Институте уже не было.
** Эту статью в кратком варианте, извлеченном из архива, в 1994 г. опубликовал А. А. Курносов.


21
лагала дать диссертанту докторскую степень. Мнение Генкиной активно поддерживал научный руководитель Данилова тогдашний член-корр. АН СССР М. П. Ким. Однако управляемый политическими верхами Ученый совет присудил соискателю лишь кандидатскую степень. Если бы не действенная поддержка Кима, талантливый исследователь после защиты скорее всего был бы отчислен из Института. Но наступившая после XX съезда партии оттепель упрочила его положение и даже позволила опубликовать в 1957 г. написанную на основе кандидатской диссертации монографию «Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства» (около 30 авт. л. ). Уместно отметить, что только в 1982 г. - и то с огромным трудом - Ким (теперь уже академик) добился от партийных верхов и от Президиума АН СССР права на выход к докторской защите этого выдающегося ученого, высоко ценимого во всем научном мире. К тому времени у Данилова имелось уже пять монографий и большое число весьма значимых статей. Несмотря на все гонения Данилова властью, подавляющим большинством историков и в стране, и за рубежом он бесспорно признавался ведущим в области исследований по аграрной истории советского времени. Однако побуждаемые партийными верхами его преследователи (особенно институтские) не унимались. И можно лишь удивляться, как много сумел сделать в науке этот ученый в условиях столь длительной травли и гонений.
Преследуемый чиновным и партийным начальством этот эрудированный и глубокий исследователь аграрной истории советского времени пользовался заслуженным авторитетом у подавляющего большинства отечественных и зарубежных ученых. Не случайно поэтому он стал одним из ведущих деятелей движения шестидесятников в Институте, боровшихся за демократизацию науки и общественного строя, и был избран секретарем двух его «мятежных» парткомов (конец 1965 - начало 1968 г. )2. Эти столь необычные даже для хрущевского времени парткомы добивались свободы выбора историками тематики исследований, невмешательства издательских редакторов и непосредственно Главлита в концепционные выводы авторов, требовали выборности сотрудниками Института его директора, его более тесной связи с коллективом и меньшей зависимости от ЦК КПСС, назначавшего на эту должность лишь послушных ему людей. При двух необычных («даниловских») парткомах, противостоявших руководящим партийным органам в борьбе за объективность и правду в исторических исследованиях, Институт истории превратился в один из известных центров притяжения свободомыслящей гуманитарной интеллигенции Москвы, особенно обществоведов.
Теперь уже не только научная, но и активная общественная деятельность Данилова, стоявшего во главе прогрессивных парткомов, переполнили «чашу терпения» главы Отдела науки ЦК. Сей печально известный в научных кругах высокопоставленный партийный деятель встал на путь непримиримой борьбы с «непослушными» парткомами и со всем демократически настроенным коллективом Института. Вопреки протесту сотрудников, их настоятельному обращению в Президиум Академии наук и в разные отделы ЦК КПСС и, наконец, просто вопреки здравому смыслу головной исторический институт страны, игравший роль теоретико-методологической скрепы между разными историческими учреждениями, по настоянию всемогущих партийных властей был разделен на две разрозненные и ослабленные части, которые им было гораздо легче


22
подчинить. В результате в обеих половинах произошел резкий спад теоретической разработки наиболее актуальных исторических проблем, продолжавшийся до периода перестройки второй половины 1980-х гг.
Подчеркнем, что, несмотря на жесткую расправу с ним, Данилов оставался членом коммунистической партии. Он боролся за демократизацию социалистического строя и избавление общества от неизжитых методов командно- административного управления, а также и от ряда малограмотных крайностей хрущевского времени. Принципиальным ученым и общественным деятелем Данилов оставался до конца своих дней.
Доскональное знание истории России в 20-е гг. с ее многоукладностью, трудным изживанием разрухи после Первой мировой и Гражданской войн, а также с принесшим в деревню известное оживление нэпом и разнонаправленными тенденциями общественного развития, с борьбой партийно-государственной власти с тогдашними оппозициями, в том числе и теми, что предлагали менее болезненные для крестьянства пути к социализму, а также высокое общее образование помогли Данилову еще за два-три года до распада СССР буквально предсказать дальнейшее развитие событий. Данилов отнюдь не возражал против мелкой частной собственности, если она основывалась на собственном труде, тем более что она реально существовала в СССР до самого его конца (самодеятельные ремесленники, продажа колхозниками и членами совхозов части урожая с собственных подворий и т. д. ). Он ратовал за возвращение колхозам их кооперативной сущности; вместе с тем в период перестройки категорически выступал против превращения в частное владение крупных промышленных предприятий. Сразу же после постановления Верховного Совета СССР о праве на создание при заводах, фабриках и научно-производственных объединениях частных кооперативов и обществ с ограниченной ответственностью, а также с правом продажи ими по произвольно устанавливаемым ценам произведенной сверх плана продукции (1988 г. ) Данилов понял и предсказал, к чему все это приведет. Он предвидел скорый и отнюдь не вытекающий из экономических и социальных потребностей общества развал крупной отечественной промышленности (прежде всего, оборонной, тяжелого машиностроения, станкостроения) и разорение сельского хозяйства с его неизбежным следствием - утратой страной продовольственной безопасности. С предупреждением не допустить развала с таким огромным трудом созданной мощной экономики он стал неоднократно выступать на научных конференциях, а также по радио и телевидению, в популярных газетах и журналах, хотя до этого времени постоянно отказывался от выступлений в средствах массовой информации.
Данилов считал, что в современную эпоху крупное производство - это неизбежность не только для промышленности, но и для сельского хозяйства. Свои соображения против превращения земли и богатств ее недр в продаваемую и раздаваемую налево и направо частную собственность со всеми пагубными последствиями для страны Данилов представил на созданную М. С. Горбачевым и его главным советником А. Н. Яковлевым правительственную комиссию по задуманной правящими верхами «перестройке» сельского хозяйства (1990 г. ). Но его записка не только не обсуждалась, но даже не была озвучена. Зато там ораторствовали «сверхлибералы» и «сверхдемократы», такие, как популярный тогда журналист Ю. Черниченко. Не соответствовало идее устроителей и выступление президента ВАСХНИЛ А. А. Никонова, не дать слова которому было


23
невозможно. (Вскоре на несчастье нашей страны он трагически погиб от наезда автомобиля. ) Никонов резко осудил искусственно провоцируемый сверху развал колхозов и совхозов с их крупным машинизированным сельскохозяйственным производством, соответствующим экономическим условиям современного индустриального общества.
Как и Никонов, Данилов предлагал разрешить колхозам и совхозам самим определять свою судьбу, настаивал на том, чтобы снять с колхозов прямое государственное управление, ибо по исходной идее это были не государственные учреждения, а кооперативные предприятия. Он видел необходимость в предоставлении работникам колхозов и совхозов гораздо большей самостоятельности, поощрении личной и семейной инициативы, разрешение на введение подрядного принципа в организацию труда и в оплату работников. Иными словами, речь шла об освобождении колхозов и совхозов от диктата и мелочной опеки партийной и правительственной властей, возвращении колхозам их кооперативной сущности и введении в обиход твердых принципов рационализма и самоокупаемости. Данилов активно призывал обратить внимание на господство в развитых капиталистических странах крупного механизированного сельского хозяйства (частная собственность, на которой ведется само производство, и система постоянно обслуживающих его кооперативов). Работа в названной комиссии, хотя она происходила еще в советское время, кончилась ничем. Верховная власть в лице Горбачева и Яковлева сделала именно то, что она и хотела сделать*.
Один из немногих историков - Данилов настойчиво призывал партийногосударственные органы и научную общественность, особенно экономистов, обратиться к идеям, высказанным А. Н. Косыгиным еще в 1966 г. на XXIII съезде партии, ибо уже тогда явственно требовался перевод экономики на принцип самоокупаемости и стимулирования активности трудящихся. Напомним, что еще в 1965-1968 гг. институтский партком активно поддерживал идею неотложной перестройки промышленного и сельскохозяйственного производства на принципах товарно-денежных отношений и самоокупаемости, что при достигнутом уровне экономического развития было не только реально, но и совершенно необходимо. К сожалению, в брежневское время партийно-государственными властями эти идеи, в частности, программа А. Н. Косыгина, оказались спущенными на тормозах. Именно в застойности периода конца 1960-х - первой половины 1980-х гг. с его накоплением многих негативных явлений Данилов видел причину многих непродуманных акций времени перестройки, а затем общественного переворота начала 1990-х гг.
Как отмечалось выше, Данилов - самый первый и наиболее тяжко пострадавший сотрудник Института истории в середине 1960-х - первой половине 1980-х гг. В период разгрома двухтомника по истории коллективизации и в последующее время он много сил потратил на неоднократные и совершенно бесполезные объяснения с партийным руководством и административным начальством. И просто удивительно, что, несмотря на все это, ему удалось так много сделать в науке.
Подробнее об этой правительственной аграрной комиссии см.: Данилов В. Из истории перестройки. Переживания шестидесятника-крестьяноведа // Новый мир истории России. М.: «АИРО-ХХ», 2001. С. 413-428.


24
Последние полтора десятилетия выдались самыми напряженными в работе и жизни Данилова. Казалось, что он был не подвластен ни возрасту с сопутствующими ему недугами, ни непомерным даже для гораздо более молодых людей творческим перегрузкам. После отмены идеологической цензуры Данилов спешил поделиться накопленными знаниями и размышлениями с коллегами, обращал внимание на многие «белые пятна» и прямые искажения в советской историографии, прежде всего в части, касающейся истории нэпа и коллективизации, а также индустриализации СССР в 1930-х гг. Он отложил работу над очередной и уже во многом подготовленной монографией о культуре и быте доколхозного крестьянства, для которой в архивах Рязани, Смоленска, Казани, Вологды, Тамбова и ряда других российских городов собрал огромный архивный материал, и на время отодвинул замыслы по написанию истории крестьянской революции, что со студенческих лет было его заветной мечтой. Он торопился в полной мере воспользоваться открытием в 1990-х гг. ранее недоступных архивных фондов из-за обоснованного опасения их закрытия (как это произошло в 1962 г. вскоре после их частичного открытия для исследователей в 1959 г. ). В центре его научной деятельности теперь встала задача максимально возможного расширения Источниковой базы по отечественной истории 1920-1930-х гг., задача публикации корпуса ранее строго засекреченных документов из центральных и местных архивов.
По инициативе В. П. Данилова, О. В. Хлевнюка и А. Ю. Ватлина и под их редакцией в полном объеме вышло пятитомное издание стенографических отчетов пленумов ЦК ВКП(б) за 1928-1929 гг. «Как ломали НЭП» с публикацией в приложениях многих материалов обсуждения. Именно эти пленумы, по представлению Данилова, определили один из решающих этапов в истории нашей страны. Они положили начало повороту политики партийно-государственных властей в отношении частнособственнического крестьянства. Кроме того, Данилов инициировал и возглавил работу над тремя фундаментальными многотомными международными проектами, в которых было задействовано до 40 российских архивистов и историков, а также несколько известных зарубежных ученых. Это широко известные ныне «Трагедия советской деревни. Документы и материалы: в 5 томах. 1927-1939». (Т. І-V; V - том в двух книгах); «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939 гг. Документы и материалы: в 4 томах»; серия книг по крестьянской революции 1917-1922 гг. * Далее стояли планы написания им двух монографий: в первую очередь исследования по истории крестьянской революции начиная с 1902 г. по 1920 г., затем по истории хозяйственного быта и культуры доколхозной деревни. Большое количество материалов для предполагаемых монографий им было уже собрано и осмыслено. Однако всем этим намерениям не суждено было сбыться. Тем не менее
* К сожалению, Данилов не успел полностью закончить введение ко второй книге V тома «Трагедии советской деревни... » и ко второй книге III тома «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД... ». Эти труды, а также практически законченное документальное исследование о Махно должны были выйти в свет в 2005 г. Под руководством Данилова был полностью собран материал для IV тома «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД... », работа над которым после его кончины на несколько лет просто прервана. Чтобы оценить личный вклад Данилова в названные издания следует обратить внимание на сильно запоздавшие даты их выхода в свет после его кончины.


25
и опубликованные труды Данилова несомненно характеризуют его как самого крупного и непревзойденного исследователя аграрной истории советского времени. Присужденная Данилову Российской академией наук в 2004 г. за научные труды медаль имени С. М. Соловьева достойно увенчала его вклад в развитие отечественной исторической науки.
* * *
Теперь вкратце о биографии Данилова, так как она дает известный ключ к формированию его и как гражданина, и как ученого*. Данилов - выходец из глубокой российской провинции, один из представителей широких народных масс, которым советская власть дала возможность получить не только школьное, но и высшее образование. Он родился в 1925 г. в городе Орске, до постройки там Орско-Халиловского комбината, бывшего типичным малым городом России. Его семья вполне обычна для таких городов: мать - домохозяйка, отец - разнорабочий**. Данилов был самым младшим в многодетной семье (девять детей). Старший из его братьев добровольно ушел на фронт Гражданской войны сражаться за народную долю. Все дети из семьи Даниловых были искренними приверженцами советской власти и социализма. В восьмилетнем возрасте будущего историка его семья переехала в Оренбург (тогдашний Чкалов), чтобы старшие дети после средней школы могли получить специальность. В Оренбурге прошли школьные и институтские годы Данилова, разорванные надвое его участием в Великой Отечественной войне. Хотя Данилов покинул Орск ***в раннем детстве, на всю жизнь он запомнил его городские улицы, где зимой можно было безбоязненно кататься на санках и лыжах. В его памяти запечатлелись река Урал и бескрайние степные просторы вокруг города. Помнил он и небольшие городские огороды, а также бахчи за Уралом, где горожане (в том числе и его семья) выращивали арбузы и дыни, сбор урожая которых был общегородским праздником. Областной центр, по рассказам Данилова, не оставил у него столь ярких впечатлений, как совсем еще патриархальный во времена его малолетства Орск. Скорее всего причиной таких оценок явился переход из беззаботного детства на степных просторах, не заслоненных еще городской застройкой, в школьный возраст. Способствовали этому и изменения в семье: окончившие учебу старшие братья и сестры уезжали в другие города и веси. В 1936 г. умер отец, и положение семьи, если бы не помощь старшей сестры, оказалось очень не простым. Однако в Оренбурге Данилов приобрел немало школьных и дворовых друзей, большинство из которых, к сожалению, погибли на фронтах Отечественной войны. И в школьные, и в институтские годы ему посчастливилось на прекрасных наставников, о которых Данилов всю жизнь вспоминал с огромной благодарностью. Особенно часто и трогательно он рассказывал о своем институтском научном
* Биография Данилова написана на основе его собственных рассказов, а также некоторых дополнений правонаследников.
** До революции наймит у купцов, торговавших с Казахстаном, грузчик и переводчик с казахского, сторож и истопник в городской гимназии и т. п. В самые последние годы жизни - пожарник.
*** В Орске и поныне живут его двоюродные братья и сестры с их семьями, но ныне Орск - типичный индустриальный город.


26
руководителе П. Е. Матвиевском*, с которым до конца его дней поддерживал переписку. Данилов не раз говорил и о том, что на его исходную научную подготовку большое влияние оказали также и преподававшие в Институте, где учился Данилов, высланные в Оренбург в ссылку известные литературоведы**.
Попав в армию в январе 1943 г. непосредственно со школьной скамьи, из 10-го класса, и вернувшись после победы повзрослевшим человеком, Данилов пытался осмыслить судьбу своей страны, оценить результаты войны, унесшей столь многие миллионы жизней, что не могло не сказаться на социально-экономическом и политическом положении страны, а также моральном состоянии общества. Как рассказывал Данилов, студентом он ощущал себя намного старше своих однокурсников, хотя они были всего-то на два-три года моложе. Аспирантура же в Институте истории АН СССР представлялась ему подарком судьбы. В Москве он с головой окунулся в библиотеки и архивы. Однако поначалу Москва с ее огромностью и многолюдством представилась ему спрутом, живущим за счет провинции. Перед его глазами стояли как бы два разных мира - столичная Москва и не очень-то процветающая огромная провинция, из которой он вышел сам. Но вскоре он освоился и понял, что москвичи - отнюдь не однородная масса, а сталинские высотки - далеко не весь город. Он обратился к культурным сокровищам Москвы, прежде всего, к Консерватории, которая вскоре стала для него просто священным храмом. Увлекаясь культурными ценностями Москвы, Данилов тем не менее переживал за во многом обделенную современными достижениями и удобствами провинцию, в частности сельскую. Особенно остро чувствовалось различие столицы и провинции сразу после войны.
Сдав на отлично все конкурсные экзамены в аспирантуру, Данилов надеялся продолжить начатые в студенческие годы занятия по аграрной истории пореформенной России, и прежде всего по крестьянскому движению***, о чем с академиком Н. М. Дружининым (которому Матвиевский послал рекомендательное письмо) была достигнута договоренность. К своему разочарованию после экзаменов Данилов был поставлен перед жесткой дилеммой: либо он соглашается на исследования по истории советского крестьянства, либо его место займет другой претендент. Единственной уступкой институтского руководства стало согласие на изучение им истории доколхозного крестьянства, на что Данилов согласился, коль скоро по хозяйственному положению и ментальности, по его мнению, оно во многом было сходно с крестьянством предреволюционным.
Начиная с аспирантуры и кончая должностью главного научного сотрудника, вся творческая жизнь Данилова до дня его кончины прошла в академическом Институте истории - сначала едином Институте истории АН СССР, а
* Кстати, на деньги вузовского руководителя Данилова - профессора П. Е. Матви- евского - был куплен железнодорожный билет в Москву, куда Данилов ехал поступать в аспирантуру. С первой же стипендии деньги были отправлены в Оренбург, но Матвиевский от них отказался, зная, сколько стоил в Москве съем жилья. Общежития в то время у Института истории еще не было.
** К сожалению, ни семья, ни коллеги Данилова не могут вспомнить их фамилий.
*** В студенческие годы Даниловым были написаны два доклада, которые вузовские преподаватели оценили в качестве основания для соответствующих научных статей. Один из них был опубликован в институтском студенческом сборнике.


27
затем Институте истории СССР и нынешнем ИРИ РАН. По окончании аспирантуры Данилов был зачислен на должность младшего научного сотрудника, в 1956 г. назначен ученым секретарем сектора истории советского общества, с конца 1957 г. по апрель 1969 г. он был руководителем группы по истории советского крестьянства, а затем попал в когорту институтских изгоев, унижаемых и преследуемых всеми, кому не лень. После разгрома институтских шестидесятников занимал должность старшего научного сотрудника. С началом перестройки его положение в Институте значительно улучшилось. Он вновь возглавил прежних своих коллег-аграрников: в 1987-1992 гг. в качестве главы отдела, а с 1993 г. - руководителя небольшой группы, которая, к сожалению, постепенно сокращалась. Восполнить ее аспирантами и новыми сотрудниками у Института не оказывалось финансовых средств (да к тому же не было и желания). В 1988 г. члены аграрной группы поставили в планкарты доработку материалов погубленного двухтомника по истории коллективизации, но вскоре отказались от этого, так как погрузились в исследование широко открывавшихся архивов. Встала проблема подготовки ныне хорошо известных многотомников. Коль скоро у Института не имелось денежных средств, к работе привлекли большое число архивистов. В самое последнее время Данилов возглавлял советскую секцию Симпозиума по аграрной истории стран Восточной Европы, в 1990-е гг. стал еще и профессором Московской высшей школы социальных и экономических наук (МВШСЭН), куда был временно официально откомандирован из Института и где возглавил центр крестьяноведения*. Из комплекса его немалых обязанностей в этой школе особо следует выделить руководимый им теоретический семинар по современным наиболее известным зарубежным концепциям аграрного развития**. Подробные систематические публикации по материалам названного семинара в журнале «Отечественная история» оказали немалое влияние на новейшие российские крестьяноведческие исследования3.
Демократизм и высокая ответственность, редкостная работоспособность, преданность избранному делу - наиболее характерные черты Данилова как личности. Благодаря этим качествам он был избран в партком Института истории и стал его секретарем с конца 1965 г. и до начала 1968 г. Одаренная личность чаще всего проявляет себя не в одном только главном деле. При руководимым им парткоме Институт истории превратился в один из ведущих центров шестидесятничества в Москве, память об этом еще жива у старшего поколения гуманитариев. Партийные же верхи и защитники идеологии культа личности увидели в парткомовской деятельности Данилова реформизм и антисоветизм. Главной причиной гонений на него стали его новаторские научные исследования. С октября 1964 г. и до начала перестройки его жизнь в Институте превратилась в сплошную черную полосу нападок и унижений. Дело доходило даже до беспричинного вызова в КГБ. (Коль скоро единственным значимым в партийных
* Откомандирование в другие учреждения - старая институтская практика; в советское время особенно много сотрудников откомандировывалось в МИД и ИМЛ. Из-за переезда в МВШСЭН, единственной причиной которого была «земельная» теснота в Институте, на Данилова легло много совершенно ненужных ему нагрузок.
** В МВШСЭН семинар этот был единственной научной отдушиной для Данилова, а все остальные обязанности - грузом, отнимающим время от научной работы.


28
верхах защитником Данилова в Институте выступал М. П. Ким, то противники научных взглядов Данилова, особенно связанные с партийными верхами, пытались поссорить их, как и расколоть единство аграрной группы. )
Исходная и центральная тема научных изысканий Данилова - советская доколхозная деревня, т. е. история крестьянства того времени, когда оно, составляя безраздельно преобладавшую массу населения, в основе своей оставалось традиционным. В процессе модернизации и индустриализации, начавшихся в России еще в пореформенный период, ведущая роль в общем состоянии страны и ее поступательном развитии неизбежно переходила от сельского хозяйства к промышленности и городу, развивавшимися за счет деревни и государственных иностранных займов, что ухудшало положение крестьянства. В деревне назревал взрыв, вылившийся, по Данилову, в крестьянскую революцию. В условиях же хозяйственной разрухи после семилетнего военного времени и обособленного международного положения страны средства на восстановление города и развитие промышленности могли быть изъяты исключительно из деревни, что предполагало наложение на нее немалой дани, определявшей усиливавшуюся тяжесть положения крестьянства.
Со студенческих лет хорошо зная труды Ленина и ряда дореволюционных статистиков и экономистов*, Данилов ясно понимал неприемлемость для крестьянства - в целом еще традиционного - политики военного коммунизма, неизбежно проводимой в период Гражданской войны. К тому же эта политика подогревалась тогда романтическими идеями о возможности волевого изменения общественного строя. Именно поэтому он оценивал переход к нэпу в качестве единственного возможного пути действительной перестройки крестьянского хозяйства, которое в значительной мере еще сохраняло натуральную основу, унаследованную от дореформенной эпохи. Вслед за учеными-кооператорами Данилов видел в прогрессе сельской кооперации, последовательно развивавшейся от простейших форм к более сложным, единственно реальный путь перехода к коллективизации и действенный способ смягчения неизбежного социально- экономического расслоения крестьянства. Из работ Данилова совершенно ясно, что бедняцкая часть деревни, по собственной инициативе объединявшаяся в колхозы, поддерживаемые государством, не могла на добровольной основе увлечь за собой всю массу крестьянства. На деле середняки, а в немалой мере и бедняки, не могли без впечатляющих успехов в советской экономике отречься от привязанности к собственному наделу, обильно политому их потом. Для перелома в хозяйственном строе деревни, в социальных воззрениях и психологии крестьянства единственным средством служило поступление в деревню новейшей сельскохозяйственной техники, которая в более или менее значительном количестве начала выпускаться и поступать в деревню лишь с 1930-х гг. Массовая коллективизация, по мнению Данилова, не должна была опережать создание необходимой для нее производственной базы и последовательного развития кооперации от простейших сбытовых и потребительских форм к формам производственным.
В то время, когда Данилов приступил к исследованию доколхозного крестьянства, в советской историографии господствовала концепция, всецело под¬
* Как ни странно, у оренбургских букинистов в конце 1940-х гг. некоторые из этих трудов еще продавались, и по возможности Данилов их приобретал.


29
держивавшая официально установленные сроки коллективизации и замалчивающая насильственные методы ее осуществления. Считалось, что в результате коллективизации мелкособственническая деревня добровольно вводилась в рамки социалистического общества с его общественным производством и распределением продукта в соответствии с затраченным трудом. Победа Советского Союза в Великой Отечественной войне, казалось бы, оправдывала политику насильственного проведения преобразований в деревне, снимая обвинения за те бесчеловечные методы, с помощью которых традиционная деревня в кратчайший срок была преобразована на примитивный социалистический лад. Историкам разрешалось писать лишь об отдельных недостатках, перегибах, ошибках, в целом не подвергая сомнению саму обоснованность сталинского курса на скоропоспешную принудительную коллективизацию в те сроки и тех формах, в которых она осуществлялась. В какой степени крестьянство в действительности являлось подготовленным к социалистическим преобразованиям, каковы были материально-техническая и социальная основы коллективизации - ответа на эти вопросы в историографии не было, да практически их и не разрешалось ставить в науке. С коллективизации и ее преддверия в конце 1920-х гг. начался быстрый переход от установившейся в послереволюционные годы командно- административной системы к командно-репрессивной системе управления и деревней, и обществом в целом. Вот почему первая книга Данилова, отличавшегося теоретической подготовкой и дотошностью историка-архивиста и источни- коведа, оказалась столь ошеломляющей для его коллег. Она закладывала основы дальнейшей концепции этого ученого применительно к истории крестьянства и советского общества в целом.
Еще в 1955 г. на защите кандидатской диссертации Данилова и позже, при рекомендации ее к печати, происходила острейшая полемика, но вряд ли молодой ученый предполагал, что его первое исследование определит его дальнейшую научную судьбу на два с лишним десятилетия, определит его взаимоотношения с официальной историографией и властными структурами со всеми вытекавшими последствиями. Первая монография Данилова - это честное, глубокое, документально фундированное исследование, написанное на основе максимально доступного в то время круга источников, впервые вводимых в научный оборот. Обращало внимание и источниковедческое мастерство автора, его отношение к источнику, умение извлечь из документа максимум сведений.
Изучение колоссальных трудностей перехода доставшейся в наследство от дореволюционного периода отсталой, а в значительной мере и пауперизован- ной деревни на социалистический путь развития требовало знания не только тогдашнего ее положения, но и основных вех аграрной истории непосредственно предшествующей эпохи. Отличительной особенностью и названного, и последующих исследований Данилова была постановка исследуемых им тем в общий исторический контекст, включая дореволюционное время. Уже в первой своей монографии он исходил из убеждения, что выбор пути и темпов исторического развития деревни и страны в целом во многом определяется состоянием унаследованных от дореволюционного времени экономики, возможностей промышленности и даже психологических и идейных устремлений, которые далеко не сразу изменяются после перемены базисных общественных отношений. В отличие от подавляющего большинства работ по коллективизации книга была написана с учетом того, что проблема социалистического преобразования


30
деревни «не исчерпывается вопросами обобществления хозяйств, но включает в себя также комплекс вопросов развития производительных сил, реконструкции материально-технической базы земледелия. Социальная революция и техническая революция неразрывно связаны между собой (курсив наш. - Авт. ) и составляют две стороны одного процесса»4. Эта принципиально новая в советской историографической практике позиция была отправным пунктом последующих научных трудов ученого. Обстоятельно изучив состояние крестьянского хозяйства накануне коллективизации, он подчеркивал его достаточно низкий уровень, в общем и целом еще соответствующий традиционному типу аграрной экономики с господством мелкого семейного хозяйства и лишь зачатками включения в товарно-денежную экономику.
В противовес официальной историографии в книге была представлена реальная экономическая база первых колхозов: лошадь или бык, плуг (а в ряде регионов соха или орало), серп, коса и другая ручная техника, ненамного превосходившая дореволюционный уровень. Удельный вес тракторов, жнеек, сенокосилок, конных молотилок, появившихся еще в предреволюционное время, был незначителен. Иными словами, Данилов на материале источников показал, что общественное переустройство деревни предшествовало технической реконструкции сельского хозяйства, что противоречило официальной историографии. В заключении к книге подчеркивалось, что недостаточный уровень производительных сил в деревне, техническая отсталость страны в целом не могли не затруднять развертывание колхозного строительства и подъем сельскохозяйственного производства. Колхозы «должны были... пережить период мануфактурного развития, когда машинно-тракторная основа только еще подводилась под их производство, когда в последнем решающую роль играли рабочий скот, конный инвентарь и ручной труд крестьян, а не система машин, приводимых в движение тракторами»5. Таким образом, книга Данилова не только явно выделялась из общего потока советской литературы на данную тему, но во многом и противостояла ему. Она произвела буквально потрясающее впечатление на специалистов привлечением огромного количества архивных и опубликованных источников, массой статистических таблиц и теоретическим осмыслением материала. Это было первое действительно честное, научное исследование о крестьянской экономике накануне коллективизации. Впервые в советской исторической литературе появилось правдивое исследование о доколхозной деревне в России. С выходом книги в свет у Данилова появилось много друзей- единомышленников, но также и немало противников и неутомимых преследователей, в том числе, к сожалению, и некоторых его институтских коллег.
Если оценивать книгу Данилова с высоты нынешних исторических исследований (включая, прежде всего, и труды его самого), то можно сказать, что ее конечные выводы не вполне соответствовали великолепно развернутой в ней реальной картине деревенского крестьянского хозяйства 1920-х гг. Прямо высказать мнение о нарушении на исходе 1920-х гг. ленинской концепции нэпа, предполагавшей превращение (без указания сроков! ) единоличного крестьянского хозяйства в колхозное путем интенсивного развития сельской кооперации, в названной книге он не мог. В 1950-х гг. такую книгу не напечатало бы ни одно советское издательство, но подспудно это авторское мнение в книге все- таки присутствует. Стоит отметить, что еще на старших курсах вуза Данилов знал о злосчастном российском крестьянстве больше, нежели сокурсники и даже


31
многие историки. В букинистических магазинах Оренбурга (тогда Чкалова) он приобрел свободно продававшиеся там труды Н. И. Бухарина, А. В. Чаянова и других выдающихся экономистов рубежа ХІХ-ХХ вв.* От соседей по дому и даже от некоторых преподавателей он слышал об антисоветских крестьянских выступлениях в Поволжье и на Тамбовщине после Гражданской войны. И уже в студенческие годы у Данилова родилась идея о написании исследования о крестьянской революции, о чем он неоднократно рассказывал своим коллегам по Институту. Но реализовать эту идею в советское время было невозможно, а в постсоветское он откладывал ее осуществление до окончания издания трех крупнейших источниковых многотомников по истории довоенной деревни, инициатором и главным редактором которых он являлся. Судьба, к сожалению, не предоставила ему такой возможности. Остались лишь несколько статей и небольшие наброски. В 1957 г., когда книга вышла, далеко не все можно было говорить прямым текстом.
По существу же в названной книге Данилов впервые в историографии поставил вопрос о возможности и целесообразности проведения коллективизации менее жестким, ненасильственным и гораздо более эффективным путем. Разумеется, во время написания первой книги над Даниловым тяготела не только общая обстановка, но еще и его собственное неполное освобождение от исторических концепций, усвоенных в школьные и институтские годы, хотя уроки Отечественной войны уже внесли в них серьезные поправки. Требовалось время для переосмысления и отвержения внедряемых «сверху» штампов, что через несколько лет во многом было сделано в не вышедших двух томах истории коллективизации. Данилов не подвергал сомнению самый курс на создание коллективных хозяйств в деревне, считая, что это способствовало бы быстрейшему ее подъему, внедрению в направленное прежде всего на удовлетворение собственного потребления традиционное крестьянское хозяйство новой техники и передовой агрономии (а соответственно и на позитивное развитие рыночных отношений). Вместе с тем он понимал, что это достаточно длительный процесс. Данилов первым обратился к проблеме подготовленности ** деревни к грандиозным социалистическим преобразованиям. Это позволило ему принципиально по-новому в сравнении с существовавшей литературой трактовать вопрос об «издержках», цене и жертвах коллективизации и напрямую связанной с ней индустриализации. Как только после начала перестройки появилась возможность открыто высказывать собственное мнение, он первым в отечественной литературе на основе вводимого в научный оборот неопровержимого исторического материала практически доказал, что сталинской насильственной коллективизации с ее тяжелейшими последствиями существовала альтернатива. Массовых репрессий, голода в городе и деревне, крупных издержек в проведении индустриализации и провалов первых пятилетних планов можно было избежать, опираясь на разработанный Лениным план новой экономической политики, рассчитанной на длительный период и ставящий во главу угла развитие сельской кооперации.
* К сожалению, эти уникальные издания были ликвидированы перепуганной сестрой Данилова, которой он передал их на сохранение, когда его начали таскать в КГБ.
** Курсив наш. - Авт.


32
Хотя в первой своей книге Данилов не мог прямо ставить вопрос об альтернативе сталинским преобразованиям, - она бы просто не вышла в свет, - но первый шаг к этому им был сделан. Эта книга и связанный с ней крупный цикл статей стали исходными пунктами научной постановки вопроса об альтернативе сталинской политике коллективизации с ее последствиями. От нее ведет прямое начало и концепция не вышедшего в свет двухтомника по истории коллективизации, написанного руководимой Даниловым аграрной группой сектора истории советского периода. Впоследствии проблема альтернативы сталинской модели коллективизации стала одной из центральных в трудах ученого. С началом перестройки, когда появилась возможность непосредственно обратиться к трудам теоретиков кооперативного строительства, Данилов осуществил полноценный научный анализ преждевременности слома нэпа и насильственного проведения коллективизации со многими их негативными последствиями. Он показал, что установление личной диктатуры Сталина и командно-репрессивной системы в СССР в конечном итоге привело к общественному перевороту начала 1990-х гг. Безраздельное преобладание крестьянства в населении нашей страны продолжалось после революции вплоть до конца 1950-х гг., когда крестьяне наконец-то удостоились паспортов, после получения которых крестьянская молодежь в массовом порядке устремилась в города. Насильственный характер коллективизации имел своим длительным последствием распространенное равнодушие колхозников к земле и к хозяйничанью на ней. Отсюда бесконечные и во многом бесполезные перестройки колхозного хозяйства. Это равнодушие, как считал Данилов, проявилось даже в таком отдаленном от коллективизации событии, как общественный переворот начала 1990-х гг. Дети и внуки первого поколения колхозников пассивно ждали, чем дело закончится, и в результате в большинстве своем потеряли и политую крестьянским потом землю, и заработанную их тяжелым трудом машинную технику.
Непримиримо критикуя методы сталинского режима в его управлении обществом, Данилов понимал необходимость сосредоточения в руках правительства максимальных полномочий для совершения резкого рывка в выходе на современный (по тому времени) уровень индустриализации. Однако централизация власти, по его мнению, далеко не однозначна командно-репрессивной системе. Он ясно видел, что отсутствие учета реальных возможностей разных слоев населения, и прежде всего крестьянства, за счет которого в основном и производилась индустриализация, вело и к известным провалам в экономической модернизации страны. В своих поздних работах Данилов показал, что сталинское руководство в гораздо более насильственной форме продолжило ту политику и навязываемое сверху переустройство деревни, какие осуществляло царское правительство. Отсюда происходили колоссальные людские и экономические потери, беззаконие, расправа с инакомыслящими в деревне и городе, расстрелы, ссылки в лагеря и на поселения, превращение выборных органов народного представительства в фарс.
Трезвая оценка Даниловым состояния материально-технической базы крестьянства в 1920-х гг. и степени его готовности к коллективизации зависела не только от скрупулезного изучения доступных источников этого времени, но во многом и от обстоятельного знания им истории крестьянства пореформенного периода. Деревня первых советских лет предстает в его работах прямым воспроизведением той самой деревни, какая существовала до революции. В нэпов¬


33
ской деревне во многом продолжились социально-экономические процессы, начавшиеся в 70-80-х гг. XIX в. Изменения были связаны только с передачей крестьянам помещичьих земель и с ущемлением обуржуазившейся деревенской верхушки.
Понимание процесса крестьянского движения с 1861 г. в его целостности - при всех немалых отличиях на разных этапах - позволило Данилову выявить характерные черты этого движения после Октябрьской революции, обусловленные и далеко еще не изжитой традиционной природой крестьянства, и реалиями послереволюционной жизни. В своих работах он подчеркивал однонаправленность социальной природы и эволюции пореформенного и советского крестьянства, неизжитость его традиционной ментальности, а с другой стороны, и существенные различия между ними, порожденные Октябрьским аграрным переворотом и политикой советской власти. Еще в студенческом реферате, опубликованном в институтском сборнике, Данилов писал, что реформа 1861 г. не только не сняла остроты крестьянского вопроса, но в определенном отношении даже усугубила его. Позже он ссылался на труды А. М. Анфимова и других аграрников, выявивших, что в процессе ускоренного строительства промышленного базиса в пореформенной России в деревне нарастали малоземелье и ужасающая нищета крестьянства, практически сохранялось его сословное бесправие вследствие сохранения самодержавием крупного землевладения и политического господства помещиков. В такой обстановке социальное расслоение в деревне шло не только по линии рождения классов буржуазного общества, но в значительной мере и по линии пауперизации, оттока излишнего населения в города, которые из-за недостаточного индустриального развития не могли его полностью принять. Поэтому, подчеркивал Данилов, предреволюционная деревня - а это более 4/5 всего населения России - была чревата аграрным перенаселением. В его исследованиях по истории крестьянства всегда учитывается соотношение деревни и города.
Попутно заметим, что этот талантливый исследователь вносил подчас ценные коррективы в теоретические построения своих коллег, занимавшихся городской промышленностью. В частности, он настаивал, что ленинский перечень главных черт империализма следует относить к характеристике стадии всемирно- исторического процесса в целом, а отнюдь не к конкретной ситуации в России, где в пореформенный период имело место сложное наложение и переплетение разностадиальных социальных укладов, значительно разделявших город и деревню. Он напоминал, что начальное зарождение первых, инициированных Петром I и его сподвижниками ростков капиталистического уклада в России было не только переплетено с крепостническими отношениями, но и основывалось на их базе. Только технический прогресс привел к резкому перелому в формировании капиталистического уклада, который произошел на рубеже ХІХ-ХХ вв. Однако и этот, несравнимо более мощный промышленный уклад в многоукладной России (что превосходно показали исследователи школы А. Л. Сидорова и солидарные с ними историки) вновь во многом создавался сверху и опять же за счет трудящихся масс, и прежде всего крестьянства. Вместе с тяжелейшей ситуацией, вызванной Первой мировой войной, это породило взрывоопасную обстановку. Сопротивление монархии и господствовавшего класса недавних ду- шевладельцев полному отказу от привилегий, корнями уходивших в феодально¬


34
крепостническое прошлое, создавало предпосылки раскола российского общества и в конечном итоге привело к трем российским революциям начала XX в.
В связи со сказанным весьма важно отметить принципиальный отпор Данилова распространенному с периода перестройки видению в реформе П. А. Столыпина успешного решения аграрного вопроса в царской России. Данилов считал эту реформу (называемую столыпинской, хотя в принципе она была предложена С. Ю. Витте, а еще раньше намечена министром финансов Н. X. Бунге) слишком запоздалой реакцией на уже развертывавшуюся с самого начала XX в. крестьянскую революцию. Витте первым вспомнил о разработках Бунге, по существу он и подготовил земельное законодательство, которое во многом представлял иначе, нежели Столыпин. С помощью выделения семейных наделов из общины и расчистки их от «слабых» хозяйств в пользу «сильных» власть пыталась и сохранить крупное дворянское землевладение, и в то же время интенсифицировать буржуазное расслоение в деревне. Однако она не учла силы сопротивления крестьянских масс и главного их требования - передачи им всей помещичьей земли, их убежденности в полном праве владения ею. Уже с 1902 г. начался погром барских имений (в том числе и принадлежавших семье Столыпина). Данилов справедливо указывал, что в 80-х гг. XIX в. разработанная Бунге реформа действительно могла бы двинуть деревню по пути роста буржуазных отношений, но в начале XX в., а особенно с началом Первой мировой войны, ситуация в деревне была принципиально иной. Поляризация крестьянства активно шла не только по линии социально-классового расслоения, но во многом и люмпенизации, ускорявшегося роста избыточного населения, утратившего средства производства, которое российский город не в состоянии оказывался поглотить. Ситуация резко обострялась крестьянским малоземельем, образовавшимся в результате урезавшей крестьянские наделы реформы 1861 г. и демографическим ростом населения. Осуществлению запоздалой реформы, рекламируемой многими нынешними перестроившимися историками, не помогло ни освобождение крестьянства с 1907 г. от выкупных платежей, ни другие более мелкие уступки6. «Время реформ кончилось. Двигателем прогресса становилась революция»7. В этом главная причина провала столыпинской реформы в целом. Весьма характерно, как пишет Данилов, что после Октябрьской революции уничтожаемая Столыпиным сельская община возродилась повсеместно.
Данилов полностью поддерживал концепцию Анфимова и других аграрников сидоровской школы в том, что пореформенное крестьянство было опутано феодально-крепостническими пережитками: до 1881 г. барщинно-отработочная система (фактически самое настоящее крепостничество), затем ее пережитки, кабальные займы, прогрессировавшая пауперизация, невысокий удельный вес отряда сельского пролетариата и неизменно нараставшее число отходников, а также и излишнего пауперизированного населения, не имевшего возможности приложить свой труд к деревенскому хозяйству и т. п.
По удачному выражению Данилова в одной из его последних работ, в пореформенный период фабрично-заводские трубы Петербурга с его ближайшими окрестностями, Донбасса, Криворожья, добывающих шахт и заводов Урала, а также нефтяные вышки Баку - при всем их численном увеличении и нарастании производственной мощности - возвышались над огромным морем российской деревни, еще в недостаточной степени затронутой буржуазной модернизацией. Земельные отрезки, выкуп, привязанность к традиционной сельской общине,


35
полукрепостнический период временнообязанного состояния, сословная неполноправность, применение к крестьянству телесных наказаний и прочие формы дискриминации крестьянства резко снижали его мобилизационную активность, движение по пути социально-экономического расслоения. Но доведенная до полного отчаяния огромными тяготами Первой мировой войны деревня все же поднялась на революционную борьбу. Уничтожение в ходе двух революций 1917 г. гнета помещиков и деревенской верхушки еще более усилило социальную однородность деревни, но не надолго. В мирных условиях вновь обозначился процесс мелкобуржуазной дифференциации крестьянства, которую пытался смягчить ленинский кооперативный план и максимально возможная в то время государственная помощь бедняцким слоям.
Данилов настойчиво подчеркивал тот непреложный факт, что составлявшее после Октябрьской революции более 4/5 всего населения страны крестьянство, с одной стороны, еще далеко не освободилось от традиционной феодальной ментальности, а с другой - успешно приобретало и мелкобуржуазную психологию. Такой сплав старого и нового, по его мнению, был характерной особенностью всех стран догоняющего развития, к которым принадлежала и Россия. Путь модернизации был предопределен вековыми связями России с более передовыми европейскими странами и успешным закладыванием в пореформенный период капиталистического промышленного фундамента. Но в отличие от подавляющего большинства подобных стран, в России в 1917 г. была поставлена задача перехода не к капитализму, а к социализму. Этот первый в мировой истории опыт оказался труднейшей задачей. Вместе с особенностями вступления России на буржуазный путь развития в пореформенное время это был, что не раз отмечал Данилов, источник острых партийных дискуссий 1920-х гг., от которых тянутся нити и к репрессиям сталинского периода, а затем и к общественному перевороту начала 1990-х. Эта не решенная нашей историографией тема должна была стать одной из центральных в его во многом уже продуманной, но неосуществленной монографии о крестьянской революции.
Названная особенность необычной смены общественных формаций в России сказывалась на многих сторонах общественного устройства в нашей стране вплоть до самого последнего времени. С этой точки зрения, Данилов пристально изучал исследования ведущих специалистов по буржуазному периоду России, особенно исследователей исторической школы А. Л. Сидорова, в корне пересмотревших выводы существовавшей историографии об уровне развития капиталистического уклада в России. Соглашаясь с их мнением о сформированности капиталистического уклада в промышленности за счет внешних государственных займов, импорта машин, строительства государством железнодорожных коммуникаций и т. п., Данилов акцентировал внимание на том факте, что создаваемая с помощью государства ускоренными темпами промышленность практически не модернизировала деревню, избыточного населения которой город, хотя и быстро растущий, не был в состоянии принять. Данилов считал, что после мировой войны и революции масштабы разоренного промышленного уклада настолько сократились, что он уже не имел определяющего значения для экономики, хотя даже и в промышленном подъеме 90-х гг. XIX в., наблюдавшемся в России, очаги восхождения на действительно развитую индустриальную ступень, соответствующую таковой в передовых странах, по его мнению, имелись лишь в немногих центрах.


36
На протяжении всей своей научной деятельности Данилов проявлял пристальный интерес к двум главнейшим деревенским институтам - к традиционной сельской общине (практически повсеместно восстановленной после революции 1917 г., что свидетельствовало о ее жизнеспособности и соответствии тогдашнему крестьянскому укладу, сохранявшему многие традиционные черты), а также к стадиально новому типу самодеятельной организации крестьянства (связанному с растущим вторжением в деревню товарно-денежных отношений) - к сельской кооперации, объединявшей кредитную, снабженческую, торговую, сбытовую, а частично и производственную деятельность крестьян. В обширном цикле его исследований сельская община характеризуется в виде института, организующего внутреннюю жизнь деревни, передачу в поколениях хозяйственного, культурного, правового и в целом социального опыта. Им был исследован характер включенности традиционной общины на доиндустри- альной стадии в целостную общественную связь и показаны, с одной стороны, общность, а с другой - существенное различие в функциях сельской общины в России и в развитых западных обществах8. Сельская община настолько интересовала Данилова, что он предпринял попытку дополнить Симпозиум по аграрной истории стран Восточной Европы общинной секцией, первое заседание которой в 1972 г. он сам и возглавил. Представленные на этой секции теоретические и конкретно-исторические доклады (по общинам разных стран и континентов) вызвали огромный интерес и горячую дискуссию среди специалистов. И хотя эта секция оказалась наиболее многочисленной и самой результативной, она действовала в составе Симпозиума всего лишь один-единственный раз. С точки зрения партийных верхов и подведомственного им научного начальства, нельзя было допустить, чтобы секцию возглавляла столь одиозная личность, как Данилов. Жестким административным распоряжением деятельность главы Отделения исторических наук секции была прекращена. Секция, поставившая важнейшие теоретические и конкретно-исторические вопросы развития традиционной деревни в разных странах мира, оказалась не соответствующей возобладавшим установкам исторической науки, значительно снизившей свой уровень по сравнению со второй половиной 1950-х и 1960-х гг. Назначенному Отделением исторических наук руководству Симпозиума, придерживавшемуся концепции высокоразвитого монополистического капитализма в предреволюционной России, совершенно некстати была развернувшаяся дискуссия по вышедшему из средневековья традиционному общинному институту, выявлявшему отсталость ее деревни.
Сельская кооперация, развитие которой в России началось с конца XIX в. и отражало постепенное включение деревни в общий процесс развития экономики, изучалась Даниловым в тесной связи с нэпом. В его исследованиях подчеркивалось, что Россия подошла к 1917 г. с активно развивавшейся системой кооперации и даже с концепцией кооперативного будущего страны, особенно деревни9. Поступательно развивавшиеся формы кооперации, по его мнению, в условиях новой экономической политики советской власти могли стать последовательными ступенями безболезненного перехода к добровольному производственному объединению крестьянства. Именно прогрессивное развитие кооперации после революции 1917 г. служило единственно реальным средством восхождения деревни на стадию подлинной модернизации. Однако поспешные


37
действия высшего партийного руководства, не посчитавшегося с экономическими реалиями страны, этот путь прервали.
Всем своим содержанием труды Данилова противостояли общераспространенному взгляду на нэп лишь как на своего рода кратковременный компромисс между властью и крестьянством, обусловленный социально-экономической обстановкой (послевоенной разрухой и голодом 1921-1922 гг. ). При экономически обоснованной политике советской власти, ставившей ограничения росту эксплуататорской верхушки деревни и помогавшей сельской кооперации в ее постепенном движении от торгово-снабженческих, сбытовых и прочих простых форм к формам производственным, нэп - не будь он искусственно сломан в 1929 г. - стал бы, по Данилову, удачно найденной формой перехода к крупному коллективному хозяйству и к органичному вхождению крестьянства в целостную социалистическую систему. В этой связи он не случайно обращал внимание на исторические корни обусловленного природными, демографическими и геополитическими факторами тяготения российского крестьянства к взаимоподдержке и взаимовыручке, к общинности10. Конечно, задача была труднейшей. Крестьянство с его частнособственническими устремлениями и соответствующей психологией, совсем недавно вышедшее из феодально-крепостнического состояния, составляло основную массу населения страны. Но иного пути к социалистическому обществу, по мнению Данилова, не было. Насильственная коллективизация на деле привела к падению сельской экономики, восстановленной лишь к 1940 г.
Главным фактором развития деревни в условиях нэпа, когда свобода торговли усиливала дифференциацию внутри крестьянства, по Данилову, была государственная политика, ориентированная на помощь крестьянской бедноте и ставившая ряд ограничений кулачеству. Над решением этих весьма непростых проблем трудились высокообразованные экономисты-аграрники и квалифицированные статистики с дореволюционным стажем, работавшие в советском государственном аппарате. Новая экономическая политика поддерживала баланс между частнособственническими интересами крестьянства и потребностью городов в продовольствии, восстановлении их экономики и развертывании индустриализации в стране*. Среди партийных кадров популярностью пользовались труды Бухарина, опиравшегося на исследования теоретиков кооперации. Конечно, нэп способствовал не только успешному развитию сельской кооперации, а следовательно, и включенности крестьянства в торговый оборот между городом и деревней, но одновременно и неизбежному росту кулачества, что создавало противоречивую обстановку в деревне. Поэтому на начальном этапе нэпа государственная власть, с одной стороны, поддерживала кооперацию, а с другой - урезала аппетиты деревенской верхушки. И тем не менее Данилов подчеркивал, что при всем тяжелейшем отсталом наследии, полученном от предреволюционной России с ее серьезной разностадиальностью вставшего на путь капиталистического развития города и во многом еще традиционной и к тому же пауперизированной деревни, нэп оставался единственно возможным путем движения крестьянства к социализму. Считая нэп реальной альтернативой насильственной коллективизации сельского хозяйства, Данилов аргументирован¬
* Данилов особенно отмечал роль П. И. Попова и А. И. Хрящевой.


38
но возражал против распространенного в литературе советского времени «протягивания» нэпа до 1936-1937 гг. По его мнению, в общем и целом с нэпом было покончено в конце 1929 г. С началом коллективизации от нэпа остались лишь обломки.
Возможность высказаться в полный голос о действительной судьбе нэпа появилась у Данилова лишь с началом перестройки, когда с него наконец-то было снято клеймо отщепенца и ревизиониста. На основе ценнейших свидетельств пятитомного издания стенограмм пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг. он выявил истинные причины резкого слома нэпа и перехода к «чрезвычайщине» при хлебозаготовках, ставших отправным пунктом перехода к насильственной коллективизации. Документы пленумов и комментарии к ним, а также документы соответствующих томов «Трагедии советской деревни» и «Деревня глазами ОГПУ и НКВД» поставили точку в длительной дискуссии о хронологических рамках реально продолжавшегося нэпа. С восстановлением дореволюционного уровня развития экономики в 1927 г. государственные органы стали устанавливать твердые цены на зерно и иные сельские продукты и применять насильственные меры не только к кулачеству, но даже и к середнякам. С новой экономической политикой в деревне фактически было покончено в 1928-1929 гг. По мнению Данилова, именно судьба нэпа стояла в центре политической борьбы в партруководстве этого времени, приведшей к поражению сначала «левого», а затем и «правого» уклонов, выдвигавших реальные альтернативы экономически не подготовленному насильственному переводу деревни на социалистические рельсы и непосильному для страны чрезмерному форсированию промышленности в первые пятилетки. Претворение в жизнь этих альтернатив создало бы преграду для начавшейся в конце 1927 г. «чрезвычайщины», т. е. невиданного ограбления деревни, насильственной коллективизации и утверждению командно-репрессивной системы в управлении всем советским обществом, что было представлено «революцией сверху». При реальном же осуществлении ленинского плана кооперирования крестьянства развитие общественных отношений в СССР могло бы пойти по существенно иному пути, менее обострявшему положение крестьянства, а вместе с ним и рабочего класса11.
По мнению Данилова, в условиях ускорившегося промышленного развития страны продолжение нэпа в виде политики постепенного социально- экономического преобразования деревни могло бы предотвратить или, по крайней мере, смягчить трагедию советского крестьянства12. Данилов первым в советской историографии доказал, что по существу в сколько-нибудь полном своем проявлении нэп действовал лишь в 1925-1926 гг. Подготовка к слому нэпа исподволь началась уже с конца 1925 г. с увольнения опытных и честных земских статистиков (П. И. Попова и др. ), отказывавшихся давать верховной власти и публиковать заведомо ложные данные о собранном в деревне хлебе. Назначенные вместо подлинных специалистов совершенно не подготовленные к исследованию статистических материалов, а подчас и просто малограмотные партийные работники послушно предоставляли наверх требуемые от них данные, в том числе и о наличии в деревне огромных «невидимых хлебных запасов» осенью 1927 г. Вместо мифических, по выражению Бухарина, 900 миллионов пудов даже с применением чрезвычайных мер удалось изъять у крестьян на деле чуть более трети этого количества.


39
В результате слома нэпа и сопровождавшейся массовыми репрессиями насильственной коллективизации, целью которой являлось извлечение из деревни огромных средств на нужды форсированной и далеко не профессионально спланированной индустриализации, как показывал Данилов, в 1929-1932 гг. в сельской экономике произошли огромные разрушения, с трудом преодоленные только к самому концу 1930-х гг. Половина рабочего скота (прежде всего лошадей) которых на начальном этапе существования колхозов нечем было заменить, оказалась истребленной. Катастрофа в деревне на деле замедлила темпы промышленного развития, резко ухудшила экономическое положение страны в целом. Непродуманное завышение довоенных пятилетних планов также обернулось крупными неудачами. Так, в мае 1929 г. намечалось довести выплавку чугуна к 1933 г. до 10 млн т («правые», как отмечал Данилов, полагали максимально достижимым 8 млн т), а в январе 1930 г. планы была волюнтаристски изменены до 17 млн т. Реально же выплавлялось только по 6, 2 млн т, т. е. даже меньше, чем предлагали бухаринцы. Даже в 1940 г. выплавка достигла всего лишь 14, 9 млн т13.
В связи с исследованиями кооперации и нэпа Данилов серьезно изучал труды дореволюционных и советских экономистов 1920-1930-х гг., и прежде всего теоретиков кооперации - А. В. Чаянова, Н. Д. Кондратьева, Н. П. Макарова,
А. Н. Челинцева, Л. Н. Литошенко, А. И. Хрящевой и других. Со времени перестройки, когда появилась возможность правдиво охарактеризовать и оценить их концепции, он активно участвовал в издании этих трудов, посвятив им цикл статей14. Особый интерес вызывала у него концепция кооперативной коллективизации Чаянова, которая, по его мнению, могла бы быть с пользой применена в процессе органически вызревшей, а не насильственно осуществленной коллективизации сельского хозяйства. Данилов опубликовал задуманный им вместе с руководителем ВАСХНИЛ академиком Никоновым крупный научный труд известного экономиста Литошенко*, предпослав ему введение с серьезным разбором выдвинутой автором концепции15.
Столь же активно Даниловым изучались труды и партийных теоретиков, в свое время предлагавших разумные альтернативные проекты экономического развития страны. С особенным вниманием он анализировал концепции представителей так называемого правого уклона - Бухарина и других коммунистов, предлагавших значительно более обоснованные альтернативы производственного кооперирования крестьянских хозяйств и разрешения трудных проблем взаимодействия города и деревни, разоренных военным лихолетьем16. В его работах сопоставлены предложенные «правыми» рациональные проекты первых пятилетних планов и их официально утвержденные варианты, которые реально не были, да и не могли быть (!) выполнены. Выше отмечалось, что Данилов не только осуществил одно из лучших в советской историографии исследование альтернатив, выдвигавшихся «правыми» партийными теоретиками, но и выступил с изданием некоторых ранее не известных работ. Им немало сделано для раскрытия наиболее ценных и весьма важных сторон трудов Бухарина, который
* Подготовка этого труда была начата совместно с президентом ВАСХНИЛ академиком Никоновым, но из-за непредвиденной преждевременной его гибели Данилову пришлось одному завершать издание названного труда.


40
резко возражал против развязывания революции в деревне, против объявления «Варфоломеевской ночи» крестьянской буржуазии. В полемике о судьбах деревни в середине 1920-х гг., в том числе на XV съезде партии в декабре 1927 г., Бухарин активно противостоял правящей партийной группировке. Основой его концепции было положение о том, что руководство должно «в первую очередь через кооперацию двигать вперед основную массу крестьянского населения»17. Даниловым показаны также и изменившиеся взгляды Л. Д. Троцкого на разработку постепенного и более приемлемого для крестьянства пути включения деревни в социалистическую систему18. Кстати, им отмечалось, что Троцкий был одним из первых партийных руководителей, кто выступил за введение нэпа еще в 1920 г. Этот достопримечательный факт свидетельствует о том, что и «левая», и «правая» оппозиции закономерно меняли свои программы, сложившиеся перед революцией и в ее ходе, по мере изменения ситуации в стране и в мире.
В конце 1950-х гг. по поручению директора Института истории А. Л. Сидорова Данилову и руководимой им аграрной группе - М. И. Богденко, М. А. Вылца- ну, И. Е. Зеленину и Н. А. Ивницкому - было поручено написание двухтомного исследования «Коллективизация сельского хозяйства в СССР». Ко времени политического переворота 14 октября 1964 г. первый том, охватывавший 1927— 1932 гг., был накануне подписания в печать в издательстве «Мысль»*, а второй том издания готовился к сдаче в это издательство в конце года. Но 16 октября, т. е. всего через два дня после октябрьского Пленума ЦК, заместитель директора Института вызвал к себе Данилова и рад других «ревизионистов». На его столе лежала изъятая из издательства последняя корректура первого тома двухтомника по истории коллективизации, характеризуемого теперь немарксистским, необъективным и клеветническим произведением. На несколько лет этот труд стал предметом псевдонаучной критики и поводом для суровой идеологической проработки авторского коллектива, и прежде всего Данилова.
Исследование отвергалось за характеристику материально-технической базы, на которой осуществлялась коллективизация, за трактовку нэпа как неизбежной в конкретных условиях разоренной семилетним военным лихолетьем деревни политики, направленной на подъем деревни и на удовлетворение первостепенных нужд крестьянства. Авторам двухтомника вменялась в вину недооценка и чуть ли не злоумышленное сокрытие факта роста в деревенской среде мелкобуржуазных и капиталистических элементов, якобы непомерное преувеличение степени принудительности обобществления крестьянских хозяйств. В действительности они достаточно объективно по условиям того времени отмечали позитивные и негативные стороны поспешно и насильственно проведенной всеобщей коллективизации, не отрицали неизбежность коллективизации как революционного преобразования деревни и реально показывали при этом вред от ее преждевременности, от поспешного разрушения системы мелкособственнического крестьянского хозяйства. Резкий и экономически далеко не подготовленный переход от нэпа к сплошной коллективизации противоречил, по их мнению, ленинским положениям о постепенном социалистическом преобразовании деревни, основывающемся на прогрессе кооперирования
* А возможно, что том был уже и подписан в печать, но доподлинно это установить пока не удается.


41
крестьянских хозяйств и развитии промышленности, в достаточной мере снабжавшей деревню механизированной техникой, которой в конце 1920-х - начале 1930-х гг. (да и много позже) было крайне недостаточно. Иными словами, принятая весной 1929 г. установка на строительство колхозов (в «мануфактурной форме»! ) не имела под собой ни соответствующей материально-технической подготовки, ни готовности большинства крестьян к отказу от личного и ведению кооперативного хозяйства. Преждевременность и насильственность вызвали колоссальные трудности и в проведении коллективизации, и в дальнейшем развитии сельского хозяйства. Недаром в хрущевский и постхрущевский периоды происходили бесконечные перестройки в сельском хозяйстве. В первом томе этого не вышедшего в свет труда подчеркивалось: «Сплошная коллективизация в нашей стране развернулась, когда промышленность едва только восстановила довоенный уровень и делала самые первые шаги в индустриализации, которая должна была предоставить деревне необходимую для сельского хозяйства технику. В этих условиях крестьянству предстояло выделить материальные средства и рабочие силы для создающейся тяжелой промышленности, но, конечно, поборы с деревни не должны были превышать ее реальные возможности. Тем не менее не только накануне коллективизации, но и после ее проведения поставки сельскому хозяйству новой техники были крайне недостаточны. Реальный рост снабжения сельского хозяйства тракторами, машинами и орудиями не поспевал за темпами коллективизации. Техническая реконструкция сельского хозяйства стала одной из главных задач второй пятилетки»19. В томе подчеркивалось, что «форсирование коллективизации, проводившейся под нажимом сверху, вело к нарушениям ленинского принципа кооперирования крестьянства», предполагавшего восхождение от низших кооперированных форм к высшим (производственным). Администрирование и принуждение при объединении крестьянских хозяйств, а также «принудительное проведение хлебозаготовок в таких объемах, что колхозы и колхозники оставались почти без хлеба, подрывало материальную заинтересованность колхозников в развитии производства»20. И весь конкретный исторический материал тома, и его выводы убеждали читателя во мнении, что следование ленинским установкам о прогрессивном росте сельской кооперации дало бы неизмеримо большие экономические результаты, нежели проведенная преждевременно принудительная коллективизация со многими тяжелыми последствиями.
Естественно, что организаторы общественного переворота 14 октября 1964 г., практически направленного к восстановлению режима управления обществом, какой осуществлялся в период культа личности (хотя, конечно, существенно смягченному), никак не могли принять и вывод, что проведение коллективизации, миновавшей переходные формы кооперации, во многом было связано с «характерным пренебрежением к нуждам народных масс, их опыту, знаниям и настроениям»21.
Еще не поступивший в издательство второй том* по истории коллективизации, также дважды рекомендованный к печати Ученым советом Института (последний раз в 1964 г. ), был посвящен анализу завершения тех задач социалисти¬
* К великому сожалению, рукопись этого тома полностью исчезла в МВШСЭН вместе с другими материалами домашнего архива Данилова за 60-80-е гг.


42
ческого преобразования сельского хозяйства, которые достались в наследство от периода насильственного проведения сплошной коллективизации со всеми ее перегибами и нарушениями принципа добровольности. В нем шла речь о дополнительном охвате коллективизацией оставшихся вне ее 9 млн крестьянских хозяйств (север и восток Европейской части России, Белоруссия, республики советского Востока), о постепенном переводе колхозов, в большинстве которых господствовал ручной труд, на соответствующую крупному социалистическому производству индустриальную материально-техническую базу (в основном через МТС), об организационном укреплении колхозов, подъеме в них производства хлеба, технических культур, восстановлении животноводства, повышении культурного уровня крестьянских масс и многих других, огромных по своим масштабам и историческому значению, задачах.
Не вышедший в свет двухтомник по истории коллективизации в СССР был первым в отечественной историографии серьезным и правдивым исследованием о произведенном государственной властью крутом перевороте в советской деревне. Ради максимально возможного извлечения материальных ресурсов для развития индустриализации страны путем прямого насилия этот мелкособственнический слой населения был превращен в бесправных колхозников. Выйдя в свет, - особенно в первоначальном авторском варианте*, а не в выхолощенном из-за замечаний начальственных рецензентов виде, - двухтомник стал бы первым подлинным прорывом в исследовании одного из самых тяжелых и болезненных этапов советской истории. Он, безусловно, повлек бы за собой серию исследований, продолжающих эту тему. Но в развитие исторической науки вмешался указующий перст важного представителя ЦК КПСС, который и из-за содержания труда, и по чисто личным мотивам был заинтересован в уничтожении двухтомника. Разумеется, что на фоне нынешнего широкомасштабного открытия строго засекреченных в советское время документов по истории коллективизации двухтомник, естественно, выглядит лишь исходным, хотя и весьма серьезным началом для пока еще не вышедшей серии научных исследований по истории коллективизации. Однако главные выводы о причинах принудительной коллективизации и методах ее осуществления в нем все-таки сделаны. Стоит отметить, что широкая рассылка последней корректуры первого тома на рецензирование в целый ряд ведущих научных учреждений, ее повторное обсуждение на многолюдном институтском собрании Ученого совета ознакомили достаточно широкий круг специалистов по теме с новыми фактами и идеями**. В результате даже не вышедший в свет двухтомник по истории коллективизации все-таки достаточно серьезно повлиял на исследователей. Это был первый в советское время значительный прорыв в общественных науках. Историю с уничтожением партийной властью труда, посвященного одному из коренных общественных переворотов в советское время, широко обсуждали не только
* Из-за исчезновения в МВШСЭН большей части архива Данилова за 60-90-е гг. воспроизвести первоначальные тексты публикуемых в настоящем издании глав двухтомника оказалось невозможно. Здесь даются статьи, восстановленные по сохранившимся двум последним сверкам, значительно уже испорченные вторжением в их текст комиссии по «исправлению ошибок».
** Отметим к тому же, что положенные в институтской библиотеке перед повторным обсуждением несколько экземпляров корректуры были просто растащены читателями.


43
историки и экономисты, но и прогрессивные круги советской интеллигенции. После широкого повторного обсуждения первого тома труда по коллективизации академический Институт истории превратился в один из центров шестидесятников, а крамольный двухтомник служил в 60-е гг. для историков одним из символов этого движения.
Следует отметить, что авторы двухтомника даже не в полной мере использовали известный им в то время материал о катастрофическом характере проведения коллективизации, так как ненадолго открытые (1959-1962 гг. ) архивные фонды, откуда они брали документы, были вновь засекречены и на них нельзя было ссылаться. По свидетельству Данилова, исследование было выполнено «настолько честно и скрупулезно, насколько позволяли условия - политическая цензура и ограниченный доступ к источникам»22. (Отметим, кстати, что архивы обязаны были уведомлять издательства о своем согласии с использованием документов. ) Истинной причиной изъятия двухтомника по истории коллективизации из издательства являлось то, что по своей направленности он принципиально противостоял вновь внедряемой с конца 1964 г. в сознание общества концепции эпохи культа личности.
Полностью готовый к выходу в свет, но тем не менее возвращенный в Институт для повторного обсуждения, первый том по истории коллективизации более трех лет подвергался обсуждениям в разных, в том числе самых «высоких», инстанциях. Его повторное широкое общественное обсуждение произошло 29 июня 1965 г. в Институте, куда были приглашены не только сотрудники, но и представители исторической общественности из научных и учебных учреждений. Набор книги присутствующим представил редактор издательства «Мысль»
В. С. Антонов, спокойным тоном и всем своим видом явно поддерживавший издание. Но представитель Отдела науки ЦК КПСС Ф. М. Ваганов* и два приспешника «верхов» из Института пытались повернуть обсуждение в русло разгрома. Показательно, что в этой обстановке кое-кто из рецензентов, незадолго до обсуждения представившие в Издательство сугубо хвалебные отзывы, существенно умерили похвалы и сделали акцент на разборе недостатков. Особенно суровая оценка коллективного исследования как несостоятельного с партийной точки зрения прозвучала, конечно, в выступлении Ваганова. На следующий же день его рецензия появилась в печати, что о многом свидетельствует. В несколько смягченном, но также достаточно резком и менторском тоне было выдержано выступление сотрудника Института Ю. А. Полякова23. Названным критикам с мест подбрасывали осуждающие реплики отдельные сотрудники Института, шедшие на поводу у заказчиков из ЦК КПСС, но они тонули в преобладающих положительных выступлениях. Подавляющее большинство выступавших и не
* Основную роль в загублении прогрессивного коллективного труда по истории коллективизации сыграл тогдашний глава Отдела науки ЦК, готовивший и выпустивший в 1966 г. свой собственный никому не нужный двухтомник на близкую тему. Главный «научный» вклад этого партийного чиновника в изучение предпосылок коллективизации и ее проведения заключался в популяризации цитат из издаваемых и переиздаваемых публикаций «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК». Этот высокопоставленный деятель травил Данилова чуть ли не до самой перестройки. Второй его жертвой стал К. Н. Тарновский, также в течение двадцати с лишним лет не допускавшийся к защите докторской диссертации.


44
получивших возможность выступить, но приложивших к стенограмме отзывы специалистов вновь чрезвычайно высоко оценили обсуждаемый том. В создавшейся обстановке спокойно выступил М. П. Ким, хорошо понимавший причины этого обсуждения. Он признал неизбежность внесения в том ряда поправок, но подчеркнул при этом высокую научную значимость труда и на редкость обширный для того времени источниковый фундамент. Ученый совет полностью подтвердил свою рекомендацию к печати, но под давлением «сверху» вынужден был высказать мнение о необходимости уточнения некоторых формулировок; для контроля работы авторов с издательством была назначена специальная комиссия. Последовала длительная и изнурительная волокита по исправлению так называемых ошибок, официально потребованная институтской комиссией, а реально продиктованная из ЦК. Исправляли одни «ошибки», злополучная комиссия вновь и вновь подкидывала другие, в общем, совершенно мелочные замечания до тех пор, пока издательство не было вынуждено рассыпать набор. Политический заказ был выполнен.
В феврале 1966 г. злополучная корректура первого тома (уже в значительно ухудшенном виде) обсуждалась в Отделе науки ЦК под председательством самого вершителя судеб историков Трапезникова. На это, уже совершенно ненужное после рассыпки набора обсуждение всемогущим повелителем из ЦК были приглашены директор Института, представители Отделения исторических наук и Президиума АН СССР, Академии общественных наук, МГУ и ряда общественных журналов. Большинство высокопоставленных приглашенных, заранее зная результат заседания, под разными предлогами предпочли не явиться. Неудобно все-таки было гробить честное исследование, но и поддержать его они не решались. Тон обсуждения задал все тот же суровый обличитель концепций тома Ваганов, повторивший свои прежние обвинения в адрес авторов*. Исход обсуждения, не имевшего ничего общего с наукой, был предрешен. Из критикуемых пяти авторов только Данилов и Богденко твердо и бескомпромиссно отстаивали свои научные позиции на этом Олимпе. Но что можно было требовать от рядовых институтских авторов, если даже сам маститый академик-секретарь Отделения исторических наук Е. М. Жуков, славившийся либеральными взглядами, отказался от высказывания собственного мнения, сославшись на крайнюю занятость, из-за которой он не успел прочесть обсуждаемый труд. Следует сказать, что в том совершенно разгромном обсуждении даже подобная уклончивая позиция являлась, если не поддержкой, то во всяком случае и не осуждением, и за это авторы тома были благодарны Жукову. Единственным ученым, который не в первый раз их вновь поддержал, был Ким. Сделав ряд замечаний по поводу якобы нарушенных ими некоторых партийных установок, - без чего в тех условиях никакая поддержка не была бы возможна, - он подчеркнул, что это первое в историографии серьезное исследование, выполненное на широкой, прежде всего архивной, источниковой базе, а авторы - достаточно квалифицированные историки, чтобы «исправить свои ошибки». Ради спасения двухтомника Киму пришлось согласиться с предложением рецензентов из ЦК о создании новой редколлегии издания во главе с Трапезниковым. В конце 1966 г. в который раз «подправленный» вариант первого тома по истории коллективизации вновь
* К сожалению, найти в архиве ЦК КПСС протокол обсуждения пока не удалось.


45
был передан в Отдел науки ЦК, откуда был отправлен в АОН, на кафедру истории КПСС, где он, вполне естественно, был оценен в качестве очернительского и ревизионистского. Именно для получения такой оценки том и посылался в это состоящее на службе у ЦК КПСС учреждение. Пользуясь своим высоким партийным положением, глава Отдела науки сделал все возможное, чтобы не допустить выхода в свет книги, демонстрировавшей ущербность его собственных исторических построений. Набор был рассыпан. С двухтомником по коллективизации было покончено*. Многолетний труд высококвалифицированных исследователей пропал и для историков, и для более широких кругов общественности, хотя рецензенты и читавшие его участники обсуждения многое для себя из него извлекли.
Расправа с крупным коллективным трудом, написанным с позиций, противостоящих концепции «Краткого курса», явилась одним из первых актов открытого наступления противников демократизации науки и советского общества в целом. Вскоре последовали другие акты в Институте истории: исключение из партии А. М. Некрича (обращение в КПК с защитой А. М. Некрича грозило бы секретарю парткома Данилову потерей партбилета, если бы неожиданно он не попал в больницу с опасной и длительной болезнью), раздел крамольного с точки зрения партийных верхов Института на две значительно ослабленных части, а в заключение суровое осуждение сторонников многоукладности предреволюционной России в 1972 г. Этими жесткими акциями партийные верхи усмирили «взбунтовавшихся» историков. Данилов и другие активные бунтари были загнаны в угол, придавлены, а кое-кто из бывших шестидесятников были настолько деморализованы, что пошли на поводу у начальства.
В охарактеризованных условиях в 1970 г. первым (а в 1973 г. вторым) изданием вышла популярная книжка «Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917-1970)», в которой Данилов участвовал в качестве одного из авторов и членов редколлегии. Но это издание ни по характеру и масштабу привлеченного конкретного материала, ни тем более по выводам совершенно несопоставима с загубленным двухтомником «Коллективизация и колхозное строительство в СССР». Изложение проблемы коллективизации в этом опусе было настолько выхолощено, что он не имел никакого значения для науки. Мало похожа была на двухтомник также совсем небольшая выпущенная Институтом «Коллективизация сельского хозяйства в СССР: пути и формы достижения» (1982 г. )
С конца 1964 г. и вплоть до начала перестройки в середине 1980-х гг. продолжался наиболее тяжелый период в научной жизни Данилова. Он беспрестанно подвергался необоснованным наскокам, несправедливой критике и в Институте, и на разных научных конференциях, в том числе на аграрных симпозиумах. Его обвиняли (особенно из окружения руководства симпозиума) в антиленинской оценке кулачества, которое он якобы целиком причислял к трудовому крестьянству, не видя в его деятельности эксплуататорских элементов, и в «антипартийном» понимании кооперации, что бессовестно искажало действительные
* В 1988 г. Данилов и вся аграрная группа обдумывали публикацию загубленного партийными властями двухтомника. Однако открытие ранее секретных архивных фондов настолько их увлекло, что они на время оставили эти намерения. Но время шло, и четверо из авторов теперь, к сожалению, ушли в небытие.


46
взгляды ученого. Особо яростной атаке подвергались его взгляды на преждевременность и насильственный характер массовой коллективизации. В результате таких наскоков Данилов на долгое время перестал участвовать в аграрном симпозиуме. Короче говоря, на целых два десятка лет, вплоть до перестройки, этот крупный и честный историк-аграрник был загнан в угол. С 1965 по 1969 г. журнал «Коммунист» неоднократно критиковал Данилова и в специальных статьях, и просто походя. В академическом институте дело доходило до того, что проверка содержания научной работы ученого поручалась Народному контролю (!), под нажимом высокого начальства давшему, конечно же, отрицательную оценку. Данилова не допускали к редактированию важнейших институтских трудов. И более того - незаконно вычеркивали его фамилию из состава редколлегии уже после выполненной им работы. В середине 1970-х гг. занимавший далеко не последнее место в иерархии чиновных идеологов академик П. Н. Поспелов (кстати, один из наиболее суровых критиков двухтомника на обсуждении в Отделе науки), будучи и. о. академика-секретаря Отделения исторических наук, вызвал к себе секретаря парткома Института А. П. Кучкина и одного из авторов настоящей статьи и заявил, что «нужно крепко ударить по либералам». В частности, он предложил вывести Данилова из состава редколлегии восьмого тома многотомной «Истории СССР», в который он внес весьма существенный научный вклад. С помощью измышленной «книжной истории» (связанной с известным тогда «диссидентом» Р. А. Медведевым) Данилова пытались подвести даже под криминальное судебное дело, из-за чего со дня на день он ожидал ареста24. Никто из последующих жертв, инициированных Отделом науки ЦК, не пострадал так тяжко и сурово, как Данилов, которого Трапезников считал своим главным врагом и конкурентом и стремился уничтожить как ученого. Можно лишь удивляться, что Данилов не сломался в таких сложнейших условиях.
Помимо независимости научных позиций, Данилов навлекал неприязнь «правоверных» партийных оппонентов своим деятельным участием в движении шестидесятников. Он подписал ряд протестов против давления на ярких представителей этого движения, в частности, был в числе немногих, кто не побоялся отослать письмо в редакцию газеты «Известия» в защиту «Нового мира» и его главного редактора А. Т. Твардовского от несправедливых и необоснованных нападок. В 1964 г. В. П. Данилов и С. И. Якубовская представили в самый прогрессивный по тому времени журнал «Новый мир» статью «О фигуре умолчания в исторической науке», в которой вскрывались серьезные недостатки в советской историографии. Статья была набрана, но в круто изменившейся политической обстановке рассыпана по требованию Главлита. (В 1994 г. эту статью, хотя и в несколько сокращенном варианте, а также документы, рассказывающие о судьбе набора, опубликовал журнал «Археографический ежегодник»25. )
Данилов - один из самых активных и талантливых участников острых дискуссий 1960-х гг., проходивших в рамках ленинской концепции общественного развития предреволюционной и послереволюционной России, которая, по его выражению, неизмеримо более широко отражала историческую действительность, нежели концепция 1930-1940-х гг. Эти дискуссии были шагом вперед в развитии исторической науки26. В 1962 г. ведущими сотрудниками Института был подготовлен и издан специальный исторический сборник «Советская историческая наука от XX к XXII съезду», вскрывший благотворное влияние


47
хрущевской оттепели на развитие общественных наук. В этот сборник вошла и статья Данилова об изучении истории советского крестьянства.
После октябрьского Пленума ЦК партии (1965 г. ), выдвинувшего идею перестройки экономики на основе себестоимости, большинство сотрудников Института, несмотря на бдительный контроль Отдела науки ЦК, еще пытались выступать с позиций, завоеванных в период оттепели. Важнейшим актом в этом отношении стал доклад возглавленного Даниловым парткома «Состояние исторической науки и задачи партийной организации Института истории АН СССР» в феврале 1966 г. Текст доклада в основном был написан им в соавторстве с Тар- новским и Драбкиным. Прочитанный на общем партийном собрании Института, доклад получил практически единодушное одобрение. Характерно, что даже такой осторожный администратор, каким был директор Института академик
В. М. Хвостов, открыто проголосовал за одобрение доклада (февраль 1966 г. ), настолько он был безупречно продуман и составлен с точки зрения партийных деклараций. Парторганизация одного из ведущих гуманитарных институтов АН СССР определенно высказалась за последовательное осуществление демократических принципов не только в науке, но и в общественной жизни страны. В докладе был поставлен ряд теоретических и методологических вопросов, и в частности, о роли исторической науки в общественном развитии, об исторической правде и о снятии запретов на изучение отдельных событий и проблем, а также целых исторических этапов и работ крупнейших партийных и государственных деятелей, об отказе от административно-бюрократических методов руководства наукой и от необоснованного всевластия цензуры. В нем были сформулированы предложения о создании свободной, демократической обстановки в науке, об оказании большего доверия ученым и т. д. Доклад призывал дать отпор новому давлению сверху на историческую науку, начавшую освобождаться от пут сталинизма, предотвратить ее сползание в прошлое, не допустить командных методов руководства научными исследованиями, поставить пределы вмешательству цензуры в науку, прекратить практику «белых пятен» и искажений в работах историков. Конечно, против этого, а позже и других докладов «Даниловского» парткома были резкие выступления ряда историков-сталинистов, получавших прямую поддержку «сверху». Академик М. В. Нечкина попыталась поместить статью, написанную на основе этого доклада, в текущем номере руководимого ею журнала «История и историки». Однако верховная партийная власть не допустила выхода в свет этой статьи. Никакие усилия широко известного в стране академика вместе с Даниловым опубликовать эту статью не увенчались успехом. Их обращения в Главлит, Государственный комитет по печати, разные отделы ЦК партии остались без ответа. Эти учреждения не посчитались даже с мнением академика М. В. Келдыша.
Невышедший двухтомник по истории коллективизации, деятельность возглавляемого Даниловым парткома, неугодный доклад которого стал широко известным не только в научных кругах, но и в среде широкой интеллигенции, выступления в Москве и многих других городах институтских лекторов и пропагандистов, открытая поддержка исключенного из рядов КПСС Некрича за научно-популярную книгу «1941. 22 июня» (М., 1965), публикации в пользовавшихся широкой известностью журналах и газетах выступлений институтских шестидесятников (в том числе членов парткома Данилова, Тарновского, Драб- кина, Альперовича, Якубовской и др. ) - все это приводило в ярость главу От¬


48
дела науки ЦК и его высокопоставленных коллег. Над Даниловым и активными членами руководимого им парткома нависла угроза расправы. По требованию верхов доклад парткома и материал о деле Некрича были направлены в разные отделы ЦК КПСС, в том числе они легли на стол тогдашнего секретаря по идеологии П. Н. Демичева, где безответно пролежали много-много месяцев. В качестве секретаря парткома Данилову пришлось объясняться по «делу Некрича» не только в разных отделах ЦК, но и в КПК. За поддержку Некрича и его отказ призвать партком к осуждению книги Некрича о начальном этапе Отечественной войны Данилову грозила потеря партбилета. Из рассекреченных ныне архивов ЦК КПСС стало известно, что на имя Демичева поступил не один донос на «ревизиониста» Данилова. От расправы его спасла, как уже упоминалось, лишь происшедшая с ним в самый разгар противостояния парткома и контролировавших его цековских партийных структур тяжелая болезнь. Однако вплоть до раздела Института истории в августе 1968 г., происшедшего по прямому указанию Отдела науки, Данилов оставался безусловным партийным лидером институтских «шестидесятников». Чтобы успешнее справиться с мятежным парткомом и всем демократическим коллективом Института, явилось решение ЦК КПСС о разделе крамольного Института истории на два ослабленных учреждения - Институт истории СССР и Институт всеобщей истории.
Возглавляемый Даниловым партком и поддерживавшее его большинство сотрудников единого Института истории до последней возможности боролись за свободу исторических исследований от диктата партийного аппарата и цензуры. Деятельность «ревизионистского» парткома и в целом движение шестидесятников в Институте истории до его раздела были весьма примечательными явлениями, заслуживающими специального изучения. К сожалению, пока они находятся лишь в зачаточном состоянии27. Одним из первых исследований о движении «шестидесятников» в Институте истории АН СССР за рубежом является обстоятельный труд австралийского ученого Роджера Марквика, основанный на архивных материалах и беседах с непосредственными участниками этого движения28. В этом труде дается высокая оценка научной концепции Данилова и его общественной деятельности.
Стоит отметить, что из-за деятельности мятежного парткома, в котором практически были собраны выдающиеся научные силы Института, несколько пострадали даже высокопоставленные институтские руководители, и в частности, директор Института академик В. М. Хвостов, который, произведя известную бюрократическую перестановку в секторах Института, все-таки не уволил из Института ни членов парткома, ни авторов двухтомника по истории коллективизации, ни других «ревизионистов». Возможно, именно за это он был отставлен с поста директора Института истории, хотя и переведен на другую также руководящую должность, с которой вскоре ушел. За поддержку злополучного двухтомника, по-видимому, пострадал и М. П. Ким, отстраненный с должности главы Отдела советской истории (его сменил главный институтский критик Данилова). Следует отметить, что посильную поддержку Данилову и другим шестидесятникам оказывал академик И. И. Минц, хотя далеко не во всем он был с ними согласен. Даже после партийного осуждения двухтомника по истории коллективизации у Трапезникова и появления ряда отрицательных рецензий на работы Данилова в ведущих журналах Минц не исключил этого вредного «ревизиониста» из числа членов редколлегии, издававшей материалы важной


49
конференции «Ленинский декрет о земле в действии», поддерживал его на защите докторской диссертации в 1982 г., а во второй половине 1980-х гг. постарался вывести его из числа «невыездных». Особо подчеркнем, что Минц делал все это, несмотря на свое подчас не слишком прочное положение в Институте и существенные разногласия с Даниловым по вопросу о типе аграрной революции в 1917-1918 гг. (по Минцу - социалистическая, по Данилову - не только социалистическая, но и буржуазно-демократическая), по вопросу о перераспределении земли в ходе революции и другим вопросам. Еще осенью 1962 г. Минц, хорошо знавший обстановку «наверху», по-отечески предупреждал о неизбежном провале труда по истории коллективизации из-за жестких политических ограничений, идущих из ЦК, и советовал до поры до времени держать неопубликованными добытые из закрытых архивов материалы29.
В конце 1960-х - первой половине 1980-х гг. Данилов старался обойти в своих исследованиях острые политические и идейно-теоретические вопросы и сосредоточиться на темах более нейтральных. В 1977 г. им опубликована книга о населении, землепользовании и хозяйстве30, а в 1979 г. другая, продолжившая ее книга о социальной структуре и социальных отношениях в советской доколхозной деревне31. (Первая из названных книг вышла в переводе на английский язык. ) Основной упор в них сделан на анализе различных тенденций развития в послереволюционной деревне, на изучении сложного переплетения в хозяйственной, семейной, бытовой, культурной жизни и в социальной сфере далеко еще не изжившего себя традиционного уклада и новых явлений, связанных с ростом товарно-денежных отношений и кооперации. От последних, по мнению Данилова, шел путь, с одной стороны, к товарно-капиталистической системе с ее неизбежным социально-классовым расслоением крестьянства, а с другой - при поддержке государством бедняцких и середняцких слоев, а также ограничении эксплуататорской верхушки - к постепенному вхождению деревни в социалистическую систему. В исследованиях Данилова прослеживается изменение форм включенности деревни в целостную общественную систему при переходе от военного коммунизма к нэпу и в непродолжительный период его сохранения. Особо выделяется регулирующая роль государства в переустройстве деревни. В развернутой форме эти мысли будут развиты в более поздних работах Данилова.
Заметим, что и после защиты докторской диссертации в 1982 г. (осуществленной благодаря покровительству Кима) положение Данилова в Институте изменилось далеко не сразу. Наклеенный на него ярлык ревизиониста еще прочно держался, тем более что ему шли многочисленные приглашения из-за рубежа. Но, конечно, власти из страны его не выпускали. Лишь с началом перестройки для Данилова наметился поворот в лучшую сторону. Тогда прекратились обвинения в антипатриотизме и ревизионизме и смогла воссоздаться руководимая им аграрная группа. К сожалению, теперь она постепенно стала уменьшаться: кто-то уходил в мир иной (А. П. Тюрина и др. ), а кого-то просто сокращали. В постсоветское время появились новые факторы, осложнявшие исследовательскую работу. В результате возникновения «земельной» тесноты в Институте (значительная часть помещений сдавалась в аренду) аграрная группа лишилась своей отдельной - и всего-то двенадцатиметровой - комнаты, из-за чего основным рабочим местом для нее, к несчастью, оказалась Московская высшая школа социальных и экономических наук (МВШСЭН). По договоренности с дирек¬


50
тором ИРИ РАН о временном откомандировании (старая институтская практика) в нее Данилова глава этой школы предоставил возможность временного хранения там огромного корпуса материалов по всем многотомникам, а также сотрудника этой школы С. Мякинькова, который стал главным секретарем всех трех международных документальных изданий, руководимых Даниловым. Но, к сожалению, переезд в МВШСЭН повлек за собой и весьма негативные последствия. Помимо большой и ненужной Данилову научной нагрузки со стороны этой школы и дальности расстояния от Института этот переезд обернулся настоящим несчастьем для сохранения служебного и домашнего архива Данилова. В этом учреждении исчез ряд материалов для многотомников и за несколько дней до смерти перевезенная туда для разборки ценнейшая часть домашнего архива Данилова. В основном это были работы 1960-х - конца 1990-х гг. И в их числе рукописи и корректуры двухтомника по истории коллективизации, рукописные архивные материалы по истории общины из ряда хранилищ разных городов России, еще не использованные автором. Находились там и первоначальные наброски для написания истории крестьянской революции, не говоря уже о пропаже материалов по другой тематике. Злосчастный перевоз состоялся не более чем за неделю до внезапной смерти Данилова. Руководитель МВШСЭН наотрез отказал законным правонаследникам в возвращении личного архива Данилова, сославшись на то, что перевезенные Даниловым его личные материалы оказались перепутаны с материалами многотомников и что вообще это его «подарок» Школе*. В сданных Школой в РГАЭ ненужных остатках материалов Данилова по многотомникам ценных рукописей из его личного архива практически не оказалось. Особенно жаль авторских рукописей по крестьянской революции и истории коллективизации. Не менее жаль и архивных выписок по проблемам ментальности, культуры и хозяйственного быта советского доколхоз- ного крестьянства, сделанных во многих российских городах, где существовали крупные краеведческие общества**. По этим выпискам Данилов успел сделать лишь самую малость - опубликовать три статьи32. В архиве ИРИ РАН хранятся копии командировок и отчеты Данилова о работе в архивах многих городов, где он собрал ценнейший материал, «бесследно» исчезнувший в МВШСЭН. Теперь Данилова нет, но есть его ученики, которые могли бы продолжить исследования истории внутренней жизни крестьянского мира. Дома остались лишь немногие электронные копии из некоторых провинциальных архивов, а рукописи, перевезенные в МВШСЭН, исчезли. Жаль, конечно, и других материалов, в том числе и пропавших рукописей ряда опубликованных статей, которые, как всем хорошо известно, в те годы выходили далеко не в том виде, в каком сдавались в издательство.
Наметившееся с началом перестройки открытие ранее строго засекреченных архивов кардинально изменило научные планы Данилова. Боясь повторения
* К сожалению, Институт не помог семье Данилова вернуть его архив, а их самостоятельное обращение в соответствующий отдел АН не могло быть принято из-за установленного порядка разбирательства подобных дел. Необходимо было обращение Института.
** В 1983-1988 гг. Данилов собирался написать монографию «Советская доколхозная деревня: культура и быт».


51
истории с открытием-закрытием ранее секретных архивов в 1959-1962 гг., он бросился к выявлению документов по истории советского - доколхозного крестьянства и насильственно навязанной ему преждевременной коллективизации, увлекал за собой институтскую аграрную группу и связанных с ней историков из других учреждений, а также работников архивов. В результате появились три серьезных многотомных документальных серии по истории крестьянства 1920- 1930-х гг. Одной из центральных тем, которой в последние полтора десятилетия он вплотную занялся, стала тема крестьянской революции 1902-1922 гг., с самой юности бывшая его заветной мечтой и практически сопровождавшая его всю жизнь. Недаром еще в аспирантуре темой своей кандидатской диссертации он намеревался избрать выступления ограбленного реформой 1861 г. крестьянства, т. е. преддверие крестьянской революции, всполохи которой начались в начале XX столетия. Институтское начальство тогда не поддержало эту тему, но даже и в 90-е гг. тема далеко не сразу оказалась воспринятой исторической общественностью. Исследователи рассматривали отдельные крестьянские выступления порознь, не связывая их в единую систему. А ведь первые проявления подлинной крестьянской революции имели место уже в 1902-м и 1905-1907 гг. Широкомасштабная крестьянская революция развернулась, по мнению Данилова, с лета 1917 г. Она началась с погрома помещичьих имений и организованного раздела их земель между деревенскими дворами. Широкая крестьянская революция сопровождала пролетарскую революцию 1917 г. Ни буржуазно-демократическая, ни социалистическая революция, как подчеркивал Данилов, не могли бы произойти без присутствия в Петрограде огромной армии крестьян, одетых в солдатские шинели. В Гражданскую войну при всем несходстве целей с руководимым большевистской партией рабочим классом крестьянство выступало солидарно с ним. Но после победы над царизмом и буржуазией, сохранявшими пережитки феодализма, интересы крестьянства и советской власти стали расходиться. Мелкобуржуазная природа крестьянства отчетливо проявилась по окончании и даже в конце Гражданской войны. Значительная часть крестьян (особенно из хлебородных местностей: Тамбовская губерния, Дон, Поволжье, Украина) восстала против Советов. Политика послереволюционного правительства противоречила частновладельческим устремлениям крестьян. Для их изживания нужно было не одно поколение. Поэтому нужен был нэп, к сожалению, необдуманно прерванный. Отголоски мелкобуржуазности крестьянства, по Данилову, длительное время сохранялись и при колхозном строе. Данилов задержался с подготовкой книги по истории крестьянской революции, поскольку, как уже отмечалось, с головой окунулся в ставшие доступными ранее секретные архивы. К сожалению, прервавшаяся на семьдесят девятом году его жизнь не позволила Данилову написать монографию на эту тему. Однако в цикле специальных статей и в предисловиях к четырем документальным изданиям о крестьянской революции 1902-1922 гг. основные контуры его концепции вырисовываются достаточно рельефно33. Бесконечно жаль, что несвоевременно из жизни ушел самый эрудированный и теоретически мыслящий историк, досконально знавший историю крестьянства как советского периода, так и предреволюционной эпохи. Другого столь образованного и талантливого исследователя не было среди советских историков-аграрников и пока не видно в постсоветский период.
Серьезные источниковедческие исследования34 и документальные публикации35 всегда были одной из сильных сторон научного творчества Данилова.


52
(Стоит лишь взглянуть на составленный им самим список его исследований, чтобы убедиться в этом. ) С 1994 г. по его инициативе и под его непосредственным научным руководством впервые в отечественной историографии на основе местных и центральных архивов начали выходить документальные публикации, посвященные крестьянским войнам в первые годы Советской власти. Увидели свет в 1994-2004 гг. и широко используются историками двухтомник «Крестьянское движение в Тамбовской губернии» (в 1914-1918 гг. ив 1919-1921 гг. ), «Филипп Миронов. Дон в 1917-1921 гг. », «Крестьянское движение в Поволжье
1919-1922 гг. »36 и т. д. По прямой инициативе Данилова и также под его непосредственным руководством был собран и практически целиком прокомментирован документальный сборник о движении Махно. До своей кончины Данилов не успел повторно получить от украинских коллег лишь два краеведческих материала с необходимым исправлением комментариев по его замечаниям. Весьма показательно и немалое запоздание с выходом сборника в свет, хотя в 2004 г. он практически был полностью готов к изданию. К большому сожалению, инициативная и руководящая роль Данилова при подготовке этого документального сборника в предисловии к нему не отмечена. Хорошо еще, что в траурной рамке стоит его фамилия в качестве одного из главных редакторов, хотя всем окружающим специалистам было хорошо известно, кто выполнил главную работу по сборнику. Изучение Даниловым крестьянских мятежей стояло в центре его исследования о крестьянской революции. Весьма прискорбно, что главную тему, к которой Данилов стремился всю жизнь, ему не удалось осуществить. Ни один историк не располагал таким огромным конкретным материалом и, главное, теоретическим осмыслением его, как Данилов.
По инициативе В. П. Данилова, О. В. Хлевнюка, А. Ю. Ватлина и под их ответственным редактированием в 2000 г. вышло документальное издание «Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928-1929 гг.: В 5 томах». Пока еще публикация этих стенограмм недостаточно оценена. Ее как бы заслоняют осуществленные Даниловым многотомные публикации о трагедии советской деревни в конце 1920-1930-х гг. и роли в судьбе крестьянства ВЧК-ОГПУ-НКВД. Между тем источниковые публикации - всего лишь иллюстрация к тому, что стало следствием принятых на пленумах решений. А именно эти стенограммы, как считал Данилов, содержат ключ к познанию всей последующей истории советского общества. Долгие годы эти ценнейшие источники были известны лишь фрагментарно. Ситуация стала меняться лишь с конца 1980-х гг. В предисловии к томам этой ценнейшей документальной публикации Данилов со своими коллегами отмечает, что конец 1927-1929 гг. - это переломный этап в истории советской страны, определивший ее последующую судьбу. Значение материалов этих пленумов ЦК состоит в том, что они документально выявляют, кем, когда и как был запущен механизм слома нэпа и положено начало установлению всеохватной системы командно-репрессивного управления деревней и обществом в целом. Это важнейшие документальные материалы, разграничивающие две существенно различные исторические эпохи. Сутью первой был разрабатывавшийся Лениным, Бухариным и другими экономистами-аграрниками постепенный переход к социализму через нэп и демократические формы управления. Сутью другой эпохи стал круто измененный сталинским руководством характер общественного устройства в стране, особенно в деревне, принудительный перевод крестьян на положение подневольных работников колхозов, насиль¬


53
ственно созданных посредством механического соединения мелкобуржуазных крестьянских хозяйств. Это было настоящей революцией сверху. По убеждению Данилова, последствия этой революции, порождавшие массу трудностей, давали о себе знать до самого конца советской эпохи. Колхозы же стали превращаться в действительно крупное производство с общественным разделением труда только после восстановления причиненной Великой Отечественной войной разрухи и налаживания производства сельскохозяйственной техники.
Главной причиной обращения к столь жесткому способу переустройства общественного строя в деревне являлось стремление выкачать из деревни максимум средств на немедленное построение тяжелой индустрии. Конечно, это стремление отчасти объяснялось тревожным международным положением, опасениями того, что без создания модернизированной промышленности страна не сможет отстоять свою независимость. Построение охватывавшего всю страну примитивного социализма происходило, по Данилову, за счет деревни, несмотря на ее упорное сопротивление, и это стало важнейшей причиной массового бегства из деревни в город, что создало в стране ненормальную демографическую ситуацию.
Разразившийся зимой 1927-1928 гг. хлебозаготовительный кризис вызвал резкие столкновения в руководстве партии и правительстве при выработке общего политического курса по отношению к крестьянству и его практической реализации. Документы и материалы названных пленумов вскрывают драматические эпизоды внутрипартийной борьбы вокруг судьбы нэпа. В центре развертывавшихся острых дискуссий стояли судьба нэпа и способы изъятия из деревни средств для форсирования индустриализации и перспектив наращивания ее масштабов и темпов. На апрельском пленуме 1928 г. обсуждался доклад комиссии Политбюро о практических мероприятиях в связи с Шахтинским делом, ставшим сигналом для массовых репрессий. В общем введении к изданию материалов пленумов 1928-1929 гг. справедливо акцентируется внимание на том, что переход к иной политике, отказ от еще не исчерпавшего своих возможностей нэпа, выведшего страну из хозяйственной разрухи после Первой мировой и Гражданской войн, способствовал установлению прямого государственного диктата над деревней. Это осуществлялось вопреки однозначному решению XV съезда ВКП(б) (в декабре 1927 г. ) о сохранении новой экономической политики как главной и ведущей линии партии. Данилов обращал внимание на осуждение, а затем и исключение из партии на этом съезде руководства «левой» оппозиции, что открыло путь сплачивавшейся вокруг Сталина группировке для ликвидации нэпа. Материалы пленумов 1928-1929 гг. (вместе с приложенными к ним дополнительными материалами) рельефно демонстрируют высокий накал борьбы между двумя формировавшимися партийными фракциями - сторонниками Сталина (Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Орджоникидзе и др. ) и в недалеком будущем объявленными «правыми» уклонистами (Бухарин, Рыков, Томский, М. И. Фрумкин, Н. А. Угланов и др. ). Несмотря на коллегиально принятые решения Политбюро и ЦК относительно причин кризиса и способов выхода из него, в практической деятельности представителей этих группировок наблюдались противостоящие подходы. Конкретные директивы, рассылаемые за подписью Сталина на места, далеко не соответствовали действительному содержанию постановлений ЦК. Особого внимания заслуживают одни из первых сталинских директив по хлебозаготовкам (от 5 января и 13 февраля 1928 г. ), в


54
которых по существу излагалась программа принципиально нового отношения к крестьянству и слома нэпа, что, естественно, вызывало резкие возражения в партийной среде. Сталин требовал от местного партийного руководства выполнения утвержденного плана хлебозаготовок «во что бы то ни стало», объявляя нажим на хлебозаготовительном фронте «ударной задачей партийных и советских организаций»37. Сопоставление результатов проверки положения с наличием зерна в регионах такими уполномоченными от СТО и ЦК, какими были, с одной стороны, Сталин и Молотов, а с другой - Угланов и Фрумкин, выявляет полную несовместимость их позиций. Таким образом, Сталин и его ближайшие сторонники впервые преподали местным руководящим кадрам уроки применения командно-репрессивных методов. В апреле 1929 г. на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), круто изменившем политику государства по отношению к крестьянству, произошел и политический разгром группы Бухарина, Рыкова, Томского. Сталинская «чрезвычайщина» с ее чрезмерно завышенными нормами хлебозаготовок и неоправданно заниженной ценой на хлеб, в сущности, привела к отрицанию права собственности крестьянина на производимый им продукт. Сопровождаемые репрессиями чрезвычайные хлебозаготовки 1928 г. фактически явились одновременно и началом массового раскулачивания. Иначе говоря, с нэпом как социально-экономической политикой в отношении крестьянства, рассчитанной на длительный исторический период, было покончено. В стране укреплялась командно-репрессивная система управления, начиналось формирование личной диктатуры Сталина. Отчасти это провоцировалось угрожающей международной обстановкой, но в гораздо большей мере, по мнению Данилова, степенью образованности.
Опасаясь нового закрытия архивов (как это уже случилось при Хрущеве), Данилов с головой ушел в работу над двумя другими инициированными им масштабными документальными публикациями: «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939 гг. Документы и материалы: в 4 томах» и «Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: в 5 томах. 1927-1939». В этих многотомниках, над составлением которых работал большой коллектив российских историков и архивистов, а также принимал участие и ряд зарубежных коллег, представлен огромный массив важнейших документов и материалов, раскрывающих реальное положение советской деревни на самых переломных и поистине трагических этапах ее истории - от Первой мировой и Гражданской войн до утверждения колхозного строя. Необходимо отметить, что оба издания могли быть осуществлены и вышли в свет лишь благодаря финансовой помощи, полученной от фондов США, Канады, Франции, Англии, Швеции, Южной Кореи. В состав редколлегий томов поэтому вошли ученые перечисленных стран-спонсоров. Выборки документов осуществлялись в нескольких архивах - ЦА ФСБ, РЦХИДНИ, РГАЭ, РГВА, ГА РФ и др. В обоих изданиях опубликованы ранее строжайшим образом засекреченные документы и материалы высших органов партийного и государственного руководства ЦК ВКП(б), его Политбюро и Секретариата, ЦИК и СНК РСФСР, ОГПУ, Наркомзема и других наркоматов, Верховного суда и Прокуратуры, Политуправления армии и иных учреждений. Лишь самая малость их попала в руки исследователей в период хрущевской оттепели. Как отметил в своей публикации В. П. Козлов, Данилов разработал общую концепцию всех томов названных изданий, определил основные фонды, подлежащие


55
исследованию, подобрал высококвалифицированный коллектив отечественных исполнителей из разных научных учреждений, в том числе и из самих архивов. Чтобы все названные тома своевременно и на должном научном уровне готовились к выходу в свет, требовалось постоянное присутствие этого неутомимого энтузиаста в архивах. И он действительно всю рабочую неделю проводил там, готовя собственные аналитические тексты лишь по вечерам и выходным дням. Последние полтора десятка лет Данилов работал без единого отпуска.
«Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД» издается с 1998 г. 38 за счет финансов Франции (Дома наук о человеке). Вышли в свет три тома этого издания* (третий том в двух книгах), а для четвертого при жизни Данилова был полностью собран и выверен документальный материал. Оставалось написать лишь комментарии к отдельным документам и общее введение. К сожалению, и по прошествии почти восьми лет этот том лежит без движения. Данная ситуация ясно высвечивает научную и организаторскую роль Данилова в подготовке названных документальных многотомников**. В издании об органах безопасности содержатся документы и материалы, представлявшиеся спецорганами высшему партийному и государственному руководству страны, реальные сведения о положении в деревне. Это, прежде всего, информационные сводки, особую ценность из которых представляют сводки земельные, а также разного рода справки, доклады, обзоры, содержавшие сведения о действительном положении в деревне, настроении населения и о политических событиях. По мнению Данилова, на первых этапах работы этих органов их документы действительно отражали реальное положение крестьян. Из них представала ужасающая картина полной хозяйственной разрухи послереволюционной деревни, страшного голода 1921-1922 гг., а затем и постепенного выхода деревни из разорения в период нэпа. Материалы издания вскрывают главные причины крестьянского недовольства властью: непосильные налоги, «ножницы цен», произвол местных властей. В них зафиксирован и рост политической активности крестьянства по мере выхода деревни из разорения, выдвижение им, помимо экономических, также и политических требований. В деревне развертывалось движение за создание Всероссийского крестьянского союза (практически настоящей партии), за предоставление крестьянству представительства на всех уровнях власти. В материалах многотомника прослеживается также и ответная реакция партийного и государственного руководства. Информационные сводки четко выявляют крутую перемену во взаимоотношениях власти и крестьянства начиная с осени 1927 г., когда уже обозначилось стремление к слому нэпа. С утяжелением чрезвычайных хлебозаготовок и свертыванием рыночных отношений фактически начинался переход к командно-административной системе управления деревней и вслед за ней всей страной. Материалы издания вскрывают ужесточавшуюся борьбу власти с народным сопротивлением на местах.
* Смерть застала Данилова на самом последнем этапе завершения второй книги 3-го тома ДГО, когда он написал часть предисловия к ней (которая в издании несправедливо названа «черновыми набросками»). В настоящем издании эти «черновики» публикуются без каких-либо редакторских исправлений.
** Можно пожалеть о том, что Дом наук о человеке не выделил финансы для настоящего специалиста по теме историка Н. Верта, который смог бы обеспечить своевременный выход в свет и залежавшегося 4-го тома ДГО.


56
По наблюдениям Данилова, с конца 1927-1928 гг. вместе с нараставшим насилием над крестьянством не только увеличивается количество представляемых на управляющий верх материалов, но и существенно меняется их характер: информация о хозяйственной деятельности в деревне сокращается, происходит ее переориентация на коллективизацию и на политические вопросы. Меняется не только характер информации, но и положение самих представлявших ее спецорганов: они начинают превращаться в чисто карательные органы, в непосредственных исполнителей государственной политики. С осени 1929 г. спецорганы принимают активное участие в хлебозаготовительных кампаниях, осуществляют репрессии во внесудебном порядке. С этого времени крестьянство становится основным массовым контингентом гулаговского населения. Особое усиление репрессивных мер против крестьянства падает на начало сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса. В концлагеря ГУЛАГА и спецпоселения в неосвоенных районах с труднейшими для жизни условиями были отправлены сотни тысяч крестьян. Показательно, что в начале 1931 г. даже ОГПУ пыталось соизмерить масштабы раскулачивания и высылки на спецпоселения с объективными возможностями территориального размещения репрессированных. Публикуемые документы предоставляют и сведения о столкновениях в верхнем эшелоне власти по поводу происходивших в стране событий. Данилов подчеркивал, что сводки ОГПУ-ВЧК-НКВД - один из самых ценных источников, дающих представление о механизме формирования государственного аппарата управления советским обществом, выявление и исследование которого должно быть продолжено на центральном и местном уровнях.
С 1999 по 2005 г. вышло пять томов инициированного и реально возглавляемого Даниловым издания «Трагедия советской деревни»39. Названное издание раскрывает трагическую судьбу советской деревни от начального этапа сталинской «революции сверху» (конец 1927-1929 гг. ), сломавшей нэп как государственную политику и систему экономических отношений между городом и деревней, вплоть до апогея сталинского террора (1937-1938 гг. ). Представленные документы и материалы неопровержимо свидетельствуют, что на протяжении всего этого периода именно крестьянство являлось основным объектом эксплуатации и репрессий. Против него были направлены и «показательные судебные процессы», и самая массовая «кулацкая операция» (по приказу НКВД № 00 447). Не менее важны и содержащиеся в издании документальные свидетельства непосредственного руководства репрессиями со стороны Сталина и его ближайших соратников. В томах издания опубликованы письма и жалобы колхозников и единоличников в различные инстанции с выражением протеста против «чрезвычайщины» - насильственных изъятий хлеба и другой продукции, незаконных арестов, принудительных методов коллективизации. Результатом скоропалительного социалистического переустройства деревни с применением карательных органов стал страшный голод в 1932-1933 гг. на Украине, Северном Кавказе, Средней и Нижней Волге, Южном Урале и в Казахстане. Документы и материалы воспроизводят картину массового сопротивления крестьянства насильственной коллективизации и раскулачиванию, под которое подводились не только эксплуатирующие наемный труд, но и относительно зажиточное крестьянство, а подчас и просто бедняки.
Завершающая издание вторая книга пятого тома целиком была подготовлена под руководством Данилова в качестве ответственного редактора и ответствен¬


57
ного составителя. Для ее сдачи в издательство оставалось работы буквально на три-четыре недели*. К сожалению, инсульт не дал ему этого совсем короткого времени. Данилов не успел полностью закончить введение из-за того, что ждал от архивистов из РЦХИДНИ возврата дорабатываемых по его замечаниям комментариев к документам. К несчастью, после кончины Данилова руководителем работы над книгой по просьбе Р. Маннинг**, несмотря на резкие протесты высококвалифицированного коллектива публикаторов, была назначена сотрудница, выполнявшая в пятитомнике чисто техническую работу, не являвшаяся специалистом по проблематике книги. (Дирекция института не могла изменить ситуацию, поскольку не располагала необходимыми для издания средствами. ) В результате последняя книга издания вышла в свет с большой задержкой и незаконченным введением, дописать которое брались такие высококлассные специалисты, как В. К. Виноградов и Ю. А. Мошков, чего госпожа Маннинг не допустила, собираясь сама это сделать***. Но ее попытки (и даже с помощью Ивницкого) не увенчались успехом. Вызывает беспокойство и полнота помещенных в книге материалов. В нее не вошла не только концовка предисловия Данилова, кратко касающаяся всех пяти томов издания; не вошли в нее (или в дополнительный том) и экономические отчеты колхозов, подготовленные Мошковым еще к IV тому этого издания, но по техническим причинам там не поместившиеся. Они должны были быть опубликованы в приложениях ко второй книге пятого тома40; увы, там их не оказалось.
Ценным дополнением к двум названным документальным публикациям служат издающиеся с 1992 г. сборники под редакцией Данилова и Красильникова о спецпереселенцах в Западной Сибири, раскрывающие крайне тяжелое положение людей в местах их высылки41. Это также важнейшее издание архивных источников по истории российской деревни.
С открывшейся доступностью документов, помещенных в вышеназванных изданиях и во многих других публикациях, за последние годы немало сделано в изучении характера и масштабов репрессий, но дискуссия все еще продолжается. В литературе имеется разная трактовка понятия «Большой террор» (1937- 1938 гг., лето 1927-1938 гг. и даже лето 1927 - март 1953 г. ). Данилов акцентирует внимание на том, что 1937 и 1938 гг. - это лишь апогей «Большого террора». Сталинское руководство начало репрессии в деревне еще летом 1927 г. в обстановке резко ухудшившегося международного положения и угрозы войны (разрыв Англией дипломатических отношений с Советским Союзом, убийство Войкова в Варшаве и т. д. ). Показательно, что эти репрессии проходили незадолго или одновременно с Шахтинским делом, делом Промпартии и Академическим делом С. Ф. Платонова. Но как бы ни определять понятие «Большой террор»,
* Том мог уйти в издательство в начале второй половины 2004 г.
** Директор не мог поступить иначе, ибо через Р. Маннинг из США поступали деньги на издание.
*** Дописать предисловие Данилова хотели специалисты по этому периоду В. К. Виноградов и Ю. А. Мошков, но госпожа Маннинг к недоумению и возмущению всех работавших над томом историков и архивистов не допустила этого, а назначила руководителем тома Л. Н. Денисову, выступавшую лишь чисто техническим секретарем издания (финансы, закупка материалов и т. п. ).


58
документы вышеназванных изданий, по мнению Данилова, не только фиксируют нарастание репрессий, но и выявляют их причины. Главная из них - это непомерное и непосильное для деревни выкачивание из нее «дани» для форсированного строительства тяжелой промышленности.
Другой причиной была потребность государства в дешевой рабочей силе. Данилов подчеркивал, что массовым поставщиком рабочей силы для ГУЛАГа на всех этапах его существования служила именно деревня42. Ставшие достоянием широкой общественности документы освещают и общее положение крестьянства, развитие и функционирование колхозов, а также находившихся в семейном распоряжении усадеб колхозников и крайне стесненное положение сохранявшихся еще единоличных хозяйств. В этих документах выявляются разрушительные для сельской экономики последствия не только репрессий, но и всей системы командного управления деревней. К примеру, оно проявлялось в назначениях председателями колхозов людей, часто не знакомых колхозникам и не знающих сельского хозяйства43.
Исследование трагической судьбы деревни в результате слома нэпа и насильственной коллективизации вывели Данилова на размышления о неизбежности разных типов модернизационного процесса в зависимости от характера общества, стадии его развития и конкретной исторической эпохи. Естественно, что послереволюционная Россия не могла целиком повторить весьма полезный в свое время опыт модернизации при царизме. На историческую арену уже вышел значительно измененный народ. Разумеется, на первых порах необходимо было первичное восстановление прежнего сельскохозяйственного и промышленного уровня, но параллельно началась и подготовка к более мощному техническому рывку (план ГОЭЛРО, начало строительства МТС и др. ). За несколько лет России предстояло осуществить то, к чему народы Запада, унаследовавшие многое из экономики и культуры Древнего Рима, шли несколько веков. К началу Второй мировой войны значительный прорыв был осуществлен. Но это удалось сделать лишь ценой величайшего напряжения сил и жесточайшей эксплуатации народа, высылки недовольных в погибельные и необжитые края на тяжелейшие работы.
После Первой мировой войны и российских революций состояние экономики страны, как города, так и деревни, резко ухудшилось. Гениальный ленинский нэп с его кооперативным планом, поддержанный ведущими отечественными экономистами, открывал хотя и не близкую, но верную перспективу модернизации. Но вскоре он оказался отброшенным недостаточно экономически грамотным советским правительством. Негативные последствия этого, по мнению Данилова, хорошо знавшего демографическую литературу, в селе продержались до самого конца советской эпохи.
Как писал Данилов, «революционные взрывы 1905 и 1917 гг. были взрывами народного отчаяния эпохи первоначального накопления капитала, в которую наслоения социальных проблем иных эпох внесли мощный социалистический потенциал народнического, социал-демократического и коммунистического толков»44. Показательно, что выделение в советской историографии вслед за Лениным стадии империализма неизменно сопровождалось оговорками о ее переплетении с военно-феодальным империализмом, т. е. практически исследователи фиксировали всем очевидную отсталость России. Об отставании также свидетельствует провозглашенная ведущая роль государственной вла¬


59
сти в создании промышленной базы (приглашение иностранных специалистов, огромные займы за рубежом, денежные ссуды, беспроцентные кредиты, расширение сети банков ит. д. ). Особо важное место государство занимало в отраслях тяжелой промышленности - военном деле, железнодорожном строительстве, угле- и металлодобывающих отраслях, металлургии, машиностроении, а также в банковском деле. Расплачиваться за все приходилось многострадальному крестьянству. Так было и в дореволюционное, так это осталось и в советское время. Россия стояла перед выбором пути общественного развития. Однако несмотря на все перевороты и революции, известная преемственность в развитии любой страны всегда существует. Особенности предшествующей стадии общественного развития в представлении Данилова неизбежно сказываются на последующей. Невозможно просто перепрыгнуть через прохождение определенных переходных периодов, как это пыталось сделать сталинское руководство, что и аукнулось даже в период перестройки второй половины 1980-х гг. и последовавшего за ней коренного общественного переворота.
После военной и революционной разрухи единственно разумную программу восстановления и развития промышленности, а также целостного общественного переустройства, по мнению Данилова, предлагал ленинский нэп, опиравшийся на труды представителей кооперативной теории, разрабатываемой еще с дореволюционных времен и существенно подправленный применительно к постреволюционному периоду. В России, как в стране догоняющего развития, и в дореволюционный, и в советский периоды руководство процессами индустриализации и модернизации осуществляла государственная власть. Отсюда, в представлении Данилова, ее неизбежно ведущая роль в экономике и всех сферах общественной жизни в современном обществе. В период сталинского руководства эта роль вылилась в командно-административное управление с применением репрессивных методов. Годы первых советских пятилеток - это действительный рывок в индустриализации страны, в результате которого Россия встала в ряд промышленно развитых стран. Однако индустриальный подъем произошел за счет чудовищной эксплуатации многострадального крестьянства и установления в стране системы казарменного социализма. В 1960-е гг. попытка относительно небольшой части правящей партийно-государственной верхушки (А. Н. Косыгин и др. ), а также части движения шестидесятников (в основном из бывших фронтовиков) перевести страну в русло товарно-денежных отношений и демократического социализма с сохранением всех промышленных и сельскохозяйственных достижений страны, оплаченных столь тяжелыми страданиями народа, к сожалению, не удалась. В результате непрофессионализма и предательства партийных властей огромная страна распалась на современные «третьеразрядные» по уровню экономического развития национальные государства.
Данилов посвятил немало выступлений и публикаций объяснению причин общественного переворота начала 1990-х гг. и прослеживаемых уже с 1988 г. его предпосылок, когда ускорявшиеся антигосударственные тенденции с их рвачеством и обогащением за счет населения еще можно было относительно безболезненно повернуть вспять. Прежде всего, был необходим переход к самоокупаемости промышленности и сельскохозяйственного производства, к широкой демократизации управления ими, отказ от диктата и мелочного вмешательства партийно-государственных чиновников в дела промышленных и иных предприятий, внедрение зависимости денежной оплаты от реальных результатов труда.


60
Совершенно необходимо было шире привлекать общественность к решению ее собственных дел. Нужно было заимствование у передовых зарубежных стран новейших методов управления производством, не противоречивших природе социалистического строя. Вместо этого происходило прямое разграбление страны. Пустопорожние речи М. С. Горбачева и явно противоречащие этим речам его конкретные экономические и прочие постановления, а затем безоглядный развал Б. Н. Ельциным и его командой (в основном выходцев из бывшей номенклатуры) основ советского строя фактически опустили Россию в число третьеразрядных государств. Истоки этого общественного переворота, по мнению Данилова, восходят к установлению сталинской командно-репрессивной системы управления, ставшей в свое время подлинным термидором Октябрьской революции, и не ликвидированной во времена более мягкого правления Хрущева (вышедшего все-таки из сталинской когорты), а затем и Брежнева.
Уже в 1930-х гг., как пишет Данилов, проявились очевидные свидетельства того, что жестко централизованная авторитарная система управления с ее закрытостью от контроля народом может применяться лишь в определенные и достаточно короткие промежутки времени. Ее длительное удержание неизбежно становится тормозом социально-экономического и общественного развития страны. Непомерно разросшийся класс государственных чиновников - к тому же зачастую не слишком образованных - со временем превратил свои управляющие функции в частную собственность на огромные народные богатства. Данилов, приводя данные социологических исследований, свидетельствующих, что в составе появившихся частных собственников 61 % бывших работников партийного, комсомольского и советского аппарата, пишет, что это, по его мнению, даже значительное занижение их числа. Он подчеркивал, что поворот к капитализму произошел при фактическом отстранении от него народных масс. Исподволь начатый еще при горбачевском руководстве по инициативе государственной, партийной и комсомольской номенклатуры этот переворот был поддержан боровшейся за демократические свободы интеллигенцией, не сразу распознавшей его действительную суть и последствия. В итоге в подавляющем большинстве своем интеллигенция оказалась обманутой, а население, основную массу которого составляло недавнее крестьянство, фактически осталось в стороне от верхушечного переворота. В представлении Данилова именно традиционное бездействие народа, большая часть которого по историческим меркам совсем недавно перелилась из деревни в город и осталась инертной, позволило безнаказанно ограбить страну и унизить народ. Экономика страны оказалась разваленной, а подлинной демократии народ не получил. В перевороте конца XX в. были разрушены построенное с такими громадными усилиями и жертвами крупное сельское хозяйство, работавшее на машинной технике, и крупная промышленность. Пришедшие к власти люди, не знакомые с сельским хозяйством ни в нашей стране, ни за рубежом, рвались к развалу колхозов и совхозов на мелкие крестьянские подворья, не понимая, что по существу это откат к добуржуазному строю. До сознания властей не доходило, что у советских колхозов и совхозов, с одной стороны, и у капиталистических землевладельцев с обслуживающими их многими специализированными фирмами - с другой, одинаковая экономическая основа. Разное у них лишь социальное оформление и характер вписанности в целостную общественную систему. Хорошо еще, что значительная часть колхозов и совхозов воспротивилась их насильственному развалу,


61
иначе России грозил бы настоящий голод. Вновь, как в период коллективизации, реорганизация деревни, как великолепно показал Данилов, была проведена крайне бездарно. Новых Бунге, Витте и Столыпиных в ельцинском окружении не оказалось. И вновь сильнее всех других слоев нашего общества пострадало крестьянство, вернее сказать, честные работники колхозов и совхозов. Теперь даже для восстановления советского промышленного потенциала и сельского хозяйства, что в современную эпоху крайне недостаточно, потребуются новые жертвы трудящегося народа.
По мнению Данилова, развал партийно-государственной номенклатурой Советского Союза и резкий слом его общественно-политического строя вместе с катастрофическим разрушением экономики привел к начавшемуся вымиранию населения, упадку наиболее наукоемких отраслей промышленности, а также непродуманной перестройке среднего и высшего образования, развалу военной промышленности и армии, а также многим другим негативным последствиям. Зря пропали результаты столь тяжко выстраданной индустриализации и модернизации, за которые советский народ заплатил столь непомерную цену. Россия все больше скатывается на положение чуть ли не полуколониальной зависимой страны. У Данилова были большие сомнения в том, что страна сможет быстро выбраться из разрухи. В постиндустриальном обществе модернизация может осуществиться лишь на основе научно-технического прорыва, который, по мнению Данилова, в нашей стране не скоро предвидится из-за происходящего развала отечественной науки, резкого сокращения численности высококвалифицированных рабочих кадров, представленных в основном лишь старшим, уже уходящим поколением. Многие молодые талантливые специалисты уезжают из страны за рубеж, так как не имеют на родине необходимых условий для осуществления своих изобретений.
Горбачевско-ельцинская аграрная «реформа» воспринималась Даниловым как очередной непродуманный экспромт властей, грандиозное несчастье, свалившееся на головы крестьян, давно уже ставших в совхозах и колхозах частичными рабочими. Понуждаемый ельцинскими властями роспуск колхозов и совхозов в современных условиях господства сельскохозяйственного производства, основанного на машинной индустрии, во многом сравним с преждевременным сломом нэпа, нанесшим человеческий и материальный урон сельскому хозяйству, а также с колоссальным ущербом, нанесенным стране в годы сталинской коллективизации и немецкой оккупации в годы Великой Отечественной войны. Введенная командой Ельцина частная собственность на землю - не более чем пародия на реформу Столыпина, бездарно замысленную царскими реформаторами, когда было уже слишком поздно ее осуществлять. Фермерское движение и в нынешней России, по мнению Данилова, практически захлебывается. Если бы не огромный импорт продовольствия - в ряде крупных городов он достигает до 70-80 % - на деньги, полученные от продажи нефти, газа и другого сырья, России пришлось бы пережить голод, не менее гибельный, чем наблюдавшийся в 1921-1922 и в 1931-1933 гг. прошлого столетия. Обозревая путь, пройденный многострадальным российским крестьянством за минувший век, Данилов утвердился во мнении, что многие его беды происходили от реформаторов типа Столыпина и революционеров типа Сталина. Не однажды крестьянство превращалось в объект для амбициозных социальных экспериментов, ничего общего


62
не имеющих ни с его истинными интересами, ни с интересами общества в целом. Во всех случаях от этих экспериментов страдало все население страны45.
* * *
Авторы статьи очертили основной круг проблем, которыми занимался В. П. Данилов. Прошедший чрезвычайно трудный, а во многом даже трагический путь в своей научной карьере, этот талантливый историк, вне всякого сомнения, прочно войдет в историю российского крестьяноведения и в целом в историографию советского общества выдающимся ученым-аграрником, редкостным знатоком отечественных архивов по истории крестьянства и издателем крупных документальных серий, благожелательным наставником многих аспирантов и докторантов. И что не менее важно, Данилов - это мыслитель, умевший включать свои конкретные исследования в общеисторический контекст развития страны и мировой истории. Такая черта - чрезвычайно редкий дар, им обладают лишь единицы. Во второй половине XX в. в академическом Институте истории к ним принадлежали, прежде всего, фронтовики, прошедшие через тяжелейшие испытания войной, которая научила их и в окружающей жизни, и в историческом прошлом видеть ведущие и определяющие процессы. К несчастью, именно эти исследователи наиболее тяжко пострадали за свои концепции. Данилов попал в число самых первых жертв господствовавшего режима среди работавших в Институте истории в послевоенный период. Под неусыпным наблюдением Отдела науки ЦК КПСС он находился более двадцати лет. Но и в период реформаторов вроде Горбачева и Ельцина, разваливших крупное сельскохозяйственное производство, его аграрная концепция, защищавшая российское крестьянство от грабежа и насилия власти, правящим верхам также была ненужной. В результате полностью сбылось предсказанное Даниловым пагубное положение в сельском хозяйстве России.
Еще раз подчеркнем, что важнейшей стороной исследований Данилова являлась их вписанность в общий контекст истории страны. Его интересовало общество в целом, люди различных социальных слоев в качестве субъектов истории. Он углубленно изучал историю России и накануне, и после периода, стоявшего в центре его специальных исследований, чем выделялся из большинства соратников по цеху. Видение Даниловым истории крестьянства России с позиции аграрника, учитывающего интересы и нужды не только деревни, но и всего населения страны, также отличает его от коллег. Данилов детально воспроизводил по источникам хозяйство, быт, нужды и заботы крестьян, а работая над документами о массовых репрессиях, переживал трагедию крестьянства будто личную судьбу. Он переживал судьбу крестьян, больше всех слоев советского общества пострадавших от сталинских репрессий. Из всего вышесказанного об этом ученом самое главное - это то, что в центре его концепции исторического процесса всегда стоял реально действовавший, живой человек. Данилов полагал, что история, с человеческой точки зрения, одинаково важна по отношению и к народным массам, и к отдельному индивиду. По существу его научный подход - единственно верный гуманитарный взгляд на задачи и роль историка. Побудительный мотив его размышлений и исследований об альтернативах исторического развития нашего отечества, об издержках для общества - жертвы и страдания, которые платит отдельный человек и весь народ за ошибки и преступления правящих


63
элит. Именно с таких позиций Данилов изучал нэп в роли реальной альтернативы сталинской насильственной модели в деле строительства социализма в СССР. Принудительной коллективизации он противопоставлял прогрессивное развитие сельской кооперации, а командно-репрессивной системе государственного и общественного устройства периода культа личности - демократические институты, составляющие основу подлинного социализма.
Определяющей чертой Данилова, по мнению его коллег, была его твердая убежденность, что поиски истины - сущностный процесс в работе ученого. В этом он был целеустремлен и бескомпромиссен. Работавшие вместе с ним историки всегда подчеркивали его бесстрашие в том, чтобы сказать правду и оппонентам, и своим сторонникам, и друзьям. Его принципиальность создала ему репутацию человека неуступчивого. И может быть, не всем коллегам было просто поддерживать с ним личные отношения, поскольку, признавая право каждого на свою точку зрения, он крайне редко поступался собственной. Но что всегда было свойственно Данилову - это открытость для честной дискуссии. И что отличает лишь немногих, - его характеризовала замечательная гибкость ума. До конца своих дней он был восприимчив к новым взглядам и новым идеям, мог признать любую свою ошибку, изменить свою точку зрения под воздействием обнаруженных ранее неизвестных фактов, открытия новых документов, но никогда не отказывался от своих взглядов по привходящим политическим либо идеологическим обстоятельствам, за что и тяжко страдал в советское время. При прощании со своим самым близким другом К. Н. Тарновским Данилов сказал: «Его жизнь - это трагедия таланта и безвременья, трагедия яркой личности в столкновении с серой, но агрессивной посредственностью». Эта характеристика в полной мере относится и к Данилову. Безвременье и нападки заняли, к сожалению, слишком много места в его творческой жизни.
Создание обобщающего исследования о коллективизации сельского хозяйства и связанных с ней последствий в экономике, политической жизни и общественных отношениях, первый опыт которого под руководством Данилова осуществлялся в начале 1960-х гг., но не был допущен к изданию партийными властями, и ныне является важнейшей задачей. Но кто в состоянии персонально выполнить эту задачу или возглавить авторский коллектив для его создания? Кто среди современных историков-аграрников знает и проблематику, и источ- никовую базу, необходимую для его написания так, как знал ее Данилов? После внезапного ухода из жизни Виктора Петровича этот вопрос задается многими его коллегами и соратниками и пока остается без ответа. Для подобного труда важно не только доскональное знание предмета исследования, но и теоретические знания, широкая общеисторическая осведомленность, какой обладал Данилов. Точно так же пока не объявился и исследователь второй, не менее важной темы Данилова - крестьянской революции в России 1902-1922 гг., написать монографию о которой судьба ему возможности не предоставила.
Примечания
1 Правонаследники сохранившейся дома части архива Данилова (который передается ими в Главный архив Москвы - ЦГМАМЛС, а частью историческому факультету Государственного университета г. Калуги) предоставили авторам настоящей статьи последнюю сверку книги «Коллективизация сельского хозяйства в СССР» и некоторые другие


64
вышедшие в печати, а также неопубликованные его работы. Выхолощенная часть архива Данилова (из нее пропали наиболее ценные рукописи), которая случайно оказалась в МВШСЭН, сдана этой школой в РГАЭ.
2Данилова Л. В. Партийная организация Института истории АН СССР в идейном противостоянии с партийными инстанциями. 1966-1968 гг. // Вопросы истории. 2007. № 12. С. 44-83; 2008. № 1. С. 61-95; 2008. № 2. С. 44-83.
3 Изложение содержания докладов и выступлений на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» в журнале «Отечественная история» (М., 1993. № 2, 6; 1994. № 2, 4, 5; 1995. № 3, 4, 6; 1996. № 4; 1997. № 2; 1998. № 1, 6; и др. ).
4Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства. М., 1957. С. 7.
5 Там же. С. 392.
6Данилов В. П. Капиталистические элементы в сельском хозяйстве СССР на первых порах нэпа (20-е годы) // Сельское хозяйство и развитие капитализма. Рим, 1971 (на итальянском языке); он же. Перераспределение земельного фонда в России в результате Великой Октябрьской революции; он же. Аграрные реформы и крестьянство в России (1861-1994 гг. ); он же. Аграрная реформа и аграрная революция в России; он же. Крестьянская революция в России 1902-1922 гг.; и др.
7 Данилов В. П. Возникновение и падение советского общества: социальные истоки, социальные последствия // Россия на рубеже XXI века. Оглядываясь на век минувший. М., 2000. С. 74.
8Данилов В. П. Община и коллективизация в России. Изд-во «Отнаномидзуибо». Токио, 1977 (на яп. яз. ); он же. Об исторических судьбах крестьянской поземельной общины в России // Тезисы докладов и сообщений XII сессии Межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М., 1970; он же. К вопросу о характере и значении крестьянской поземельной общины в России // Проблемы социально- экономической истории России. Сб. ст. М., 1971; он же. Общинные организации сельского населения СССР // Опыт аграрных преобразований в республиках Средней Азии и Казахстана и его значение для освободившихся стран. Фрунзе, 1971; он же. В. И. Ленин о крестьянской общине в России // Тезисы докладов и сообщений XIII сессии Межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М., 1971; он же. Община и аграрная реформа // Аграрная реформа и методы. Сб. ст. М., 1972 (на англ, яз. ); он же. Типы общинных организаций сельского населения СССР после 1917 г. // Тезисы докладов и сообщений XIV сессии Межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Вып. 11. М., 1972; он же. Община у народов СССР в послеоктябрьский период. К вопросу о типологии общины // Народы Азии и Африки. 1973. № 2 (переведена на англ. яз. в сб. ст. «Социализм: теория и практика». 1974, № 4); он же. Об исторических судьбах крестьянской поземельной общины // Ежегодник по аграрной истории. Вологда, 1976; он же, Данилова Л. В. Проблемы теории в истории общины // Община в Африке. Проблемы типологии. М., 1978; Idem. The Commune in the Life of the Soviet Countryside before Collectivization // Land Commune and Peasant Community in Russia. Macmillan; London, 1950; и др.
9Данилов В. П., Ивницкий Н. А. Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР // Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках. М.: Госполитиздат, 1963; он же. О простейших формах производственного кооперирования крестьянства (машинные товарищества в 1925-1929 гг. ) // Доклады и сообщения Института истории АН СССР. Вып. 3. М., 1954; он же. Семеноводческая кооперация в 1990-х годах // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. Т. IX. М., 1980; он же. Кооперативный план В. И. Ленина // Философская энциклопедия. Т. 3. М., 1964; он же. Материалы по социальному составу сельскохозяйственной кооперации в 1926-1927 гг. // Материалы по истории СССР. Т. 1. М., 1955. Вводная статья; он же, Кабанов В. В. Колхозно-кооперативное строительство в СССР. 1917-1922 гг. М., 1990. Вводная статья; он же. Колхозно-кооперативное строительство в СССР. 1923-1927. М., 1991.


65
Вводная статья (отв. ред. и отв. сост. ); он же. Об уровне кооперирования крестьянских хозяйств в СССР накануне коллективизации // Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР за 1917-1929 гг. // Хронографический ежегодник. 1917-1929 гг.
M. , 1969; он же. Развитие кооперации в СССР в 20-е годы: опыт и его использование в современных условиях // Ленинские идеи кооперации и их использование в современных условиях. М., 1987; он же. Октябрь и аграрная политика партии // Коммунист. 1987. № 16; он же. Крестьянское хозяйство и кооперация в концепции А. В. Чаянова // Человек и земля. М., 1987; он же. Кооперация двадцатых годов: опыт становления // Человек и земля. М., 1987; и др.
10Данилов В. П., Данилова Л. В. Крестьянская ментальность и община // Менталитет и аграрное развитие России ХІХ-ХХ вв. Материалы международной конференции 14-15 июня 1994 г. М., 1996. С. 22-56; он же. Проблемы теории в истории общины; и др.
11 Документы. Как ломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.: в 5 т. М., 2000. См. предисловия ко всем пяти томам.
12Данилов В. П. 20-е годы: нэп и борьба альтернатив // Вопросы истории. 1988. № 9; он же. 20-е годы: нэп и борьба альтернатив // Историки спорят. М., 1988; Idem. The Issue of Alternatives and History of Soviet Agriculture // The Journal of Historical Sociology. Oxford;
N.  Y., 1989; Idem. Alternativ Strategie fur das Land // «Ziebling der partie» Nicolai Bucharin. Hamburg, 1989; Idem. The October Revolution and the Communist Party’s Agrarian Policy // Central Problems of Russian and Soviet History. M., 1990; он же. Бухаринская альтернатива // Бухарин: человек, политик, ученый. Сб. ст. М., 1990; он же. Введение. (Истоки и начало деревенской трагедии) // Трагедия советской деревни. Документы и материалы: в 5 т. 1927-1939 гг. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999. С. 13-67; он же. К проблеме альтернатив 20-х годов // Этот противоречивый XX век. К 80-летию со дня рождения акад. РАН Ю. А. Полякова. М., 2001. С. 217-239; и др.
13Данилов В. П. Истоки и начало деревенской трагедии // Трагедия советской деревни. Документы и материалы: в 5 т. 1927-1939. Т. 1. М., 1999. С. 13-67; он же. Советская деревня в годы «Большого террора» // Там же. Т. 5. Кн. 1. М., 2004. С. 7-50; он же. Введение // Там же. Т. 5. Кн. 2. Архив; он же. Сталинизм и советское общество; он же. Феномен первых пятилеток // Горизонт. 1988. № 5; он же. Судьба первых пятилеток // Историки спорят. Сб. ст. М., 1988; он же. Возникновение и падение советского общества: социальные истоки, социальные последствия // Россия на рубеже XXI века. Оглядываясь на век минувший. М.: Наука, 2000. С. 70-90; он же. Сталинизм и советское общество // Вопросы истории. 2004. № 2. С. 171-172; и др.
14 Данилов В. П. Крестьянское хозяйство и кооперация в концепции А. В. Чаянова; Во- лобуев П. В., Данилов В. П. Александр Николаевич Энгельгардт. (Предисловие) // Энгельгардт А. Н. Из деревни. М., 1987; он же. Возвращение литературного наследства // Кондратьев Н. Д., Чаянов А. В., Челинцев А. Н. Указатель литературы. М.: ИНИОН, 1988; он же. Чаяновский прорыв в будущее // Цивилизация, теория, история, современность. Сб. ст. М.: ИФАН, 1989; Idem. Alexander Chayanov as a Theoretician of Cooperative Movement//Alexander Chayanov. The Theory of Peasant Co-operatives. London; N. Y., 1991; он же. Автобиография H. Д. Кондратьева. (Предисловие) // Исторический архив. 1992, № 1; он же. Кондратьев Н. Д. // Политические деятели России. Биографический словарь. БРЭ. М., 1993. С. 161-163; он же. Чаянов А. В. // Политические деятели России. Биографический словарь. БРЭ. М., 1993. С. 343-345; он же. Русская революция в судьбе А. В. Чаянова // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. М., 1996. С. 96-113; он же. А. И. Хрящева и динамические исследования российской деревни (1920-1929 гг. ) // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. М., 1997; и др.
15Данилов В. П. Л. Н. Литошенко и его исследования аграрной революции в России. (Вводная статья) //Литошенко Л. Н. Социализация земли в России. Новосибирск, 2001. С. 7-45.


66
16Данилов В. П., Красильников С. А. Н. И. Бухарин. Путь к социализму. Избранные произведения. Новосибирск, Вводная статья; Данилов В. П. О литературном наследии Н. И. Бухарина // Николай Иванович Бухарин. Указатель литературы. М.: ИНИОН, 1989; он же. Бухаринская альтернатива; Idem. Alternativ Strategie fur das Land; Idem. Bukharin and the Countryside // The Ideas of Nicolai Bukharin. Edited by A. Kemp-Welch. Oxford, 1992; Idem. Bukharin’s Alternative for the Countryside // Bukharin in Retrospect. Armonk. New York; London, 1994. P. 133-145; он же. Рыков и кооперация // Великие кооператоры России. Материалы научных чтений. Энгельс, 2002. С. 23-26; и др.
17Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. Ч. I. М., 1920.
18Данилов В. П. Мы начинаем познавать Троцкого // ЭКО. № 1 (статья переведена на англ., яп. и другие языки); Вилкова В. П., Данилов В. П. Троцкий защищается. (Речь на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 26 октября 1923 г. ) // Вопросы истории КПСС. 1990. № 5; он же. Возникновение и падение советского общества: социальные истоки, социальные последствия. С. 80-81; и др.
19 Коллектив авторов. Коллективизация сельского хозяйства в СССР. Первая сверка. М., 1964. С. 781.
20 Там же. С. 784.
21 Там же.
22 См.: Приложения.
23 См. статью Ю. А. Полякова, опубликованную незадолго до обсуждения «Коллективизации... », написанную в соавторстве и в полной солидарности его с членами аграрной группы: Вылцан М. А., Ивницкий Н. А., Поляков Ю. А. Некоторые проблемы истории коллективизации в СССР // Вопросы истории. 1965. № 3. С. 3-25., а также Приложения.
24 Известный ныне политолог Р. А. Медведев пригласил В. П. Данилова и крупного литературоведа В. Я. Лакшина выбрать нужные для них книги из фонда списанной литературы в Библиотеке им. В. И. Ленина. В принципе каждый научный сотрудник, взяв из учреждения, где он работал, справку о тематике своих занятий, мог получить доступ к этому фонду и выбирать книги лично для себя. Из Института истории СССР многие сотрудники (например, Г. Куманев и др. ) так и поступали. Но Медведев почему-то не предупредил ни Данилова, ни Лакшина об обязательности справки. Еще более странно, что и в фонде, куда пускали только по справкам, никто из сотрудников библиотеки не обратил на это внимания. Данилов отобрал более 500 экземпляров, причем в основном не книг, а пожелтевших брошюр 20-х - 30-х гг. и при этом даже не для себя, а для библиотеки Института истории. Совершенно неожиданно при еще незаконченной Даниловым выборке отобранная им литература странным образом оказалась на квартире у знакомой Медведева, потребовавшего от Данилова немедленно ее забрать. Приятельница Медведева была обвинена в краже, а Данилов объявлен чуть ли не пособником ее, подвергался допросам в двух судах, обсуждению на партбюро и даже вызову в КГБ (но весь разговор в этом учреждении касался совершенно иных тем). Медведев же на долгое время исчез из Москвы, а затем, как ни в чем не бывало, вернулся на работу в свой институт; Данилову же это «книжное дело» стоило огромной потери нервов и времени. Это было просто издевательство над крупнейшим ученым-аграрником. (Подробнее см. об этом в Приложениях).
25Данилов В. П., Якубовская С. И. О фигуре умолчания в исторической науке. Археографический ежегодник за 1992 год. М., 1994.
26Данилов В. П. Изучение истории советского крестьянства // Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. Сб. ст. М., 1962; он же, Якубовская С. И. Источниковедение и изучение истории советского общества // Вопросы истории. 1961. № 5. Переведена на английский язык в США («Soviet Studies in History». 1962. V. 1. Nr. 2); он же. Выступление на сессии по проблеме аграрного строя дореволюционной России // Особенности аграрного строя России в период империализма (9-11 мая 1960 г. ). Материалы Научного Совета по проблеме «Исторические предпосылки Великой Октябрьской социалистической революции». М., 1962; он же. О характере социально-экономических


67
отношений советского крестьянства до коллективизации сельского хозяйства // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии 9-11 мая 1960 г. М., 1962; он же. К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации // Исторические записки. Т. 79. М., 1966; он же. Экономические основы союза рабочего класса и крестьянства в первые годы реконструкции народного хозяйства СССР // Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании в СССР. Сб. ст. М., 1968; и др.
27 Некрич А. М. Отрешись от страха: воспоминания историка. М., 1996; Отрешившиеся от страха. Памяти А. М. Некрича: Воспоминания, статьи. Документы. М., 1996; Данилов В. П. Из истории перестройки // Новый мир истории России. Форум японских и российских исследователей. М., 2001. С. 413-428; он же. Из истории перестройки: переживания шестидесятника-крестьяноведа // Отечественные записки. 2004. № 1. С. 130-140.
28 Markwick R. Rewriting History in Soviet Russia. The Politics of Revisionist Historiography 1956-1974. Great Britain. Chippenham; Wietshire, 2001.
29Данилов В. П. Благодарная память // К истории русской революции. Памяти академика И. И. Минца. М., 2005. (Статья в наборе. )
30Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977.
31 Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М., 1979.
32Данилов В. П. О русской частушке как источнике по истории деревни // Советская культура: 70 лет развития. Сб. ст. М., 1987; он же. Данилова Л. В. Крестьянская ментальность и община.
33Данилов В. П. Аграрная реформа и аграрная революция в России // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. М., 1992. С. 310-312; он же. Перераспределение земельного фонда в России в результате Великой Октябрьской социалистической революции // Ленинский декрет о земле в действии. Сб. ст. М., 1979; он же. Крестьянская революция в России. 1902-1922 гг. // Крестьяне и власть. Сб. ст. М.; Тамбов, 1996. С. 4-23; он же. Крестьянская революция в России. 1902-1922 гг. (О первых результатах исследования по коллективному проекту) // Гуманитарная наука в России: история, археология, культурная антропология и этнография. М., 1996. С. 4-23; он же. «Не смей! Все наше! » Крестьянская революция в России. 1902-1922 годы // Россия. 1997. № 7. С. 15-20; он же. К истории расказачивания. (Дон, год 1919-й) // Голос минувшего. Кубанский исторический журнал. 1997. № 1. С. 11-17; он же. К истории расказачивания. (Дон, год 1919-й) // Исторические записки. Т. 2 (120). М., 1999. С. 169-186; он же. О характере аграрной революции в России после 1861 года // Крестьянское хозяйство: история и современность. Сб. ст. Вологда, 1992; он же. Аграрные реформы и аграрные революции в России (1861-2001 гг. ) // Реформы и революции в России XX в. Материалы научной конференции. М., 1992. С. 14-36; он же. Крестьянское движение в России в 1902-1904 гг. Сб. док. М., 1998; и др. См. также предисловия к изданиям документальных публикаций о крестьянском движении после 1917 г.
34 Данилов В. П., Якубовская С. И. Источниковедение и изучение истории советского общества; он же. Источниковедческие и археографические проблемы русской общины после Октябрьской революции // Археография и источниковедение. Северный археографический сборник. Вып. 4; и др.
35Данилов В. П. Материалы по социальному составу сельскохозяйственной кооперации в 1926-1927 гг. // Материалы по истории СССР. Т. I. М., 1955; он же. Материалы о состоянии частного капитала в народном хозяйстве СССР и мерах по его вытеснению в 1926-1927 гг. // Материалы по истории СССР. Т. VII. М., 1959; он же. Крестьянские хозяйства, колхозы и совхозы в СССР в 1924/25 гг., 1927/28 гг. По данным налоговых сводок Наркомфина СССР. Вып. 1-3 // Ин-т истории СССР. М., 1977. (В соавторстве с Т. И. Славко. ); и многие другие.


68
36 Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. «Антоновщина». Документы и материалы. Тамбов, 1994; Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917-1921 гг. Документы. М., 1997; Крестьянское движение в Поволжье. 1919-1922. Документы и материалы. М., 2003; Крестьянское движение в Тамбовской губернии. 1917-1918 гг. Документы и материалы. М., 2003.
37 Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928-1929 гг.: В 5 т. Т. 1. С. 10-11.
38 Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы: в 4 томах. Т. 1 (1918-1922). М., 1998; Т. 2 (1923-1929). М., 2000; Т. 3, кн. 1 (1930-1931). М., 2004.
39 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: в 5 томах. 1927-1939. М., 1999-2004. (Т. 1: май 1927-ноябрь 1929; Т. 2: ноябрь 1929-декабрь 1930; Т. 3: конец 1930-1933; Т. 4: 1934-1936; Т. 5, кн. 1: 1937. )
40 В. К. Виноградов и И. М. Перемышленникова от имени реально работавшего над книгой V тома коллектива историков и архивистов обращались в дирекцию Института истории с просьбой отстранить от руководства Л. Денисову как неспециалиста. Квалифицированно и быстро дописать введение и осуществить работу с издательским редактором могли лучшие специалисты по периоду этого тома - Ю. А. Мошков и В. К. Виноградов. К сожалению, и директор Института, и представитель Фонда США Р. Маннинг отказали в этой обоснованной просьбе.
41 Данилов В. Я, Красильников С. А. Спецпереселенцы в Западной Сибири. Новосибирск, 1992, 1993, 1994, 1996, 2003. См. предисловия к каждой книге.
42Данилов В. Я. Советская деревня 1930-1934 гг. по документам ОГПУ-НКВД. Кн. 1 (1930-1931). С. 7-44 (В соавторстве с Н. Вертом, А. Береловичем, Л. Самуэльсоном); он же. Советская деревня в годы «Большого террора». С. 14-48; и др.
43 Там же.
44 Данилов В. Я. Возникновение и падение советского общества: социальные истоки, социальные последствия. С. 71; и др.
45Данилов В. Я. Сталинизм и крестьянство // Сталинизм в российской провинции. Сб. ст. Смоленск, 1999. С. 13-16; он же. О трудностях современной аграрной реформы в СССР // Иль Пассажио. 1990. № 4-5 (на ит. яз. ); он же. Сталинизм и крестьянство // История сталинизма. Рим: Изд-во «Ринити», 1991; он же. Аграрная реформа и аграрная революция в России; он же. Возникновение и распад советской системы. Истоки и последствия // Иль Пассажио. 1990. № 3. (на ит. яз. ); он же. Аграрная реформа в постсоветской России (взгляд историка) // Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития. М., 1994. С. 125-136; он же. Кто и куда вел Россию в истории, непосредственно связанной с нашей современностью (1880-1990-е годы) // Кто и куда стремится вести Россию? Актеры макро- и микроуровней современного трансформационного процесса. М., 2001. С. 16-18; он же. Аграрные реформы и аграрные революции в России. (1861— 2001 гг. ); он же. Альтернативы общественного развития. М., 1994. С. 125-132; он же. Аграрные реформы и крестьянство в России (1861-1994 гг. ); он же. Возникновение и падение советского общества; он же. К проблеме альтернатив 20-х годов; он же. В поиске новой теории // Вопросы истории. 1994. № 6; он же. Российская власть в XX веке // Куда идет Россия. Власть, общество, личность. М., 2000. С. 6-10; он же. Сталинизм и советское общество. С. 169-175; и др.


Раздел I
ГЛАВЫ ИЗ РАССЫПАННОГО ТИПОГРАФСКОГО НАБОРА КОЛЛЕКТИВНОГО ТРУДА «ИСТОРИЯ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА В СССР»


Публикуемые ниже тексты В. П. Данилова из коллективного труда по истории коллективизации, написанные в начале 1960-х гг., ныне не могут, конечно, произвести того взрывного впечатления, какое они вызвали в свое время. Авторы названного труда работали на фактологической базе, несопоставимо более узкой по сравнению с той, что имеется в настоящее время, когда открылись ранее строго засекреченные архивы и издается немало ценнейших публикаций по проблемам коллективизации. В 1988 г. сами авторы планировали доработать этот труд, но открывавшийся доступ в архивные фонды заставил их изменить планы и начать с публикаций источников. Коллективный труд, из-за которого в 1960-е гг. они претерпели немало бед, к сожалению, остался на уровне Источниковой базы времени его написания. Однако он имеет не только историографическое значение, ярко вскрывающее различие между хрущевским периодом с его явными проблесками движения в сторону демократизации общества и застоем брежневского безвременья, отмеченного очевидным перерождением правящей обществом партийно-государственной верхушки. И можно лишь удивляться тому, что не только подавляющее число конкретно-исторических выводов, но и ряд теоретических заключений этого труда и поныне сохраняют свое значение. Конечно, осуществи авторы свой замысел доработки труда, В. П. Данилов обязательно подчеркнул бы вывод о том, что ускоренное создание колхозов являлось выходом лишь для люмпенизированной в досоветское время деревенской бедноты. Основная же масса крестьянства могла прийти к ним через развитие сельской кооперации от ее начальных снабженческо-сбытовых форм к формам производственным. Требовался длительный переходный период, конечная грань которого даже и не намечалась. Уход из жизни В. И. Ленина и высокообразованных революционеров старшего поколения, по В. П. Данилову, привел к осуществлению сталинским окружением преждевременного прыжка в «социализм» со многими тяготами для народа. Его последствия аукнулись и в переломное для страны начало 1990-х гг.
ВВЕДЕНИЕ
Эта книга посвящена глубочайшему перевороту в сельском хозяйстве, во всей жизни советской деревни. Она рассказывает о том, в каких условиях и как возникал колхозный строй, что представляли собою колхозы в период их создания, каковы были ближайшие экономические, социальные и политические последствия коллективизации, в чем состояло ее историческое значение для деревни, для страны в целом, для дела коммунизма.
Коллективизация «перепахала» весь жизненный уклад нашей деревни, коренным образом изменила положение и самый облик крестьянина, предопределила его будущее. Тем самым в значительной мере было предопределено и дальнейшее развитие всей страны, поскольку четыре пятых ее населения составляло крестьянство. Исследование истории коллективизации - задача огромная по


71
своим масштабам и объему конкретно-исторического материала, чрезвычайно сложная по составу и сущности научных проблем, подлежащих разрешению. Насколько удалось нам преодолеть трудности, связанные с выполнением этой задачи, и значит, насколько полно и объективно мы отобразили исторические события, пусть судит читатель.
Эта книга - о прошлом. Но не только о прошлом. В ней описано становление колхозного строя - одной из основ современного общества. Следовательно, эта книга - о той объективной реальности, с которой сталкивается, вступая в жизнь, каждое новое поколение строителей коммунизма. Чтобы лучше понять жизнь страны сегодня и представить себе, какой она будет завтра, - нужно знать прошлое. Там корни многих наших успехов, там же и корни определенной части трудностей, которые пришлось преодолевать советскому народу, Коммунистической партии.
Эта книга о прошлом написана для всех, кто хочет знать и понять пути развития нашей страны.
Победа социализма превратила Россию, некогда отсталую крестьянскую страну, в передовую могущественную державу с первоклассной промышленностью, растущим сельским хозяйством, высокой культурой. Трудящиеся нашей страны первыми в истории построили общество, свободное от эксплуатации человека человеком, от национального и классового угнетения, первыми претворили в жизнь социалистический принцип «от каждого - по способностям, каждому - по труду».
Начало социалистическому преобразованию нашей обширной страны положила Великая пролетарская революция в октябре 1917 года. Навсегда было ликвидировано господство эксплуататорских классов; утвердилось государство диктатуры пролетариата, являющееся главным орудием рабочего класса в борьбе за построение нового общества; возник социалистический уклад, охвативший ведущие отрасли экономики, прежде всего промышленность; национализирована земля.
Под руководством В. И. Ленина партия разработала план коренного преобразования страны. Основными звеньями этого плана были индустриализация страны, кооперирование сельского хозяйства и культурная революция.
В стране со значительным или - как в России - с преобладающим крестьянским населением, указывал В. И. Ленин, перед диктатурой пролетариата возникает чрезвычайно сложная и трудная задача организации перехода «мелких хозяев к обобществленному, коллективному, общинному труду»1, задача социалистического преобразования земледельческих отношений - «самых важных для нашей страны»2.
Особые сложности социалистического преобразования сельского хозяйства порождались тем, что весь прежний многовековой опыт приучил крестьянина видеть источник жизни лишь в своем маленьком частном хозяйстве, в труде только на себя. До победы социализма труд на других был подневольным, трудом на эксплуататоров. Крупное хозяйство для крестьянина-единоличника являлось источником гнета и разорения. Естественно, что крестьяне с опаской смотрели на крупное производство. Они упорно держались за свои клочки земли. По выражению В. И. Ленина, крестьяне «живут, точно вросшие в землю... »3 Для них переход к социалистическим формам хозяйства означал коренной переворот всего образа жизни. Нужно было, не прибегая к экспроприации мелких


72
крестьян-товаропроизводителей, убедить их на опыте в необходимости и выгодности перехода к общественным формам крупного хозяйства как единственного средства избавления от нищеты и кулацкой эксплуатации. Пути разрешения этой в высшей степени трудной и сложной задачи были указаны ленинским кооперативным планом.
На необходимость использования кооперации при переходе к коммунизму указывали в свое время К. Маркс и Ф. Энгельс. «Что при переходе к коммунистическому хозяйству нам придется в широких размерах применять в качестве промежуточного звена кооперативное производство, - писал Ф. Энгельс, - в этом Маркс и я никогда не сомневались»4.
Одной из первых задач диктатуры пролетариата Маркс и Энгельс считали передачу крупных поместий в коллективное использование сельским рабочим, организацию на месте частнокапиталистических предприятий кооперативных товариществ. При этом они предвидели необходимость государственного руководства развитием кооперативных товариществ, необходимость создания условий, позволяющих правильно сочетать «частные интересы кооперативного товарищества» с «интересами всего общества в целом»5. Они сформулировали основные принципы организации крупного социалистического производства на землях мелких крестьянских хозяйств, гениально предсказали главное направление политики пролетариата по отношению к трудящемуся крестьянству. Рабочий класс, овладев государственной властью, писал К. Маркс, «должен в качестве правительства принимать меры, в результате которых непосредственно улучшится положение крестьянина и которые, следовательно, привлекут его на сторону революции; меры, которые в зародыше облегчают переход от частной собственности на землю к собственности коллективной, так чтобы крестьянин сам пришел к этому хозяйственным путем... »6
При этом пролетарское государство оказывает поддержку мелким и средним крестьянам, увеличивая их земельные наделы за счет крупных имений, помогая освободиться от ростовщической кабалы, предоставляя им для организации крупного общественного производства пособия деньгами, машинами, искусственными удобрениями и т. п. 7
Маркс и Энгельс четко поставили вопрос о различии путей обобществления средств производства в мелких и крупных хозяйствах. Научно обосновывая необходимость экспроприации крупных капиталистических предприятий в земледелии, Маркс и Энгельс решительно отвергали применение экспроприации, как и любых форм насилия, при обобществлении мелкого крестьянского производства. Подчеркивая строгую добровольность объединения крестьянских хозяйств, они указывали, что надо дать мелкому крестьянину «отсрочку для размышления на своей парцелле»8.
Принципиально важное значение имеет указание К. Маркса об основных объективных предпосылках социалистического преобразования сельского хозяйства. «... Чтобы коллективный труд мог заменить в самом земледелии труд парцеллярный, источник частного присвоения, - нужны, - писал он, - две вещи: экономическая потребность в таком преобразовании и материальные условия для его осуществления»9.
Теоретические положения Маркса и Энгельса о социалистическом преобразовании сельского хозяйства путем постепенного и добровольного объединения мелких крестьян в производственные товарищества были всесторонне развиты


73
в кооперативном плане В. И. Ленина. Этот план разрабатывался в ходе первых социалистических преобразований Советской власти и полностью сложился с переходом к нэпу.
Вопросы перехода крестьянства на путь социализма в работах В. И. Ленина особенно большое место стали занимать с осени 1918 года, как только была завершена ликвидация помещичьего землевладения и передача земли крестьянам, когда в деревне стала развертываться уже собственно социалистическая революция и начался великий поход крестьянской бедноты против кулачества. В речах к делегатам комитетов бедноты Московской области (ноябрь 1918 года), на Московском губернском съезде Советов, комитетов бедноты и районных комитетов РКП(б), на I Всероссийском съезде земельных отделов, комитетов бедноты и коммун (декабрь 1918 года), в докладах VIII съезда Коммунистической партии (март 1919 года), в речи на I съезде земледельческих коммун и сельскохозяйственных артелей (декабрь 1919 года) и в ряде других выступлений В. И. Ленин ярко раскрыл коренные пороки системы мелкого крестьянского хозяйства, его неспособность избавить деревню от нищеты, бескультурья и кулацкой кабалы, глубоко и убедительно показал необходимость перехода крестьянства к общественным формам крупного машинного производства.
Обосновывая экономическую необходимость объединения крестьянских хозяйств, В. И. Ленин подчеркивал колоссальные преимущества крупного общественного производства над мелким единоличным. «Жить по-старому, как жили до войны, - говорил Ленин, - нельзя, и такое расхищение человеческих сил и труда, какое связано с мелким отдельным крестьянским хозяйством, дальше продолжаться не может. Вдвое и втрое поднялась бы производительность труда, вдвое и втрое был бы сбережен человеческий труд для земледелия и человеческого хозяйства, если бы этого раздробленного мелкого хозяйства совершился бы переход к хозяйству общественному»10.
Октябрьская революция смела гнет помещиков и крупного капитала, передала крестьянам землю. Крестьянин сразу же смог улучшить свое благосостояние. Однако его возможности поднять свое хозяйство были ограничены. Надежды на действительно лучшую жизнь при системе мелкого хозяйства не могли реализоваться. На этом пути не было выхода из нужды и кулацкой кабалы. «Такой труд, когда крестьянин работал на своем участке земли, на своем дворе, со своим скотом, птицей, бороной, сохой и прочим, - говорил В. И. Ленин на заседании I съезда сельскохозяйственных рабочих Петроградской губернии в марте 1919 года, - мы видели много лет, много столетий; мы прекрасно знаем, что в России и в других странах из этого получается только крестьянская темнота, нищета, господство богатых над беднотой, потому что вразброд одолеть те задачи, которые стоят перед сельскохозяйственными промыслами, - нельзя. Можно получить только опять старую нищету, из которой один из ста или, может быть, пять из ста выбиваются в богатенькие, а остальные живут в нищете. Вот почему сейчас наша задача - переход к общественной обработке земли, переход к крупному общему хозяйству»11.
Построить социализм в деревне означало заменить мелкое крестьянское хозяйство с примитивной техникой крупным машинным хозяйством, заменить индивидуальный труд коллективным, ведущимся по единому плану. В конечном итоге задача сводилась к объединению крестьянских хозяйств, к организации крупного коллективного производства в деревне. «Выход, - говорил


74
В. И. Ленин, - только в общественной обработке земли... Коммуны, артельная обработка, товарищества крестьян - вот где спасение от невыгод мелкого хозяйства, вот в чем средство поднятия и улучшения хозяйства, экономии сил и борьбы с кулачеством, тунеядством и эксплуатацией»12.
Однако недостаточно было обосновать необходимость перехода крестьянства к новым формам жизни. Нужно было разработать конкретные пути и способы этого перехода, доступные и понятные для миллионных масс крестьянства. И В. И. Ленин с присущей ему систематичностью и прозорливостью, способностью учить массы у масс главное внимание сосредоточивает на выяснении основных принципов, форм и методов строительства социализма в деревне. Постепенно, по мере накопления практического опыта, представления о конкретных путях перехода крестьянства к социализму становились все более разносторонними и точными, складывался ленинский кооперативный план.
Еще в апреле 1917 года, определяя задачи пролетариата России в дальнейшем развитии революции, провозглашая курс на перерастание буржуазнодемократической революции в революцию социалистическую, В. И. Ленин подчеркивал необходимость превращения помещичьих имений в крупные общественные хозяйства. «В интересах повышения техники производства хлеба и размеров производства, а также в интересах развития рационального крупного хозяйства и общественного контроля над ним мы должны, - говорил он, - внутри крестьянских комитетов добиваться образования из каждого конфискованного помещичьего имения крупного образцового хозяйства под контролем Советов батрацких депутатов»13.
Это была установка на обобществление средств производства уже имевшихся крупных хозяйств в земледелии, на превращение их в хозяйства социалистические. Правильность этого пути была подтверждена в ходе первых аграрных преобразований после Октябрьской революции: все совхозы и громадное большинство первых колхозов возникли именно на базе бывших помещичьих предпринимательских хозяйств. Однако в то время только наиболее передовые представители батрацко-бедняцкого населения деревни встали на путь крупного общественного хозяйства. Крестьянство в массе своей к этому еще не было готово, продолжало упорно держаться за свое мелкое хозяйство.
Экономика России переходного от капитализма к социализму времени представляла собой сложное сочетание пяти различных социально-экономических укладов: социализм и государственный капитализм, частнохозяйственный капитализм, мелкотоварное и даже патриархальное хозяйство. Количественно преобладал мелкотоварный уклад, т. е. уклад основной массы крестьян-середняков14. Социалистическое преобразование их хозяйств было наиболее трудной и сложной задачей пролетарского государства. «Сразу из множества мелких крестьянских хозяйств, - говорил В. И. Ленин, - сделать крупное невозможно. Сразу добиться того, чтобы сельское хозяйство, которое велось вразброд, стало общественным и приняло формы крупного, общегосударственного производства, при котором продукты труда переходили бы в равномерное и справедливое пользование всего трудового народа при всеобщей и равномерной трудовой повинности, - сразу этого добиться, в короткий срок, конечно, невозможно»15.
Ленин настойчиво подчеркивал недопустимость экспроприации мелкого крестьянского хозяйства. Известно, что зимой 1918-1919 годов в практике земельных органов появилось стремление к ускоренному проведению коллекти¬


75
визации крестьянских хозяйств, не останавливаясь перед применением административных мер. Это вызвало острое недовольство крестьян, поднимавшихся против принудительного насаждения колхозов. В ряде губерний появился лозунг «Да здравствует Советская власть, но долой коммунию! »16
Применение принудительных мер по отношению к среднему крестьянству, особенно при организации колхозов, было решительно осуждено VIII съездом РКП(б). Обращаясь к делегатам съезда, Ленин говорил: «Больше всего мы должны основываться на той истине, что здесь методами насилия по самой сути дела ничего нельзя достигнуть... Здесь нет той верхушки, которую можно срезать, оставив весь фундамент, все здание. Той верхушки, которою в городе были капиталисты, здесь нет. Действовать здесь насилием - значит погубить все дело. Здесь нужна работа длительного воспитания. Крестьянину, который не только у нас, а во всем мире является практиком и реалистом, мы должны дать конкретные примеры в доказательство того, что “коммуния” лучше всего»17.
Попытки искусственно ускорить перестройку сельского хозяйства с помощью насильственных мер могли только оттолкнуть крестьянство от рабочего класса, сорвать все дело строительства социализма, привести к гибели диктатуры пролетариата. Ленинский принцип добровольности объединения крестьянских хозяйств был закреплен решениями VIII съезда: «Лишь те объединения ценны, которые проведены самими крестьянами по их свободному почину и выгоды коих проверены ими на практике. Чрезмерная торопливость в этом деле вредна, ибо способна лишь усиливать предубеждения среднего крестьянства против новшеств.
Те представители Советской власти, которые позволяют себе употреблять не только прямое, но хотя бы и косвенное принуждение, в целях присоединения к коммунам, должны подвергаться строжайшей ответственности и отстранению от работы в деревне... »18
Принцип добровольности перехода крестьян к социалистическим формам хозяйства, всесторонне обоснованный В. И. Лениным, имеет решающее значение. Весь последующий опыт неопровержимо доказал, что малейшее отступление от этого принципа влечет за собой самые пагубные последствия.
Задача состояла в том, чтобы убедить крестьян, показать им на практическом опыте необходимость коренной перестройки хозяйства, провести ее руками самих крестьян. Строительство социализма в мелкокрестьянской деревне предполагало использование «целого ряда постепенных предварительных ступеней», уступки крестьянину «в определении способов проведения социалистических преобразований»19.
Социализм может строиться в условиях только растущего производства. Единственным же стимулом развития мелкотоварного хозяйства является непосредственная личная хозяйственная выгода, частный интерес. Новая экономическая политика давала этот стимул крестьянину, способствовала развитию производства, приноравливаясь «к уровню самого обыкновенного крестьянина»20.
Смысл новой экономической политики, основы которой были разработаны В. И. Лениным, в том и заключался, что она предоставляла возможность строить социализм, учитывая реальное положение и реальные интересы крестьянина - мелкого товаропроизводителя.


76
Для того чтобы подвести «десятки и десятки миллионов людей к коммунизму», - учил В. И. Ленин, - нужно «наличном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете... построить сначала прочные мостки, ведущие в мелкокрестьянской стране... к социализму»21. Таким «мостком», по которому можно было перевести крестьянство от мелкотоварного, раздробленного и частнособственнического хозяйства к хозяйству крупному, коллективному, обобществленному, и явилась кооперация. Ценность кооперации заключалась в том, что она вовлекала «всякого мелкого крестьянина» в практическое строительство социализма, не требуя от него отказа от «частного торгового интереса», а соединяя этот интерес с проверкой и контролем его со стороны пролетарского государства, подчиняя частный интерес общим интересам. В этом В. И. Ленин видел «гигантское значение кооперации»22.
Характер кооперации, возможность использовать ее для социалистического преобразования сельского хозяйства определяются господствующим общественным строем. В условиях буржуазного общества кооперация имеет капиталистический характер, отличаясь от обычного капиталистического предприятия только как коллективное предприятие от частного. Лишь коренное преобразование общественно-экономического строя может изменить социальное содержание и социальные функции кооперации. Однако и в условиях диктатуры пролетариата общественно-экономическая роль кооперации может быть различна. В первые годы нэпа, когда во весь рост встала задача овладения товарооборотом между социалистическим городом и мелкобуржуазной деревней, подчинения рыночной стихии регулирующему воздействию государства, кооперация выступала как одна из форм государственного капитализма23.
Кооперация должна была прежде всего вытеснить частный капитал из товарооборота между городом и деревней, обеспечить учет и контроль со стороны пролетарского государства над экономическим развитием миллионов мелких крестьянских хозяйств, экономически связать их с государственной промышленностью. Одновременно кооперация готовила условия для социализма, объединяя крестьянские хозяйства, облегчая их переход к крупному общественному производству. Благодаря этому она представляла собой, как указывал В. И. Ленин, «гигантский плюс с точки зрения дальнейшего перехода от государственного капитализма к социализму»24.
Рассматривая роль кооперации в связи с общими задачами социалистического строительства, В. И. Ленин подчеркивал, что в советских условиях она во многих отношениях и случаях прямо совпадает с социализмом. «При нашем существующем строе, - указывал он, - предприятия кооперативные отличаются от предприятий частнокапиталистических, как предприятия коллективные, но не отличаются от предприятий социалистических, если они основаны на земле, при средствах производства, принадлежащих государству, т. е. рабочему классу»25.
Социалистические формы производства среди кооперативных организаций были представлены коллективными хозяйствами. Однако уже потребительские, сбытовые, кредитные и т. п. товарищества, объединявшие крестьян- единоличников, существенно меняли их отношения, подготавливали переход к коллективным формам производства, создавали условия для производственного кооперирования.


77
В условиях Советской страны, где средства производства и земля принадлежат пролетарскому государству, где обеспечен союз рабочего класса с крестьянством, кооперация представляла «все необходимое и достаточное» для построения социализма, так как открывала возможность «перехода к новым порядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина»26.
Изменение в характере кооперативной деятельности, в ее направленности не происходит автоматически в процессе смены одного общественноэкономического строя другим. Огромная роль в этом принадлежит политической надстройке. Диктатура пролетариата должна «решить трудную, но благодарную задачу переделки кооперации мелкобуржуазной в кооперацию социалистическую»27, политически возглавить кооперативное движение и обеспечить его социалистическую направленность. В числе мероприятий, которые должна осуществить Коммунистическая партия после победы пролетарской революции, В. И. Ленин называл «немедленное превращение государственной пролетарской властью сельских кооперативов и сельскохозяйственных товариществ из таких организаций, которые больше всего служили при капитализме богатым и средним крестьянам, в такие, которые будут оказывать помощь в первую голову бедноте, т. е. пролетариям, полупролетариям и мелким крестьянам... »28 Разрешается эта важнейшая задача путем демократизации организационных принципов, вовлечения в кооперацию самых широких слоев трудящегося крестьянства, государственного руководства ее развитием и т. д.
Важнейшим условием развития кооперации и усиления ее роли в социалистическом переустройстве сельского хозяйства В. И. Ленин считал всемерную, прежде всего материальную, поддержку со стороны Советского государства, создание для кооперации ряда экономических, финансовых и банковских привилегий. «Каждый общественный строй, - писал В. И. Ленин в статье «О кооперации», - возникает лишь при финансовой поддержке определенного класса. Нечего напоминать о тех сотнях и сотнях миллионов рублей, которых стоило рождение “свободного” капитализма. Теперь мы должны осознать и претворить в дело, что в настоящее время тот общественный строй, который мы должны поддерживать сверх обычного, есть строй кооперативный»29. При этом Ленин уточнял, что поддержка должна быть оказана не всякому вообще кооперативному обороту, а такому, «в котором действительно участвуют действительные массы населения»30.
Наконец, успешное развитие кооперации, полное кооперирование, разъяснял В. И. Ленин, возможно только при условии такого повышения культурности крестьянства, которое сможет «сделать наше население настолько “цивилизованным”, чтобы оно поняло все выгоды от поголовного участия в кооперации и наладило это участие»31. Необходима всеобщая грамотность, обеспечивающая понимание жизни («толковость»), умение «пользоваться книжками» и т. п. Осуществление кооперативного плана было неразрывно связано с широким развертыванием культурно-просветительной работы в деревне. Ленин считал, что «полное кооперирование невозможно без целой культурной революции»32.
Кооперативный план В. И. Ленина неразрывно связан с планом индустриализации и электрификации страны. «Чудеса техники, - говорил он, - должны пойти в первую голову на преобразование самого общенародного, занимающего более всего людей, наиболее отсталого производства - земледельческого... Наша обязанность и долг направить их на то, чтобы самое отсталое производство, зем¬


78
ледельческое, сельскохозяйственное, поставить на новые рельсы, чтобы его преобразовать и превратить земледелие из промысла, ведущегося бессознательно, по старинке, в промысел, который основан на науке и завоеваниях техники»33.
Обновление производительных сил должно было создать материальную базу для социалистического переустройства сельского хозяйства. Новая машинная техника не могла быть рационально использована в узких рамках мелкого единоличного производства. Ее освоение неизбежно приводило бы крестьянина- бедняка и середняка на путь коллективного владения и пользования средствами производства. Ленин прямо связывал объединение крестьянских хозяйств с внедрением новой высокопроизводительной техники. Реконструкции производительных сил сельского хозяйства В. И. Ленин придавал решающее значение в осуществлении наиболее трудной задачи социалистического строительства в деревне - в переработке психологии, навыков и мировоззрения крестьян. «Решить этот вопрос по отношению к мелкому земледельцу, оздоровить, так сказать, всю его психологию, - говорит Ленин, - может только материальная база, техника, применение тракторов и машин в земледелии в массовом масштабе, электрификация в массовом масштабе. Вот что в корне и с громадной быстротой переделало бы мелкого земледельца»34.
Задача социалистического преобразования сельского хозяйства, следовательно, не ограничивалась только перестройкой производственных отношений, объединением единоличных хозяйств в коллективные, не сводилась к осуществлению переворота в социальном строе деревни. Необходимо было развить новые производительные силы в сельском хозяйстве, создать материально- техническую базу для утверждения социалистического способа производства в деревне. Успешное решение этой задачи могло быть обеспечено лишь при наличии высокоразвитой тяжелой промышленности, способной технически перевооружить земледельческий труд, внедрить в сельское хозяйство машинную технику. Создание тяжелой промышленности, индустриализация страны, являлось главнейшей материальной предпосылкой осуществления ленинского кооперативного плана, социалистического преобразования сельского хозяйства.
Ленинский кооперативный план указывал путь к социализму для каждого народа нашей страны, однако методы и формы претворения его в жизнь, конкретные пути и сроки перехода к социалистическому способу производства видоизменялись в зависимости от уровня общественного развития различных народов. Ранее отсталые народы бывших колониальных окраин царской России должны были затратить несколько больше времени на переход к социалистическим формам сельского хозяйства, пройти ряд дополнительных переходных ступеней. Опыт многонационального крестьянства нашей страны наглядно показал, что переход к социализму возможен не только для тех народов, которые прошли стадию капитализма, но - при наличии благоприятных условий: установление диктатуры пролетариата прежде всего - и для народов, находящихся еще на докапиталистической стадии развития.
Ныне правильность ленинского кооперативного плана, его всемирно- историческое значение подтверждены опытом строительства социализма и в других странах. Творческое применение основных принципов кооперативного плана, знание достижений, трудностей и ошибок коллективизации сельского хозяйства в СССР позволяют коммунистическим партиям успешно руководить переходом крестьянства от мелкого единоличного хозяйства к крупному соци¬


79
алистическому хозяйству. На основе ленинского плана добровольного кооперирования крестьянства в Болгарии, Чехословакии, Венгрии, Румынии и ряде других стран социалистическая перестройка сельского хозяйства уже осуществлена. «Ленинский кооперативный план доказал свою великую жизненность как для тех стран, где существовала длительная традиция глубокой привязанности крестьянства к частной собственности на землю, так и для стран, недавно покончивших с феодальными отношениями»35.
В истории социалистического преобразования нашей страны особое место занимает проведение коллективизации сельского хозяйства - непосредственный переход крестьянства на путь крупного коллективного хозяйства. В стране с преобладающим крестьянским населением, какой была царская Россия, успешное решение этой грандиозной задачи было одним из основных условий победы социализма. Как указывается в Программе КПСС, «судьба социализма в такой стране, как СССР, во многом зависела от решения труднейшей проблемы - перехода мелкого распыленного крестьянского хозяйства на путь социалистического кооперирования... Переход советской деревни к крупному социалистическому хозяйству означал великую революцию в экономических отношениях, во всем укладе жизни крестьянства. Коллективизация навсегда избавила деревню от кулацкой кабалы, от классового расслоения, от разорения и нищеты. На основе ленинского кооперативного плана извечный крестьянский вопрос нашел свое подлинное разрешение»36.
Переустройство мелкокрестьянского сельского хозяйства СССР на социалистический лад явилось первым в истории опытом разрешения одной из труднейших задач строительства нового общества. На ход и исход коллективизации наложили свой отпечаток особые условия СССР - единственной тогда страны социализма. Находясь во враждебном капиталистическом окружении, Советский Союз должен был напрягать все силы, чтобы в кратчайшие исторические сроки покончить с экономической отсталостью, создать мощную индустрию, обеспечить необходимую обороноспособность.
Советский народ первым в истории прокладывал путь к социализму. Приемы, методы и формы перехода к новым общественным отношениям еще никем не были изведаны. Их нужно было искать и находить непосредственно в ходе глубочайших социально-экономических преобразований, касавшихся судеб миллионов людей. В этом состоял один из основных источников величайших трудностей, которые должны были преодолеть Коммунистическая партия и советский народ. Процесс социалистического переустройства деревни протекал в стране, отличавшейся гигантскими масштабами, чрезвычайным разнообразием природно-географических, социально-экономических и национально-бытовых условий. Все эти объективные особенности Коммунистическая партия учитывала, определяя пути и сроки коренной перестройки сельского хозяйства по стране в целом и в ее отдельных частях.
При проведении коллективизации Коммунистическая партия столкнулась с рядом дополнительных трудностей, порожденных некоторыми установками И. В. Сталина, который пренебрегал указаниями основоположников марксизма- ленинизма о недопустимости торопливости и насилия при кооперировании крестьянских хозяйств, встал на путь чрезмерного форсирования коллективизации, использования методов администрирования и принуждения. В обстановке складывающегося культа Сталина эти его ошибочные установки нанесли боль¬


80
шой ущерб сельскому хозяйству, развитию колхозного строя. Субъективистские ошибки и извращения генеральной линии партии, попытки чрезмерного форсирования темпов коллективизации и полного обобществления крестьянских средств производства были прямым отступлением от принципов ленинского кооперативного плана. Эти ошибки и перегибы были в значительной мере связаны с условиями складывавшегося тогда культа личности Сталина.
Осмысление трагических событий сплошной коллективизации, научный анализ этого труднейшего революционного переворота во всей его сложности и противоречивости, выяснение его закономерностей и особенностей имеют громадное значение для понимания развития советской деревни, всей нашей страны в целом. Это понимали современники событий. «Надо бы хорошенько разобраться в этом месиве добра и зла» - говорил в 1930 г. М. А. Шолохов, раздумывая над первыми шагами коллективизации. Это же стало очевидно теперь, когда советский народ прилагает огромные усилия для подъема сельского хозяйства. Вместе с тем исторический опыт сплошной коллективизации сельского хозяйства и колхозного строительства в СССР служил и служит богатейшим источником знания путей и форм перехода крестьян на путь социализма. Естественно, что основные уроки этого опыта представляют живейший интерес для народов, строящих социализм, для всех стран, ищущих пути ускоренного перехода от отсталости к прогрессу.
Идеологи современной буржуазии стремятся опорочить идеи ленинского кооперативного плана, отрицают самую возможность добровольного объединения крестьян в колхозы. Объективный научный анализ конкретно-исторического процесса убедительно показывает несостоятельность попыток буржуазных фальсификаторов извратить историю социалистического преобразования сельского хозяйства в нашей стране.
Исторические решения XX и XXII съездов КПСС, разоблачение и преодоление последствий культа личности создали необходимые условия для объективного освещения социалистического преобразования сельского хозяйства. Научная разработка этой огромной и сложной проблемы в настоящее время ведется усилиями большого коллектива исследователей - историков, экономистов, философов. Все более полно раскрывается процесс становления и упрочения колхозного строя как в масштабах всей страны, так и в пределах ее отдельных районов, отличающихся своими национальными, социально-экономическими и культурно-бытовыми условиями.
Содействие познанию путей и форм исторического поворота в жизни крестьянских масс нашей страны - конечная задача настоящей работы.
Монография «Коллективизация сельского хозяйства и колхозное строительство в СССР» охватывает время с 1927 года, когда на XV съезде Коммунистической партии был провозглашен курс на коллективизацию, до 1941 года, когда колхозный строй не только сложился, но и упрочился, накопил достаточно сил, чтобы выдержать испытание в огне Великой Отечественной войны.
Авторы видели свою задачу в том, чтобы возможно более полно осветить конкретный процесс непосредственной подготовки и проведения сплошной ** Ред.: Здесь и в последующих главах двухтомника по коллективизации курсивом выделен текст, подчеркнутый Ю. А. Поляковым красным карандашом. Нередко эти же места, а также некоторые другие кем-то отмечены толстым синим карандашом.


81
коллективизации сельского хозяйства, процесс складывания и укрепления колхозного строя. Их особое внимание привлекли проблемы необходимости перехода к социалистическому преобразованию советского сельского хозяйства на переломе 20-х и 30-х годов, зрелости предпосылок этого революционного преобразования, основных этапов, путей и методов создания колхозного строя и ликвидации последнего эксплуататорского класса - кулачества, значение коллективизации для развития деревни и страны в целом. Большое место уделяется развитию сельскохозяйственного производства, переводу его на новую техническую базу, политике и практике государственных заготовок, их влиянию на экономическое положение колхозов. Авторы стремились показать организующую и руководящую роль Коммунистической партии и Советского государства, жизненность идей ленинского кооперативного плана, накопленный нашей страной положительный опыт в социалистическом преобразовании деревни. Вместе с тем одну из задач научного исследования истории коллективизации составляет выяснение корней и последствий допускавшихся тогда ошибок и извращений.
История подготовки и проведения социалистического преобразования сельского хозяйства рассматривается в книге как на общесоюзных материалах, так и на материалах основных сельскохозяйственных районов страны. Задачей работы является выяснение прежде всего общих закономерностей, основных путей и форм перехода крестьянства на путь социализма, исследование процесса в целом. Однако в ней показываются также важнейшие особенности процесса сплошной коллективизации в национальных республиках и районах страны, характеризуются его специфические результаты.
Книга написана на основе изучения архивных материалов, нормативных, отчетных и информационных публикаций руководящих органов Коммунистической партии и Советского государства, статистических источников и советской прессы. Авторы использовали ряд новых архивных фондов. Это позволило уточнить освещение некоторых важных моментов истории подготовки и проведения коллективизации. Вместе с тем авторы стремились в возможно большей мере обобщить результаты огромной исследовательской работы, проведенной за последние годы историками коллективизации сельского хозяйства в нашей стране37.
Непосредственной подготовке и проведению сплошной коллективизации сельского хозяйства в СССР (1927-1932 годы) и посвящена настоящая книга. Второй том охватывает 1933-1944 годы - завершение социалистической реконструкции сельского хозяйства и начальный период развития колхозного строя.
Примечания
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 26.
2 Там же. Т. 37. С. 352.
3 Там же. С. 180.
4 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. XXVII. С. 524.
5 См. там же.
6 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 612.
7 См. там же.. Соч. Т. 22. С. 519.
8 Там же. С. 520.
9 Там же. Т. 19. С. 407.
10 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 357.


82
11 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 28-29.
12 Там же. Т. 37. С. 179-180; ср.: Т. 36. С. 411, 412.
13 Там же. Т. 31. С. 166.
14 См. там же. Т. 36. С. 296.
15 Там же. Т. 37. С. 175-176.
16 См. там же. Т. 38. С. 199.
17 Там же. С. 200.
18 Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. 1. 1898-1924. М., 1954. С. 448.
19 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 175, 356; Т. 38. С. 102; Т. 42. С. 147.
20 Там же. Т. 45. С. 372.
21 Там же. Т. 44. С. 151.
22 См. там же. Т. 45. С. 370, 371.
23 См. там же. Т. 43. С. 225.
24 Там же. С. 226.
25 Там же. Т. 45. С. 375.
26 Там же. С. 370.
27 Там же. Т. 41. С. 154.
28 Там же. С. 171.
29 Там же. Т. 45. С. 371.
30 Там же.
31 Там же. С. 372.
32 Там же. С. 376.
33 Там же. Т. 37. С. 358.
34 Там же. Т. 43. С. 60.
35 Заявление Совещания представителей коммунистических и рабочих партий, состо- явшегося в Москве в ноябре 1960 г. // Программные документы борьбы за мир, демократию и социализм. М., 1960. С. 47.
36 XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Т. III. С. 236-237.
37 За последние годы появился ряд критических обзоров и историографических статей, в которых анализируются результаты исследовательской работы в области изучения истории коллективизации сельского хозяйства в СССР. См.: Данилов В. Я, Висенс Хуан. О некоторых недостатках в работах по истории массового колхозного движения в СССР // Вопросы истории. 1954. N° 1; Погудин В. И. Некоторые вопросы историографии коллективизации в СССР // Вопросы истории. 1958. N° 9; его же. Об освещении в советской исторической литературе проблемы создания предпосылок коллективизации // Сборник статей по истории рабочего класса и советской историографии. М., \958, Данилов В. П. К итогам изучения истории советского крестьянства и колхозного строительства в СССР // Вопросы истории. 1960. N° 8; его же. Изучение истории советского крестьянства // Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. История СССР. Сборник статей. М, 1962; Богденко М. Л.,  Зеленин И. Е. Основные проблемы истории коллективизации сельского хозяйства в современной советской исторической литературе // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии, состоявшейся 18-21 апреля 1961 г. в Москве М., 1963; Ефременков Н. В. К вопросу об историографии социалистического преобразования сельского хозяйства Урала // Сборник материалов научной сессии вузов Уральского экономического района. Свердловск, 1963; Чинчиков А. М. О некоторых проблемах историографии социалистического преобразования сельского хозяйства СССР // Некоторые проблемы истории советского общества. Сборник статей. М., 1964; Очерки по историографии советского общества. М., 1965.
В настоящем издании, рассчитанном не только на специалистов, но и на более широкие читательские круги, очерк историографии помещен в конце второго тома.


Глава I
СОВЕТСКАЯ ДЕРЕВНЯ К НАЧАЛУ РЕКОНСТРУКТИВНОГО ПЕРИОДА
1. Сельское население Союза ССР
Первая в истории пролетарская социалистическая революция победила в стране с преобладающим деревенским населением. Крестьяне составляли основной контингент трудящихся дореволюционной России. В слабом развитии городской жизни, в малочисленности индустриальных центров, где концентрировался промышленный пролетариат - наиболее передовой общественный класс, ярко выражалась общая экономическая отсталость страны. Накануне Первой мировой войны из 139, 3 млн человек, населявших Россию, 114, 5 млн человек (82, 2 %) жили в деревне1.
Пролетарская революция положила начало коренному преобразованию социальной структуры страны, открыла пути для могучего подъема ее производительных сил. Но сразу приступить к социалистической реконструкции народного хозяйства советский народ не имел возможности из-за Гражданской войны и иностранной интервенции. Реконструкция началась во второй половине 20-х годов. Когда разрушенная в годы войны экономика страны была в основном восстановлена, Коммунистическая партия провозгласила курс на социалистическую индустриализацию (декабрь 1925 года). К тому времени развитие экономики, в том числе соотношение промышленности и сельского хозяйства, было примерно на уровне довоенной России.
Подавляющее большинство населения по-прежнему составляло крестьянство. В 1926 году на территории СССР жило 147 млн человек, из них 26, 3 млн (17, 9 %) - в городах, 120, 7 млн (82, 1 %) - в деревне. Вся эта громадная масса сельского населения характеризовалась, прежде всего, разобщенностью, крайне затрудняющей экономическое развитие, политическое просвещение, распространение культуры.
В стране насчитывалось 613 587 сельских населенных мест, в каждом из них проживало в среднем около 200 человек2, т. е. примерно по 40 семей-хозяйств. Однако за этой средней цифрой скрывается колоссальное разнообразие условий жизни крестьян, порожденное местными природно-географическими производственными и национальными особенностями, которые неизбежно сказывались на социально-экономическом развитии деревни, на ходе социалистического преобразования сельского хозяйства.
На северо-востоке и северо-западе европейской части СССР удобные для пашни земли были невелики по площади и перемежались огромными пространствами лесов и болот. Деревни, разбросанные по берегам многочисленных рек и озер, насчитывали в среднем 15-18 дворов с населением 70-80 человек.


84
Больше половины деревень Северо-Западного района3 имело до 10 дворов. Их население не превышало 50 человек. В северном районе такими были 43, 8 % деревень. Это были поистине медвежьи углы, отрезанные бездорожьем от центра культуры и политического просвещения. Классовая разобщенность бедноты и середнячества, патриархальщина здесь были особенно сильны. Объединение крестьянских хозяйств, создание крупного социалистического производства в этих районах затруднялось мелкими размерами селений и их разбросанностью.
По мере продвижения на юг и восток постепенно сокращаются пространства, занятые лесами и болотами, увеличивается площадь земельных участков, пригодных для обработки, возрастает плотность населения, а вместе с тем и размеры селений. Западный район и Белоруссия, Центрально-Промышленный район и Приуралье характеризовались более крупными поселениями: средний размер деревни колебался от 20 до 35 дворов, а численность населения - от 100 до 150— 180 человек. И в этих районах 40-50 % поселений относилось к числу мельчайших (до 10 дворов). Однако здесь уже не редкость большое село - свыше 100 дворов. На территории Западного района в таких селах проживало 32, 8 % всего крестьянского населения, в Центрально-Промышленном районе - 36, 2, в Белоруссии - 39, 8, на Урале - 55, 3 %.
Коренным образом характер и размеры сельских поселений изменяются с переходом от зоны лесов в зону лесостепи и степи основных земледельческих районов страны - Черноземного центра, Среднего и Нижнего Поволжья, Северного Кавказа и Украины. Здесь огромные пространства удобной для возделывания земли, но по мере продвижения на юго-восток все меньше водных источников, необходимых для равномерного заселения. Крестьянские поселения располагаются по берегам редеющих рек, количество их резко сокращается, зато они становятся все более многолюдными. Среднего размера крестьянский населенный пункт в этих районах насчитывал около 400 жителей (примерно 80 дворов). Однако свыше 2/3 крестьянского населения проживало в селениях с числом дворов от 100 и выше. Здесь село или станица в 100-200 дворов не считались уже крупными. В Центрально-Земледельческом районе было 854 села с числом жителей от 2 до 5 тыс. человек (от 500 до 1000 дворов), 130 сел - от 5 до 10 тыс. (от 1000 до 2000 дворов) и 17 сел - свыше 10 тыс. человек. В них было сосредоточено 35, 7 % всего крестьянского населения района. На Северном Кавказе станиц с населением от 2 до 5 тыс. человек насчитывалось 410, с населением от 5 до 10 тыс. - 187, свыше 10 тыс. человек - 105. В них проживало 58, 7 % сельского населения. Удельный вес населения таких больших сел в Среднем Поволжье был равен 23, 2 %, в Нижнем Поволжье - 37, 3 %, на Украине - 43, 1 %.
Концентрация крестьянства в больших селениях облегчала политическую и культурно-просветительную работу. Классовое размежевание здесь происходило более четко, классовые противоречия были нагляднее, классовая консолидация достигалась быстрее и легче. Природно-географические условия благоприятствовали возникновению крупного общественного хозяйства.
Существенными особенностями отличался характер расселения крестьянства в азиатской части СССР. Для Сибири, так же как и для Юго-Востока, была характерна концентрация основной массы крестьянства в больших селах. 62, 7 % крестьян проживало в селах с населением свыше 500 человек (более 100 дворов). Однако система заимочного землепользования, широко распространенная в Сибири и на Дальнем Востоке, приводила к тому, что здесь заметным был


85
удельный вес и мелких поселений. Мелкими были также поселения отсталых народностей, сохранявших кочевой быт. Свыше половины селений в крае (около 20 тыс. ) насчитывало меньше 20 семей-хозяйств в каждом.
Пожалуй, наиболее мелкими были поселения кочевников-скотоводов Казахстана и Киргизии. Из 77, 3 тыс. сельских поселений Казахстана 21, 4 тыс. имели меньше 20 жителей, 27 тыс. - от 20 до 49 жителей. Но здесь имелись и крупные русские и украинские села, насчитывавшие от 2 тыс. до 10 тыс. жителей. Узбекский и таджикский оседлые кишлаки в среднем насчитывали по 250- 270 жителей.
Многообразие природно-географических условий отнюдь не исчерпывало различий в положении и быте миллионных масс крестьянства. Особенности сельской жизни в различных районах страны, порождаемые природно-географическими условиями, были лишь фоном, на котором развертывалась пестрая картина различий национальных, социально-экономических и культурно-бытовых.
При первом же ознакомлении с обликом сельского населения нашей страны обращает на себя внимание его многонациональный состав, огромное количество больших и малых национальных групп, живущих частью компактно на определенной территории, частью рассеянно среди других национальностей. Перепись 1926 года установила в составе сельского населения Союза ССР наличие 174 национальных и этнических групп, в том числе 110 групп с коренной территорией заселения в пределах СССР4.
Наиболее многочисленным было русское крестьянство - 61, 2 млн человек, половина (50, 7 %) сельского населения страны. Границы его расселения почти совпадали с границами Российской Федерации. За пределами РСФСР проживало всего 2, 8 % русского сельского населения. Однако на территории Российской Федерации наряду с районами, в которых преобладало русское население, имелись значительные районы, населенные только другими народностями, и районы со смешанным национальным составом.
Преимущественно русским (свыше 90 %) было население северных и центральных районов европейской части СССР: Северного, Северо-Западного, Западного, Центрально-Промышленного районов, а также Урала. Но и на этой территории жили значительные группы сельского населения других народностей. В Северный район входила автономная область Коми (191, 5 тыс. крестьян -
8, 9 %). В Северо-Западном районе кроме коренного населения Карельской АССР имелись и другие, правда, немногочисленные этнические группы (вепсы, водь, ижоры, прибалты). На территории Центрально-Промышленного района имелись небольшие группы карельского, татарского и мордовского населения. В Центрально-Черноземном районе основная группа сельского населения также была русской, но здесь уже сказывалось соседство с Украиной: 15, 7 % крестьян (свыше 1, 5 млн) в этом районе составляли украинцы.
Намного сложнее национальный состав сельского населения бассейна Камы и среднего течения Волги. Среди значительных территорий, занятых русским населением, расположились крупные национальные автономии - Татарская, Чувашская, Мордовская и Башкирская республики, Вотская (ныне Удмуртская) и Марийская области. На территории Нижне-Волжского района, заселенного преимущественно русскими, находились Калмыцкая область и АССР немцев Поволжья. Здесь проживало также немало украинцев и татар.


86
При характеристике национального состава сельского населения в бассейне Камы и Волги следует особо отметить отсутствие четких границ расселения различных этнических групп. В границы автономных национальных республик и областей включались территории наиболее компактного расселения основной части народности. Однако большие и малые народности за несколько столетий жизни бок о бок успели сильно перемежаться. Русские, татарские, мордовские и другие деревни перемежались, во многих население давно уже стало многонациональным. В этих условиях объединение крестьян в колхозы могло быть достигнуто только при строжайшем соблюдении принципов дружбы и сотрудничества народов.
Особое место по национальному составу занимал Северо-Кавказский край. Его равнинная часть от Дона до Кубани и Терека была населена преимущественно русскими и украинцами, предгорье и горы - множеством горских народов. Сельское население края насчитывало тогда 2831, 7 тыс. русских (43, 8 %),
2753, 1 тыс. украинцев (41, 0 %) и 806, 4 тыс. горцев (12, 0 %). На основе ленинских принципов свободы и равенства больших и малых народов здесь были образованы Ингушская, Кабардино-Балкарская, Карачаевская, Северо-Осетинская, Черкесская, Чеченская автономные области.
Сложнейшим конгломератом этнических образований являлся Дагестан. Здесь, как и в соседних горских областях, русских и украинских крестьян проживало немного (около 10 %). Основное сельское население составляли многочисленные горские народности (501, 4 тыс. человек).
Сельское население Сибирского края характеризовалось преобладанием русских (76, 6 %) при наличии большого числа малых народов: в южной группе - хакасы, алтайцы и шорцы, в северной группе - остяки, вогулы, тунгусы и др. Кроме того, в Сибири имелись заметные группы украинского крестьянского населения, белорусского, татарского и др.
Весьма четко очерчиваются границы расселения якутского и бурятского народов. В пределах Якутской АССР вело свое хозяйство 98, 3 % якутского сельского населения. Кроме них здесь было небольшое число русских крестьян, эвенков, чукчей и др. Бурятское сельское население также обитало почти целиком (91 %) в пределах Бурят-Монгольской АССР. Но на территории этой республики русское сельское население составляло 49, 5 %.
На Дальнем Востоке основная масса сельского населения была представлена русскими и украинцами. Коренное население - чукчи, коряки, гольды, камчадалы, гиляки, эвены и другие - насчитывало 59, 3 тыс. человек (4, 2 %).
На юге Сибирь граничит с Казахстаном и Киргизией, в то время автономными республиками в составе Российской Федерации. Там основная масса сельского населения была представлена коренными национальностями. В Казахстане проживало 3 635, 8 тыс. казахов (60, 9 %), 996, 2 тыс. русских, 829, 1 тыс. украинцев, 155, 2 тыс. узбеков. В Киргизии - 655, 6 тыс. киргизов (75, 2 %), 71, 4 тыс. русских, 60, 3 тыс. украинцев, 58 тыс. узбеков. Другие многочисленные национальности (дунгане, уйгуры, таранчи, туркмены, немцы и т. д. ) были представлены небольшими группами. Важно отметить, что в пределах своей республики обитало 93, 7 % казахского и 87, 2 % киргизского сельского населения. Значительные группы казахов и киргизов имелись только в Узбекской ССР.
На территории Украинской ССР перепись 1926 года зарегистрировала 23 644, 6 тыс. человек сельского населения, из них украинцев - 20 682, 4 тыс.


87
(87, 5%), русских - 1 333, 5 тыс. (5, 6%), молдаван - 246, 4 тыс. (1, 0%), поляков, болгар, чехов, словаков и сербов - 478, 9 тыс. (2, 0 %), немцев - 359, 7 тыс. (1, 5 %), евреев - 355, 8 тыс. (1, 5 %). За пределами своей республики проживало тогда 7225, 6 тыс. украинских крестьян (25, 9 % к их общему количеству). Более компактным было белорусское сельское население. Из 4 249, 8 тыс. крестьян белорусской национальности на территории своей республики проживало 3 684, 4 тыс. (86, 7 %). Небольшие группы крестьян-белорусов имелись на Украине, в Западном и Центрально-Промышленном районах, на Урале, Северном Кавказе, в Сибири, Казахстане и на Дальнем Востоке. На территории Белорусской республики удельный вес коренной национальности среди крестьян был равен 89, 1 %, русских - 6, 1 % (251, 6 тыс. ). Кроме них здесь имелись и небольшие группы населения украинского, прибалтийского, польского и немецкого происхождения.
Наибольшей компактностью расселения крестьянства коренных национальностей отличались республики Закавказья и Средней Азии. Грузинское сельское население в 1926 году исчислялось в 1 512, 9 тыс. человек, из них 99, 6 % - на территории Закавказья. Из 1 011, 9 тыс. армянских крестьян в Закавказье находилось 91, 0, из 1 437 тыс. азербайджанских крестьян - 97, 1 %. В Узбекской ССР крестьян-узбеков проживало 2 866, 3 тыс. из 3 176, 2 тыс. крестьян, т. е. 90, 2 %; а также 818, 9 тыс. крестьян-таджиков из 829, 4 тыс., т. е. 98, 9 % (в то время таджики входили в состав Узбекской ССР). Наконец, туркменское сельское население насчитывало тогда 752, 6 тыс. человек, из них на территории своей республики -
94, 3 %. Поселения крестьян других национальностей на территориях этих республик были незначительны. В Закавказской Федерации русских, украинских и белорусских крестьян насчитывалось 100 тыс., в Узбекской ССР - 47 тыс., в Туркменской ССР - 14 тыс.
Территориальная обособленность некоторых народностей была немаловажным условием рутинных форм земледелия и скотоводства, отживших социальных взаимоотношений, консервативных особенностей сельского быта и т. п.
Многонациональность крестьянского населения, разноязычие, сложные отношения между различными народностями, особенно на бывших колониальных окраинах царской России, создавали большие трудности на пути социалистического преобразования сельского хозяйства. Эти трудности усугублялись тем, что национальные группы сельского населения во многом отличались одна от другой по социально-экономическому строю, культурно-бытовому укладу и образу жизни.
Трудовая деятельность деревенского населения того времени была связана почти исключительно с сельским хозяйством. Межотраслевое разделение труда коснулось деревни в весьма малой степени. Сельскохозяйственное производство служило основным источником существования для 112, 1 млн человек (93, 5 % всего населения), в том числе для 70, 1 млн «самодеятельных», т. е. непосредственно работавших. Среди этой громадной массы деревенского населения постоянных сельскохозяйственных рабочих и служащих насчитывалось всего
1, 8 млн (вместе с семьями). Остальные 110, 3 млн человек в той или иной мере были связаны с собственным хозяйством и представляли собой крестьянство - в массе своей класс мелких товаропроизводителей.
Нужно учесть также, что сельское хозяйство было основой жизни в деятельности 3 млн горожан (в том числе 1, 6 млн «самодеятельных»)5. В целом, еле-


88
довательно, сельскохозяйственный труд являлся главным родом занятий для
71, 7 млн работников. На каждого из них приходилось 1, 05 человека, не занятого непосредственно в сельскохозяйственном производстве. Иначе говоря, каждый работник в сельском хозяйстве «кормил» кроме самого себя только одного человека6.
Основной источник существования вне сельского хозяйства имело всего
8, 6 млн деревенских жителей (6, 5 %). Из них 1, 9 млн человек были связаны с кустарно-ремесленной промышленностью, 1, 2 млн - с фабрично-заводской промышленностью, 1 млн - с транспортом и 0, 4 млн человек - со строительством. Таким образом, жизнь и деятельность перечисленных групп населения в основе своей имела различные отрасли материального производства. Вместе они составляли 97, 5 % сельских жителей. Среди «самодеятельных» удельный вес этих групп был еще выше - 98, 2 %.
Торговля и кредит являлись основным источником существования всего для 0, 6 млн человек. Наконец, немногим более 1 млн человек (вместе с семьями) были служащими различных государственных учреждений, школ и общественных организаций7.
Слабость межотраслевого разделения труда в деревне, громадное преобладание сельскохозяйственного населения отражали общий низкий уровень экономического развития страны, прежде всего уровень производительности труда в земледелии. Это обстоятельство еще более подчеркивается резким расширением границ трудового возраста сельскохозяйственного населения. Крестьянские дети с десятилетнего возраста включались в работу, т. е. оказывались «самодеятельными». Верхний возрастной предел «самодеятельности» вообще установить невозможно: крестьянин, если только он не был тяжело болен, трудился до смертного часа. Поэтому-то среди сельскохозяйственного населения перепись 1926 года насчитала 62, 5 % «самодеятельных» и всего 37, 5 % иждивенцев (считая занятых в домашнем хозяйстве). Ни в одной другой группе населения страны подрастающее и старческое поколение не оказывается в столь неблагоприятном положении. Во всех других группах населения соотношение трудящихся и иждивенцев было обратным - в пользу иждивенцев.
Не удивительно, что даже распространение грамотности среди сельскохозяйственного населения, не говоря уже о школьном образовании, представляло колоссальные трудности. Отсюда неизбежность низкого уровня культуры и просвещения крестьянства, политическая отсталость, сохранение патриархальных традиций в быту. Без коренной перестройки всего уклада сельской жизни, без создания новой материально-технической базы в земледелии и повышения производительности крестьянского труда не могло быть и речи о ликвидации нищеты, о приобщении ее к культуре и знанию. Без реконструкции сельского хозяйства было невозможным быстрое развитие индустрии, экономики и культуры страны в целом.
2. Крестьянское хозяйство и его производительные силы
Основные предпосылки, определившие направление и характер развития советской деревни в переходный от капитализма к социализму период, были созданы Великой Октябрьской социалистической революцией. Освобождение


89
крестьян от эксплуатации помещиков и крупного капитала расчистило пути для роста производительных сил в деревне. Впервые в истории крестьянство стало трудиться не на помещика, а на себя, что не могло не послужить сильнейшим стимулом подъема сельского хозяйства.
Решающее значение для развития сельского хозяйства имела национализация земли, в результате которой крестьянское землепользование увеличилось с 215 млн га до 360 млн га, т. е. примерно с 58 % земель сельскохозяйственного фонда до 98 %8. Основное средство земледельческого производства было передано в пользование крестьянству бесплатно и навсегда.
В дореволюционной России ежегодные арендные платежи и расходы крестьян на приобретение земли оставляли 700 млн рублей золотом9. Задолженность крестьян только Крестьянскому поземельному банку на 1 января 1916 года исчислялась в 3 310, 5 млн рублей (вместе с процентами, пени за просрочку погашения ссуд и т. д. )10. Приобретение земли в собственность тяжелым бременем ложилось на сельское хозяйство, отвлекало огромные средства от производительного использования, разоряя крестьянина и обрекая на застой его хозяйство. Национализация освободила сельское хозяйство от пут частной собственности на землю, резко расширила производственные возможности. Те огромные средства, которые раньше крестьянин вынужден был затрачивать на приобретение или аренду земли, теперь могли быть обращены на расширение и улучшение хозяйства.
Наконец, национализация земли явилась первым шагом к утверждению социалистических форм хозяйствования в деревне. На базе национализации земли, как указывал В. И. Ленин, в Советской стране был «создан земельный строй, наиболее гибкий в смысле перехода к социализму»11. Установление государственной собственности на землю дало возможность Советскому государству действенно регулировать развитие земельных отношений в интересах социалистического строительства.
Ликвидация частной собственности на землю и обращение земли в общенародное достояние ослабляли привязанность крестьянина к своему наделу, облегчали его переход от мелкого индивидуального хозяйства к крупному общественному хозяйству. Обобществление собственности на землю, таким образом, подготавливало обобществление использования земли, обобществление самого процесса сельскохозяйственного производства.
Однако национализация земли сама по себе не могла привести к победе крупного социалистического производства в деревне. Хотя социалистические формы хозяйства - совхозы и колхозы - стали возникать сразу же после революции, крестьянство в целом не было еще готово к переходу на путь социализма. Основная масса земель, конфискованных у помещиков и крупных предпринимателей, царской фамилии и монастырей, была распределена среди мелких крестьян-единоличников. Уравнительный предел захватил и крестьянские наделы, в результате чего кулачество потеряло значительную часть земель, которыми оно располагало раньше.
Основная роль в сельскохозяйственном производстве перешла к мелкому индивидуальному хозяйству. Даже накануне развертывания массовой коллективизации (в 1928 году) крестьяне-единоличники имели в своем распоряжении
97, 3 % основных средств сельскохозяйственного производства12.


90
Уравнительное перераспределение земель, в результате которого были ликвидированы крупные помещичьи хозяйства и резко сократились число и размеры кулацких хозяйств, усилило распыление производительных сил деревни. В ходе аграрной революции13 получали землю и обзаводились хозяйством десятки тысяч бывших батраков, возвращались к земледелию некоторые группы кустарей и даже промышленных рабочих. Усилился процесс семейно-имущественных разделов.
Число крестьянских хозяйств достигло максимума в 1927 году - 25 015, 9 тыс. против 21008, 6 тыс. в 1916 году, т. е. стало на 19, 1 % больше. Состав крестьянской семьи в среднем сократился с 5, 7 до 5, 1 человека14. Однако масштабы дробления крестьянских хозяйств не идут в сравнение с увеличением землепользования крестьян в результате аграрной революции. В 1927 году средний земельный надел крестьянского хозяйства в европейской части РСФСР исчислялся Нар- комземом в 13, 2 га, тогда как до революции он был равен 10, 08 га15. Более того, дробление крестьянского хозяйства сопровождалось не измельчанием, а расширением его посевной площади. С 1925 года по 1926 год, например, численность крестьянских хозяйств увеличилась на 2, 1 %, тогда как общая посевная площадь в стране выросла на 5, 7 %16.
Пока имелись в наличии нераспределенные или легко освояемые земельные участки, дробление крестьянских хозяйств не вызывало их абсолютного измельчания. Однако с 1927 года рост посевных площадей резко замедляется, почти сравнявшись по темпам с ростом численности крестьянских хозяйств. За год размеры посевов увеличились на 1, 9 %, а количество хозяйств - на 1, 8 %. Дальнейшее дробление крестьянских дворов сопровождалось бы пропорциональным измельчанием наделов. Только в связи с непосредственной подготовкой коллективизации процесс дробления крестьянских хозяйств резко замедлился, а нараставшее колхозное движение и усилившийся отлив сельского населения в города вызвали даже некоторое сокращение численности крестьянских хозяйств в стране (за 1928-1929 годы с 25 015, 9 тыс. до 24 462 тыс. )17.
Большое воздействие на сельскохозяйственное производство оказывала общинная система землепользования, абсолютно преобладавшая до перехода к сплошной коллективизации.
Согласно советскому законодательству, крестьянин по своему усмотрению мог осуществлять свое право на землю или в составе земельного общества, или отдельно, самостоятельно. В последнем случае крестьянин обычно имел земельный участок в одном месте - хутор или отруб. В составе же земельного общества, если им не являлся, крестьянин имел право «на долю земли из надела земельного общества» и «на участок в совместном пользовании угодьями земельного общества»18.
Долевой принцип определения размеров землепользования отдельных хозяйств и периодическое уравнение их путем переделов являются первым условием существования поземельной крестьянской общины. Вторым условием было наличие земель, находившихся в совместном пользовании всех членов общества. Эти два главных признака характеризовали общинную систему землепользования.
Земельное общество являлось территориальным объединением крестьянских дворов; оно непосредственно управляло землепользованием и регулировало поземельные отношения своих членов. Общество избирало форму землепользо¬


91
вания, решало вопросы землеустройства и системы севооборота, производило переделы и разверстания земли, непосредственно распоряжалось угодьями общего пользования (выгонами, прогонами, водопоями и т. п. ), устанавливало и изменяло порядок их эксплуатации. Выморочные, отобранные на законных основаниях и добровольно оставленные земельные наделы поступали в ведение общества. Вступление в общество новых дворов со стороны и, следовательно, наделение их землей допускались только с согласия большинства членов общества.
Распространенность общинного землепользования в начале реконструктивного периода можно охарактеризовать следующими данными. В РСФСР на 1 января 1927 года в общинном землепользовании находилось 222 373, 7 тыс. га, т. е. 95, 4 % всего фонда крестьянских земель19. Только в Западном и Северо- Западном районах, где еще до революции особенно широкое распространение получило участковое землепользование, удельный вес общинных земель сокращался до 80-88 %20.
Характерной чертой крестьянской общины было сочетание принципов частного и совместного использования земли ее членами. Основная часть общинных земель, т. е. все угодья, которые подвергались той или иной обработке (пахотные и сенокосные), передавалась членам общины в частное пользование. Они составляли в среднем от 70 до 80 % общинного надела. Остальная часть: выгоны, лесные участки, неудобные земли и т. п. - оставалась в общем неразделенном пользовании всех членов общины. Четкой грани между землями раздельного и совместного пользования не было. Участки, распределенные между дворами, периодически поступали на определенное время в общее пользование, например для выпаса скота по жнивью и т. д.
Участки угодий раздельного пользования не были закреплены за общинниками навечно. Основной принцип общинного порядка землепользования - право каждого члена общины на равную долю земли из общего надела - порождал периодические уравнительные переделы. Земля распределялась между всеми дворами общества на одинаковых основаниях, чаще всего в зависимости от количества едоков или работников среди членов семьи.
Частые, во многих местах почти ежегодные переделы земли, начавшиеся в период аграрной революции, не прекратились с переходом к новой экономической политике. Советское государство стремилось ограничить бесхозяйственные переделы земель, вредно отражавшиеся на экономике деревни. Однако это ограничение трудно проводилось в жизнь. Значительное передвижение сельского населения под влиянием войны, разрухи и голода 1921 года, стремление крестьян сохранить равенство, нарушаемое вновь усиливавшимся процессом классового расслоения, - все это служило почвой, порождавшей беспрестанные переделы земель.
Постоянные изменения размеров и расположения земельных участков при периодических переделах лишали крестьян стимула к вложению средств на улучшение почвы (внесение удобрений, мелиорация и т. п. ), к внедрению многолетних культур.
Особенно страдало сельскохозяйственное производство от чересполосицы и дальнополья, неизбежно сопутствующих общинному порядку землепользования. Община прежде всего заботилась о том, чтобы при распределении земли каждый ее член получал одинаковую по качеству и расположению долю во всех


92
полях принятого севооборота. Каждое из полей севооборота (при трехполье - озимое, яровое и паровое) делилось на «ярусы» в зависимости от расстояния земельного участка от селения. «Ярусы» в свою очередь разбивались на «коны» - участки, равные по плодородию. В каждом из «конов» член общины получал себе долю («полосу»), размер которой определялся количеством причитающихся ему разверсточных единиц (по числу едоков или работников в семье).
Результатом такой системы были мелкополосица и чересполосица, обострявшиеся тем больше, чем больше было членов в общине и чем разнообразнее по качеству или разбросаннее по территории были ее угодья.
На Северо-Востоке, Севере, Северо-Западе и Западе крестьянские поселения невелики, однако их земельные наделы были разбросаны небольшими участками среди лесов и болот. В Северо-Двинской губернии только 25, 3 % селений имели земельный надел в одном участке, 56 % деревень и сел имели земли в 2-10 участках, 10, 5 % - в 11-20 участках, 6, 2 % - в 21-40 участках, а земельные наделы 2, 0 % обществ были разбросаны в 40 и более местах. Тринадцать чересполосных участков в среднем приходилось на одно земельное общество в Вологодской губернии, повышаясь иногда до 50 и более. Землепользование 65 земельных обществ одной из волостей Череповецкой губернии составляло 1455 отдельных, чересполосно расположенных участков21.
Разбросанность угодий среди болот и лесов, дальноземелье и межселенная чересполосица резко обостряли мелкополосицу общинных наделов. Так, например, в Вотской автономной области среднее число полос на двор колебалось от 20 до 80. В Северо-Западной области на один двор приходилось по 15-20 и более полос в каждом поле (озимом и яровом). В Западном районе также были обычными чересполосное расположение участков различных селений и разбросанность их среди болот и лесов, порождавшие мелкополосицу22.
Крайне высокой степень дробности крестьянского землепользования была в Уральской области, что и здесь было связано с чересполосным расположением участков различных селений. В Кунгурском, Пермском, Сарапульском, Свердловском и Шадринском округах в одном месте имели землю только 10, 9 % селений. Земля 39, 4 % селений была расположена в 2-10 местах, 41, 6 % селений имели землю в 11-50 местах, а 8, 1 % - в 50 и более23.
В земледельческих районах Центра межселенная чересполосица была распространена меньше. Так, в Курской губернии из 4030 земельных обществ 2155 (52, 4 %) имели земли в двух-трех «особняках», чересполосно расположенных с землями других обществ. В Орловской губернии от межселенной чересполосицы страдали 16, 3 % (845) селений, в Воронежской - 13, 2 % (509) селений24. Однако здесь многодворность селений резко обостряла внутреннюю чересполосицу. Из-за больших размеров земельных обществ при остром малоземелье дробность крестьянских наделов была почти такой же, как в северных и западных районах. В Тамбовской губернии число полос на один двор нередко доходило до 36, в Курской - до 40, в Орловской - до 60 и более. В Воронежской губернии в среднем на двор приходилось 8-12 полос, но зачастую число их повышалось до 30-4025.
Неизбежным спутником общинного землепользования и чересполосицы был принудительный севооборот и обязательный общественный выпас скота по пару и жнивью. Время внесения удобрений, пахоты, посева и жатвы устанавливалось решением схода. Такие порядки связывали инициативу крестьян, удерживали


93
всю общину на уровне рутинных приемов агротехники. Множественность мелких земельных полосок вызывала огромные непроизводительные потери драгоценного страдного времени на переезды с полосы на полосу, увеличивала издержки производства, снижала его рентабельность.
Мизерные размеры земельных полос затрудняли применение улучшенных орудий производства (конного плуга, сеялки, жатки и т. п. ), не говоря уже о новейшей высокопроизводительной технике, тракторах прежде всего. В Вятской губернии полоса не превышала порой и двух аршин в ширину. Костромские крестьяне жаловались, что по узкой полосе трудно даже просто проехать с бороною. Не меньше оснований для подобных жалоб имели крестьяне многих других нечерноземных губерний.
Введение улучшенных севооборотов, неизбежно связанных с переходом от трехполья к многополью, в таких условиях могло повести только к резкому увеличению количества полосок (в кратном отношении к числу полей севооборота). Узкополосица и чересполосица были одним из величайших препятствий прогрессу сельского хозяйства. Конечно, оказывало свое влияние и дальноземелье, о чем речь будет ниже.
В юго-восточных районах - в Среднем и Нижнем Поволжье и на Северном Кавказе, где земли хватало, чересполосица не оказывала столь серьезного влияния на развитие земледелия. Там крестьяне больше страдали от дальноземелья, порождаемого многодворностью селений.
В северных, северо-западных и западных губерниях дальноземелье, связанное с разбросанностью наделов и межселенной чересполосицей, также имелось, но ввиду небольших размеров селений не достигало таких масштабов, как на юге. В Уральской области дальноземелье было гораздо более значительным вследствие характерного соединения сравнительно больших по размерам селений с межселенной чересполосицей. В Сибири дальноземельем было поражено 68 % крестьянских обществ.
Земледельческий центр, занимавший промежуточное положение, страдал в равной мере и от чересполосицы, и от дальноземелья. Среднее расстояние полевых участков от хозяйствующих на них дворов колебалось от 4 километров в Орловской губернии до 7 километров в Воронежской, в отдельных обществах участки были отдалены на 10-15 километров26.
Многодворность селений возрастала по мере продвижения на юго-восток, в степные, бедные водными источниками районы. Земельные наделы огромных сел и станиц, скученно располагавшихся по берегам рек, полосою тянулись на десятки верст от хозяйственного центра к водоразделу.
Общее представление о масштабах дальноземелья в юго-восточных районах дают следующие цифры: среднее расстояние до полей превышало 10 километров в Самарской губернии у 33, 0 % земельных обществ, в Оренбургской - у 68, 5, в Сталинградской - у 82, на Северном Кавказе - в среднем у 54, а в Терском округе - у 79, 3 % селений. За радиус 20 километров выходили земельные участки 24, 5 % общин в Оренбургской губернии, 23, 5 % общин - в Саратовской, 56 % общин - в Сталинградской губернии и 15, 7 % общин - на Северном Кавказе (55, 4 % в Терском округе)27.
Насколько чувствительно было крестьянское хозяйство к изменению расстояния от усадьбы до поля, показывают материалы обследования землепользования в ряде волостей Балашовского уезда Саратовской губернии в 1927 году28.


94
Увеличение отдаленности земли от усадьбы сразу же сказывалось на стоимости полевой работы, в связи с чем в хозяйстве уменьшались посевная площадь, количество рабочего и продуктивного скота и сумма средств, затрачиваемых на производство. Увеличение расстояния с 1, 4 до 9, 2 километра поднимало стоимость полевой работы вдвое, с 12, 57 до 24, 86 рубля, за счет расходов на перевозку хозяйственных грузов, почти равных затратам на обработку самих полей. Сумма основных и оборотных средств крестьянина, поля которого были расположены за 9-10 километров от двора, была на треть меньше, чем в хозяйстве с расстоянием до полей, равным 1, 4 километра (68, 1 %).
В таких условиях крестьянин, даже если в его распоряжении имелось достаточное количество земли, не мог полностью ее освоить. Более того, крестьянин, земли которого были удалены от усадьбы на 9-10 километров, засевал меньше половины площади, осваиваемой крестьянином, имевшим поля за 1, 4 километра (3, 21 десятины против 7, 36 десятины), при почти одинаковом по размерам наделе. Часто забрасывались хорошие поля, которые при иной системе землепользования могли бы давать богатый урожай. Снижая доходность и устойчивость хозяйства, ухудшая материальное положение крестьянина, дальноземелье, как и чересполосица, низводило его до положения бедняка, тогда как в других условиях он мог бы продержаться на уровне середняка.
Вот как изменялся социальный состав крестьянских обществ в зависимости от размеров землепользования:
Социальные
Площадь землепользования обществ (десятин)
до 10 00
от 1000 до 10 000
свыше 10 000
Бедняцкая
25, 00 %
35, 82 %
49, 82 %
Середняцкая
50, 01 %
46, 84 %
43, 72 %
Зажиточная
24, 99 %
17, 34 %
6, 46%
Общинная система землепользования с присущими ей неустойчивостью размеров и расположения земельных наделов отдельных хозяйств, принудительным севооборотом, чересполосицей и дальноземельем сковывала развитие производительных сил деревни, препятствовала интенсификации и машинизации земледелия, консервировала отжившие, рутинные методы производства. Несмотря на то, что крестьяне избавились от гнета самодержавия и остатков крепостничества, получили бесплатно большое количество земли, пользовались постоянной поддержкой Советского государства, они не могли в полной мере использовать открывшиеся перед ними возможности подъема своего хозяйства.
Все материалы Наркомзема и РКИ по вопросам поземельных отношений в деревне свидетельствуют о массовом стремлении крестьян избавиться от его пороков.
Жалобы на общинные порядки, при которых «много тратится времени на сходы непроизводительно», на затруднительность обработки земли при узкополосице, на «неустойчивость границ при чересполосном пользовании» и переделах земли, на «страшную потерю времени при мелкополосном пользовании на переезд с полосы на полосу», на расширение пустырей и зарослей среди сенокосных угодий, которые «благодаря ежегодным переделам не подвергаются никакой очистке и все более и более зарастают», на запахивание и закос чужих полос «со


95
стороны более сильных хозяев, успевающих опахивать свою полосу до выезда на работу маломощного домохозяина», и т. п. содержатся в заявлениях крестьян и западных, и центральных, и юго-восточных губерний. Крестьянин деревни Мамониха, Царевской волости, Родниковского уезда, Иваново-Вознесенской губернии, писал, что крайнее мелкоземелье, узкополосица не дают возможности развивать хозяйство. «Жить при таких условиях нельзя»29, - заключал он.
Часть крестьян пыталась избавиться от неудобств общинного землепользования путем обособления, выдела своего хозяйства на хутора и отруба. Стремление собрать землю воедино и закрепить ее за собой, «осесть на хуторе полным и ни от кого не зависимым хозяином», как писал в заявке на выдел из общины один из крестьян, было характерно для зажиточного середняка и кулака. Не было исключено это желание и у маломощных крестьян, даже у бедняков. Его порождала собственническая натура крестьянина. Однако для его реализации нужны были средства, которыми не только бедняк, но и середняк не располагал. Слишком велики были затраты на перенос жилых и хозяйственных построек, устройство водоемов, путей сообщения, изгородей и т. п. Достаточными средствами для выдела на хутор мог располагать лишь зажиточный крестьянин, кулак в первую очередь.
Закон разрешал выделять членам общества обособленные участки земли. Но так как они не могли быть одинаковыми по качеству и расположению, земельное общество - «мир» - обычно было против раздела общинных владений на участки. Советское государство, в свою очередь предоставив юридическое равенство участковым формам землепользования, не могло, однако, не ограничивать их рост, поскольку они разобщали крестьянство, создавали дополнительные трудности в деле социалистического преобразования сельского хозяйства. Естественно, что хуторское и отрубное землепользование не получило широкого распространения. По данным на 1 января 1927 года, на территории РСФСР под хуторами было всего 2056 тыс. га (0, 8 % фонда крестьянских земель), а под отрубами - 6 149, 1 тыс. га (2, 6 %)30.
Подворная система землепользования заметно выросла только в Западном, Северо-Западном и Центрально-Промышленном районах РСФСР, где земледелие (в особенности льноводство) и молочное животноводство были непосредственно связаны с городским рынком, да и в самой деревне рыночные отношения были развиты. Отчасти это было связано со стремлением крестьян приспособить свое хозяйство к естественно-географическим условиям. В Западном районе к началу 1927 года подворная система землепользования охватила 19, 1 % крестьянских земель, в Северо-Западном - 11, в районах Промышленного центра - 5 %31.
Хутора и отруба были особенно широко распространены в Белоруссии. Они занимали в 1922 году 24, 5 % земель сельскохозяйственного фонда республики (в том числе 20, 7 % земель было занято хуторами)32. В последующие годы этот процент еще увеличился.
Белорусские земельные общества выполняли те же функции, что и в Российской Федерации, однако в массе своей они не являлись предельными общинами. Крестьянские наделы не подвергались здесь периодическому уравнению. Это отразилось и в земельном кодексе БССР, введенном в действие с 1 апреля 1925 года, который фиксировал участково-подворный и товарищеский порядок землепользования33. Система землепользования в составе общества здесь отличалась от отрубной системы тем, что полевые участки отдельных крестьян не были сведены к одному месту, располагались чересполосно с участками соседей34.


96
На Украине хутора и отруба не занимали значительного места35. Крестьяне и здесь организовывались в земельные общества (громады), однако они еще дальше отошли от общины, чем в Белоруссии. После передела помещичьей земли в годы аграрной революции границы земельных участков отдельных домохозяев не менялись.
Иными были формы землепользования в республиках Советского Востока. В узбекском и таджикском кишлаке, в казахском и туркменском ауле, в киргизском аиле сохранялись еще феодально-патриархальные отношения, в их экономической жизни главенствующую роль продолжали играть феодально-байские элементы, использование в своих интересах родовых связей и традиций. Советское государство решительно ликвидировало пережитки колониализма в землевладении. Земли, некогда захваченные русскими колонизаторами, были возвращены коренному населению. Однако сразу изменить здесь систему земельных отношений было невозможно. Необходимо было время, чтобы классовый антагонизм пробил покровы патриархальщины, чтобы противоречия между эксплуататором и эксплуатируемым оказались сильнее родовых связей, чтобы сложились объективные условия для ликвидации байских земельных владений.
В хлопководческих районах Узбекской и Таджикской республик с давних времен сложилось участково-подворное землепользование с характерными крайне мелкими размерами наделов отдельных хозяйств36. Дехканское хозяйство своими силами не могло обработать сколько-нибудь значительные массивы такой трудоемкой культуры, как хлопок. По данным за 1924-1926 годы, средний размер дехканского надела колебался от двух до трех десятин. Но и эти наделы раздробились на мелкие участки. В Зеравшанской области на одно хозяйство в среднем приходилось по 2, 5 участка. Только в крупных байских хозяйствах средняя величина земельного участка достигала 14-18 десятин37.
Дробность земельных наделов в значительной мере зависела от местной ирригационной сети, состоявшей из множества мелких арыков, с помощью которых невозможно было надежно обеспечить регулярное поступление воды на поля. Общинные порядки сохранялись здесь лишь в водопользовании.
Вода для земледелия в Узбекистане и Туркмении имела решающее значение: практически все земледелие там было поливным. По данным 1924 года, в Узбекистане орошаемая площадь составляла 1 124 тыс. га из 1 350, 5 тыс. га. Богарные земли занимали всего 226, 5 тыс. га. В Туркмении богарных земель почти не было (4, 9 тыс. га из 233, 5 тыс. га)38. Поддержание ирригационной сети требовало огромных затрат труда всего дехканства. При распределении натуральных трудовых повинностей для поддержания магистральных арыков соблюдались общинные принципы39.
В районах кочевого скотоводства Казахстана, Киргизии и Туркмении сохранялись наиболее архаичные формы общинного землепользования, связанные с родоплеменной организацией населения.
В Казахстане с кочевым пастбищным скотоводством была связана жизнь подавляющего большинства коренного населения. По данным 1928 года, из 809 тыс. казахских хозяйств кочевало 567 тыс., т. е. 70, 1 %40. Из 119 административных районов республики только в 25 были оседло-земледельческие хозяйства, а в остальных районах - только кочевые либо полукочевые (кочевали в летнее время)41. Семьи кочевников, связанные родовыми узами, группировались


97
в небольшие хозяйственные аулы (от 5 до 15 семей), имевшие общую зимовку (кстау). Группа хозяйственных аулов составляла административный аул (от 400 до 500 хозяйств), владевший определенной, строго ограниченной территорией сезонных пастбищ протяженностью до 100 и более километров42. Пастбища находились в общем пользовании всего аула. Однако наиболее ценные угодья - богарные и поливные земли, а также лучшие сенокосы - были собственностью баев, возглавлявших хозяйственные аулы.
К началу реконструктивного периода (1928 год) 242 тыс. казахских хозяйств (29, 9 %) уже перешли к оседло-земледельческому образу жизни43. Их землепользование в большей части случаев не было упорядочено, носило заимочный характер.
Использование земли кочевыми скотоводческими хозяйствами в других районах страны также базировалось на принципах архаичной родоплеменной общины.
Столь существенные особенности аграрного строя в различных районах страны не могли не сказаться самым непосредственным образом на развитии сельскохозяйственного производства и социально-экономических отношений крестьянства. Это обусловило в дальнейшем целый ряд соответствующих особенностей и в осуществлении ленинского кооперативного плана.
Основной тягловой силой в земледельческом производстве 20-х годов являлся рабочий скот. Механизация находилась еще в самом зачаточном состоянии. В 1926 году на долю механических двигателей (без автотранспорта) приходилось всего 1, 7 % тягловой силы, используемой в сельском хозяйстве44. Обеспечение крестьян рабочим скотом имело поэтому первостепенное значение для экономического развития деревни. Без рабочего скота крестьянин не мог вести самостоятельное хозяйство, терял постепенно черты мелкого самостоятельного производителя, «раскрестьянивался».
В результате аграрной революции значительная часть рабочего скота помещичьих и кулацких хозяйств была передана крестьянам-беднякам. Обеспеченность тягловой силой основной массы крестьянских хозяйств заметно увеличилась. Однако гражданская война, голод 1921 года и последовавший за ним падеж скота нанесли огромный урон животноводству страны, в частности поголовью рабочего скота. По сравнению с 1916 годом количество лошадей в стране уменьшилось к 1922 году на треть (с 35, 8 млн до 24, 1 млн голов)45.
В районах, непосредственно не пострадавших от военных действий и голода, несмотря на всю трудность их общего экономического положения, развитие производительных сил сельского хозяйства не было прервано. Уже в первое пятилетие Советской власти обеспеченность крестьянских хозяйств рабочим скотом увеличилась в Северном районе на 1, 5 %, в Западном - на 4, 3 %, в Северо- Западном - на 7 %, в Центрально-Промышленном (без Рязанской и Тульской губерний) - на 9, 3 %46.
Убыль поголовья рабочего скота полностью приходилась на земледельческие районы страны, служившие основным театром военных действий в годы гражданской войны и иностранной интервенции. На них обрушился всей тяжестью послевоенный голод. В этих районах крестьянское хозяйство оказалось особенно разоренным и захудавшим, потери в рабочем скоте были огромны. На Северном Кавказе к 1923 году осталось 899, 5 тыс. рабочих лошадей из имевшихся в 1916 году 1 714, 5 тыс. (т. е. 52, 5 %), в Уральской области - 1 113, 6 тыс. из


98
1 832, 3 тыс. (60, 8 %), в Казахстане - 1 144, 6 тыс. из 3 078, 4 тыс. голов (33, 9 %). В Центрально-Черноземной области обеспеченность рабочим скотом сократилась на 34, 1 %, в Среднем и Нижнем Поволжье - в среднем на 48, 4 %47.
Чрезвычайно остро стояла задача увеличения поголовья рабочего скота. Третий съезд Советов Союза ССР, созванный весной 1925 года, в своих решениях наметил мероприятия по восстановлению в пятилетний срок конского поголовья в стране «силами государства и кооперированного населения»»48. Помощь Советского государства крестьянскому хозяйству имела решающее значение. Количество лошадей в стране к 1929 году увеличилось до 34, 6 млн голов, что составляло 96, 8 % по отношению к дореволюционному уровню49.
Заметные сдвиги произошли в развитии технической базы сельского хозяйства, в обеспеченности машинами и орудиями. Это было особенно важно в связи с тем, что развитие капитализма в сельском хозяйстве до Великой Октябрьской социалистической революции не подготовило необходимых материальных предпосылок для перехода крестьян к социалистическим формам производства. Сохранение помещичьего господства в дореволюционной деревне тормозило развитие сельскохозяйственной техники, удерживало ее на уровне таких примитивных орудий производства, как соха, серп и коса50.
Тяжело отразились на состоянии материально-технической базы сельского хозяйства годы империалистической и гражданской войн. В результате износа и прямого разрушения количество сельскохозяйственного инвентаря значительно сократилось. Перед Советским государством остро стояла задача обеспечения деревни техническими средствами производства. Декрет Совнаркома от 21 апреля 1921 года, подписанный В. И. Лениным, признал восстановление сельскохозяйственного машиностроения «делом чрезвычайной государственной важности»51. Мероприятия партии и правительства, героический труд рабочего класса обеспечили быстрые темпы восстановления и реконструкции предприятий сельскохозяйственного машиностроения. Уже в 1926 году их производство превысило уровень 1913 года на 32, 7 %. В 1925/26 году крестьяне получили 945 тыс. плугов (в 1921 году - около 100 тыс. ), свыше 310, 2 тыс. борон (в 1921 году - 6, 2 тыс. ), 88, 1 тыс. жаток и косилок (в 1921 году - 5, 5 тыс. ). Кроме того, значительное количество сельскохозяйственных машин и орудий ввозилось из-за границы. Общая их стоимость увеличилась с 13, 7 млн рублей в 1921/22 году до 105, 9 млн рублей в 1925/26 году и составила за пятилетие
218, 2 млн рублей. Чтобы облегчить трудящемуся крестьянству восстановление своего хозяйства, с начала 1924 года машины и орудия стали продаваться по ценам довоенного времени, хотя их себестоимость намного превышала довоенный уровень. Одновременно было увеличено кредитование крестьян. В 1922/23 году кредит покрывал 23, 9 % общей стоимости поступившей в деревню техники, в 1923/24 году - 30, 7, в 1924/25 году - 46, 2, в 1925/26 году - 49, 1 %. Сумма кредита, предоставленного за эти годы крестьянству только на приобретение техники, исчисляется в 90, 8 млн рублей52.
Огромная помощь, оказанная крестьянству Советским государством, имела решающее значение в восстановлении и развитии материально-технической базы сельского хозяйства, в улучшении техники. Плуг, как более совершенное орудие, уже в 1924 году прочно занял среди пахотного инвентаря первое место, постепенно вытесняя соху. В 1924 году на 5 717, 5 тыс. плугов и буккеров, имевшихся в сельском хозяйстве РСФСР, приходилось 4 963, 7 тыс. сох, косуль и са¬


99
банов, т. е. 46, 5 % единиц пахотного инвентаря; в 1926 году плугов и буккеров имелось уже 6 819, 4 тыс., а сох, косуль и сабанов - 4 927, 9 тыс., т. е. 41, 9 %. За 1927 год количество плугов увеличилось на 924 тыс., а количество сох сократилось еще на 253, 3 тыс. 53 Это очень чувствительно сказывалось на развитии сельского хозяйства. При вспашке двухлемешным плугом производительность труда была в полтора раза выше, чем при работе сохой. По данным Воронежской опытной станции, улучшение обработки почвы при этом увеличивало урожайность на 15-20 %54.
По уровню обеспеченности усовершенствованным пахотным инвентарем выделялись районы, где в дореволюционное время капитализм глубже проник в сельское хозяйство. К их числу относятся районы интенсивного земледелия на западе и в центре Европейской России. В 1927 году на территории Западного района плуги составляли 93, 6 % пахотных орудий, в наиболее развитой северо-западной части Центрально-Промышленного района - 74, 4 %, в Северо- Западном районе (без Карелии) - 63, 2 %, в Белоруссии - 85 %. Еще более высоким уровень обеспеченности плугами был в зерновой полосе Юга и Юго-Востока страны (Украина - 100 %, Северный Кавказ - 97, 1 %, Нижняя Волга - 72, 5 %, Сибирь - 90 %)55.
Соха, косуля и сабан продолжали господствовать в тех районах, где до революции были особенно сильны крепостнические пережитки. В Рязанско-Тульском районе плуги составляли только 36, 4 % пахотных орудий, в Центральночерноземной области - 45, 1, на Урале - 40, 9, в Среднем Поволжье - 54, 7 %. Особенно отставали окраины России. В Вятском районе на долю плуга приходилось только 26, 5 % пахотного инвентаря, в Бурят-Монголии - 31, 7, в Закавказье - 20, 5, в Дагестане - 18, 7 %56.
Обеспеченность сельского хозяйства машинами - сеялками, жнейками, молотилками, веялками и т. п. - была особенно недостаточна. Коса и серп, цеп и молотильный каток продолжали господствовать среди орудий уборки и обмолота урожая. Повсеместно преобладал ручной посев. В 1927 году только 15, 2 % крестьянских хозяйств имело усовершенствованный инвентарь. Одна сеялка приходилась на 37 хозяйств, одна жнейка - на 24 хозяйства, одна сенокосилка - на 56 хозяйств. Молотилку имело только одно из 47 хозяйств, веялку или сортировку - одно из 2557.
Сельскохозяйственные машины того времени были рассчитаны почти исключительно на зерновое производство. Естественно, что и территориально они размещались по преимуществу в зерновой зоне страны. Здесь обеспеченность крестьян машинами была много выше. На Украине сельскохозяйственные машины имелись у 20, 8 % крестьянских хозяйств, причем в Степном районе - у 35, а в Днепропетровском районе - у 47, 5 % хозяйств. На Северном Кавказе удельный вес хозяйств, имевших машины, составлял 22, 9 %, в том числе в Приазовье - 41, 7 %. В Сибири таких хозяйств было 26, 1 %, на Дальнем Востоке - 28, 8, в Нижнем Поволжье - 19, 3 %58. Все это районы, где до революции в развитии хозяйства заметно проявлялись фермерские черты, где классовое расслоение крестьянства было более значительным. Сравнительно высокая техническая оснащенность крестьянского хозяйства в зерновых районах страны послужила немаловажной объективной предпосылкой для создания более крупных и хозяйственно-устойчивых колхозов.


100
В крестьянских хозяйствах потребляющей полосы РСФСР, Белоруссии и Закавказья машин было в 2-4 раза меньше. Но, пожалуй, самыми отсталыми в этом отношении были хлопководческие районы Средней Азии. Накануне сплошной коллективизации обеспеченность земледельческими орудиями на 1 га посева в Ферганской и Ташкентской областях была в 10-11 раз меньше, чем в центральных районах РСФСР59. Здесь среди земледельческих орудий господствовали еще кетмень и омач. Показательно, что даже в крупных байских хозяйствах «европейский» инвентарь был редкостью. В 481 байском хозяйстве, ликвидированном в ходе земельно-водной реформы 1925-1926 годов, имелось только 85 плугов и 83 других «европейских» орудия на 966 омачей60.
Ручной труд был основой крестьянского хозяйства, предопределявшей низкий уровень развития сельскохозяйственного производства и его мелкособственнический характер.
Соотношение ручного и машинного труда служит важнейшим показателем развития производительных сил общества, возможностей производства. Последовательное вытеснение ручного труда машинами является основным звеном развития производства материальных благ, позволяет людям с помощью одинаковых затрат получить больше продуктов, чем прежде.
Неизбежным следствием распыленности сельскохозяйственного производства, недостатка и примитивности техники был низкий уровень агрономической культуры. Освободившись от гнета крепостников-помещиков, пользуясь всемерной поддержкой Советского государства, крестьянство добилось определенных успехов в овладении прогрессивными методами ведения хозяйства. Если в 1924 году многопольные севообороты на территории РСФСР охватывали всего 3 664 тыс. га, то в 1927 году - уже 13 740, т. е. 17, 3 % посевной площади. На Украине площадь многополья в 1927 году составляла 6 778 тыс. га, в Белоруссии - 334 тыс. га61. Вспашка под зябь применялась на третьей части посевной площади (32, 1 %)62. Тем не менее продолжала абсолютно господствовать консервативная паровая трехпольная система земледелия, закрепленная принудительным севооборотом, выпасом скота по пару и жнивью и мелкополосицей общинного порядка землепользования.
Низкая производительность и товарность хозяйства были неизбежны, пока основой производства оставался ручной труд. В сельском хозяйстве того времени стоимость валовой продукции за один день человеческого труда составляла всего 1 рубль 53 копейки, тогда как в промышленности - 18 рублей 36 копеек63.
«... Крестьянин, - писал К. Маркс, -... затрачивает много труда на обработку своей маленькой парцеллы, но труда изолированного и лишенного объективных как общественных, так и материальных условий производительности»64.
Из-за низкой производительности труда крестьянин не мог выбиться из нужды и нищеты. Жизнь убедительно подтверждала знаменитое ленинское положение о том, что «мелким хозяйствам из нужды не выйти».
3. Социально-экономические отношения в советской деревне
Великая Октябрьская социалистическая революция ликвидировала помещичье землевладение и класс крепостников-помещиков. Это означало решительное и полное искоренение всех пережитков крепостничества, пережитков


101
феодальных производственных отношений. Пролетарская революция ликвидировала эксплуатацию крестьянина крупным промышленным, банковским и торговым капиталом, нанесла сильный удар по сельской буржуазии - кулачеству. Сфера господства производственных отношений крупного капиталистического хозяйства в деревне резко сократилась. Установление диктатуры пролетариата, создание рабоче-крестьянских Советов привело к коренному изменению политической обстановки в стране, означало возникновение такой политической надстройки, которая стоит на страже интересов трудящихся масс города и деревни, которая использует все средства политического и экономического воздействия в целях поддержки бедняцко-середняцких хозяйств и подготовки их к коллективизации, в целях ограничения эксплуататорских стремлений кулачества (т. е. капиталистических отношений), а затем и ликвидации последних элементов капитализма.
Национализация и переход земли в уравнительное пользование крестьянства привели к осереднячиванию деревни. «Крестьянская “беднота” (пролетарии и полупролетарии), - указывал В. И. Ленин, - превратилась в очень большом числе случаев в середняков. От этого мелкособственническая, мелкобуржуазная “стихия” усилилась»65. Утвердившийся в деревне строй В. И. Ленин называл «идеальным», с точки зрения мелкого товаропроизводителя, капитализмом66.
Осереднячивание означало лишь перераспределение удельного веса социальных групп, сложившихся в крестьянстве задолго до революции, - бедноты, середняков и сельской буржуазии - в хозяйственной и политической жизни деревни. Но сами эти группы сохранились, как сохранились и возможности дальнейшей классовой поляризации крестьянства.
Основные формы экономики и основные классовые силы советского общества в переходный от капитализма к социализму период были определены В. И. Лениным: «Эти основные формы общественного хозяйства: капитализм, мелкое товарное производство, коммунизм. Эти основные силы: буржуазия, мелкая буржуазия (особенно крестьянство), пролетариат»67.
Великая Октябрьская социалистическая революция ликвидировала частную собственность на землю, уничтожила один из основных источников капиталистического накопления в деревне. Определяющее значение в социальном расслоении крестьянства стало теперь играть распределение рабочего скота, сельскохозяйственных машин и орудий, но не земли, как это было до революции. Возможность концентрации земли в кулацких хозяйствах путем аренды сохранялась, но только как производная от накопления других орудий и средств производства. «Своеобразие происходящего в деревне расслоения, - указывалось в резолюции XIII съезда партии «О работе в деревне», - заключается в том, что основным элементом его до настоящего времени является не столько земля, сколько торговля, скот, инвентарь, превращающиеся в орудие накопления и средство эксплуатации маломощных элементов»68.
В результате аграрной революции 1917-1918 годов произошла нивелировка крестьянских хозяйств не только по землепользованию, но и по обеспеченности живым и мертвым инвентарем. Часть рабочего скота и сельскохозяйственных орудий помещичьих и кулацких хозяйств была передана беднейшим крестьянам, что сыграло немаловажную роль в их осереднячивании. Однако огромные потери рабочего скота в годы гражданской войны и хозяйственной разрухи, почти полное прекращение снабжения сельского хозяйства новыми машинами и


102
орудиями не могли не привести к возрастанию на известный период бедняцких слоев деревни. Сельскохозяйственная перепись 1920 года установила наличие в РСФСР 25, 2 % крестьянских хозяйств без рабочего скота и 36, 6 % хозяйств, не имевших пахотных орудий, не говоря уже о сельскохозяйственных машинах69. В 1922 году - после голода и массового падежа скота - процент безлошадных хозяйств увеличился до 37, 1 %70.
Трудовая активность крестьянства и своевременно принятые партией и правительством меры приостановили упадок поголовья рабочего скота и обеспечили его восстановление. С 1923 года наблюдается уменьшение количества безлошадных хозяйств. В РСФСР их удельный вес, по данным гнездовых сельскохозяйственных переписей, составлял в 1924 году 31, 0 %, в 1926 году - 30, а в 1927 году - 28, 3 %71.
Уменьшение числа безлошадных крестьян частично объясняется их пролетаризацией, но главным образом здесь имел место обратный процесс - обзаведение рабочим скотом. В отличие от периода аграрной революции, когда нивелировка крестьянских хозяйств по обеспечению рабочим скотом и переход бедняков в середняки достигались мерами внеэкономического порядка, в годы нэпа рост середняцкой группы крестьянства за счет бедноты происходил в результате восстановления и развития производительных сил сельского хозяйства. Другое отличие социального развития деревни периода нэпа заключалось в росте зажиточно-кулацкой прослойки. Резко сократившиеся в годы аграрной революции и военного коммунизма зажиточные группы крестьянства вновь начали расти. С 1922 по 1926 год в РСФСР группа хозяйств с тремя и более лошадьми выросла с 3, 0 до 5, 9 %72.
Таким образом, в восстановительный период общее количество крестьянских хозяйств, обеспеченных рабочим скотом, постепенно возрастало, а число безлошадных уменьшалось. Число хозяйств, не имевших пахотных орудий, также уменьшалось, хотя и незначительно. В 1927 году их удельный вес на территории РСФСР исчислялся в 31, 6 %73.
Количество хозяйств, не имевших рабочего скота и инвентаря, оставалось и в 1927 году очень значительным. Нужно учесть, что в очень большой части случаев безлошадными и безынвентарными были одни и те же хозяйства, примерно около трети общего их количества. Они-то по преимуществу и представляли собой полупролетарские и пролетарские слои сельского населения.
В то же время на другом полюсе деревни сохранились и после Октябрьской революции зажиточные хозяйства, располагавшие средствами производства в таком количестве, какое они не могли использовать с помощью собственных трудовых ресурсов. Жажда обогащения, жажда наживы вела владельцев этих хозяйств на путь капиталистического предпринимательства, эксплуатации чужого труда. Несмотря на национализацию земли, такая возможность сохранялась благодаря сосредоточению в их руках значительной части рабочего скота, машин, орудий, семян и т. п.
Удельный вес кулаков в общей массе крестьянских хозяйств не был большим. Однако в их руках было сосредоточено много рабочего скота. По данным 1927 года, в Центрально-Черноземной области около 30 % бедняцких хозяйств имело всего 2, 4 % рабочего скота, а 2 % наиболее зажиточных хозяйств - почти 7 %. Концентрация рабочего скота в кулацких хозяйствах достигала особенно


103
высокого уровня в районах Юго-Востока, Урала и Сибири. На Северном Кавказе, например, 6, 8 % кулацких хозяйств имели 23, 1 % рабочего скота, а 35, 5 % бедняцких хозяйств - всего 2, 2 %74. Эти данные подтверждаются материалами гнездовой переписи 1927 года, охватившей 615, 4 тыс. хозяйств, т. е. достаточно массовой, чтобы сделать обоснованные выводы (см. табл. ).
Таким образом, на 26, 1 % беднейших хозяйств (стоимость средств производства до 200 рублей) приходилось всего 6, 5 % рабочего скота, а на 3, 2 % наиболее состоятельных кулацких хозяйств (стоимость средств производства свыше 1600 рублей) - 7, 5 % рабочего скота. Середняцкие хозяйства в среднем имели по 1 голове рабочего скота. Однако четвертая часть маломощных середняков (стоимость средств производства от 201 до 400 рублей) не имели рабочего скота.
Распределение рабочего скота по социальным группам крестьянских хозяйств в 1927 году (на территории СССР)75
Группы хозяйств по стоимости основных средств производства
Количество хозяйств в каждой группе (в %)
У них рабочего скота в % к общему поголовью
На 1 хозяйство голов рабочего скота
Не имели рабочего скота (в%)
Без средств производства
3, 0
-
-
100, 0
Со средствами производства стоимостью до 100 рублей
10, 8
1, 0
0, 1
95, 2
То же
от 101 до 200 рублей
12, 3
5, 5
0, 4
61, 6
« от 201 до 400 рублей
26, 3
24, 3
0, 9
24, 8
« от 401 до 800 рублей
30, 8
38, 1
1, 2
9, 4
« от 801 до 1600 рублей
13, 6
23, 6
1, 7
5, 2
« более 1600 рублей
3, 2
7, 5
2, 3
10, 0
Еще более неравномерным было распределение сельскохозяйственных машин и орудий - главного средства повышения производительности крестьянского труда, расширения посевных площадей, увеличения валовой и товарной продукции.
Данные переписи показывают, что основная масса орудий сельскохозяйственного производства была сосредоточена в руках середняцких слоев крестьянства. У 70, 7 % обследованных хозяйств, составлявших по преимуществу середняцкую группу, находилось 79, 0 % всех средств производства (см. табл. ). Именно благодаря этому середняк стал «центральной фигурой» в земледелии после Великой Октябрьской социалистической революции.


104
Распределение сельскохозяйственных машин и орудий среди крестьянских хозяйств
(по данным гнездовой переписи 1927 года)76
Группы хозяйств
по стоимости основных средств
производства
На 100 хозяйств
Доля средств производства в собственности каждой группы (в % к их стоимости)
Состав средств производства (в % к их стоимости)
%хозяйств,
имевших
все средства производства
только с. -х. машины и орудия
в том числе
все средства производства
только с. -х. машины и орудия
в том числе
пахотные орудия
с. -х. машины
пахотные
орудия
с. -х. машины
пахотные
орудия
с. -х. машины
Без средств производства
3, 0
Со средствами производства стоимостью до 100 рублей
10, 8
1, 10, 3
0, 5
0, 1
100, 0
1, 8
1, 60, 2
6, 4
0, 3
То же от 101 до 200 рублей
12, 3
3, 8
1, 3
2, 4
0, 4
100, 0
2, 4
2, 1
0, 3
30, 9
1, 4
Всего
в бедняцкой группе
26, 1
4, 9
1, 6
2, 9
0, 5
-
-
-
-
-
-
Со средствами производства стоимостью от 201 до 400 рублей
26, 3
15, 7
13, 4
24, 6
3, 5
100, 0
3, 8
3, 0
0, 8
62, 2
6, 7
То же от 401 до 800 рублей
30, 8
34, 6
27, 4
33, 2
22, 7
100, 0
5, 7
3, 3
2, 4
65, 3
23, 5
То же от 801 до 1600 рублей
13, 6
28, 7
35, 9
27, 6
42, 5
100, 0
9, 0
3, 3
5, 7
42, 3
52, 3
Всего по
середняцкой
группе
70, 7
79, 0
76, 7
85, 4
68, 7
-
-
-
-
-
-
Со средствами производства стоимостью более
1600 рублей
(кулацкая
группа)
3, 2
16, 1
21, 7
11, 7
30, 8
100, 0
9, 7
2, 5
7, 2
25, 7
63, 8
Итого по всем группам
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
6, 8
3, 0
3, 8
47, 5
18, 4


105
Батрацко-бедняцкая группа, составлявшая 26, 1 % обследованных хозяйств, имела всего лишь 4, 9 % средств сельскохозяйственного производства. Эти хозяйства не в состоянии были вести самостоятельно производство, способное обеспечить прожиточный минимум. Кулаки, составлявшие всего 3, 2 % обследованных хозяйств, владели 16, 1 % всех средств производства. Это и давало им экономическую возможность эксплуатировать наемный труд, закабалять трудящееся крестьянство.
Несоответствие в обеспеченности различных групп крестьянства сельскохозяйственными машинами и орудиями сказывалось более ощутимо, чем в обеспеченности другими средствами производства. Беднота имела всего 1, 6 % машин и орудий, а кулаки - 21, 7 %. Но и эти цифры еще не дают полного представления о концентрации наиболее совершенных средств производства.
Основная часть сельскохозяйственной техники в бедняцких хозяйствах состояла из простейших пахотных орудий - плугов, сох, борон. Такие машины, как сеялки, жнейки, косилки, молотилки и т. п., у них были большой редкостью. В собственности 26, 1 % бедняцких хозяйств было всего лишь 2, 9 % пахотных орудий и 0, 5 % машин. В середняцких хозяйствах их было заметно больше: удельный вес всех средств производства составлял 79, 0 %, техники - 76, 7, в том числе доля пахотных орудий - 85, 4, сельскохозяйственных машин - 68, 7 %. Правда, группа середняков была далеко не однородной. Многочисленный слой маломощных середняков (26, 3 % хозяйств) имел 24, 6 % пахотного инвентаря и всего лишь 3, 5 % машинной техники, тогда как кулацкие хозяйства, удельный вес которых был равен 3, 2 %, сконцентрировали 11, 7 % пахотных орудий и
30, 8 % машин. Если же взять зажиточных крестьян, включая и тех середняков, которые были экономически весьма близки и кулакам, то окажется, что 15, 8 % хозяйств имели 39, 3 % всех пахотных орудий и 73, 3 % сложных машин.
Отсутствие рабочего скота и сельскохозяйственного инвентаря у бедняков, недостаток их у середняков создавали условия для эксплуатации и тех и других кулацкими элементами. И бедняцкие и середняцкие хозяйства вынуждены были заимствовать их на кабальных условиях у зажиточных и кулацких хозяйств с тем только отличием, что бедняк попадал в кабалу, заимствуя рабочий скот и простейший инвентарь, а середняк - обращаясь за такими машинами, как сеялки, жнейки, молотилки и т. п.
Аренда сельскохозяйственных средств производства в доколхозный период была широко распространена, составляя основное звено капиталистических отношений в деревне. Коммунистическая партия уже в первые годы нэпа указывала на это как на одно из наиболее важных обстоятельств, характеризующих развитие крестьянского хозяйства. «... В связи с ростом числа безлошадных и безынвентарных хозяйств в итоге гражданской войны и массовых разделов, - говорится в резолюции XII съезда РКП(б), - наем лошади и аренда инвентаря возросли по сравнению с мирным временем в значительной мере. Основным кредитором мелкого крестьянина является его более зажиточный сосед. Патриархальные формы кредита лошадью и инвентарем не могут, конечно, изменить его экономической сути. На почве экономической зависимости зажиточные получают возможность и политического подчинения себе маломощных элементов крестьянства... »77
Материалы статистических наблюдений позволяют выяснить масштабы отношений найма-сдачи средств производства и степень участия в них различных


106
групп крестьянства. Так, в 1927 году всего в стране прибегали к аренде средств производства 40, 2 %, а сдавали в аренду 16, 1 % крестьянских хозяйств. Таким образом, в отношения найма-сдачи средств производства было втянуто свыше половины крестьянских хозяйств. Особенно широкое развитие эти отношения получили в земледельческих районах страны. В Центрально-Черноземной области они охватывали 67, 6 % хозяйств, на Украине - 78, 4, на Северном Кавказе - 61, 2, в Среднем Поволжье - 68, 0, на Урале - 87, 1, в Сибири - 92, 8 %78. А ведь эти данные относятся к 1927 году, когда количество безлошадных и безынвен- тарных хозяйств заметно сократилось по сравнению с первыми годами восстановительного периода.
В найме средств производства, как показывает приводимая ниже таблица, принимали значительное, хотя и неравное, участие все группы крестьянских хозяйств.
Аренда и сдача в аренду средств производства, по данным гнездовой переписи 1927 года (в %)79
Группа хозяйств
Арендовали
В том числе
Сдавали в аренду
по стоимости основных
средства
сложные
средства
средств производства
производства
машины
производства
Без средств производства
31, 9
7, 7
-
Со средствами производства стоимостью до 100 рублей
52, 1
14, 8
1, 0
То же от 101 до 200 рублей
50, 2
14, 8
1, 0
« от 201 до 400 рублей
39, 7
25, 2
13, 1
« от 401 до 800 рублей
36, 0
28, 4
12, 1
« от 801 до 1600 рублей
35, 8
30, 1
31, 3
« свыше 1600 рублей
32, 6
24, 5
37, 4
Итого
40, 2
24, 6
16, 1
Характерно, что беднейшие хозяйства, вовсе не имевшие средств производства, меньше всех их заимствовали. Подавляющая часть крестьян этой группы не вела собственного хозяйства и вынуждена была искать заработок на стороне, зачастую нанимаясь батрачить к богатому соседу. Зато больше половины основной массы бедноты (хозяйства со средствами производства стоимостью до 200 рублей) прибегали к аренде средств производства (главным образом рабочего скота и простейших пахотных орудий). В очень значительных размерах арендовали средства производства середняцкие хозяйства (больше трети) и даже кулацкие. Однако эти группы хозяйств арендовали главным образом сложные машины.
Анализ социального состава хозяйств, сдававших средства производства в аренду, обнаруживает абсолютное преобладание зажиточных слоев. Какой доход они получали при этом, можно судить по Минераловодскому району Северного Кавказа, где в 1927-1928 годах обработка 1 га земли наемным рабочим скотом и инвентарем стоила 20 рублей при ее себестоимости в кулацком хозяйстве, равной 13 рублям 54 копейкам80.


107
Отработки за прокат средств производства были распространены очень широко. По данным А. И. Хрящевой, в 1925 году аренда плуга в 58, 5 % случаев оплачивалась отработками, в 16, 2 % случаев - зерном и только в 3, 4 % случаев - деньгами. Аренда жнейки оплачивалась в 54, 3 % случаев работой, в 28, 3 % случаев - зерном и в 4, 3 % случаев - деньгами81. Середняки и зажиточные обычно расплачивались продуктами и деньгами, бедняки - отработками. Так зажиточно-кулацкие элементы обеспечивали себя дешевой рабочей силой, эксплуатируя деревенскую бедноту.
При оплате натурой за пользование плугом, сеялкой, жнейкой и молотилкой в 1926 году отдавалось в среднем в Харьковской губернии 19, 3 %, в Воронежской губернии - 20, 5 %, в Самарской губернии - 22, 0 % валового сбора урожая с обработанного участка. Если нанимался и рабочий скот, то в оплату уходила половина урожая82. При испольщине бедняк или маломощный середняк попадали в тяжелую кабальную зависимость к кулаку.
Использование чужих средств производства вредно сказывалось на крестьянском хозяйстве. Получить их можно было лишь после завершения соответствующих работ в хозяйстве владельца. Поздняя вспашка и посев снижали урожайность, задержка с уборкой и обработкой урожая приводила к значительным потерям зерна. Оплата обычно производилась за каждый день пользования; крестьянин, естественно, спешил, вследствие чего снижалось качество работы. Обследование 2653 хозяйств Воронежской губернии в 1925 году показало, что урожай ржи с десятины, обработанной своим инвентарем, был равен 42, 3 пуда, а при обработке чужим - 31, 7 пуда; урожай пшеницы снижался на 23 %, ячменя и овса - на 22 % и т. д. 83 В хозяйстве, следовательно, после расчета оставалось меньше половины, а при испольщине - едва ли третья часть урожая, полученного хозяйством, обрабатывающим землю собственным инвентарем.
Недостаточная обеспеченность крестьянства средствами производства приводила также к развитию земельной аренды. Известная часть бедняков и маломощных середняков, не имея собственных средств производства, вынуждена была либо батрачить на зажиточного соседа, либо уходить из деревни на заработки, сдавая свою землю полностью или частично в аренду. В период нэпа аренда разрешалась советскими законами, хотя и ограничивалась как одна из форм развития капитализма. В первый период нэпа земельная аренда возросла весьма значительно, однако дореволюционных масштабов она не достигла: в европейской части СССР (без Закавказья) - с 3, 25 млн га в 1923 году до 10, 4 млн га в 1926 году84. В сферу арендных отношений к 1926 году было вовлечено в основных земледельческих районах 25-30 %, а местами - до 40-50 % крестьянских хозяйств (в Центрально-Земледельческом районе - 35, 8 %, в Уральской области - 42, 4, в Нижнем Поволжье - 40, 2, на Северном Кавказе - 51, 7, в Сибири -
24, 5 %)85.
Сдавали землю в аренду главным образом бедняки и маломощные середняки. Проведенное в 1926 году органами ЦКК-РКИ обследование установило, что 72, 4 % земель было сдано в аренду из-за недостатка рабочего скота и других средств производства, 7 % - из-за недостатка рабочих рук, 18, 9 % - из-за плохого землеустройства и т. д. 86 В земледельческих районах хозяйства, сдававшие землю в аренду, были на две трети бедняцкими; удельный вес зажиточнокулацких элементов был совершенно ничтожным. Три четверти сдававшейся в аренду земли принадлежало бедноте87.


108
Если сдача земли в аренду была вызвана недостатком средств производства, то аренда, напротив, имела в своей основе их относительный избыток. Как показало обследование ЦКК-РКИ, 79, 1 % хозяйств арендовали землю, чтобы использовать свои средства производства. Этим и определялся социальный состав арендаторов. По стране в целом на долю бедняков (19, 9% арендаторов) приходилось всего 9, 0 % сдававшейся в аренду земли, на долю середняков (67, 0 % арендаторов) - 60, 5 %, на долю кулаков (13, 1 % арендаторов) - 30, 5 %88. В некоторых районах на долю кулаков приходилось свыше половины арендуемой земли (на Северном Кавказе - 51, 6 %)89.
Ведущую роль в качестве арендаторов земли стали играть середняки. Они весьма быстро освоили собственные наделы и стали расширять запашку за счет аренды (обычно на 25-30 %)90. Такая аренда, не связанная с систематической эксплуатацией наемной рабочей силы, получила название трудовой.
Иной характер носила аренда земли кулацкими хозяйствами, нарушавшими те границы, которые национализация земли ставила расширению частнособственнического производства. В земледельческих районах в среднем 80-90 % кулацких хозяйств прибегало к аренде земли, арендуемые земли играли в них не меньшую, а подчас большую роль, чем земли собственного надела. В районах Земледельческого центра хозяйства с посевом от 10 до 16 десятин арендовали в среднем по 5, 6 десятины, что составляло примерно 40 % к собственному наделу. В хозяйствах с посевной площадью от 16 до 25 десятин около половины земли -
12, 2 десятины - было арендованной. Самые крупные хозяйства, засевавшие по 25 десятин и более, арендовали в среднем по 19, 3 десятины. То же наблюдалось на Украине и Северном Кавказе, в Среднем и Нижнем Поволжье, на Урале и в Сибири91. Арендуя землю, кулаки вдвое и даже втрое расширяли свои посевные площади. Подобные хозяйства систематически использовали наемный труд.
Наряду с наймом средств производства земельная аренда являлась важнейшей формой буржуазных производственных отношений в деревне. Путем аренды уравнительно разделенный земельный фонд фактически перераспределялся в соответствии с имевшимися в хозяйствах средствами производства. Опыт убеждал крестьянство в том, что самый справедливый раздел земли в условиях единоличного хозяйства не мог ликвидировать кулацкую кабалу и эксплуатацию.
Наиболее ярким проявлением капиталистических производственных отношений в доколхозной деревне была эксплуатация наемного труда. Безлошадный и безынвентарный крестьянин, сдавший целиком или частично свой надел в аренду, был вынужден либо отправляться на заработки в город, либо наниматься в батраки к богатому соседу. К продаже своей рабочей силы как к дополнительному источнику доходов прибегали и середняцкие, и даже кулацкие хозяйства. Однако если маломощных середняков заставляла продавать рабочую силу нужда, то зажиточно-кулацкая группа и здесь находила источник наживы.
По данным обследования 1927 года, к продаже рабочей силы прибегало более половины бедняков. Это были действительно полупролетарские слои деревни. Однако работали по найму и середняки (примерно третья часть). С другой стороны, вместе с ростом концентрации средств производства в хозяйстве возрастала и степень привлечения чужой рабочей силы, степень эксплуатации чужого труда. На долю 26, 1 % бедняцких хозяйств падало всего 5, 7 % из общего количества дней найма чужой рабочей силы; на 26, 3 % хозяйств, составлявших


109
маломощно-середняцкую группу, приходилось 11, 9 % дней найма; на 30, 8 % типично середняцких хозяйств - 30, 5 %, на 13, 6 % зажиточно-середняцких - 31, 0 % и на 3, 2 % кулацких хозяйств - 20, 9 % дней найма. В целом по стране в той или иной мере в эти отношения было втянуто больше половины крестьянских хозяйств - 55, 2 % (в том числе 35, 4 % в качестве нанимающихся и 19, 8 % в качестве нанимающих)92. Эта цифра включает и те хозяйства, которые эксплуатировали чужой труд или продавали свою рабочую силу отнюдь не систематически, а подчас и в весьма редких случаях.
Если же говорить о капиталистической эксплуатации наемного труда как системе, то сфера ее была намного уже. Собственно батрацкая армия, армия так называемых сроковых рабочих, для которых продажа рабочей силы была основным источником существования, исчислялась в 1927 году в 3, 2 млн человек (в том числе 2 560 тыс. человек из пролетарской группы сельского населения и около 600 тыс. представителей других социальных групп, продававших рабочую силу на срок выше полугода)93. Однако из них капиталистической эксплуатации подвергались 2 382 тыс. человек, работавших в индивидуальных хозяйствах, в хозяйствах отдельных групп единоличников и в земельных обществах94. Остальные находили работу на государственных и кооперативных предприятиях.
Хозяйств, нанимавших сроковых рабочих, в 1927 году насчитывалось 1, 4 млн (в том числе около 900 тыс. кулацких и около 500 тыс. середняцких, главным образом зажиточных)95.
Можно считать, следовательно, что в сферу систематической эксплуатации наемного труда к 1927 году было втянуто примерно 15 % крестьянских хозяйств. Это минимум, поскольку здесь совершенно не учтены замаскированные формы найма (под видом родственников, приемных детей, помощи и т. п. ) и поденные рабочие, многие из которых мало отличались от сроковых рабочих по количеству дней найма, а по оплате и охране труда отличались, как правило, в худшую сторону. По очень неполным данным, поденных рабочих в 1927 году насчитывалось свыше 2, 5 млн96.
Батраки получали самую низкую по сравнению со всеми другими группами сельскохозяйственных рабочих заработную плату. В 1927 году среднемесячный заработок рабочего в совхозах составлял 29 рублей, в сельских обществах -
21, 3 рубля, а батрака в индивидуальном хозяйстве - всего 16, 5 рубля97. Особенно низкой была заработная плата женщин и подростков. Так, например, на Северном Кавказе подросток получал за месяц работы от 4 рублей 93 копеек до 8 рублей 73 копеек. Немало было фактов найма подростков и батрачек с платой
5-8 копеек в день или просто «за харчи»98. Часто договор о найме кулак вовсе не оформлял, и заработная плата заранее не устанавливалась. Наконец, весьма широко были распространены кабальные формы найма рабочей силы кулаками (отработки за инвентарь, за семенную или продовольственную ссуду и проч. ), ставившие батрака в особенно тяжелое положение.
Наем средств производства, земельная аренда и эксплуатация наемного труда составляли основное звено капиталистических отношений в сельскохозяйственном производстве до коллективизации. Ограничение советскими законами эксплуататорских устремлений кулачества, государственная экономическая помощь бедноте и середняку не позволили этим отношениям приобрести всеобъемлющее значение. Однако распространены эти отношения были весьма широко. Нужно, разумеется, учитывать, что сдавали землю в аренду и


110предоставляли рабочую силу обычно одни и те же хозяйства и, наоборот, другие хозяйства арендовали землю, нанимали батраков и сдавали за плату средства производства. Тем не менее, учитывая это обстоятельство, можно считать, что не менее половины крестьянских хозяйств было втянуто в капиталистические отношения - отношения эксплуатации человека человеком. Определяющую роль они играли в хозяйственной деятельности полярных групп крестьянства - бедняцко-батрацкой, с одной стороны, и зажиточно-кулацкой - с другой. Основное ядро середняков вступало в подобные отношения реже - для них это было не основное, а дополнительное средство ведения и расширения своего хозяйства.
Система буржуазных отношений в доколхозной деревне не ограничивалась только рамками производственного процесса, она захватывала и сферу обращения - товарооборот и кредит. Частный торговец, скупщик и ростовщик старались подчинить себе деревню, закабалить трудящиеся массы крестьянства, захватить в свои руки товарно-денежный оборот между городом и деревней. Особенно широкое распространение эти формы эксплуатации трудящихся крестьян со стороны сельской и городской («нэпманской») буржуазии получили в первые годы восстановительного периода, когда свободный товарооборот в стране был допущен, а советская кооперация еще только становилась на ноги. На долю частной торговли в 1922 году приходилось 71, 8 % общего деревенского товарооборота. Удельный вес кооперации составлял тогда 25, 3 %, а государственной торговли - всего 2, 9 % в торговом обороте деревни".
К 1926/27 хозяйственному году100 окрепшая кооперация и государственная торговля основательно потеснили частный капитал. На его долю приходилось всего 25, 6 % розничного оборота в деревне. Однако в абсолютном выражении розничный оборот частной сельской торговли возрастал. Если в 1923/24 году он исчислялся в 421, 4 млн рублей, то в 1926/27 году - уже в 1 048, 4 млн рублей101.
Частный торговец располагал еще в деревне разветвленным аппаратом, имея на территории СССР 260 020 торговых заведений, что составляло 70, 6 % их общего числа, включая государственные и кооперативные. Однако в подавляющем большинстве это были мелкие заведения (77, 2 % из них приходилось на долю палаточной, развозной и разносной торговли).
Все эти заведения находились в собственности 247 046 торговцев, в числе которых 184 902 вели дело единолично или с помощью одного члена семьи (предприятия I и II разряда); капитал каждого составлял в среднем около 380 рублей. 53 298 частников имели до 4 приказчиков и постоянные заведения для розничной торговли (предприятия III разряда); их капитал в среднем равнялся 1559 рублям. И только 8846 (3, 6 %) торговцев имели крупные оптово-розничные и оптовые заведения (IV-VI разряда) с капиталом в среднем около 5 тыс. рублей. Они систематически нанимали рабочую силу.
Частные торговцы в 1926/27 году состояли преимущественно из представителей «новой», так называемой нэпманской буржуазии. Среди них только
20, 2 % вели торговые дела до революции. Остальные стали торговцами уже после революции. По социальному положению они на 43, 8 % состояли из бывших крестьян, на 12 % - из бывших рабочих и ремесленников, на 8, 4 % - из бывших домохозяев и на 9 % - из бывших служащих (включая торговых); 5, 3 % частных торговцев составляли выходцы из других промежуточных слоев населения.


111Деревенский торговец середины 20-х годов представлял собой по большей части продукт классового расслоения деревни, вновь усилившегося в условиях новой экономической политики. Этот процесс был в то время весьма интенсивным, свидетельствуя о том, что товарно-капиталистическая тенденция развития мелкого единоличного хозяйства сохранялась и что в капиталистическую деятельность втягивались новые группы крестьянства. Показательно вместе с тем, что бывшие крестьяне, ремесленники, рабочие и домашние хозяйки в подавляющем большинстве вели мелкую торговлю, владея торговыми заведениями I и II разряда. Они еще только вступили на путь частной торговли, и лишь немногие из них успели встать в один ряд с основной массой старых коммерсантов102.
В 1926/27 году, когда частный торговый оборот в деревне достиг в абсолютном отношении максимума, государственные и кооперативные организации обслуживали ¾ торгового оборота деревни. Соответственно этому сократился удельный вес капиталистических отношений в деревенской торговле.
В системе экономических связей советской деревни 20-х годов важное место занимали также отношения, складывавшиеся на почве кредита. Согласно данным обследования за 1926/27 год, к займу средств в кредит прибегало около 28 % крестьянских хозяйств103. Однако больше половины этих хозяйств получили ссуды от кооперативных организаций. Удельный вес хозяйств, дававших в кредит, очень невелик (меньше 2 %).
Таким образом, система буржуазных отношений в деревне охватывала не только область производства, но и область обмена и распределения, представляя собой старый, но еще цепко державшийся уклад в экономике деревни. Его основным представителем было кулачество. Собрав в своих руках значительное количество средств производства, арендуя землю, эксплуатируя труд батраков и бедняков, закабаляя их при помощи ростовщического кредита, кулацкие хозяйства расширяли свое производство далеко за рамки «трудового». В степных районах Украины, на Северном Кавказе, в Поволжье, Сибири и Казахстане крупные хозяйства с посевной площадью в 16 и более десятин были далеко не редкими (по СССР к 1927 году - 1, 4 %)104. Встречались и хозяйства с посевами до 100 и более десятин. Так, например, в Кубанском округе Северного Кавказа было зафиксировано хозяйство, имевшее 84 десятины посева и 16 голов рабочего скота, а в Казахстане - хозяйство с посевной площадью, равной 126 десятинам; в последнем было 24 головы рабочего скота, 30 коров и 300 овец105. В одном из кулацких хозяйств села Майского Богодуховского района Харьковского округа работали 42 батрака106, в некоторых хозяйствах Одесского округа насчитывалось по 30 и более батраков107.
Однако основная роль в сельскохозяйственном производстве по-прежнему сохранялась за середняком. Крупное капиталистическое производство в условиях новой экономической политики не смогло завоевать господствующее положение в сельском хозяйстве, что несомненно облегчило ликвидацию кулачества в годы революционного переустройства деревни.
В то же время имелась довольно значительная группа хозяйств, не имевших собственного производства или ведших его в ничтожных размерах. В 1927 году 6, 3% хозяйств вовсе не имели посевов и 13, 1% хозяйств засевали менее 1 десятины108.


112
Ход социального развития деревни в середине 20-х годов может быть представлен данными следующей таблицы:
Социальная структура деревни в 1924/25-1926/27 годах109
Группы
населения
Число лиц самодеятельного населения (в тыс. )
Их соотношение (в %)
Изменение (в % к предыдущему году)
1924/25
1925/26
1926/27
1924/25
1925/26
1926/27
1925/26
1926/27
Пролетариат
2184
2454
2560
9, 7
10, 9
11, 3
112, 4
104, 3
Бедняки
5803
5317
5037
25, 9
23, 7
22, 1
91, 6
94, 7
Середняки
13 678
13 822
14 280
61, 1
61, 7
62, 7
101, 1
103, 3
Кулаки
728
816
896
3, 3
3, 7
3, 9
112, 1
109, 8
Все сельское население
22 393
22 409
22 773
100, 0
100, 0
100, 0
100, 1
101, 6
Со времени введения новой экономической политики возобновился рост кулацкой прослойки в деревне. В 1927 году в ее составе насчитывалось около миллиона хозяйств. Однако важно подчеркнуть, что капиталистические элементы не смогли полностью восстановиться или хотя бы сколько-нибудь приблизиться к дореволюционному уровню.
Заметно выросла пролетарская прослойка в деревне. С 1925 по 1927 год удельный вес ее поднялся с 9, 7 до 11, 3 %. Однако процесс дифференциации крестьянства существенно отличался от дореволюционного. Коренное своеобразие его состояло в том, что середняцкие слои не сокращались, не размывались, а, напротив, с каждым годом все более и более возрастали. Количество середняцких хозяйств за два года увеличилось на 600 тыс.; в 1927 году середняки составляли
62, 7 % всех крестьян. «Размыванию» подвергалась не середняцкая, а бедняцкая группа крестьянских хозяйств. Часть пролетаризировалась, но гораздо большая часть осереднячивалась. Бедняцкие слои переживали наиболее интенсивную эволюцию. С 1925 по 1927 год удельный вес бедноты снизился с 25, 9 до 22, 1 %. Вместе с пролетарскими слоями бедняки составляли не более 35 % сельского населения.
Таким образом, процесс классового расслоения крестьянства, процесс образования в деревне буржуазии и пролетариата сталкивался с противодействующим ему процессом осереднячивания бедноты. Это было конкретное выражение объективных противоречий того времени, порождавшихся борьбой двух путей развития экономики страны - социалистического и капиталистического. Как указывалось в резолюциях XV съезда партии, «... рассматриваемый с социальноклассовой точки зрения процесс развития сельского хозяйства в данный момент характеризуется борьбой социалистических и капиталистических тенденций. Эта борьба кладет свой особый отпечаток на процесс дифференциации деревни, имеющий при наших условиях резко отличительные особенности... Эти особенности заключаются в том, что, в противоположность капиталистическому типу развития, который выражается в ослаблении (в “вымывании”) среднего крестьянства при росте крайних групп - бедноты и кулачества, - у нас, наоборот,


113
налицо имеется процесс усиления группы середняков, при некотором пока еще росте кулацкой группы за счет зажиточной части середняков и при сокращении групп бедноты, из которых некоторая часть пролетаризируется, а другая, более значительная часть, постепенно передвигается в группу середняков»110.
Осереднячивание бедноты, возрастание середняцких слоев тормозило и ограничивало рост капиталистических элементов, не позволяло кулачеству целиком подчинить себе деревню, однако не могло остановить развитие деревни по капиталистическому пути. Там еще сохранялась система капиталистической эксплуатации человека человеком, порождавшая социальные конфликты, служившая почвой для классовой борьбы. Трудящееся крестьянство на собственном опыте убеждалось, что при сохранении мелкого частнособственнического хозяйства ему из нужды и нищеты, из кулацкой кабалы не вырваться, что с системой капиталистической эксплуатации можно покончить лишь путем коренного преобразования всего социально-экономического строя деревни.
Описанный тип социально-экономического развития деревни был характерен для большей части территории страны, где еще до Великой Октябрьской социалистической революции буржуазные отношения играли определяющую роль. Такими в 1926-1927 годах были социальные отношения русского, украинского и белорусского крестьянства, земледельческого населения Закавказской Федерации, татарского, мордовского, чувашского, немецкого крестьянства в Поволжье и на Урале - по приблизительным подсчетам, около 100-105 млн человек (80-85 %) сельского населения страны.
Иную группу составляло сельское население тех национальных районов, где и после Октябрьской революции сохранились феодально-патриархальные отношения: узбекское, казахское, киргизское, таджикское и туркменское крестьянство, коренные сельские жители Дагестана, горских автономных областей Северного Кавказа, Бурят-Монгольской и Якутской автономных республик - примерно от 15 до 18 млн человек сельского населения111. Хотя уровень социально-экономического развития этих народов не был одинаков, общим для них было преобладание патриархально-феодальной системы отношений. Именно эта группа народов должна была пройти путь от феодализма к социализму, минуя капиталистическую стадию развития.
Среди среднеазиатских колоний царской России экономически наиболее развитым был Узбекистан. Производимый здесь хлопок имел широкий рынок и привлекал сюда банковский и торговый капитал. Однако и здесь капиталистические отношения еще не вытеснили феодальных, а переплелись с ними. В сельском хозяйстве Узбекистана преобладание оставалось за феодальными формами собственности и эксплуатации трудящихся масс. В общем количестве рабочей силы, эксплуатируемой в байских хлопководческих хозяйствах, от 35 до 40 % составляли наемные рабочие, 60-65 % - чайрикеры (издольщики)112. Земля в байских хозяйствах лишь частично использовалась для организации собственно крупного производства с применением наемного труда. Гораздо большая часть этой земли сдавалась в аренду чайрикерам - феодально эксплуатируемым крестьянам-издольщикам.
Октябрьская революция не сразу изменила социально-экономический строй узбекского кишлака. К этому не были еще готовы основные массы дехканства. Вплоть до аграрных преобразований второй половины 20-х годов феодально¬


114
капиталистические элементы владели значительной частью земли, основная же масса трудящихся оставалась малоземельной и даже вовсе безземельной.
По материалам земельного учета 1924/25 года, в Ташкентской области 12, 5 % хозяйств не имели земли, 18, 1 % хозяйств располагали земельным наделом до 1 десятины, 30, 3 % - от 1 до 3 десятин. В пользовании этих хозяйств находилось тогда всего 20, 1 % земельной площади. На другом же полюсе кишлака 5 % хозяйств с наделом свыше 10 десятин владели 24, 9 % земельной площади. 132 помещика имели 12 тыс. десятин, 19 880 хозяйств были без земли и с наделом до 1 десятины имелось 5, 9 тыс. хозяйств. В Ферганской области было тогда 3, 4 % безземельных хозяйств и 49, 8 % хозяйств с наделом до 1 десятины, им принадлежало всего 13, 7 % земельной площади. В то же время 2, 9 % хозяйств с наделом свыше 7 десятин удерживали в своих руках 24, 3 % земель113.
В целом по Узбекистану в руках баев находилось более 30 % всех посевных земель114. Естественно, что узбекский кишлак оставался еще бедняцким. Даже в 1927 году, когда в трех важнейших областях Узбекистана земельно-водная реформа была уже проведена, удельный вес хозяйств без рабочего скота в Узбекистане был равен 56, 3 % (тогда как по стране в целом - 31, 3 %). Свыше половины хозяйств (50, 4 %) не имело пахотного инвентаря (по стране в целом таких было
34, 1 %)115.
Кишлачная беднота, имевшая ничтожно малые наделы и вовсе не имевшая рабочего скота и пахотного инвентаря, закабалялась байско-феодальными элементами, превращалась в издольщиков, в поденщиков или в постоянных батраков. В Кокан-Кишлакской волости (Фергана) накануне земельной реформы из 1132 обследованных дехканских хозяйств 518 (т. е. 45, 8 %) были чайрикерскими, из них 76, 4 % хозяйств с посевом до 0, 5 десятины. Из хозяйств с посевом от 0, 5 до 1, 0 десятины к издольной аренде прибегало 41, 9 %116. Эти же слои кишлачного населения поставляли поденщиков (мардикеров) и батраков (кораллов).
Идеальная аренда - чайрикерство - была самой распространенной формой эксплуатации трудящихся дехкан, основным способом ведения байского хозяйства. В 481 байском хозяйстве, ликвидированном земельно-водной реформой 1925-1926 годов, трудом чайрикеров обрабатывалось 68, 2 % посевной площади, в аренду за деньги сдавалось 12, 7 %, в собственном хозяйстве оставалось 19, 1 % посевов, которые обрабатывались трудом мардикеров и кораллов. В еще большей мере к труду чайрикеров прибегали землевладельцы, жившие не в кишлаке, а в городах (95, 2 % посевной площади было у владельцев-горожан, затронутых реформой 1915-1926 годов)117.
Условия издольной аренды были чрезвычайно тяжелыми. Землевладелец - бай или торговец - предоставлял чайрикеру пашню, скот и семена за 3/5-3/4 валового сбора урожая118. При столь высокой степени эксплуатации издольщик неизбежно попадал в кабальную зависимость от владельца земли и средств производства.
Ростовщичество было распространено очень широко, опутывало большую часть чайрикерских и дехканских хозяйств. По данным обследования 888 хлопководческих хозяйств Андижанского округа в 1926 году, к ростовщическому кредиту оказались вынужденными прибегнуть 599, т. е. 67, 5 %, хозяйств. Кредиторы - чаще всего те же баи - брали от 50 до 100 % годовых. По сведениям Наркомфина Узбекской ССР, в 1926 году выплаченные бедняками-дехканами


115
проценты ростовщикам почти в 4 раза превышали причитавшуюся с них сумму сельскохозяйственного налога119.
В земледельческом хозяйстве Средней Азии до середины 20-х годов сохранялись и даже преобладали феодальные формы производственных отношений. Буржуазные приемы хозяйствования (денежная аренда, эксплуатация наемного труда) также имели место, но намного уступали феодальным, дополняя их и переплетаясь с ними. Нужно учесть еще наличие сильных пережитков родоплеменных патриархальных отношений и веками сложившихся традиций. Для дехканина-бедняка бай очень часто являлся старшим сородичем, покровителем и духовным наставником. Патриархальщина маскировала действительные отношения - отношения зверской эксплуатации. Огромную роль играло также господство реакционной идеологии ислама, пропитавшей весь быт местного населения120.
Родоплеменные устои и традиции особенно сильно опутывали жизнь кочевого скотоводческого населения Казахстана, Киргизии и Туркмении, прикрывали и подкрепляли эксплуататорский строй хозяйства. Первые аграрные преобразования Советской власти не могли еще кардинально перестроить внутренние отношения в казахском и туркменском ауле, киргизском аиле. И после Октябрьской революции здесь сохранялась крайняя неравномерность распределения средств производства; феодально-байские элементы продолжали господствовать в экономике кочевого населения.
В условиях кочевого скотоводства основное значение имела собственность на скот, определявшая экономическую состоятельность хозяйства, его реальное положение в жизни кочевого аула. Концентрация скота в руках баев была материальной основой их господства в ауле, основой сохранения феодальнопатриархальных форм эксплуатации беднейших скотоводов.
Советское государство оказывало значительную материальную поддержку беднейшим слоям сельского населения, поэтому тенденция к осереднячиванию проявилась и в развитии кочевого аула. Однако бедняцкие слои здесь абсолютно преобладали, как показывают цифры, относящиеся к Казахстану121:
Группы хозяйств, владевшие скотом (в переводе на крупный)
1924/25 год (в %)
1925/26 год (в %)
До 5 голов
75, 3
64, 5
От 5 до 20 голов
23, 5
31, 9
От 20 до 50 голов
1, 0
3, 0
Свыше 50 голов
0, 2
0, 6
Здесь беднота (хозяйства, имевшие менее 5 голов скота) составляла в 1924/25 году три четверти, а в 1925/26 году - две четверти аульного населения. Середняцкие хозяйства (от 5 до 20 голов скота), хотя их стало гораздо больше, не могли еще определять социальный облик аула. Заметно увеличилось количество байских хозяйств.
Даже к весне 1928 года, когда в Казахстане был проведен уже передел пахотных и сенокосных угодий, в ауле все еще насчитывалось 50, 1 % бедняцких хозяйств (до 5 голов скота), эксплуатируемых крупными скотоводами. В этих


116
хозяйствах тогда было всего 13, 5 % общего поголовья скота. На другом полюсе казахского аула находилось 6, 1 % хозяйств, каждое из которых имело свыше 25 голов скота. В их собственности было 33, 8 % поголовья скота122. Среди байских хозяйств немало встречалось очень крупных, имевших по 500-800 и более голов скота (в переводе на крупный).
Пастбищные угодья находились в общинном пользовании. Однако они фактически использовались в соответствии с количеством скота, имевшегося в каждом хозяйстве. Наиболее ценные угодья - пахотные земли и сенокосы, располагавшиеся в местах постоянных зимовок (кстау), - принадлежали баям, возглавлявшим так называемые хозяйственные аулы (аул-кстау). Они обрабатывались либо батраками, либо «товариществом» («уртачеством» - в земледельческих районах, главным образом на посевных землях южной части Казахстана). Это была своеобразная форма издольной аренды, когда бай и бедняк «объединялись» для совместной обработки земли: первый предоставлял семена, живой и мертвый инвентарь, второй - рабочую силу. Урожай формально делился пополам, но обычно бай завладевал большей его частью123.
Наемный труд, давно уже применявшийся баями, не был, однако, основной формой эксплуатации бедняцких слоев аула. Еще больше, чем в Узбекистане, элементы буржуазных отношений лишь дополняли старую систему феодальнопатриархальных отношений.
В хозяйстве крупного бая-полуфеодала работали 10-20 батраков и 50- 100 «консы» - полукрепостных крестьян, не имевших или почти не имевших скота, полностью зависимых от бая, постоянно с ним кочующих и на него работающих124. Хозяйства, составлявшие аул-кстау, выпасали скот совместно. Пастьба и вся работа по обслуживанию скота производились поочередно каждым хозяйством независимо от размеров принадлежавшей ему части стада. И бай, и бедняк предоставляли одинаковую рабочую силу. В результате бедняки бесплатно пасли байский скот125.
Широко распространены были и другие формы кабальной зависимости в по- лукрепостнической эксплуатации беднейшего населения, в особенности передача баями скота в пользование беднякам на условиях отработки или, наоборот, принятие баем на выпас скота бедняцких хозяйств, не имевших возможности для откочевки126. Эти и подобные им докапиталистические формы эксплуатации маскировались родоплеменными традициями. Бай являлся старшим в роде, опекуном и покровителем бедняка-вассала, обязанного своему старшему сородичу множеством повинностей, отдававшего ему свою рабочую силу за ничтожные подачки. Феодальные отработки облекались в форму «родовой помощи», «благодарности», «подарка» и другие освященные традицией обязанности.
Байство использовало традиции в своих классовых интересах, культивировало идеи «единства» всех членов рода, «общности» их интересов, всячески охраняло отжившие бытовые нормы, настойчиво боролось против перехода от кочевого образа жизни к оседлому. К середине 20-х годов жизнь основательно расшатала устои патриархальщины и родовых связей, однако они еще не были преодолены. Ликвидация феодально-патриархальной системы отношений здесь была первоочередной задачей.
Таким образом, на некоторых бывших колониальных окраинах царской России предстояло решать задачи, которые в большинстве районов страны были разрешены вместе с первыми аграрными преобразованиями. Отсталость


117
социально-экономического строя, сохранение феодальных элементов и родовых традиций, сильнейшее влияние мусульманской идеологии, специфика бытового уклада, особенно в районах кочевого скотоводства, требовали проведения таких реформ, которые создали бы условия для социалистического преобразования сельского хозяйства. Вместе с тем все эти обстоятельства обусловливали не только темпы, но и своеобразие путей перехода сельского населения к социализму.
4. Развитие сельскохозяйственного производства. Возникновение хлебозаготовительного кризиса
Освобождение крестьянства от помещичьей эксплуатации, от гнета царизма, переход в его руки земли и других средств сельскохозяйственного производства, всемерная поддержка со стороны рабочего класса и Советского государства создали благоприятные условия для развития мелкого крестьянского хозяйства. Новая экономическая политика обеспечила материальную заинтересованность крестьян в развитии своего производства, в максимальном увеличении его продукции. С первых лет мирного строительства крестьянство активно принялось за восстановление и развитие своего хозяйства. Уже в 1926 году, несмотря на значительный недостаток тягловой силы и инвентаря, несмотря на тяжелейшие последствия голода 1921 года и «недород» 1924 года, сельское хозяйство в основном было восстановлено.
Рост посевных площадей в СССР с 1922 по 1929 год127
1913
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
Всего (млн га)
105, 0
77, 7
91, 7
98, 1
104, 3
110, 3
112, 4
113, 0
118, 0
в % к предыдущему году
-
-
118, 0
106, 9
106, 3
105, 7
101, 9
100, 5
104, 4
В том числе: под зерновыми (млн га)
94, 4
66, 2
78, 6
82, 9
87, 3
93, 7
94, 7
92, 2
96, 0
в % к предыдущему году
-
-
118, 4
105, 5
105, 3
107, 3
101, 1
97, 6
104, 1
под техническими и прочими культурами (млн га)
10, 6
11, 5
13, 1
15, 2
17, 0
16, 6
17, 7
20, 8
22, 0
в % к предыдущему году
-
-
113, 9
116, 0
111, 9
97, 6
106, 9
117, 5
105, 8
Как показывают данные этой таблицы, посевные площади, сократившиеся к 1922 году более чем на четвертую часть (на 27, 3 млн га), за четыре следующих года были не только восстановлены, но и заметно расширены. К концу 1926 года в сельскохозяйственный оборот было вовлечено еще 5, 3 млн га земель, общая площадь посевов в стране достигла 110, 3 млн га - на 5, 4 % больше, чем было в 1913 году.


118
Рост посевных площадей отражал не только восстановительный процесс. Крестьяне освоили земли, изъятые в результате аграрной революции из помещичьих и значительной части кулацких хозяйств. Однако освоение новых, ранее не обрабатывавшихся земель было малодоступно мелкому крестьянскому хозяйству, так как требовало больших трудовых усилий и материальных затрат. В этом одна из причин резкого замедления роста посевных площадей в 1927— 1928 годах128.
Огромное значение для всего народного хозяйства страны имеет развитие зернового производства. Увеличение производства зерна является важнейшим условием развития других отраслей экономики, роста городов и промышленности. В то же время производству хлеба принадлежала ведущая роль в экономике деревни.
К началу реконструктивного периода восстановление зернового производства было в основном завершено. Посевные площади под зерновыми культурами в 1927 году несколько превзошли довоенный уровень. Однако уже в ходе восстановления обнаружилась некоторая замедленность темпов развития производства зерна по сравнению с темпами развития производства технических культур, что в дальнейшем неизбежно должно было сказаться и на развитии других отраслей сельского хозяйства.
Восстановление посевных площадей под зерновыми культурами сопровождалось повышением урожайности. В 1909-1913 годах средняя урожайность зерновых в России исчислялась в 6, 9 центнера с 1 га, а в 1922-1928 годах - в
7, 7 центнера с 1 га. Соответственно возросли и валовые сборы хлеба. В дореволюционной России наибольшие урожаи зерновых были получены в 1909-1913 годах. Среднегодовой сбор зерна за это пятилетие был равен 652 млн центнеров на территории СССР (в границах до 1939 года). Уже в 1925 году было получено
724, 6 млн центнеров, а среднегодовой сбор за 1925-1929 годы составил свыше
733, 3 млн центнеров, что на 12, 5 % превышало довоенный уровень129.
Рост зернового производства после освобождения крестьянства от пут помещичьей, а в значительной мере и капиталистической эксплуатации неопровержимо свидетельствует о величайшем значении Октябрьской социалистической революции для деревни. Ее благотворность крестьянство ощутило сразу. Она проявилась в экономическом подъеме крестьянских хозяйств, в повышении материального благосостояния многомиллионного сельского населения.
Однако повышение урожайности не было устойчивым вследствие зависимости мелкого крестьянского хозяйства от природных условий, в силу отсталости его материально-производственной базы и агрономической культуры. В отдельные годы сбор зерна с 1 га колебался от 6, 2 центнера (в 1924 году) до 8, 3 центнера (в 1925 году). Колебания урожайности были настолько значительными, что их влияние на валовые сборы хлеба далеко не покрывалось приростом посевных площадей.
Валовые сборы зерна по СССР за 1925-1929 годы130
1925 г.
1926 г.
1927 г.
1928 г.
1929 г.
В млн центнеров
724, 6
768, 3
723, 0
733, 2
717, 4
В % к предшествующему году
-
106, 3
94, 1
101, 4
97, 8


119
По данным за три года было бы опрометчиво делать вывод о тенденции сокращения валовых сборов после 1926 года. Несомненна, однако, неустойчивость сборов зерна, тяжело отражавшаяся на развертывании экономического строительства как в городе, так и в деревне. Сельское хозяйство не обеспечивало необходимого роста зернового производства, несмотря на то что его общий уровень по сравнению с дореволюционными временами поднялся.
Более быстрыми темпами развивалось производство технических культур. В 1923-1927 годах площадь посевов хлопка, льна, подсолнечника, конопли, сахарной свеклы, табака, махорки была восстановлена, а к 1929 году почти удвоилась. В 1929 году этими культурами было засеяно 8 462, 4 тыс. га, что составляло
191, 9 % по отношению к уровню 1913 года (4 410, 8 тыс. га)131. Быстрый рост производства технических культур являлся важнейшим прогрессивным процессом в развитии крестьянского хозяйства, свидетельствующим о некотором повышении интенсивности, об усилении его связей с промышленностью. Однако этот процесс не мог быть устойчивым, поскольку он совершался на основе мелкого единоличного хозяйства. Об этом ярко свидетельствовали трудности, проявившиеся в 1926 году, когда рост посевных площадей и валовых сборов технических культур был прерван. Валовая продукция льна в 1926 году сократилась на 10, 0 % (по волокну), подсолнечника - на 30, 5, сахарной свеклы - на 29, 8 %132.
В известной мере это было связано со снижением государственных заготовительных цен в 1926 году. Однако неверно было бы сводить причины всех трудностей только к изменениям рыночной конъюнктуры. Быстрое развитие производства таких трудоемких культур, как сахарная свекла, лен, подсолнечник, приходило в противоречие с экстенсивным характером мелкого хозяйства, с отсталостью его технической базы.
«Наступающий хозяйственный период вскрывает новые трудности как в развитии сельского хозяйства, так и в общественных отношениях в деревне», - указывалось в резолюции XV партийной конференции. - Недостаточность сельскохозяйственного инвентаря и машиноснабжения деревни служит причиной замедления хода развития сельскохозяйственного производства и может быть нажита лишь в связи с успешным развитием индустриализации. Недостаточное развитие сельскохозяйственной культуры, преобладание отсталых форм хозяйства - все это еще служит громадным препятствием для дальнейшего развития всего народного хозяйства133.
Уже в следующем году выявилась обоснованность этого прогноза. В то время как валовые сборы технических культур вновь увеличились, производство зерна из-за частичного недорода сократилось на 5, 2 %. В условиях индустриализации страны, быстрого развития промышленности и роста городов не только снижение темпов развития сельского хозяйства, но даже простое отставание их от темпов увеличения промышленного производства создавало угрозу замедления всего хода социалистического строительства.
Восстановление животноводства в СССР после окончания Гражданской войны было задержано голодом 1921 года и последовавшим за ним падежом скота. К началу 1923 года в стране осталось всего 58, 9 % скота (в переводе на крупный), т. е. почти на 27 млн голов меньше, чем было в 1916 году134.
Продуктивное животноводство восстанавливалось значительно быстрее, чем другие отрасли сельского хозяйства. Уже к середине 1925 года, т. е. в течение всего двух лет, поголовье крупного скота не только сравнялось с предреволю-


120
ционным уровнем, но и заметно перешагнуло его. К 1928 году в стране насчитывалось 30, 7 млн коров - на 18, 0 % больше, чем в 1916 году; 146, 7 млн овец и коз - на 22, 7 % больше; 26, 0 млн свиней - на 24, 4 % больше135. Валовая продукция животноводства в 1927 году превзошла довоенный уровень на 20, 7 %136.
Подъем продуктивного животноводства имел огромное народнохозяйственное значение: расширялась сырьевая база легкой промышленности, улучшалось материальное положение рабочего класса и крестьянства.
Восстановление сельского хозяйства характеризовалось ростом не только валовой продукции, но и ее товарной части. Крестьянство с каждым годом увеличивало сбыт продукции своего хозяйства в обмен на изделия промышленности. За пять лет восстановительного периода товарная масса сельскохозяйственных продуктов выросла больше, чем в 2 раза. Их стоимость по довоенным ценам в 1921/22 году исчислялась в 1 740 млн рублей, а в 1925/26 году - в 4 947 млн рублей137. В дальнейшем рыночные связи крестьянских хозяйств продолжали расширяться, при этом товарная часть продукции возрастала намного быстрее валовой. По данным Госплана, с 1923 по 1926 год производство продукции в сельском хозяйстве выросло на 36, 6 %, а товарная ее часть - на 59, 7 %138; за два следующих года - соответственно на 6, 1 и на 13, 4 %139.
Подъем сельского хозяйства и рост его товарности, как отмечала XIV конференция РКП(б), являлись важнейшими факторами процесса восстановления народного хозяйства СССР. В решениях конференции указывалось, что увеличение товарности сельского хозяйства вместе с восстановлением промышленного производства послужило основой роста покупательной способности крестьянства, расширения и укрепления хозяйственного оборота в стране, возрастания государственных доходов. Эти же черты в развитии сельского хозяйства отмечали постановления апрельского Пленума ЦК ВКП(б) в 1926 году и XV съезда партии в 1927 году140.
Рост товарной продукции сельского хозяйства являлся важнейшим объективным условием общего экономического подъема страны, в частности восстановления и развития промышленности. Однако именно в этом яснее всего выявилась ограниченность возможностей мелкого индивидуального хозяйства. Если в восстановительный период сельское хозяйство удовлетворяло потребности Советского государства в товарном хлебе, то стремительное расширение этих потребностей в связи с переходом к индустриализации страны коренным образом изменило обстановку. Обнаружился острый недостаток продуктов сельского хозяйства, прежде всего хлеба.
В результате аграрной революции крупное капиталистическое производство, бывшее до революции одним из основных поставщиков хлеба на внедеревен- ский рынок, оказалось отброшенным на второстепенные позиции. По подсчетам НК РКИ СССР, в 1925 году маломощные слои деревни поставляли на рынок около 23 % товарного хлеба, средние - около 48, зажиточные - около 17 и богатые - около 12 %141. Следовательно, зажиточно-кулацкие хозяйства давали меньше третьей части товарной продукции (около 29 %). Социалистический сектор в земледелии - колхозы и совхозы - тогда еще не получил значительного развития; в валовой продукции зерновых на его долю в 1927 году приходилось всего 2, 2 %142.
Таким образом, основная роль на хлебном рынке перешла от крупного капиталистического производства к мелкотоварному. В его природе и заключались


121
причины низкой товарности сельского хозяйства в переходный период. В хозяйстве крестьянина продукт производится, прежде всего, для удовлетворения собственных потребностей, а не специально на рынок. В сферу товарооборота попадает лишь избыточная часть продукта, сравнительно незначительная из-за низкой производительности труда.
После Великой Октябрьской революции потребительский характер мелкого крестьянского хозяйства выявился вполне отчетливо. «В крестьянской стране, - как указывал В. И. Ленин, - первыми выиграли, больше всего выиграли, сразу выиграли от диктатуры пролетариата крестьяне вообще. Крестьянин голодал в России при помещиках и капиталистах. Крестьянин никогда еще, в течение долгих веков нашей истории, не имел возможности работать на себя: он голодал, отдавая сотни миллионов пудов хлеба капиталистам, в города и за границу. Впервые при диктатуре пролетариата крестьянин работал на себя и питался лучше горожанина. Впервые крестьянин увидал свободу на деле: свободу есть свой хлеб, свободу от голода»143.
Сельское население стало больше потреблять хлеба и других продуктов, но не столько за счет увеличения его производства, сколько за счет сокращения той части, которая раньше поступала на рынок. Неспособность мелкого крестьянского хозяйства обеспечить необходимые темпы роста товарной продукции, в особенности зерна, со всей остротой проявилась, как только началась индустриализация страны. По мере того как расширялось промышленное строительство, увеличивалось население городов. Из сел в города на постоянное жительство на территорию РСФСР, УССР и БССР в 1925 году переселилось 785, 9 тыс. человек, а в 1926 году - 894, 5 тыс. По стране в целом прирост городского населения за счет сельского в 1928 году составил 1 062 тыс., а в 1929 году - 1 392 тыс. человек144. Вследствие этого быстро возрастал рыночный спрос на хлеб. В 1925/26 хозяйственном году на снабжение населения, армии и промышленности, а также на снабжение крестьян семенами было реализовано из плановых ресурсов 62, 8 млн центнеров зерна, а в 1926/27 году - 78, 9 млн центнеров, т. е. на 25 % больше145.
Не удивительно, что даже небольшое снижение валового сбора зерна в 1927 году должно было чувствительно сказаться на снабжении городского населения, промышленности, армии.
Объективные трудности развития зернового производства были в громадной степени усилены кулачеством, пытавшимся взвинтить цены на хлеб.
В первые годы нэпа, когда государственные и кооперативные организации еще не овладели в достаточной мере хлебным рынком и его развитие сильно зависело от действия стихийных сил, возрастание цен к концу заготовительного года было весьма значительным. В 1924/25 году весенние цены за центнер ржи были на 4 рубля 21 копейку выше осенних, за центнер пшеницы - на 5 рублей 13 копеек, за центнер овса - на 4 рубля 40 копеек146. Зажиточная верхушка деревни сознательно играла на повышении цен, придерживая хлеб в период наиболее интенсивных заготовок - в осенние месяцы. Как правило, бедняцкие хозяйства в массе своей сдавали хлеб в первые месяцы заготовок (август-сентябрь), середняк оттягивал сдачу на октябрь-декабрь, а кулак реализовал свои запасы только в январе-марте, наживаясь на возросших ценах, закабаляя бедноту, у которой своего хлеба до нового урожая не хватало.
Советское государство, защищая интересы рабочего класса и беднейшего крестьянства, ограничивая кулацкое накопление, шаг за шагом добивалось ста¬


122
бильности цен на хлебном рынке и в 1926/27 году одержало в этом отношении крупную победу. Разрыв между осенними и весенними ценами в этом году практически отсутствовал, цены за центнер ржи повысились лишь на 6 копеек, за центнер овса - на 30 копеек147.
1926/27 хозяйственный год был наиболее благоприятным в развитии хлебозаготовок после Октябрьской революции. По сравнению с предыдущим годом организованные заготовки возросли на 30, 6 % и достигли наибольшей для того времени цифры - 116, 4 млн центнеров148.
Иная обстановка сложилась во второй половине 1927 года. Благодаря хорошему урожаю технических культур при высокой рыночной конъюнктуре зажиточные слои деревни и значительная часть середняков смогли покрыть свои денежные расходы за счет реализации сырьевых культур и продуктов животноводства. В 1927/28 году заготовки масличных семян, например, выросли на
71, 4 %, тогда как в 1926/27 году они сократились по сравнению с предыдущим годом на 37, 7 %. Заготовки мяса и скота в 1926/27 году увеличились на 32, 6 %, а в 1927/28 - на 76, 2 %, заготовки яиц - соответственно на 2, 9 и 24, 5 % и т. д. 149
В то же время обострилась диспропорция между предложением промышленных товаров и платежеспособным спросом деревни. Масса промышленных товаров, направляемая Советским государством на деревенский рынок, возрастала из года в год. Однако политика снижения цен на них привела к тому, что в 1927/28 году их рыночная стоимость не увеличилась. Одновременно повысились цены на продукты технических культур и животноводства, значительно увеличились заработки на отхожих промыслах, что было связано с резким расширением промышленного строительства. Это привело к весьма заметному возрастанию покупательной способности деревни, которое не было сбалансировано ни соответствующим увеличением товарного предложения, ни повышением налогового обложения зажиточных слоев деревни и неземледельческих доходов крестьянства. Таковы были условия, понизившие стимулы к реализации хлебных излишков. За счет сократившейся продажи хлеба поднялось производственнонатуральное потребление его внутри деревни, усилилось образование хлебных запасов. «Эта экономическая обстановка, - указывалось в резолюциях апрельского объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 1928 года, - неразрывно была связана со своим социально-классовым выражением. В связи с дальнейшим расслоением деревни она дала возможность кулачеству, удельный хозяйственный вес которого возрос, хотя и не находится у него в руках, использовать свои позиции на рынке и оказать вместе с частником довольно значительное влияние на всю рыночную конъюнктуру»150.
Особенно показательно, что трудности хлебозаготовок проявились не сразу. До октября 1927 года, пока хлебные излишки сдавались государству главным образом бедняцкими и маломощными середняцкими хозяйствами, заготовки шли даже лучше, чем в предшествующем году. За июль-сентябрь 1926 года было заготовлено в централизованном порядке 24, 2 млн центнеров хлеба, а за июль-сентябрь 1927 года - 26, 7 млн центнеров. Снижение началось с октября 1927 года, когда было заготовлено 10, 7 млн центнеров хлеба - на 4, 7 млн центнеров меньше, чем в октябре 1926 года. В ноябре 1927 года заготовки сократились до 6, 9 млн центнеров, более чем вдвое по сравнению с ноябрем 1926 года (15, 6 млн центнеров). В декабре они остались на том же уровне, составив 6, 9 млн центнеров (в декабре 1926 года было заготовлено 15, 0 млн центнеров)151.


123
К 1 января 1928 года было заготовлено всего 51, 3 млн центнеров хлеба, тогда как за первую половину предшествующего заготовительного года из нового урожая в государственных закромах было уже 70, 2 млн центнеров. Таким образом, дефицит составил 18, 9 млн центнеров. Это привело к перебоям в снабжении населения и промышленности. Действительный дефицит хлеба был намного больше, так как потребности города в хлебе за 1927/28 год сильно увеличились.
Определяя общее хозяйственное положение страны в связи с итогами хлебозаготовок в 1928 году, июльский Пленум ЦК партии вскрыл причины отставания сельского хозяйства от промышленности, показал, что именно в этом заключалась основная трудность в продвижении к социализму. «... Крайне низкий уровень сельского хозяйства, особенно его зерновой отрасли, при неизбежности быстрого темпа развития социалистической промышленности, диктуемого всей внутренней и внешней обстановкой, - говорилось в его решении, - таит в себе опасность разрыва между социалистическим городом и мелкокрестьянской деревней, стало быть, опасность нарушения основного условия социалистического преобразования всего народного хозяйства»152.
Организованная кулаками «хлебная стачка» придала возникшему разрыву между потребностями страны в хлебе и его производством особенно острый характер. Несоответствие между темпами развития зернового производства и роста промышленности и неземледельческого населения ставило под угрозу индустриализацию страны. «Сельское хозяйство, - говорилось в решении ноябрьского Пленума ЦК 1928 года, - есть база промышленности, и его рост есть рост продовольственной и сырьевой базы индустриализации. Длительный рост индустрии становится объективной невозможностью без соответственного роста сельского хозяйства»153.
В 1927/28 году, несмотря на применение чрезвычайных мер, государство заготовило 110, 3 млн центнеров хлеба, т. е. на 5, 3 % меньше, чем в 1926/27 году154. Правда, в 1927/28 году государство еще смогло увеличить объем планового снабжения хлебом населения, армии и промышленности. Всего из плановых хлебных ресурсов на внутреннем рынке было реализовано за этот год 101, 7 млн центнеров (против 78, 9 млн за 1926/27 год). Однако чтобы обеспечить столь значительный рост внутреннего потребления, пришлось резко сократить экспорт хлеба (с 24, 9 млн центнеров в 1926/27 году до 4, 3 млн центнеров в 1927/28 году) и переходящие запасы (с 10, 1 млн до 6, 7 млн центнеров)155.
Новое снижение заготовок хлеба в 1928/29 году тяжело отразилось на экономическом положении страны. Из заготовленных 107, 9 млн центнеров на снабжение населения (без армии, промышленности и семенного фонда) было реализовано 80, 3 млн центнеров против 89, 7 млн в 1927/28 году. Экспорт сократился до 0, 8 млн центнеров156.
Кулачество и спекулятивные элементы, используя заготовительные трудности, взвинчивали цены на хлеб на свободном рынке. За 1927/28-1928/29 годы они повсеместно выросли в 4-6 раз, а местами и больше157. Продовольственные трудности заставили Советское государство переходить к нормированному снабжению городского населения. К началу 1930 года карточная система была введена уже во всей стране.
Перед советским рабочим классом и его Коммунистической партией во весь рост встала задача «подтянуть» сельское хозяйство до уровня, обеспечивающего удовлетворение растущих потребностей страны в продовольствии и сырье.


124
Нужно было создать крупное производство, оснащенное по последнему слову техники, способное намного увеличить производительность труда и товарность в сельском хозяйстве.
Опасность чрезмерного отставания сельскохозяйственного производства от быстрого роста потребностей страны в хлебе и сырье настоятельно требовала ускорения темпов перевода сельского хозяйства на новую материально- техническую базу, толкала деревню на путь коллективизации, на путь замены старых, буржуазных производственных отношений новыми, социалистическими.
Примечания
1 Народное хозяйство СССР в 1961 году. М., 1962. С. 7. Здесь и далее статистические данные, относящиеся к дореволюционному времени, приводятся в исчислениях для территории СССР в границах до 1939 года.
2 Сведения о размерах крестьянских селений различных районов страны, приводимые здесь и ниже, взяты из следующих источников: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. М., 1929. С. 24-25; Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XVII. Союз Советских Социалистических Республик. М., 1929. С. 2-3, 6-7.
3 В 20-х годах наряду с дореволюционным административно-территориальным делением (волость - уезд - губерния) и складывавшимся вновь (район - округ - область или край) существовало деление советской территории на крупные экономические районы. Народно-хозяйственное планирование, учет и отчетность осуществлялись главным образом применительно к этим районам. Однако их границы менялись и не успели прочно сложиться. Здесь мы называем районы в границах, принятых в изучаемое время: Северный район (Архангельская, Вологодская и Северо-Двинская губернии, Коми АО); Северо-Западный (Ленинградская, Псковская, Новгородская, Череповецкая и Мурманская губернии, Карельская АССР); Западный (Смоленская и Брянская губернии); Центрально-Промышленный (Московская, Владимирская, Ивановская, Костромская, Ярославская, Нижегородская, Рязанская, Тульская и Тверская губернии); Центральночерноземная область (Орловская, Тамбовская, Курская и Воронежская губернии), иногда объединявшаяся с Рязанской и Тульской губерниями и получавшая в этом случае наименование Центрально-Земледельческого района; Вятский район (Вятская губерния, Вотская и Марийская АО, в ряде случаев Чувашская АССР); Татарская АССР; Урал; Башкирская АССР; Среднее Поволжье (Самарская, Ульяновская, Пензенская и Оренбургская губернии, Мордовская АССР, в ряде случаев Татарская и Чувашская АССР); Нижнее Поволжье (Саратовская, Сталинградская, Астраханская губернии, АССР немцев Поволжья, Калмыцкая АО); Северный Кавказ (включая автономные области Адыгейскую, Черкесскую, Карачаевскую, Кабардино-Балкарскую, Северо-Осетинскую, Ингушскую и Чеченскую); Дагестан; Крым; Казахстан; Сибирский край; Бурят-Монголия; Якутия; Дальневосточный край; Белорусская ССР; Украинская ССР (с подразделением на Полесье, Правобережье, Левобережье и Степь); Закавказье (Азербайджан, Грузия и Армения - ЗСФСР); Средняя Азия (Узбекистан, Туркмения, Таджикистан, Киргизия).
4 См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. С. 46-51, 65-79; Т. XVII. С. 18- 25, 38-41. Ввиду того, что при переписи 1926 года выяснялась народность (в смысле племенного происхождения), а не национальность, мелкие этнические группы одной национальности в дальнейшем изложении нами не выделяются (основания группировки см.: Данилов В. П. Сельское население Союза ССР накануне коллективизации // Исторические записки. Т. 74. 1963. С. 72-75).
5 Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. Союз Советских Социалистических Республик. М., 1930. С. 2-3.


125
6 Для сравнения приведем соответствующие исчисления по данным переписи 1959 года. Из 208, 8 млн человек населения страны непосредственно в сельскохозяйственном производстве трудились 38, 4 млн человек. Кроме того, 9, 9 млн человек - членов семей колхозников, рабочих и служащих - были заняты в личном подсобном хозяйстве (см.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. СССР. М., 1962. С. 96, 104). В наше время каждый работник сельского хозяйства «кормит» кроме себя еще 4, 4 человека, а с учетом занятых в личном подсобном хозяйстве - 3, 3 человека. Если же учесть различие в уровне производительности труда и общественном и личном подсобном хозяйстве, то исчисляемый показатель будет равен примерно 4 человекам на одного работника в сельском хозяйстве. Было бы, однако, неверно считать, что производительность труда в советском сельском хозяйстве выросла только в 2, 5 раза, поскольку этот показатель не отражает ни громадного облегчения труда, ни сокращения времени, затрачиваемого на сельскохозяйственные работы.
7 Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 2-3.
8 Достижения Советской власти за 40 лет в цифрах. Статистический сборник. М., 1957. С. 24.
9 Там же.
10 См.: Анфимов А. М. О долге крестьянства России Крестьянскому поземельному банку // Вопросы истории. 1955. № 1. С. 111-112.
11 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 326.
12 СССР за 15 лет. Статистические материалы по народному хозяйству. [М. ], 1932. С. 126.
13 Термин «аграрная революция» употребляется нами для обозначения той перестройки поземельных отношений в СССР, которая была осуществлена в результате национализации земли, ликвидации помещичьего и капиталистического землевладения и передачи земель в бесплатное и бессрочное пользование крестьянства.
14 См.: Основные элементы сельскохозяйственного производства СССР. 1916 и 1923— 1927 гг. М., 1930. С. 2-3.
15 См.: К вопросу об очередных задачах работы в деревне. Материалы к XV съезду ВКП(б). М.; Л., 1927. С. 108.
16 См.: Основные элементы сельскохозяйственного производства СССР... С. 2-3; Социалистическое строительство СССР. Статистический ежегодник. М., 1934. С. 176-177.
17 См. там же.
18 Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917-1954 (далее - СДЗЗ). М., 1954. С. 157, 159, 164.
19 См.: Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927. М., 1927. С. 120— 121.
20 См.: Статистический ежегодник 1922 и 1923 гг. Вып. 1. М., 1924. С. 179-180.
21 См.: Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 5. Организация территории. Землеустройство. Переселение. Мелиорация и сельское строительство. М.: Госземимущество, 1929. С. 6-9.
22 См. там же.
23 Там же. С. 10-12.
24 Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и государственного управления СССР (далее - ЦГАОР). Ф. 4085. Оп. 9. Д. 195. Л. 3.
25 Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 5. С. 12; ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 525. Л. 136.
26 Отчет Народного комиссариата земледелия РСФСР за 1924-1925 год. М., 1926. С. 112; Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 5. С. 6-9, 11-12, 16.
27 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 1. Л. 25; Д. 526. Л. 6-7.


126
28 Центральный государственный архив народного хозяйства СССР (далее - ЦГАНХ). Ф. 3983. Оп. 1. Д. 45. Л. 162-165.
29 ЦГАОР. Ф. 478. Он. 59. Д. 559. Л. 4, 5, 47, 54, 86, 92, 104, 111, 118; Ф. 4085. Он. 9. Д. 170. Л. 56-58, 69-71, 104-108, 180-182; Д. 306. Л. 2, 12, 35-38 и др.
30 См.: Итоги десятилетия Советской власти в цифрах... С. 120-121.
31 См. там же.
32 Сборник статистических сведений по Союзу ССР. 1918-1923. М., 1924. С. 98.
33 См.: История Белорусской ССР. Т. II. Минск, 1961. С. 204-205.
34 ЦГАНХ. Ф. 3316. Он. 20. Д. 939. Л. 31-35, 81-83, 113.
35 См.: Сборник статистических сведений по Союзу ССР. 1918-1923. С. 98.
36 Общинное (пайкальное) землепользование с периодическими переделами существовало только в наиболее отсталых районах бывшего Бухарского ханства (Сурхан- Дарья и Кашка-Дарья), где сохранились сильные пережитки родоплеменного строя. Земля делилась здесь по группам дворов (пайкалам). В пайкалах фактически распоряжались землей владельцы средств производства, используя остальных членов в качестве батраков и издольщиков // ЦГАОР. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 939. Л. 58.
37 Отчет по проведению земельно-водной реформы в областях Самаркандской, Ферганской и Ташкентской УзССР. [Ташкент, 1928]. С. 7-8, 35.
38 Весь СССР. Экономический, финансовый, политический и административный справочник. М.; Л., 1926. С. 1171, 1190.
39 См.: Карп Б. Б. Опыт обследования натуральной ирригационной повинности в Туркестанской ССР. Ташкент, 1925.
40 См.: Семевский Б. Я. Экономика кочевого хозяйства Казахстана в начале реконструктивного периода // Известия Всесоюзного географического общества. Т. LXXIII. Вып. 1. М.; Л., 1941. С. 111.
41 См.: Турсунбаев А. Б. Некоторые вопросы истории коллективизации сельского хозяйства в Казахстане // Материалы объединенной научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана эпохи социализма. Алма-Ата, 1958. С. 317.
42 См.: Семевский Б. Я. Указ. соч. // Известия Всесоюзного географического общества. Т. LXXIII. Вып. 1. С. 99.
43 См. там же. С. 111.
44 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 167.
45 Животноводство СССР за 1916-1938 гг. Статистический сборник. М.; Л., 1940. С. 4.
46 Основные элементы сельскохозяйственного производства СССР... С. 92, 94.
47 См. там же. С. 94, 96, 98, 100, 102.
48 Съезды Советов Союза ССР, союзных и автономных советских социалистических республик. Сборник документов: в 3 т. 1917-1936 гг. Т. III, 1922-1936 гг. М., 1960. С. 86.
49 См.: Животноводство СССР за 1916-1938 гг. С. 4.
50 По данным общей переписи сельскохозяйственного инвентаря 1910 года, на территории России, вошедшей после Октябрьской революции в РСФСР, насчитывалось 11 659, 4 тыс. пахотных орудий, в том числе 6 894, 6 тыс. сох и косуль, 1575, 7 деревянных плугов и только 3 189, 1 тыс. железных плугов и других более совершенных орудий. Среди пахотного инвентаря на долю примитивных орудий приходилось 72, 6 % (на территории СССР - 65, 8 %). Особенно плохо было с обеспечением машинным инвентарем. Посев, уборка и обмолот урожая были механизированы в самой ничтожной степени: имелось всего 180, 5 тыс. сеялок, 529, 8 тыс. жаток, 322, 7 тыс. конных и паровых молотилок,
168, 6 тыс. сенокосилок //Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957. С. 404-405.
51 Собрание узаконений и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства РСФСР (далее - СУ). 1921. № 28. Ст. 157.
52 См.: Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 12, 30-31; Данилов В. П. Указ. соч. С. 130-137, 409.


127
53 Основные элементы сельскохозяйственного производства СССР... С. 12.
54 См.: Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 6-А. С. -х. машино- и трактороснабжение. М., 1930. С. 8.
55 Основные элементы сельскохозяйственного производства СССР... С. 12-43.
56 См. там же. С. 12-13.
57 См. там же. С. 2, 8, 10.
58 См. там же. С. 10-11.
59 См.: Джамалов О. Б. Об особенностях социально-экономических условий коллективизации в Узбекистане // Материалы объединенной научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана эпохи социализма. С. 304.
60 Отчет по проведению земельно-водной реформы в областях Самаркандской, Ферганской и Ташкентской УзССР. С. 37.
61 См.: СССР. Год работы правительства. (Материалы к отчету за 1927/28 г. ). М., 1929. С. 219; СССР. Год работы правительства. (Материалы к отчету за 1928/29 г. ). М., 1930. С. 202; Сельскохозяйственная газета. 1929. 3 марта.
62 См.: Калинин М. И. Избр. произведения. Т. 2. 1926-1932 гг. М., 1960. С. 308.
63 См. там же. С. 309.
64 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 230.
65 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 218.
66 См. там же. Т. 37. С. 322.
67 Там же. Т. 39. С. 272.
68 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 44.
69 Групповые итоги сельскохозяйственной переписи 1920 года (по губерниям и районам). М., 1926. С. 309, 310.
70 Статистический ежегодник. 1922 и 1923 гг. Вып. 1. С. 172.
71 ЦГАНХ. Ф. 3983. Oп. 1. Д. 45. Л. 263; ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Л. 569, 62, 158-159; Статистический ежегодник. 1924 г. Вып. 1. М., 1926. С. 124-125.
72 Статистический ежегодник. 1922 и 1923 гг. Вып. 1. С. 172-173; ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 569 а. Л. 62, 158-159.
73 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. Сборник статистических сведений к XVI Всесоюзной партконференции. М., 1929. С. 155.
74 Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 1. Основные проблемы перспективного плана развития сельского хозяйства. М., 1929. С. 33.
75 Таблица рассчитана по данным статистического сборника «Сельское хозяйство СССР. 1925-1928». С. 154-155.
76 Таблица рассчитана по данным статистического сборника «Сельское хозяйство СССР. 1925-1928». С. 154-155, 162-163. В состав средств производства включены: скот, птица, пчелы, сельскохозяйственный и транспортный инвентарь, хозяйственные постройки.
77 КПСС в резолюциях... Ч. 1. С. 747-748.
78 См.: Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 110-111, 114-117.
79 Там же. С. 110-111.
80 См.: Машинно-тракторные станции к XVI партсъезду. Опыт изучения машинно- тракторных станций в социально-экономическом, организационно-производственном и техническом отношениях. М.; Л., 1930. С. 189.
81 Хрящева А. И. Группы и классы в крестьянстве. М., 1926. С. 50.
82 См.: Касторский В. Ф. Основные вопросы экономики машиноиспользования в сельском хозяйстве. М., 1939. С. 62-63.
83 См.: Воронов И. Эффект обработки крестьянами пашни своим инвентарем и наемным // На аграрном фронте. М., 1926. № 2. С. 104-114.


128
84 См.: Азизян А. К. Аренда земли и борьба с кулаком. Изд. 2-е. М.; Л., 1929. С. 33, 34; Материалы по перспективному плану развития сельского и лестного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 1. С. 44.
85 См.: Итоги десятилетия Советской власти в цифрах... С. 144-155.
86 Сельскохозяйственная газета. 1929. 8 июня.
87 См.: Итоги десятилетия Советской власти в цифрах... С. 144-155.
88 Сельскохозяйственная газета. 1929. 8 июня.
89 См.: Итоги десятилетия Советской власти в цифрах... С. 152-153.
90 См. там же. С. 144-157.
91 См. там же.
92 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 60, 68-69.
93 См.: Доклад Комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения отдельных социальных групп населения СССР в 1924-1925 и 1925-1926 гг. М., 1927. С. 30; Тяжесть обложения в СССР. (Социальный состав, доходы и налоговые платежи населения Союза ССР в 1924/25, 1925/26, 1926/27 годах). Доклад Комиссии Совета Народных Комиссаров Союза ССР по изучению тяжести обложения населения Союза. М., 1929. С. 74-75.
94 Батрачество и пастушество в СССР. М., 1929. С. 122-123.
95 Доклад Комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения отдельных социальных групп населения СССР в 1924-1925 и 1925-1926 гг. С. 74-75.
96 См.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. Статистические сведения по сельскому хозяйству за 1927-1930 гг. Изд. 2-е. М.; Л., 1931. С. 134.
97 Статистический справочник СССР за 1928 г. М., 1929. С. 559.
98 См.: Сельскохозяйственная газета. 1929. 25 сент.
99 ЦГАОР. Ф. 5674. Оп. 6. Д. 746. Л. 94.
100 До 1930 года включительно в нашей стране хозяйственный год не совпадал с календарным и охватывал время с 1 октября одного года по 30 сентября следующего.
101 См.: Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 362-363.
102 См.: Материалы о состоянии частного капитала в народном хозяйстве СССР и мерах по его вытеснению в 1926/27 гг. // Материалы по истории СССР. Вып. VII. М., 1959. С. 121, 123, 129-132.
103 См.: Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 118-119. Нужно иметь в виду, что в условиях мелкого крестьянского хозяйства кредитование сплошь и рядом выливалось в ростовщичество, преследуемое советским законом и потому всячески скрываемое. Естественно, что данные, характеризующие кредитные отношения в деревне, очень неполны и преуменьшают их действительные масштабы в большей мере, чем данные по многим другим вопросам.
104 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 38-39.
105 Кооперативная деревня. 1928. 7 мая.
106 Сельскохозяйственная газета. 1929. 6 июня.
107 Там же. 25 сент.
108 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 38-39.
109 Тяжесть обложения в СССР... С. 74-75. Следует отметить, что в настоящей таблице учтено только «Самодеятельное» население, имевшее главным источником средств существования сельское хозяйство. Если же учесть и тех, кто был занят главным образом в кустарных промыслах, торговле и других отраслях деревенской экономики, то общее число «самодеятельных» превысит 25 млн человек. В особенности заметно возрастают при этом пролетарская и капиталистическая группы, в частности, удельный вес кулацких хозяйств возрастает примерно до 4-4, 5 %.
110 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 473.
111 По уровню социально-экономического развития следует особо выделить малые народы Севера, Сибири и Дальнего Востока, сохранявшие еще основные устои родового


129
строя, - хакасы, эвенки, чукчи, коряки, ненцы и т. п. В составе этой группы народов насчитывалось всего около 240-250 тыс. человек.
112 См.: Джамалов О. Б. Указ. соч. // Материалы объединенной научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана эпохи социализма. С. 303.
113 См.: Отчет по проведению земельно-водной реформы в областях Самаркандской, Ферганской и Ташкентской УзССР. С. 22, 24.
114 См.: Резолюции и решения съездов Коммунистической партии Узбекистана. Ташкент, 1957. С. 77.
115 См.: Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 154.
116 См.: Давыдов А. Кокан-Кишлакская волость перед земельной реформой. [Ташкент], 1926. С. 96.
117 См.: Отчет по проведению земельно-водной реформы в областях Самаркандской, Ферганской и Ташкентской УзССР. С. 35, 49.
118 ЦГАОР. Ф. 3316. Оп. 21. Д. 101. Л. 109-110.
119 См.: Джамалов О. Б. Указ. соч. // Материалы объединенной научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана эпохи социализма. С. 309-310. Приведенные данные в равной мере характерны и для земледельческого хозяйства коренного населения Таджикистана, Туркмении, южной части Киргизии. В земледельческих районах юга Киргизии вплоть до реформы 1927-1928 годов 30-40 % дехкан не имели земли, издольная аренда (чайрикерство) была почти единственным видом земельной аренды (см.: Шерстобитов В. П. Социально-экономические отношения в аиле, кишлаке и деревне Киргизии до коллективизации сельского хозяйства // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии, состоявшейся 18-21 апреля 1961 г. в Москве. С. 91, 95).
120 См.: Аминова Р. X. Аграрная политика Советской власти в Узбекистане (1917— 1927 гг. ) // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии, состоявшейся 18-21 апреля 1961 г. в Москве. С. 99.
121 Материалы к отчету Центрального Исполнительного Комитета Казахской Автономной Социалистической Республики 3-й сессии ВЦИК 13-го созыва. Кзыл-Орда, 1928. С. 18. За голову крупного скота принимались одна рабочая лошадь или корова, бык, рабочий вол, верблюд, две нетели, два бычка, четыре жеребенка в возрасте до одного года, десять овец взрослых, десять коз и т. п. (см.: Дахшлейгер Г. Ф. О характере социально-экономических преобразований в казахском ауле (1921-1928 гг. ) // История СССР. 1961, №6. С. 17-18).
122 См.: Кучкин А. П. Советизация казахского аула. 1926-1929 гг. М., 1962. С. 251-252. Данные за 1928 год не вполне сопоставимы с данными приведенной выше таблицы.
123 См.: Семевский Б. Н. Указ. соч. // Известия Всесоюзного географического общества. Т. LXXIII. Вып. 1. С. 105.
124 См.: Народное хозяйство Казахстана. 1928. № 8. С. 128.
125 См.: Семевский Б. Н. Указ. соч. // Известия Всесоюзного географического общества. Т. LXXIII. Вып. 1. С. 105.
126 См. там же. С. 105-107; Дахшлейгер Г. Ф. Указ. соч. // История СССР. 1961. № 6. С. 23-24.
127 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 176-177.
128 Большое значение имели также особенно тяжелые погодные условия 1928 и 1929 годов. По данным ЦСУ, из-за неблагоприятной зимы в 1928 году погибло 16, 5 % озимых посевов, в 1929 году - 13, 3 %. Пересев погибших озимых яровыми частично искупал потери. По данным Госплана СССР, в 1928 году продуктивная площадь была меньше площади засева на 2, 4 %, а в 1929 году - на 2, 0 % // ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 33. Л. 23, 180; Д. 2653. Л. 204.
129 См.: Сельское хозяйство СССР. 1960. С. 196; Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 203.
130 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 203.


130
131 См. там же. С. 176-177.
132 См. там же. С. 203, 211.
133 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 299.
134 См.: Основные элементы сельскохозяйственного производства... С. 90-91.
135 См.: Животноводство СССР за 1916-1938 гг. С. 4.
136 См.: Торговля РСФСР (1925-1928). Л., 1929. С. 12.
137 См.: Социалистическое строительство в сельском хозяйстве к десятилетию Октября. Вып. 16. М., 1927. С. 8.
138 ЦГАОР. Ф. 4106. Оп. 2. Д. 130. Л. 70.
139 См.: Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 288-289.
140 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 145, 158, 262, 437.
141 См.: Яковлев Я. А. Об ошибках хлебофуражного баланса ЦСУ и его истолкователей. М., 1926. С. 61, 84.
142 См.: Социалистическое строительство СССР. М., 1936. С. 342-343.
143 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 276.
144 См.: Социалистическое строительство СССР. 1936. С. 545; Контрольные цифры народного хозяйства СССР на 1927/28 год. М., 1928. С. 215.
145 См.: 10 лет на хлебном фронте [1922-1932]. Хлебопродукт - Союзхлеб. Сб. ст. М.; Л., 1932. С. 31; ср.: СССР. Год работы правительства. 1929. С. 251.
146 См.: 10 лет на хлебном фронте... С. 9.
147 Там же.
148 См.: СССР за 15 лет. С. 267; Товарооборот за годы реконструктивного периода. М., 1932. С. 72.
149 См.: СССР за 15 лет. С. 268, 273, 274.
150 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 493.
151 См.: Показатели конъюнктуры народного хозяйства СССР за 1923/24-1928/29 гг. М., 1930. Табл. 61; 10 лет на хлебном фронте... С. 10. Здесь приведены данные о централизованных заготовках, которые несколько меньше общего объема государственных заготовок хлеба.
152 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 512.
153 Там же. С. 530.
154 См.: СССР за 15 лет. С. 267; Товарооборот за годы реконструктивного периода. С. 72.
155 См.: 10 лет на хлебном фронте... С. 31-32.
156 См.: СССР за 15 лет. С. 267; 10 лет на хлебном фронте... С. 32, 35.
157 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 33. Л. 246-247.


Глава II
ПРЕДПОСЫЛКИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ПРЕОБРАЗОВАНИЯ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА
1. Переход к социалистической реконструкции народного хозяйства. Курс на коллективизацию крестьянства
К середине 20-х годов хозяйственная разруха, причиненная Гражданской войной и интервенцией империалистических государств, была преодолена; производственные силы как сельского хозяйства, так и промышленности восстановлены. Возникла объективная необходимость перехода к социалистической реконструкции народного хозяйства страны.
Задачи дальнейшего экономического строительства были разработаны в решениях XIV съезда Коммунистической партии. В острой идейной борьбе с троцкистско-зиновьевской оппозицией, не верившей в возможность победы социализма в одной стране, Коммунистическая партия отстояла ленинский план построения социалистического общества. «Борьба за победу социалистического строительства в СССР является основной задачей нашей партии»1, - постановил съезд.
Партия приняла курс на всемерное развертывание тяжелой индустрии как главного звена в создании материально-технической базы нового общественного строя. Политика индустриализации была обусловлена объективной необходимостью ликвидации экономической отсталости страны и преобразования всего народного хозяйства на социалистический лад. Высокоразвитая промышленность, и прежде всего тяжелая, непосредственно производящая и совершенствующая технику для всех отраслей народного хозяйства, должна была поднять производительные силы общества до уровня, обеспечивающего победу социалистического способа производства над капиталистическим.
Одной из труднейших задач строительства социализма являлось обобществление мелких крестьянских хозяйств. Решение этой задачи также зависело от способности промышленности перевооружить сельское хозяйство. Как указывал В. И. Ленин, «единственной материальной основой социализма может быть крупная машинная промышленность, способная реорганизовать и земледелие»2.
В период напряженной борьбы между элементами социализма и капитализма задача укрепления диктатуры пролетариата ставилась особенно остро. Для того чтобы увеличить свои кадры и силы, рабочий класс должен был развить прежде всего тяжелую промышленность. Руководящая роль рабочего класса по отношению к крестьянству в хозяйственном строительстве могла осуществляться лишь на основе ведущей роли социалистической промышленности в экономике всей страны.


132
В соответствии с задачами построения социализма партия приняла курс на всемерное развертывание тяжелой индустрии. Решения XIV съезда Коммунистической партии обязывали Центральный Комитет «... вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую машины и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства, а представлял собой самостоятельную экономическую единицу, строящуюся по-социалистически и способную, благодаря своему экономическому росту, служить могучим средством революционизирования рабочих всех стран и угнетенных народов колоний и полуколоний... »3
Это была в высшей степени сложная и трудная задача. Чтобы достигнуть уровня передовых капиталистических стран того времени, нужно было увеличить промышленное производство в 8-10 раз. Капиталистические страны на подобное расширение промышленности затрачивали не менее 50-70 лет. Советский Союз не располагал такими сроками, завоеванная им мирная передышка могла быть в любой момент прервана империалистической агрессией. Провокационный налет на «Аркос» в Лондоне и заявление английского правительства о разрыве дипломатических и торговых отношений с СССР в мае 1927 года, убийство 7 июня в Варшаве советского посла Войкова, налеты на советские дипломатические и торговые представительства в Берлине, Пекине, Шанхае, Тяньцзине, Кантоне, военные угрозы, и не только угрозы, но и организованное империалистами в 1929 году нападение белокитайских войск на КВЖД и дальневосточные границы СССР - все это свидетельствовало о напряженности внешнеполитического положения страны.
Внутренняя обстановка также настоятельно требовала высоких темпов развития индустрии. Советское государство в те годы опиралось на различные по своей природе социально-экономические уклады - крупную социалистическую промышленность и технически отсталое мелкотоварное крестьянское хозяйство. В деревне сохранялось кулачество - последний, но и самый многочисленный эксплуататорский класс, ожесточенно боровшийся против социализма. Реорганизация на социалистических началах и техническое перевооружение сельского хозяйства должны были поднять производительность крестьянского труда, навсегда закрыть источники возрождения капитализма, обеспечить переход основной массы населения к новым формам общественно-экономической жизни.
Высокие темпы социалистической индустриализации требовали максимального напряжения сил всей страны. Советский народ шел на огромные материальные жертвы, чтобы в кратчайший срок построить мощный экономический фундамент социализма, создать условия для общего подъема благосостояния и культуры, обеспечить Родине способность эффективно противостоять агрессивным силам.
На выполнение программы индустриализации Советский Союз не мог извне получить финансовую или техническую помощь. Такие источники накопления, как грабеж колоний и захватнические войны, были чужды самой природе социалистического государства. СССР решал проблему накопления за счет внутренних источников. На индустриализацию страны были обращены прежде всего те средства, которые до революции шли на паразитическое потребление буржуа¬


133
зии, на погашение заграничных займов царского правительства, на содержание огромного полицейско-бюрократического аппарата и т. п. Повышение производительности труда на предприятиях, строжайший режим экономии, монополия внешней торговли и расширение обобществленного сектора внутренней торговли, государственное регулирование цен и соответствующая налоговая политика обеспечивали решение проблемы накопления средств для быстрого развития промышленности. Значительным был вклад крестьянства в решение этой проблемы. Получившее бесплатно помещичью землю, освобожденное от колоссального долга на земли, приобретенные до революции, и от многомиллионных арендных платежей, крестьянство смогло оказать государству большую помощь своими средствами.
«Индустриализация СССР, - подчеркивается в Программе КПСС, - великий подвиг рабочего класса, всего народа, который не жалел ни сил, ни средств, сознательно шел на лишения, чтобы вытащить страну из отсталости»4.
В стране развернулось грандиозное строительство, вырастали новые фабрики и заводы, возникали новые отрасли промышленности. Коренной реконструкции подверглись старые предприятия. С первых же лет социалистической индустриализации начался стремительный рост промышленного производства. Среднегодовой темп прироста продукции крупной промышленности составлял в 1926-1929 годах 27, 7 %5.
Социалистический способ производства, советский общественный строй вызвали к жизни мощное движение за повышение производительности труда. Годы социалистической реконструкции народного хозяйства в нашей стране отмечены бурным ростом производственной активности рабочего класса. Уже в эти годы выдвинулись десятки тысяч передовиков труда. К концу 1929 года почти третья часть (29, 0 %) рабочих являлись ударниками6. По призыву Коммунистической партии с весны 1929 года начинает развертываться массовое социалистическое соревнование.
Широкое строительство новых предприятий и реконструкция старых, внедрение новейшей техники, рост трудовой активности рабочего класса были главными факторами мощного промышленного подъема страны. По общему уровню промышленного производства в 1929 году Советский Союз более чем вдвое превысил двоенный уровень. Стоимость валовой продукции промышленности в 1929 году исчислялась в 21 204 млн рублей против 10 251 млн рублей в 1913 году.
Особенно быстрыми темпами развивалась тяжелая промышленность, производство средств производства. К 1929 году она на 141, 7 % превысила уровень 1913 года. Продукция легкой промышленности за это время увеличилась на
82, 8 %7.
Преображался экономический облик Советского Союза - из аграрной страны вырастала страна индустриальная.
Форсированное развитие тяжелой промышленности в годы первых пятилеток обеспечивало соответствующие темпы создания новой материально- технической базы социалистического сельского хозяйства. Следует вместе с тем отметить, что начальные шаги индустриализации были особенно трудны. Советский народ сознательно принял на себя бремя материальных лишений, связанных с накоплением огромных средств, необходимых для индустрии. Новые предприятия приходилось возводить преимущественно ручным трудом,


134
поскольку строительная техника и способные использовать ее кадры только начинали создаваться. Освоение новых производств, при отсутствии подготовленных кадров, представляло сложнейшую проблему.
Сказывались и отсутствие опыта в перспективном планировании, и влияние субъективистских установок Сталина. В первой пятилетке плановые задания по черной металлургии, добыче угля и развитию ряда других отраслей промышленности превосходили реальные возможности страны. Невыполненными оказались задания также по производству тракторов и минеральных удобрений, имевших большое значение для социалистического преобразования и развития сельского хозяйства8. Задания по колхозному строительству и развитию сельского хозяйства в ходе выполнения пятилетки устанавливались, в частности, в связи с вводом в строй новых предприятий (например, Сталинградского тракторного завода) без учета времени, необходимого для освоения производства. Предполагалось, что начавшее работу предприятие сразу же будет выполнять заданную программу. На деле, однако, ему требовались подчас годы для достижения проектной мощности9.
В условиях небывалого развертывания промышленного строительства, потребовавшего от страны максимального напряжения материальных и духовных сил, отставание сельского хозяйства становилось чрезвычайно опасным. Низкий уровень развития сельскохозяйственного производства лимитировал рост промышленности, ограничивая возможности накопления средств, необходимых для ее развития, возможности роста индустриального населения и удовлетворения его потребностей в продовольствии.
Вопрос о состоянии сельского хозяйства и путях его дальнейшего развития со всей остротой был поставлен на XV съезде Коммунистической партии в декабре 1927 года. При обсуждении на съезде отчетного доклада Центрального Комитета (докладчик И. В. Сталин), директив по составлению пятилетнего плана развития народного хозяйства (докладчики А. И. Рыков и Г. М. Кржижановский) и специального доклада о работе партии в деревне (докладчик В. М. Молотов) были подведены итоги развития сельского хозяйства.
Отмечая общий подъем всех отраслей сельского хозяйства, съезд в своих решениях отметил, что темп его развития еще слаб, уровень урожайности крайне низок, велика зависимость от природных факторов (засуха и связанные с этим неурожаи и др. ). Особенно важное значение имело указание на диспропорцию между производственными возможностями мелкого крестьянского хозяйства и возросшими потребностями страны: «Товарность сельского хозяйства еще крайне мала по сравнению с теми задачами, которые стоят в настоящее время перед сельским хозяйством с точки зрения социалистического народнохозяйственного плана»10.
В целях подъема и социалистического преобразования сельского хозяйства партия считала необходимым переход от мелкого крестьянского хозяйства к крупному коллективному. «Необходимо поставить в качестве первоочередной задачи, - было записано в резолюции по отчету Центрального Комитета на XV съезде ВКП(б), - на основе дальнейшего кооперирования крестьянства постепенный переход распыленных крестьянских хозяйств на рельсы крупного производства (коллективная обработка земли на основе интенсификации и машинизации земледелия), всемерно поддерживая и поощряя ростки обобществленного сельскохозяйственного труда»11.


135
Выдвигая историческую задачу социалистического преобразования сельского хозяйства, съезд исходил из того, что индустриализация страны создает объективные условия для разрешения этой большой и сложной задачи. Съезд указывал, «что за период новой экономической политики произошла радикальная перегруппировка в отношениях между обобществленными формами хозяйства (в первую очередь социалистической индустрией), простым товарным хозяйством и хозяйством капиталистическим»12. В начале новой экономической политики государственная промышленность почти бездействовала, а товарооборот в значительной мере зависел от частного капитала. Теперь же, к концу 1927 года, «социалистическая промышленность и другие командные высоты играют уже решающую и ведущую роль во всем народном хозяйстве, государственная и кооперативная торговля обнимает собой подавляющую часть общего товарооборота страны, обобществленный сектор народного хозяйства определяет собой общее направление развития, вытесняя частный капитал, беря на буксир и постепенно преобразуя хозяйство простых товаропроизводителей-крестьян»13. Съезд констатировал, что одновременно усилился отход середняка от кулачества, укрепился союз рабочего класса с середняцкими массами крестьянства, политически кулак в деревне все более изолировался.
В основе решений XV съезда партии о курсе на коллективизацию сельского хозяйства лежал кооперативный план В. И. Ленина. В решениях подчеркивалось, что опыт последних лет целиком, полностью подтвердил правильность ленинского плана, согласно которому «именно через кооперацию социалистическая индустрия будет вести мелкокрестьянское хозяйство по пути к социализму, переделывая индустриальные и раздробленные производственные единицы - как через процесс обращения, так все больше и через реорганизацию и объединение самого производства - в крупное обобществленное хозяйство на основе новой техники (электрификация и т. д. )»14.
XV съезд указал на необходимость развития кооперации и в области товарооборота, и в области производства, однако центр тяжести переносится теперь на производственное кооперирование. В соответствии с этим шли директивы съезда о дальнейшем развитии снабжения крестьян машинами и орудиями, о кредитовании, налоговом обложении и т. п.
Важнейшим звеном курса на коллективизацию сельского хозяйства, провозглашенного XV съездом Коммунистической партии, являлась политика наступления на кулачество. Новая обстановка, созданная быстрым ростом социалистической промышленности, успешным овладением товарооборотом в городе и деревне, укреплением союза рабочего класса и широких масс крестьянства, общим усилением мощи диктатуры пролетариата, позволила партии более последовательно и систематически осуществлять ограничение и вытеснение капиталистических элементов города и деревни, подготавливая условия для их полной ликвидации15.
XV съезд указал средства укрепления и развития союза рабочего класса с крестьянством на новом этапе, наметил пути подъема сельского хозяйства, подготовки социалистической реконструкции деревни, наступления на экономические и политические позиции кулачества. Коммунистическая партия избирала, как указывал съезд, «путь, ведущий хозяйство не по линии наименьшего сопротивления, а по линии преодоления величайших трудностей»16. Однако это был


136
путь, обеспечивающий решение труднейших задач социалистического строительства в исторически кратчайшие сроки.
Курс на коллективизацию сельского хозяйства и усиление наступления на кулачество был принят партийным съездом единодушно. Но уже вскоре наметились различия в подходе к его истолкованию и практическому осуществлению. Огромные трудности, с которыми столкнулась партия в хозяйственном строительстве, и прежде всего в деле хлебозаготовок зимой и весной 1928 года, послужили почвой для выступления правооппортунистического уклона. Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и М. П. Томский выдвинули требование ослабить темпы индустриализации и колхозного строительства, расширить свободу торговли, фактически пойти на уступки зажиточным слоям крестьянства.
Накануне XV съезда ВКП(б) Н. И. Бухарин выступил с обоснованием лозунга о наступлении на кулака, говорил о неизбежности обострения классовой борьбы на новом этапе социалистического строительства. Однако в его представлении наступление на кулачество могло осуществляться только теми способами, которые были выработаны в условиях нэпа и не должны были выходить за рамки экономического вытеснения. После XV съезда летом 1928 года, оценивая последствия чрезвычайных мер против кулацких хозяйств, примененных во время хлебозаготовок, Бухарин утверждал, что они привели к «размычке» с крестьянством. Он стал настаивать на таком повышении сельскохозяйственных цен, которое избавляло бы от применения чрезвычайных мер. Это было бы равносильно экономическим уступкам кулаку, а не наступлению на его позиции. Характерно также, что наступление на кулачество Бухарин никак не связывал с развертыванием коллективизации.
Вопреки сущности ленинского кооперативного плана, Н. И. Бухарин противопоставлял торговые формы кооперации производственным, утверждал, что «мы придем к социализму через процесс обращения, а не непосредственно через процесс производства». Разъясняя этот тезис, он говорил о перспективах кооперативного строительства: «Значит, какие будут элементы в деревне? Бедняцкая кооперация - колхозы. Середняцкая кооперация в области сбыта, закупок, кредита. Будет местами и кулацкая кооперация. Вся эта лестница будет врастать в систему наших банков».
Кооперативный план В. И. Ленина предлагал переход от кооперирования товарооборота к кооперированию производства. Согласно же бухаринской теории, при переходе к социализму будет не перерастание простейших торговых форм кооперации в более высокие производственные формы, а параллельное «врастание» в систему банков и через них в социализм целой «лестницы» кооперативных организаций, на разных ступенях которой должны были находиться бедняки, середняки и кулаки. Каждая из социальных групп деревни могла якобы выработать свои особые кооперативные формы и самостоятельно развиваться в сторону социализма.
Представления Бухарина о социалистической организации сельского хозяйства были туманными и противоречивыми. Это проявилось и в оценке колхозного строительства как всего лишь побочного пути к социализму. «Колхоз, - говорил он, - это есть могущественная штука, но не это столбовая дорога к социализму».
Теория Бухарина сеяла иллюзии возможности мирного перехода деревни к социализму, противоречила всей практике социалистического строительства.


137
Особое внимание партия должна была уделить критике бухаринской теории о путях крестьянства к социализму, в особенности критике ошибок в истолковании ленинского кооперативного плана. Этому, в частности, посвятил свое выступление на апрельском Пленуме ЦК партии в 1929 году А. И. Микоян. Возражая Бухарину, он говорил: «Ведь колхозное строительство не есть добавочный или побочный план Ленина. Колхозы - это есть та же кооперация, но в ее более высокой форме организации, это переход от объединения рыночных отношений к объединению производственных процессов. Колхозы - это переход от простейших форм кооперирования к сложнейшим. Это есть действительный ленинский кооперативный план»17.
Указывая, что «правый уклон уходит своими корнями в мелкобуржуазную стихию», апрельский Пленум ЦК партии признал «главной задачей внутрипартийной политики в настоящих условиях... полное преодоление правого уклона и примиренческого отношения к нему»18.
2. Первые шаги технической реконструкции сельского хозяйства
Индустриализация страны обеспечивала быстрый рост производства сельскохозяйственных машин и орудий, служила основной предпосылкой перевода сельского хозяйства на новую материально-техническую базу. Эта задача разрешалась на путях всемерного развития сельскохозяйственного машиностроения и создания отечественного тракторостроения. Именно эти отрасли промышленности были призваны обновить производительные силы деревни, подготовить материальную базу для утверждения колхозного строя.
Особенно возросли требования к сельскохозяйственному машиностроению в период непосредственной подготовки коллективизации. Закладывались новые предприятия, развертывалась реконструкция старых. Однако промышленность должна была увеличить производство машин и орудий, не дожидаясь ввода в строй новых предприятий или реконструкции старых. Это делало необходимым резкое повышение интенсификации и производительности труда. Предприятия сельскохозяйственного машиностроения переводились на работу в две и три смены. Подчас с согласия профсоюзных организаций работа велась в праздничные дни и в сверхурочное время19. Только небывалый подъем производственной активности рабочего класса позволял социалистической промышленности выполнять поставленные задачи.
Продукция сельскохозяйственного машиностроения резко увеличилась. В 1927 году машин и орудий для сельского хозяйства было произведено на 103 млн рублей, в 1928 году - на 139 млн, а в 1929 году на 196 млн рублей20 - в
3, 5 раза больше, чем производилось в довоенной России.
Решающим фактором технического переворота в сельском хозяйстве явилось внедрение тракторов. Применение тракторов создавало возможность перехода от карликовой техники к современной системе высокопроизводительных машин, освобождало сельскохозяйственное производство от узких рамок, в которых оно оставалось, базируясь на мускульной силе человека и рабочего скота.


138
В. И. Ленин придавал огромное значение применению тракторов в сельском хозяйстве. «Среднее крестьянство в коммунистическом обществе только тогда будет на нашей стороне, - говорил он, - когда мы облегчим и улучшим экономические условия его жизни. Если бы мы могли дать завтра 100 тысяч первоклассных тракторов, снабдить их машинистами (вы прекрасно знаете, что пока это - фантазия), то средний крестьянин сказал бы: «Я за коммунию» (т. е. за коммунизм)»21.
К тому времени производство тракторов в СССР только еще начиналось. Заводы «Красный путиловец» в Ленинграде, паровозостроительный в Харькове и ряд других в 1925/26 году изготовили 732 трактора, в 1926/27 году - 660, в 1927/28 году - 1271, в 1928/29 году - 3281 трактор22. Промышленность в те годы еще не могла удовлетворить потребности сельского хозяйства в новой технике. Необходимость перевода сельского хозяйства на новую материально- техническую базу требовала организации массового производства тракторов. Уже с 1926-1927 годов началась подготовительная работа в этом направлении. В 1929 году развернулось строительство первого тракторного завода в СССР - Сталинградского, рассчитанного на выпуск 50 тыс. тракторов в год. Одновременно проектировались заводы в Челябинске и на Украине с годовой продукцией 50 тыс. гусеничных тракторов. В 1927-1929 годах предприятия приступают к освоению производства тракторного инвентаря. 10 сентября 1929 года начались полевые испытания первого комбайна отечественного производства, выпущенного заводом «Коммунар» в Запорожье23.
Однако до начала 30-х годов промышленность изготовляла главным образом конный инвентарь, рассчитанный на использование в мелком хозяйстве. В 1928/29 году было произведено всего 5, 4 тыс. тракторных молотилок. Тракторные бороны, жнейки и сенокосилки в то время вовсе не производились24. Переход к широкому строительству колхозов с лета 1929 года потребовал решительного перевода сельскохозяйственного машиностроения на производство новых машин и орудий, соответствовавших условиям и требованиям крупного производства.
Снабжение крестьянских хозяйств и колхозов орудиями и машинами осуществлялось в товарной форме, через рынок. В условиях классового расслоения крестьянства и роста предпринимательских элементов в деревне особенно важно было обеспечить их правильное с классовой точки зрения распределение. Технический прогресс в деревне должен был служить укреплению экономических и политических позиций трудящегося крестьянства, а не капиталистической верхушки.
Уже в 1924-1925 годах были установлены доступные для основной массы крестьян цены на орудия и машины, из года в год возрастало государственное кредитование крестьян. В 1926/27 хозяйственном году крестьянство получило кредит на приобретение машин и орудий в сумме 66, 1 млн рублей, что покрывало 52, 5 % стоимости проданного инвентаря (125, 8 млн рублей)25. На снабжение маломощных хозяйств машинами и орудиями была обращена часть средств из фонда кредитования бедноты. Кооперация, через которую главным образом снабжались крестьянские хозяйства, обеспечила распределение машин и орудий в интересах трудящихся масс. В 1926/27 году из реализованных на территории РСФСР машин и орудий бедняцкие хозяйства приобрели 28, 2 %, середняцкие - 52, 2, зажиточно-кулацкие - 19, 6 %26. Удельный вес зажиточных хозяйств


139
был еще относительно велик. Однако по сравнению с дореволюционным временем произошли коренные сдвиги. В старой России на долю 10 % кулацких и зажиточных хозяйств приходилось 70 % машин и прочего инвентаря, приобретаемого на рынке. 90 % бедняцко-середняцких хозяйств приобретали всего 30 % инвентаря27. Орудия производства сосредоточивались тогда в руках буржуазии в качестве основного элемента капиталистического накопления, в качестве средства закабаления и эксплуатации трудящихся масс. В условиях Советского государства плановое снабжение машинами служило одним из важнейших факторов подъема бедняцко-середняцких хозяйств, осереднячивания деревни.
После XV съезда Коммунистической партии центр тяжести в экономической смычке между городом и деревней переносился на удовлетворение производственных потребностей крестьянского хозяйства. Съезд подчеркнул особую роль перестройки материально-технической базы сельского хозяйства в коллективизации деревни: «Ко всем рычагам социалистического переустройства крестьянского хозяйства... присоединяется громадный фактор технической революции, который должен быстрейшим образом толкать вперед дело подъема сельского хозяйства и постепенного обобществления путем кооперирования»28.
В соответствии с новыми задачами съезд обязал государственные и кооперативные организации «всемерно облегчить снабжение колхозов и маломощных крестьян сельскохозяйственными машинами, выработав особые льготы по линии кредита, условий расплаты и т. д. В целях ограничения снабжения сельскохозяйственными машинами кулацких элементов, выработать для этого соответствующие нормы (уменьшение доли кулаков в общей сумме реализуемых машин, расплата наличными и т. д. )»29.
Общий объем снабжения сельского хозяйства машинами и орудиями в 1927/28 году достиг 148, 6 млн рублей, а в 1928/29 году - 240, 3 млн рублей, т. е. за два года почти удвоился30. Таковы были темпы нарастания материально-технических предпосылок социалистической реконструкции сельского хозяйства.
На кредитование снабжения сельского хозяйства машинами и орудиями в 1927/28 году было ассигновано 109, 3 млн рублей, в 1928/29 году - 141 млн рублей31. Выполняя директивы XV съезда ВКП(б), Совет Труда и Обороны СССР разработал новые принципы кредитования, обеспечивавшие преимущественное снабжение машинами и орудиями колхозов, производственных кооперативов и бедняцких хозяйств. Продажа машин и орудий зажиточным слоям крестьянства допускалась после удовлетворения требований бедняцких и середняцких слоев. Кредитование зажиточно-кулацких хозяйств в 1927/28 году разрешалось только при явном избытке сельскохозяйственных машин, а в 1928/29 году было вообще запрещено32.
На 1929 год были установлены нормы снабжения орудиями производства различных социальных групп деревни. Колхозы и совхозы, прокатные и зерноочистительные пункты, бедняцкие хозяйства и их производственные объединения, крестьянские общества взаимопомощи и школы крестьянской молодежи должны были получить не менее 50 % поступавших в продажу машин и орудий, середняцкие хозяйства и их производственные объединения - 40 %, верхушечные слои деревни - не более 10 %33.
Огромные средства были предоставлены для льготного кредитования колхозов и первичных производственных объединений. В РСФСР за 1927/28 год


140
социалистическому сектору было предоставлено 39, 9 % средств, отпущенных на кредитование сбыта сельскохозяйственной техники34. При этом колхозам было выделено 12, 8 млн рублей, т. е. 11, 7 % общей суммы кредита35.
Успехи колхозного строительства весной 1928 года стали возможны, в частности, благодаря тем преимуществам, которые имели колхозы при обзаведении новой техникой. Колхозы и совхозы получили тогда 8 % проданных машин36. За год в целом их удельный вес в машиноснабжении был гораздо больше, так как на протяжении лета и осени увеличилось количество колхозов и вместе с тем были проведены новые меры по улучшению их обслуживания. В 1927/28 году Тульский союз сельскохозяйственной кооперации, например, направил в колхозы 19, 4 % предоставленных губернии машин и орудий. В Саратовской и Курской губерниях колхозы закупили четвертую часть машин, в Воронежской губернии - 16, 7 %. На Северном Кавказе колхозы и простейшие производственные объединения получили весной 1928 года около 44-46 % всех проданных там машин37. Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции в докладе об итогах обследования строительства колхозов в 1928 году отмечал, что директивы партии и правительства о преимущественном снабжении колхозов машинами и орудиями «в общем и целом местами выполнялись в достаточной степени удовлетворительно. Можно сказать больше, что в этом отношении в ряде мест наблюдались даже перегибы, когда единоличник, даже маломощный, почти лишен был возможности приобретать машины и орудия производства в индивидуальном порядке»38.
В 1928/29 году колхозы получили уже 23, 8 % кредитных средств, отпущенных на закупку сельскохозяйственной техники, кооперативные и общественные организации - 28, 1, совхозы и другие государственные учреждения - 7, 6, единоличные хозяйства - 40, 5 % (из них бедняцким хозяйствам было предоставлено
26, 4 %, середняцким - 72, 4 и кулакам - 1, 2 %)39.
О радикальных сдвигах в распространении сельскохозяйственных машин и орудий по социальным секторам свидетельствуют следующие данные: к весенней посевной кампании 1929 года колхозы, производственные объединения, прокатные пункты и совхозы получили 14, 9 % однолемешных плугов и 31 % двухлемешных, 28 % борон, 75, 7 % рядовых, 67, 7 % дисковых и 81, 2 % специальных сеялок, 86, 1 % сортировок и 95 % триеров40. Таким образом, чем сложнее и производительнее являлся инвентарь, тем в большей мере сосредоточивался он в обобществленном секторе сельского хозяйства. За весь 1928/29 год колхозы вместе с тракторными колоннами и станциями получили 30 % машин и орудий (по стоимости), а совхозы - 8 %41.
Вместе с тем коренным образом улучшилось распределение среди единоличников: весной 1929 года снабжение машинами и орудиями бедняцких, середняцких и кулацких хозяйств велось уже пропорционально их удельному весу в деревне, что означало прекращение процесса концентрации средств производства в руках сельской буржуазии.
Отсутствие собственной тракторной промышленности ограничивало масштабы и темпы переключения сельского хозяйства на новую материально- техническую базу. Приходилось импортировать тракторы, чтобы ознакомить крестьянство с преимуществами крупного машинного производства в земледелии, чтобы создать культурно-технические очаги в деревне.


141
В первые годы восстановительного периода поступления тракторов в сельское хозяйство были незначительными. В 1924 году на полях страны работало всего 2560 тракторов. Однако уже в 1924/25 году сельское хозяйство получило 6665 тракторов (в том числе 6208 импортных), а в 1925/26 году - 13 100 (в том числе 12 368 импортных)42. Для того времени это было немало: тракторизация сельского хозяйства начала перерастать рамки единичных экспериментов.
Первый же опыт показал крестьянину революционизирующее значение трактора в развитии земледелия. Появление трактора производило поистине коренной переворот в деле расширения посевных площадей за счет целины и залежей. Обработка земли трактором выполнялась намного быстрее и лучше, чем рабочим скотом. Вспашка одной десятины земли лошадью требовала примерно 20 часов, а трактор эту работу производил за 4-5 часов43. Хозяйства, применявшие тракторы, быстрее переходили к многопольным севооборотам, широко вводили зяблевую вспашку. Более высокий уровень агротехники, сокращение сроков и улучшение качества обработки земли не могли не сказаться на урожайности. В Саратовском округе, по данным 1927 года, урожайность с 1 га при тракторной обработке была выше урожайности при конной обработке - пшеницы на
37, 4 %, ржи - на 80, 6, овса - на 20, 8 % и т. д. 44
Трактор освобождал крестьянина от тяжелого, изнуряющего физического труда, и нужно сказать, что крестьянин очень скоро оценил его значение. Интерес к трактору проявлялся сразу же, как только он появлялся в деревне. Смотреть его работу собирались толпы со всей округи, иногда приезжали за десятки километров. Но только после того как опыт показывал выгодность тракторной обработки земли, крестьянин решался применять его в своем хозяйстве. С 1924 года недоверчивое, скептическое отношение к трактору постепенно сменяется стремлением использовать эту машину. Крестьяне предъявили такой спрос на тракторы, который не мог быть удовлетворен. К концу 1924 года в Нар- комзем РСФСР поступило 13, 5 тыс. заявок на тракторы45. Спрос вдвое превысил возможность снабжения. Представитель Саратовского союза сельскохозяйственной кооперации сообщил: «Мы были завалены просьбами. Нас осаживали, нам делали скандалы: дайте трактор»46.
Превышение спроса над предложением нарастало с каждым годом. Весной 1929 года, например, Кубань запросила 300 тракторов, получила же только 59; в Тамбовском округе на 200 заявок выделено было 49 тракторов. И так повсеместно47. Накануне коллективизации пропаганда тракторной обработки земли еще была нужна, но теперь на первый план выдвинулись задачи снабжения деревни возможно большим количеством тракторов и организации правильного их использования.
До возникновения МТС распределение большей части тракторов, как и других сельскохозяйственных машин и орудий, осуществлялось через рынок посредством продажи крестьянским объединениям и даже отдельным хозяйствам. Однако для них приобретение трактора без государственного кредита было совершенно непосильно. В 1925/26 году на эти цели было израсходовано 9630 тыс. рублей, в 1926/27 году - 8957 тыс., в 1927/28 году - 11 200 тыс. рублей48. На 1928/29 год Советское государство выделило 13 млн рублей для кредитования сбыта тракторов49. Только в Российской Федерации реальная сумма составила
9421, 7 тыс. рублей50. С 1926/27 года кредит стал покрывать примерно три четверти стоимости реализованных тракторов. Ссуды предоставлялись первона¬


142
чально на два-три года, затем с 1927 года для бедняцких объединений и колхозов срок их погашения был увеличен до четырех лет51.
Благодаря государственной помощи новая техника становилась доступной для коллективных хозяйств, для машинных товариществ и прокатных пунктов, для различного рода кооперативов. В советских условиях тракторы приобретались и осваивались по преимуществу как машины коллективного пользования.
Распределение тракторов по специальным категориям владельцев в 1926-1929 годах на территории РСФСР (в % к итогу)52
Категория владельцев
На 1 октября
1926 г.
1927 г.
1928 г.
1929 г.
Совхоз и госорганы
14, 3
16, 0
22, 8
25, 5
Колхозы
30, 8
27, 0
36, 6
38, 0
Машинные и прочие кооперативы
36, 4
42, 0
29, 0
32, 0
Крестьянские общества взаимопомощи
7, 7
6, 0
6, 4
4, 0
Единоличники
10, 8
9, 0
5, 2
0, 5
Итого:
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
Как показывают данные этой таблицы, уже к началу реконструктивного периода в колхозах, кооперативных и общественных организациях было сосредоточено почти 90 % тракторного парка РСФСР. Однако к трактору настойчиво тянулось и кулачество.
До конца 1926 года законодательство не давало ответа на наиболее острый вопрос социального распределения тракторов: допускать ли продажу их единоличнику, т. е. кулаку, хотя и подчеркивало, что снабжение сельского хозяйства тракторами имеет целью помощь «трудовым слоям населения»53. В то время кулачество сумело прибрать к своим рукам немало тракторов. В РСФСР к концу 1926 года в кулацких хозяйствах насчитывалось 1430 тракторов, т. е. 10, 8 % тракторного парка республики. На Украине к тому времени в частной собственности кулаков было 4, 7 % тракторов54.
Особенно неблагоприятным был социальный состав владельцев тракторов на Северном Кавказе. Здесь в кулацких хозяйствах оказалось 28 % тракторов - почти в 2 раза больше, чем в совхозах (15 %)55.
Опыт убедительно показал необходимость законодательного запрещения продажи тракторов в частную собственность. Определяя условия реализации тракторов на 1926-1927 годы, Совет Труда и Обороны СССР обязал снабженческие организации «продавать тракторы лишь: а) государственным и кооперативным учреждениям и предприятиям; б) крестьянским коллективам (коммунам, сельскохозяйственным артелям, машинным и мелиоративным товариществам)»56. Однако и в 1926/27 году кулаки приобретали тракторы, скупая их у слабых или распадавшихся объединений. В РСФСР число тракторов в кулацких хозяйствах выросло до 186057. Окончательно все пути приобретения тракторов в частную собственность были закрыты в конце 1927 года, когда ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление, запрещавшее перепродажу


143
тракторов частным лицам и обязывавшее всех приобретателей тракторов регистрировать сделки в местных земельных органах58.
Внедрение в сельское хозяйство тракторной техники приобрело особенно большое значение после XV съезда партии в связи с непосредственной подготовкой социалистической реконструкции деревни. Однако именно в этом возникли наибольшие трудности. В связи с обострением международных отношений, а главное из-за уменьшения экспорта хлеба резко сократился импорт тракторов59. В 1928 году было завезено всего 2484 трактора - в 5 раз меньше, чем в 1926 году. Это потребовало особенно тщательной организации не только распределения, но и использования тракторов. Основная масса тракторов, предназначенных для сельского хозяйства (весной 1928 года свыше 90 %), была направлена в зерновые районы - на Северный Кавказ, в Среднее и Нижнее Поволжье, на Урал, в Сибирь, Крым60. В условиях острого недостатка сельскохозяйственной техники был избран единственно верный путь усиленного снабжения тракторами и машинами районов, производящих хлеб.
Курс на коллективизацию обусловил первоочередное и преимущественное снабжение тракторами социалистического сектора - колхозов и совхозов. За 1927/28 год всего было реализовано 7289 тракторов (в том числе 3334 новых и 3936 старых, изъятых из кулацких хозяйств и лжекооперативных объединений, а также оставшихся от распавшихся колхозов и кооперативов). Колхозы приобрели около 3100 тракторов (42, 3 %).
В 1928/29 году сельское хозяйство СССР получило 9466 тракторов. Они были распределены главным образом среди колхозов, МТС и совхозов. В колхозах общее количество тракторов за два года удвоилось (с 6742 на 1 июня 1927 года до 13 409 на 1 июня 1929 года)61. К концу 1929 года 99, 5 % всего тракторного парка было сосредоточено в хозяйствах социалистического сектора и переходного к нему типа. Это был зародыш будущей мощной материально- технической базы социалистической системы хозяйства в деревне.
Единоличное крестьянское хозяйство, особенно бедняцкое и маломощносередняцкое, не в состоянии было обеспечить в узких рамках собственного производства рациональное применение новой техники. Поэтому распределение орудий и машин среди единоличных хозяйств приводило к колоссальной потере производительности труда. В. И. Ленин указывал, «что снабдить достаточными средствами производства каждого мелкого крестьянина - вещь невозможная и в высшей степени нерациональная, потому что это означало бы страшное распыление»62.
Однако подавляющее большинство крестьян еще держалось за единоличное хозяйство и искало пути применения сложных машин в мелком производстве. Стремление крестьян использовать в своем хозяйстве преимущества новой техники вызвало к жизни различные объединения для совместного владения и пользования машинами.
Советское государство, идя навстречу крестьянским нуждам, организовало в деревне широкую систему машинного проката. Машинопрокатные пункты сельскохозяйственной кооперации, земельных органов, совхозов и крестьянских обществ взаимопомощи сыграли огромную роль в борьбе с кулацкой эксплуатацией бедняцких масс. С их помощью Советское государство непосредственно вторгалось в отношения между неимущими и зажиточными слоями крестьянства, избавляя бедноту от необходимости нанимать инвентарь у кулаков.


144
К концу 1927 года на территории РСФСР было создано 7300 прокатных и 14 450 зерноочистительных пунктов63, предоставлявших неимущим слоям крестьянства на льготных условиях разнообразные орудия и машины. Как правило, кооперативный прокатный пункт предоставлял плуг в 2 раза, а государственный пункт в 3 раза дешевле, чем кулак. На 30-50 % дешевле стоил прокат сеялок, жаток и других машин64.
Особенно большой размах работа прокатных пунктов приняла накануне коллективизации. XV съезд партии в системе мероприятий по подготовке коллективизации и укреплению производственной смычки города и деревни важное место отводил организации машинного проката. «... Методом планового воздействия, - указывалось в решениях съезда, - являются государственные и кооперативные прокатные пункты, снабженные надлежащим количеством сельскохозяйственных сложных машин и служащие при правильной политике значительным фактором в борьбе против эксплуатации бедняцких и маломощных слоев крестьянства со стороны кулачества, а также фактором, стимулирующим переход к коллективным формам обработки земли на основе новой техники»65.
Постепенно усиливалось наступление социалистических элементов на капиталистические. На территории РСФСР в 1928 году работало 25 тыс. прокатных и зерноочистительных пунктов сельскохозяйственной кооперации. Они обслужили примерно 2, 3 млн крестьянских хозяйств (без колхозов и совхозов). С их помощью было освобождено полностью или частично от кулацкой эксплуатации и втянуто в сферу прямого воздействия социалистических форм хозяйства 12-15 % середняков и бедняков66.
В 1929 году число прокатных и зерноочистительных пунктов увеличилось до
33, 4 тыс. О масштабах производственной помощи, оказываемой крестьянским хозяйствам через систему машинного проката, дают представление следующие данные. В Центрально-Черноземной области 6, 6 % всех крестьянских хозяйств, или 13, 2 % хозяйств, прибегавших к найму средств производства, пользовались помощью прокатных пунктов. В Среднем Поволжье в прокатных пунктах и других государственных кооперативных и общественных организациях брали инвентарь 7, 8 % крестьянских хозяйств, а из нанимавших орудия производства -
20, 1 %. На Северном Кавказе 15, 2 % всех крестьянских хозяйств и 30, 7 % той части их, которая нанимала инвентарь, были освобождены от необходимости идти в кабалу к кулакам, в Сибири - соответственно 23, 1 % и 29, 7 %67.
Развернувшееся в 1929 году широкое колхозное строительство предъявило новые требования к организации проката сельскохозяйственных машин. До этих пор она была рассчитана на обслуживание мелкого производителя и не могла удовлетворить нужды коллективных хозяйств. Поэтому с осени 1929 года началась реорганизация системы машинного проката в деревне по линии укрупнения прокатных пунктов с последующей передачей их колхозам или превращением в машинотракторные станции.
Особенно важное значение имело выяснение наиболее рациональных форм использования качественно новой сельскохозяйственной техники, прежде всего тракторов.
Опыт обнаружил огромные различия в использовании тракторов в прямой зависимости от размеров и социального типа хозяйств. Так, например, в период полевых работ (по данным 1928 года) совхозы использовали возможное рабочее время тракторов на 62 %, коммуны - на 58, артели - на 52, тозы - на 50,


145
машинные товарищества - на 48, единоличники - на 24 %68. Вместе с нормой использования трактора росла и его рентабельность. Себестоимость тракторной вспашки 1 га в артелях, по данным за 1927 год, исчислялась в 6 рублей 8 копеек, в машинных товариществах - в 6 рублей 59 копеек, в единоличных хозяйствах - в 7 рублей 26 копеек69. В этом наглядно проявлялись экономические преимущества крупного обобществленного хозяйства.
Обработка земли тракторами неизбежно приводила крестьян к выводу о необходимости обобществления производства.
Трактор явился лучшим агитатором за переход крестьян к коллективному хозяйству. Вот, например, что писали члены Геларинского машинного товарищества Тотемского уезда Вологодской губернии в газету «Правда» после того, как приобрели трактор: «Пашет он - любо смотреть. Только вот беда, уж очень простор любит. Никак не признает меж. Так и прет на соседнюю полосу. Задумались над этим члены товарищества. А в январе текущего года 19 хозяйств дер. Гела- ринской вынесли постановление, чтобы с нынешней весны уничтожить межи и всю землю пахать подряд. Все другие полевые работы вплоть до уборки урожая вести сообща, а делить урожай зерном»70. Так из машинного товарищества родилось товарищество по совместной обработке земли. Случай этот самый рядовой. Уральский союз сельскохозяйственной кооперации сообщал в Сельскосоюз, что объединения крестьян, «купившие трактор, на второй же год переходят от мелких участков к общему землепользованию и от трехполья к четырехполью»71. Обследование тракторных хозяйств Северного Кавказа в 1927 году показало, что приобретение трактора «обычно само по себе сопровождается организацией машинного товарищества или сельскохозяйственного коллектива», ведет «к обобществлению посевов»72.
В том и состояла революционизирующая роль трактора, что его освоение не только повышало производительность земледельческого труда, не только прямо и непосредственно подводило крестьянина к осознанию необходимости от индивидуального мелкого производства к производству крупному, общественному, но и создавало условия этого перехода, создавало материально-технические предпосылки для утверждения и развития социалистического способа производства в деревне.
Социалистическая индустриализация страны оказывала все большее влияние на развитие сельского хозяйства, ускоряла рост его производительных сил. Обеспеченность крестьянского хозяйства сельскохозяйственными машинами и орудиями к началу сплошной коллективизации вдвое превысила довоенный уровень. На гектар посева в 1910 году приходилось машин и орудий на 6 рублей, а в 1928/29 году - на 11, 94 рубля (в сопоставимых ценах)73.
Это сопровождалось определенными качественными сдвигами в составе машин и орудий, используемых в крестьянском хозяйстве.
Накануне коллективизации наблюдался интенсивный процесс вытеснения сохи плугом. К 1929 году количество плугов увеличилось до 14 704, 3 тыс., т. е. почти утроилось по сравнению с дореволюционным временем, а число сох и других примитивных почвообрабатывающих орудий уменьшилось в 2, 5 раза - до 4 183, 9 тыс. 74 К тому же значительная часть еще используемых сох утратила роль основного пахотного орудия и применялась уже только в качестве вспомогательного пропашного инвентаря. По данным Наркомзема РСФСР, на пахоте использовалось не более половины общего количества сох75.


146
Нужно учесть, что с помощью системы машинного проката в организации производственных объединений намного повысилась степень использования более производительных орудий. В 1928 году весенняя вспашка была проведена сохой всего на 8, 1 млн га, что составляло 9, 8 % площади ярового посева76. Следовательно, уже в то время соха перестала играть в земледелии существенную роль.
Значительно большие трудности встречались на пути внедрения орудий посева, уборки и обмолота урожая. Размеры единоличного хозяйства почти включали возможность рентабельного использования сложных машин. По данным местных земельных органов, использование плуга было рентабельным при посевной площади хозяйства не менее 1, 09 га. Это делало возможным замену сошной обработки земли плужной в основной массе середняцких и бедняцких хозяйств. Но рентабельное использование сеялки (11-рядной) предполагало посевную площадь не менее 13, 0 га, жатки - не менее 8, 7 га, сенокосилки - 6, 5 га и полусложной молотилки - не менее 8, 7 га77. Даже для середняцкого хозяйства, не говоря уже о бедняцком, применение этих машин было сильно затруднено.
Несмотря на значительный сдвиг в механизации сева, уборки и обмолота урожая в крестьянских хозяйствах, ручной труд еще абсолютно преобладал. К весне 1929 года в сельском хозяйстве РСФСР (без совхозов) было 421, 1 тыс. сеялок, т. е. в 2, 4 раза больше, чем в 1910 году; 970, 5 тыс. жнеек - почти в 2 раза больше; 516, 3 тыс. сенокосилок - в 3 раза больше; 497, 8 тыс. конных молотилок - в 1, 7 раза больше и т. д. 78, однако эти сдвиги не шли в сравнение с процессом замены сохи плугом. В условиях мелкого хозяйства рост производительных сил не мог не быть ограниченным.
Главным звеном в создании материально-технической базы социалистического земледелия являлась тракторизация. Однако реальное значение трактора в сельскохозяйственном производстве того времени было еще очень малым. К концу 1929 года в сельском хозяйстве работало всего 34 943 трактора. Их удельный вес в энергетических ресурсах сельского хозяйства составлял всего 2, 8 %79. Тракторная обработка земли занимала еще более скромное место. В 1928 году тракторами было поднято около 1 % площади яровых посевов, т. е. примерно 0, 8 млн га. Сев яровых культур был произведен тракторами на 0, 2 %, уборка урожая - на 0, 2, обмолот зерновых культур - на 1, 3 % посевной площади80.
Низкий уровень развития производительных сил сельского хозяйства, его отсталость в техническом отношении в огромной степени затрудняли развертывание колхозного строительства и подъем сельскохозяйственного производства. При переходе к непосредственному социалистическому преобразованию деревни создание новой материально-технической базы сельского хозяйства приобрело первостепенное значение.
К началу сплошной коллективизации материально-техническая база для социалистического сельского хозяйства еще не была создана. Однако уже первые шаги тракторизации и машинизации сельского хозяйства создавали определенные ее элементы, показывали крестьянам возможности и преимущества крупного механизированного хозяйства.
Для понимания особенностей социалистического преобразования советской деревни важное значение имеет вопрос о территориальном размещении сельскохозяйственной машинной техники, а также вопрос о степени зрело¬


147
сти материально-технических предпосылок коллективизации в различных районах.
К началу сплошной коллективизации основная масса тракторов и сложных машин была сосредоточена в тех районах страны, от которых зависело решение зерновой проблемы. На Северном Кавказе находилось тогда 26, 3 % тракторного парка РСФСР (в физическом исчислении), в Нижнем и Среднем Поволжье -
22, 2, Сибири - 8, 1, на Урале - 4, 7 %. В производящих районах республики, таким образом, было сосредоточено 61, 3 % тракторов81.
Подобным же образом были размещены на территории Российской Федерации сложные сельскохозяйственные машины. В 1929 году на Северном Кавказе, в Среднем и Нижнем Поволжье, на Урале и в Сибири находилось 35, 9 % крестьянских хозяйств, а в их распоряжении было 71, 7 % сеялок, 74, 9 % жнеек, 72, 7 % сенокосилок, 43, 7 % конных молотилок, 40, 7 % веялок и сортировок82.
Таким образом, в основных зерновых районах к началу коллективизации был достигнут более высокий уровень развития производительных сил, более высокий уровень технической оснащенности землевладельческого труда, чем в других районах страны. Колхозы и совхозы зерновых районов имели возможность полнее и лучше использовать преимущества крупного производства. Благодаря этому там были более развиты материально-технические предпосылки коллективизации, что сыграло немаловажную роль в развертывании социалистической революции сельского хозяйства.
Новая техника требовала нового работника - грамотного, способного ее эффективно использовать. С появлением тракторов в сельском хозяйстве возникла проблема механизаторских кадров. Пока масштабы применения тракторов были ничтожными, они подготавливались главным образом из городских рабочих. Но в конце 20-х годов положение резко изменилось. Теперь уже трактористов необходимо было готовить на базе самой деревни. Осенью 1924 года возникают первые курсы для подготовки трактористов из крестьян. Они создавались союзами сельскохозяйственной кооперации, системой «Сельхозснабжения», земельными органами. С 1925 года к подготовке механизаторов стали привлекаться профессионально-технические школы. Однако их роль была невелика. Основная масса трактористов готовилась тогда на краткосрочных (главным образом трехмесячных) курсах.
В РСФСР к весне 1928 года за четыре учебных сезона на курсах было подготовлено 21, 2 тыс. крестьян83. Уровень подготовки первых трактористов был очень низким. Они могли водить трактор, но не обладали достаточными знаниями, чтобы обеспечить необходимый технический уход и ремонт этой сложной машины. Не случайно в то время наблюдались чрезвычайно частые поломки и простои тракторов. В Терском округе, например, за 7 месяцев 1927 года было испорчено 68 % колхозных тракторов84.
Особенно недоставало инженеров и техников, способных оказать квалифицированную помощь в использовании и ремонте тракторов. В местных союзах сельскохозяйственной кооперации и органах «Сельхозснабжения» в должностях техноруков и инструкторов на огромной территории РСФСР в 1926/27 году работало всего 464 специалиста. Районы их деятельности были столь велики, что за год инструктор мог побывать в каждом тракторном хозяйстве не больше 2-3 раз85.


148
Задачи коренного преобразования сельского хозяйства предполагали не только обновление его технической базой, но и внедрение современной агрономической культуры. Поэтому исключительное значение приобретала проблема агрономических кадров. Однако решить ее в короткие сроки было невозможно. Культурная революция в стране только еще развертывалась. Огромная часть населения оставалась неграмотной. В связи с этим база для формирования сельской интеллигенции оставалась очень узкой. Среднее, а тем более высшее образование не могло сразу получить широкого распространения. Кадры квалифицированных специалистов были чрезвычайно малочисленными, а объем их работы по организации производства в колоссальной степени увеличивался из- за технической безграмотности основной массы работников.
К началу 1927 года в СССР имелось всего 34, 6 тыс. агрономов, ветеринарных врачей и землемеров86. Однако по меньшей мере половина из них была занята в различных учреждениях. Непосредственно с производством были связаны лишь специалисты, работавшие на агрономических участках земельных органов, в местных союзах и товариществах сельскохозяйственной кооперации, в колхозах и совхозах.
Агроучастки являлись основной организационной формой агрономической, ветеринарной и землеустроительной помощи крестьянским хозяйствам. В 1928 году на территории СССР насчитывалось 5025 агроучастков, имевших 9579 работников. Среди них, по данным за 1927 год, в РСФСР высшее образование имели 25, 5 %, среднее - 47, 2, низшее - 27, 3 %87. Каждый агроучасток обслуживал население на территории в радиусе до 35 километров, охватывал в среднем свыше 4 тыс. крестьянских хозяйств. При этом почти три четвертых из общего числа агроучастков не имели средств передвижения, 62 % не имели даже помещений88.
В системе сельскохозяйственной кооперации РСФСР в конце 1928 года работало 3329 специалистов (в 1927 году было 1634)89. Характерно, что в большинстве они использовались в качестве инструкторов по агротехнике, а не как непосредственные организаторы производства.
После XV съезда партии колхозных агрономов стало больше, но и потребность в них увеличилась. В Центрально-Черноземной области в 1928 году колхозы обслуживали 196 агрономов, а в 1829 году - 231. Однако объем их работы нарастал еще быстрее: на каждого из них в 1928 году приходилось 34 колхоза (5, 7 тыс. га), а в 1929 году - 39 колхозов (7, 3 тыс. га)90.
При столь незначительных кадрах квалифицированных специалистов рациональная организация сельскохозяйственного производства, распространение приемов научной агротехники, борьба с вредителями полей, болезнями скота и т. д. представляли колоссальные трудности. Русская агрономическая школа вела большую научную работу, имела крупнейшие достижения. Достаточно назвать имена таких выдающихся ученых, как Н. И. Вавилов, В. Р. Вильяме, Д. Н. Прянишников, Н. М. Тулайков, которые целиком отдали свои знания, опыт и талант социалистическому преобразованию сельского хозяйства. Однако внедрение достижений науки в производство шло медленно из-за малочисленности и слабой подготовки агрономических работников. Причем обеспечить сельское хозяйство кадрами квалифицированных специалистов было, пожалуй, не менее сложно, чем решить задачу технического перевооружения. По подсчетам Наркомзема, сделанным в 1929 году (когда еще не предполагалась сплошная коллективи¬


149
зация), только Российской Федерации на пятилетие требовалось 133 199 специалистов различной квалификации. Реально же (к 1 апреля) на практической работе в сельском хозяйстве находилось 18 тыс. специалистов, в том числе агрономов высшей квалификации - 9345 и средней - 5946, ветеринарных врачей - 1490, фельдшеров - 696, инженеров - 256 и техников-механизаторов - 301. В высших и средних сельскохозяйственных учебных заведениях республики в 1928/29 учебном году обучалось 36 912 человек91.
При нормальных сроках обучения к 1932 году сельское хозяйство РСФСР имело бы не больше половины необходимых кадров. В этом также состоял один из главнейших источников трудностей становления и развития крупного коллективного хозяйства. Сложнейшую задачу обучения производственных кадров необходимо было решать в ходе коренного переустройства сельского хозяйства.
3. Развитие первичных форм кооперации
Исходным звеном ленинского плана социалистического преобразования деревни было кооперирование рыночных связей крестьянского хозяйства. Сельскохозяйственное производство в условиях преобладания мелкой частной собственности было распылено среди миллионов отдельных, изолированных друг от друга единоличных хозяйств. Между собой и с другими отраслями общественного производства экономически связывал их главным образом рынок, товарообмен. Поэтому крестьянин легче всего шел на сотрудничество в вопросах сбыта продукции, снабжения промышленными товарами и кредитования, предпочитая не затрагивать производства как основы собственного хозяйства. Естественно, что кооперация, как хозяйственное объединение мелких производителей, первоначально возникает и развивается именно в сфере товарного обращения. Первичные формы кооперации были призваны дать мелкому товаропроизводителю возможность пользоваться выгодами оптового сбыта, а также дешевого кредита и снабжения по доступным ценам, избавить его от эксплуатации торгового и ростовщического капитала. Объединяя рыночные связи отдельных хозяйств, они вносили в хозяйственную деятельность единоличника начальные элементы коллективизма, пробивали первую брешь в его частнособственнической психологии, связывали его материальные интересы с интересами других крестьян и с интересами всего общества.
Кооперирование сбытовых, снабженческих и кредитных операций не требовало от крестьянина отказа от единоличного хозяйства и даже способствовало его развитию. Это имело особенно большое значение для вовлечения в кооперацию середняка. Переделка частнособственнической натуры крестьянина предполагала длительный период подготовки и перевоспитания, на протяжении которого он убедился бы на собственном опыте в необходимости перехода к коллективным формам хозяйства.
Через систему кооперации Советское государство оказывало преобразующее влияние на общественно-экономические отношения миллионов мелких и мельчайших хозяйств, получало возможность экономически связать их развитие с развитием социалистической промышленности, подчинить стихию внутреннего рынка своему организующему и регулирующему влиянию. «Кооперация мелких


150
производителей, в условиях капитализма неизбежно враставшая в систему капиталистических хозяйственных органов, - указывалось в решениях XV съезда ВКП(б), - становится в условиях пролетарской диктатуры огромным передаточным механизмом, помогающим социалистической индустрии вести за собой деревню - простых товаропроизводителей»92.
Вопрос об экономических связях между социалистической промышленностью и мелкокрестьянским сельским хозяйством приобрел особо важное значение в условиях нэпа, когда был допущен (в известных пределах) свободный товарооборот, усиливший развитие капиталистических элементов в деревне. С момента перехода к нэпу Ленин поставил перед партией задачу экономически сомкнуть мелкое крестьянское хозяйство с социалистической промышленностью, обеспечив последней ведущую роль, вытесняя частный капитал в первую очередь с путей, связывающих деревенскую экономику с городской. Социальная двойственность крестьянина-середняка, который одновременно являлся и трудящимся, и частным собственником, делала возможным развитие деревни и по пути социализма, и по пути капитализма. Поэтому с такой остротой развернулась борьба за среднего крестьянина. Знаменитый ленинский вопрос «кто - кого» решался тем, кто будет хозяином на внутреннем рынке, в чьих руках окажутся рыночные связи единоличных хозяйств, за кем, следовательно, пойдут многомиллионные массы среднего крестьянства.
К началу реконструктивного периода окрепшая кооперация и государственная торговая сеть основательно потеснили частный капитал в торговле не только городской, но и сельской. В 1926/27 году на его долю пришлось всего 25, 6 % розничного оборота в деревне93. Соответственно этому сократилась и сфера капиталистических отношений в деревенской торговле. Успехи в вытеснении частного капитала из торговли, в налаживании экономических связей между промышленностью и крестьянским хозяйством были достигнуты прежде всего благодаря развитию кооперации.
В первые годы новой экономической политики особенно быстро росла потребительская кооперация. Ее специальная задача состояла в овладении торговлей предметами личного потребления. Крестьяне, объединяясь в потребительские общества, получали возможность вырваться из цепких лап частного торговца, приобретать промышленные товары по более низким ценам. Если, например, частник к себестоимости проданных им за 1926/27 год товаров сделал накидку 23 %, то сельские потребительские общества - только 11, 6 %94. За один центнер проданной (по базарным ценам) пшеницы крестьянин мог приобрести в кооперации 19, 18 метра ситца, а у частника - 14, 66 метра95. Вытеснение частной торговли кооперативной дало крестьянству в 1923/24 году экономию в 40, 95 млн рублей, в 1924/25 году - 97, 41 млн, в 1925/26 году - 166, 86 млн рублей96.
Огромная выгода кооперативной торговли послужила основой быстрого роста потребительской кооперации. К концу 1927 года в сельских потребительских обществах насчитывалось 9, 8 млн пайщиков, т. е. 39 % крестьянских хозяйств. В 1928 году они объединяли уже 54, 2 %, а в 1929 году - 58, 3 % хозяйств97. Но их удельный вес в товарообороте был намного больше. В 1926/27 году свыше половины розничных товаров, поступивших в деревню, проходило через потребительскую кооперацию (53, 3 %), а в 1928/29 году - уже около 64, 4 %98. Потребительская кооперация стала основным торговым каналом, проводящим продукцию легкой промышленности в деревню. Она успешно вытесняла и за¬


151
мещала частного торговца, спекулянта и скупщика, ограничивая сферу буржуазных отношений в деревенском товарообмене и укрепляя экономическое сотрудничество рабочего класса и крестьянства.
В том же направлении воздействовала на развитие товарооборота между промышленностью и сельским хозяйством и государственная торговля. Частный торговый капитал терял одну позицию за другой. Если в первые годы нэпа объем частной торговли в деревне увеличивался и в 1926/27 году достиг 1 048, 4 млн рублей, то за 1927/28 год оборот частной розничной торговли сократился на 388 млн рублей (на 37 %), а за 1928/29 год - еще на 221, 4 млн рублей (на 29, 1 %). На его долю приходилось в 1929 году всего 10, 5 % розничной торговли в деревне".
Таким образом, уже в первые годы реконструкции народного хозяйства вопрос «кто - кого», поставленный В. И. Лениным при переходе к нэпу, был решен в пользу социализма. В области экономических связей города и деревни безраздельным хозяином стал общественный сектор.
Основная роль в подготовке перехода крестьянства на путь социализма принадлежала сельскохозяйственной кооперации, глубже вторгавшейся в хозяйственную деятельность единоличника, обслуживавшей его производственные нужды. Именно сельскохозяйственная кооперация в процессе своего развития создавала переходные ступени от кооперирования торгового оборота к кооперированию производства.
Постепенно сельскохозяйственная кооперация стала значительным фактором в хозяйственной жизни советской деревни. В СССР на 1 октября 1927 года насчитывалось 64 573 различного рода сельскохозяйственных товариществ. Они охватывали свыше 8 млн крестьянских хозяйств, т. е. почти третью часть их общего количества (см. табл. ); это была весьма сложная по своему составу система хозяйственных организаций крестьянства, различавшихся как по своим функциям, так и по целям кооперирования, следовательно, и по характеру установившихся внутри них социальных отношений.
Основную группу сельскохозяйственных кооперативов в конце 1927 года составляли объединения, имевшие своей задачей организацию кредитования, снабжения средствами производства и сбыта продукции крестьян-единоличников,
28, 7 тыс. сельскохозяйственных товариществ этой группы (44, 5 % их общего количества) объединяли 88 % кооперированных крестьянских хозяйств (8, 3 млн). Среди них было 7840 кредитных товариществ, 15 682 общих (так называемых универсальных) и специальных товарищества по сбыту сельскохозяйственной продукции и т. п. 100 Все эти товарищества действовали в области товарно- денежного обращения и прямо не затрагивали производства. Правда, значительная часть специальных сбытовых кооперативов занималась переработкой продукции. Такими были, в частности, молочно-маслодельные товарищества (их насчитывалось 5705), плодоовощные (1068) и т. п. Они сбывали продукцию кооперативного предприятия (масло, фруктовые и овощные консервы и т. д. ), но первоначальный продукт (молоко, фрукты, овощи) каждый член товарищества производил самостоятельно в своем единоличном хозяйстве.
Вторую группу составляли крестьянские производственные объединения, в которых появились элементы общественного хозяйства и общественной собственности на средства производства. Кооперативов этого типа насчитывалось 18 555, в том числе 10 347 машинных товариществ, 3505 мелиоративных, 1734 се¬


152
меноводческих, 1880 животноводческих и т. д. 101 Это была уже следующая, более высокая ступень кооперирования, свидетельствующая о вызревании предпосылок для социалистического преобразования, для возникновения коллективного хозяйства. К концу 1927 года к частичному кооперированию своего производства перешло уже свыше 700 тыс. крестьянских хозяйств (7, 7 % вовлеченных в кооперацию).
Высшей формой производственного кооперирования является коллективное хозяйство, в котором обобществлены все основные средства производства и все основные трудовые процессы совершаются совместно. В нем исчезает классовое расслоение и эксплуатация человека человеком. На 1 октября 1927 года в системе сельскохозяйственной кооперации насчитывалось 17 267 колхозов, объединявших около 400 тыс. крестьянских хозяйств.
Такое соотношение форм кооперирования крестьянских хозяйств было характерно для начального этапа социалистической реконструкции деревни. Оно свидетельствовало о весьма высоком уровне кооперирования рыночных связей крестьянства, подготовлявшем условия для кооперирования производства. Наконец, чрезвычайно симптоматичным было развитие простейших производительных товариществ; уже в 1926-1927 годах наметился переход к более высокой ступени - частичному кооперированию производства.
Различные товарищества составляли «низовую сеть» сельскохозяйственной кооперации. Они объединялись территориальными местными союзами, в свою очередь входившими в систему республиканских центральных союзов, специализированных на организации производства и сбыта различных продуктов. В Российской Федерации в 1927 году действовал уже целый ряд отраслевых союзов сельскохозяйственной кооперации (Хлебоцентр, Льноцентр, Свеклоцентр, Маслоцентр, Животноводсоюз, Союзкартофель, Плодовинсоюз, Птицеводсоюз, Пчеловодсоюз, Центротабаксоюз). Сельскосоюз, возглавлявший всю систему сельскохозяйственной кооперации, в середине 1927 года был преобразован во Всероссийский снабженческо-производственный центр. Общее руководство было возложено на созданный тогда же Союз союзов сельскохозяйственной кооперации. Весной 1927 года организован Центральный союз коллективных хозяйств - Колхозцентр, который возглавил работу по производственному кооперированию крестьянства.
Сельскохозяйственная кооперация, таким образом, представляла собой экономически мощную и чрезвычайно разветвленную систему, связывавшую миллионы мелких крестьянских хозяйств с социалистической промышленностью. Причем сельскохозяйственные товарищества обслуживали по линии кредитования, снабжения средствами производства и сбыта продукции не только своих членов (им предоставлялся ряд льгот и преимуществ), но и всю массу некооперированных крестьян, все сельское население.
Коммунистическая партия ставила перед кооперацией задачу объединения бедняцко-середняцких масс деревни. Именно эти слои крестьянства кооперация должна была хозяйственно поднять и постепенно подвести к новым формам общественного производства. Однако первичные формы кооперации охватывали сферу товарного и денежного обращения, к которой тяготели по преимуществу наиболее связанные с рынком зажиточно-середняцкие и кулацкие хозяйства. Вовлечь в кооперацию бедноту было труднее. Бедняк едва обеспечивал прожиточный минимум своей семьи, товарная продукция его хозяйства была


153
ничтожна. Эти объективные препятствия усугублялись стремлением кулачества захватить кооперативные организации в свои руки.
Основные принципы регулирования социального состава кооперации и всей направленности ее работы наиболее детально были разработаны XIV конференцией РКП(б). Определяя главное направление, конференция подчеркивала, что «... кооперация должна прийти на помощь массе полуразоренных, безлошадных крестьян и помочь им встать на ноги»102. Участие в кооперации зажиточно-кулацких слоев не запрещалось, в интересах быстрого восстановления и развития сельского хозяйства кооперация должна была привлечь все слои деревенского населения, обеспечив первоочередное удовлетворение потребностей трудящегося крестьянства.
«В целях наибольшего охвата со стороны кооперации всех процессов хозяйственной жизни деревни, - записано в решении конференции, - необходимо предоставить всем слоям населения, занимающимся сельским хозяйством, право участия в кооперации.
Для обеспечения же руководящего влияния в кооперации за большинством крестьянства кооперативные организации всех видов должны внести в свои уставы ограничения, гарантирующие недопущение в правления обществ явно кулацких элементов.
Работа партии и всякого рода организаций бедноты и середняков (комитеты взаимопомощи и т. п. ) должна вестись в таком направлении, чтобы обеспечить интересы малоимущих и середняцких слоев населения»103.
В соотношении с решениями XIV конференции шире начинает применяться практика дифференциации вступительных и паевых взносов по социальной принадлежности хозяйств - членов товарищества, улучшается кредитование бедноты, увеличиваются преимущества, предоставляемые ей кооперацией.
В 1926 году был создан специальный фонд кооперирования бедноты (за счет государственных ассигнований и отчислений от прибылей кооперативных организаций). К 1 октября 1926 года в фонде насчитывалось 1, 4 млн рублей, через год - 2, 71 млн, еще через год - 5, 38 млн, а к 1 октября 1929 года - уже 11 млн рублей104. Эти средства использовались для оплаты вступительных и паевых взносов бедноты.
Коммунистическая партия усиливала влияние бедноты в руководящих органах кооперативных организаций, развивала ее активность и самодеятельность. В то же время целым рядом политических и экономических мер роль и влияние кулачества ограничивались. Кулаки не имели права быть учредителями кооперативов, не могли избираться в состав правлений, советов и ревизионных комиссий. Кооператив должен был обслуживать их хозяйственные нужды в последнюю очередь, на них не распространялись льготы, предоставлявшиеся бедноте и середнякам. Советские органы вели решительную борьбу с кулацкими лжекооперативами и любыми попытками присвоения кулаками льгот и преимуществ, предоставляемых беднейшим слоям деревни.
Соотношение классовых сил в кооперации по сравнению с дореволюционным временем коренным образом изменилось. По данным Союза союзов сельскохозяйственной кооперации на 1927 год, среди кооперированных крестьянских хозяйств было 28, 9 % беспосевных и с посевом до 2 десятин, 59, 4 % хозяйств с посевом от 2 до 8 десятин, 9, 5 % хозяйств с посевом от 8 до 16 десятин и только 2, 2 % с посевом свыше 16 десятин. По обеспеченности рабочим скотом


154
члены сельскохозяйственной кооперации распределялись следующим образом: безлошадные - 19, 2 %, однолошадные - 4, 8, двухлошадные - 20, 8, с тремя лошадьми - 7, 0, с четырьмя и более - 4, 2 %105. На основании этих данных можно считать, что среди кооперированных хозяйств было около 30 % бедняцких, около 60 % середняцких и примерно 10 % зажиточно-кулацких.
XV съезд Коммунистической партии, подводя итоги кооперативного строительства в деревне за годы Советской власти, подчеркивал коренное отличие социального состава советской кооперации по сравнению со старой буржуазной кооперацией. «Состав кооперации в деревне резко отличается от ее состава в дореволюционное время: не подлежит никакому сомнению, что в основном наша кооперация является кооперацией бедняцко-середняцкой. В соответствии с этим составом меняется и направление деятельности кооперативных организаций, ныне обслуживающих интересы основных масс крестьянства, а не его кулацкой верхушки»106.
В условиях Советского государства сельскохозяйственная кооперация обеспечивала подъем бедняцко-середняцких хозяйств, освобождала их от кулацкой эксплуатации, подготавливала переход на социалистический путь развития. При содействии кооперации поднималась обеспеченность крестьянского хозяйства средствами производства, расширялись посевные площади, возрастали его доходы107.
В производственном обслуживании крестьянских хозяйств сельскохозяйственной кооперации принадлежала ведущая роль. Через нее осуществлялось все организованное кредитование крестьянских хозяйств. В РСФСР на ее долю в 1926/27 году приходилось 65 % снабжения крестьян орудиями и машинами, в 1927/28 году - 70, в 1928/29 году - 85 %108. Она же выполняла большую часть работы по организации использования новой техники, агрономической помощи и т. п.
Сельскохозяйственная кооперация проникала в самые отдаленные и захолустные деревни. Более того, кооперативы являлись хозяйственными объединениями самих крестьян и поэтому лучшие могли обеспечить соединение их хозяйственной самодеятельности с борьбой рабочего класса за социалистическое преобразование общества, учесть особенности и потребности развития каждого района страны. Бедняцко-середняцкий состав и руководство со стороны Коммунистической партии и Советского государства являлись главными условиями, гарантировавшими правильную классовую направленность развития и деятельности кооперации, - подъем бедняцко-середняцких хозяйств, подготовку условий для их коллективизации, ограничение и вытеснение кулачества.
После XV съезда Коммунистическая партия развернула особенно большую работу по кооперированию бедняцко-середняцких масс крестьянства и по улучшению социального состава кооперации. Летом 1928 года была произведена массовая проверка и чистка кооперативных организаций от враждебных и классово чуждых элементов. Намного увеличились масштабы экономической помощи бедняцким хозяйствам. Под влиянием этих мероприятий повышалась роль бедноты и середняков в кооперации, кулачество все больше вытеснялось. Так, по данным обследования 791 кредитного товарищества различных районов РСФСР, в них на 1 октября 1929 года состояло 32, 9 % бедняцких хозяйств (освобожденных от сельскохозяйственного налога), 65, 9 % середняцких хо¬


155
зяйств (облагавшихся по нормам) и 1, 2 % кулацких хозяйств (облагавшихся в индивидуальном порядке)109.
Усиление бедняцкой прослойки в кооперации и вытеснение кулачества были важнейшей социальной предпосылкой перехода от кооперирования товарооборота к кооперированию производства. Крестьянская беднота по своему объективному положению была наиболее предрасположена к производственному объединению и, естественно, явилась передовой социальной силой в этом движении. Кулачество, напротив, видело в нем уничтожение условий своего существования и оказывало ему ожесточенное сопротивление.
Исключительно важную роль в переходе от кооперирования рыночных связей деревни к кооперированию производства сыграла контрактация крестьянских посевов. Это была такая форма товарооборота между городом и деревней, которая позволяла подчинить плановому регулированию не только заготовки сельскохозяйственных продуктов, но в значительной мере и их производство. В ней как бы смыкались кооперирование товарооборота и кооперирование производства, совершался переход от низшей ступени хозяйственного объединения к более высокой.
Необходимость организации заготовок по-новому особенно наглядно выявилась в связи с хлебозаготовительным кризисом 1927/28 года. Прежде заготовки были рассчитаны на самотек, на стихийное поступление хлеба на рынок. Закупка хлеба производилась кооперативами или местными отделениями государственных заготовительных организаций (Хлебопродукт, Госторг, Госбанк и т. п. ) разрозненными мелкими партиями у отдельных крестьян, подчас просто на городских рынках. На хлебном рынке они сталкивались с весьма значительной конкуренцией частного капитала (хлебные торговцы, арендаторы мельниц и др. ). В новых условиях, когда сельское хозяйство перестало удовлетворять резко возраставшие потребности страны в хлебе и сырье, когда экономически окрепшее кулачество перешло к открытой борьбе против социализма, прежние методы заготовок утратили эффективность. Необходимо было найти новые методы заготовок, обеспечивающие преодоление рыночной стихии.
Контрактационный договор, который заключался между кооперативными или государственными организациями, с одной стороны, и крестьянами - с другой, гарантировал заготовителям поступление определенного количества той или иной сельскохозяйственной продукции в определенные сроки. Контрактующие организации обязывались закупать продукцию по заранее установленной цене (независимо от рыночных колебаний) и авансировании крестьян не только деньгами, но главным образом сортовыми семенами и орудиями производства, оказывали им агрономическую помощь.
Контрактация была особенно выгодна бедняцко-середняцким хозяйствам, ощущавшим острый недостаток средств в начале производственного цикла и оказывавшимся в наименее выгодных условиях при сбыте своей продукции на рынке. Они не могли выжидать повышения цен и вынуждены были сбывать продукцию в период массового поступления ее на рынок.
Связь контрактации со снабжением деревни средствами производства и агротехническим обслуживанием в огромной степени увеличивала организующую роль каждого из этих факторов реконструкции сельского хозяйства. То, что в обычной работе кооперации было отдельными и обособленными торговыми операциями - закупки товарных излишков мелкого хозяйства и снабжение его


156
средствами производства, становилось теперь единым комплексом мероприятий по развитию производственных сил и преобразованию социальных отношений в деревне.
С организационно-технической стороны такая организация товарных и производственных отношений имела определенное сходство с домашней системой крупного производства, с системой гетерогенной мануфактуры. Подобно тому как в условиях становления капитализма работа на дому по заданию скупщика выражает переход от мелкого кустарного производства к крупному фабричному производству, система контрактации в условиях Советского государства являлась ступенью на пути от мелкого крестьянского хозяйства к крупному социалистическому. Принципиальное различие состояло в том, что в первом случае эти отношения вели к разорению мелких производителей и превращению их в наемных рабочих, эксплуатируемых капиталом, а во втором - к добровольному объединению мелких хозяйств, к превращению их в свободных от эксплуатации коллективных собственников.
Существенный сдвиг в развитии контрактации сельскохозяйственных продуктов произошел в 1928-1929 годах. До того она применялась только в наиболее товарных отраслях сельского хозяйства (производство и сбыт сахарной свеклы, хлопка, льна, конопли и т. п. ). Из зерновых культур контрактация охватывала в некоторой мере лишь сортовые. Это ограничивало ее влияние на развитие крестьянского хозяйства. В 1926/27 году контрактационными договорами на территории СССР (без Украины) было охвачено всего 937, 6 тыс. крестьянских хозяйств, т. е. 4, 9 %. У них была законтрактована продукция на 208 855 тыс. рублей с посевной площади 1 315, 5 тыс. га. В порядке авансирования им был предоставлен кредит в размере 60 217 тыс. рублей110.
С 1928 года стала практиковаться контрактация продукции зернового хозяйства. В течение года сельскохозяйственная кооперация охватила договорами 3 101, 7 тыс. крестьянских хозяйств, что составило 15, 5 % общего их количества (по СССР без Украины). Из урожая 1928 года они должны были сдать продукцию с 6 943, 5 тыс. га на 433, 6 млн рублей. Сумма денежных авансов была доведена до 122 568, 4 тыс. рублей. Стремительное развитие контрактации зерновых культур вовлекло в сферу непосредственного экономического влияния Советского государства новые миллионы крестьянских хозяйств.
Хозяйства, законтрактовавшие продукцию, должны были осуществить обязательный минимум агротехнических мероприятий, улучшавших обработку почвы, уход за урожаем и его уборку. Это требовало совместных усилий целых групп посевщиков, внедряло в их хозяйства элементы производственного объединения и коллективного труда. Поэтому договоры о контрактации заключались по преимуществу с объединениями посевщиков, а не с отдельными хозяйствами. Весной 1928 года на долю отдельных индивидуальных хозяйств приходилось 31, 3 % законтрактованной площади. С осени 1928 года наряду с контрактацией посевов у колхозов и производственных кооперативов широко распространяется контрактация посевов целых земельных обществ и селений. 15, 4 % общей площади законтрактованных озимых посевов принадлежало колхозам, 15, 4 - уставным производственным товариществам, 42, 9 - земельным обществам, 23, 2 % - договорным (неуставным) группам посевщиков и т. д. На долю отдельных единоличных хозяйств приходилось всего 0, 7 % законтрактованных озимых посевов111.


157
Производственный характер контрактации и заключение договоров почти исключительно с объединениями или группами посевщиков обеспечивали эффективность регулирующего и преобразующего воздействия Советского государства на развитие сельского хозяйства. Социальная направленность экономической помощи маломощному крестьянству стала более четкой. Усиливался контроль за распределением кредитов, сельскохозяйственных машин и орудий, семенного материала и т. п. Как денежные, так и натуральные авансы предоставлялись в первую очередь колхозам, производственным объединениям и бедняцким хозяйствам, во вторую очередь авансировались середняцкие хозяйства и в последнюю очередь - зажиточно-кулацкие.
Вместе с тем были дифференцированы размеры авансов. В 1928 году при контрактации озимых посевов колхозам, производственным объединениям и беднякам-единоличникам авансом выдавалось 9, 23 рубля на гектар, середнякам - 7, 96 рубля, а кулакам - 6, 82 рубля. В следующем году дифференциация авансов была усилена. Бедняцко-середняцкие слои деревни получали реальную возможность участвовать в контрактации, которая содействовала их подъему и освобождению от кулацкой эксплуатации. Среди крестьянских хозяйств, заключивших договоры о контрактации яровых посевов в 1929 году, было 34, 5 % освобожденных от налога, 64, 8 % облагаемых по норме и только 0, 7 % облагаемых в индивидуальном порядке, т. е. кулацких112.
Контрактация усиливала интенсивность процесса осереднячивания крестьянства, экономически поддерживала средние слои деревни и вместе с тем вплотную подводила единоличников к обобществлению средств производства, к организации коллективного хозяйства. На ее основе в 1928-1929 годах развилась целая система простейших производственных объединений (посевные товарищества и т. п. ) и договорных групп, охвативших многие тысячи хозяйств, ставших зародышевыми клетками значительной безавансовой конструкции, полностью построенной на оказании непосредственной производительной помощи посевщикам со стороны кооперации (техникой прокатных и зерноочистительных пунктов и тракторных колонн, агрообслуживанием и т. д. ). В общей массе законтрактованных в 1929 году яровых посевов безавансовые контракты составляли 53, 1 %113.
Уже в ходе контрактации яровых посевов 1928 года только в системе Хлебо- центра РСФСР образовалось 3987 новых колхозов, 4955 посевных и 1385 машинных товариществ114. К концу осенней посевной кампании в зерновых районах РСФСР насчитывалось уже около 5600 уставных посевных товариществ, в которых было объединено до 140 тыс. хозяйств115.
Расширение производственной контрактации в 1929 году явилось основой дальнейшего роста посевных объединений. По сведениям Хлебоцентра, к началу апреля 1929 года было создано 12 452 зерновых товарищества, охватывавших
408, 8 тыс. хозяйств. В результате контрактации озимых посевов число их возросло до 23 033. Посевные товарищества объединяли уже 952, 8 тыс. хозяйств116.
Широкое применение контрактации сельскохозяйственных продуктов, как и резко усилившееся снабжение деревни машинами и орудиями, дало мощный толчок кооперированию бедняков и середняков, в особенности производственному объединению крестьянских хозяйств.


158
Рост сельскохозяйственной кооперации за 1927-1929 годы117
Дата
Низовые сельскохозяйственные кооперативы
Кооперативные хозяйства (в тыс. )
Всего
В том числе
Всего (вместе с повторным членством)
В том числе
кооперативы, работавшие в области товарно- денежного обращения
простейшие
производственные
объединения
коллективные
хозяйства
в торговых формах кооперации
в простейших
производственных
объединениях
в коллективных хозяйствах
На 1 октября 1927 года
64 573
28 751
18 555
17 267
9468, 2
8 355, 1
753, 3
397, 8
Удельный вес (в %)
100
44, 5
28, 7
26, 8
100, 0
88, 0
7, 7
4, 3
% кооперированности
37, 8
33, 3
2, 1
1, 6
На 1 апреля 1928 года
93 409
37 742
31781
11330, 9
9862, 1
879, 6
589, 2
Удельный вес (в %)
100
33, 9
34, 1
32, 0
100, 0
87, 0
7, 8
5, 2
% кооперированности
45, 3
39, 5
3, 5
2, 3
На 1 октября 1928 года
107 000
[27 600]
43 000
36 400
13 400, 0
11044
1700, 0
656, 0
Удельный вес (в %)
100
[25, 8]
[40, 2]
34, 0
100, 0
82, 4
12, 7
4, 9
% кооперированное™
53, 2
43, 9
6, 7
2, 6
На 1 октября 1929 года
105 000
[28 000]
[78 000]
59 000
20 450, 0
14 350
4500
1600, 0
Удельный вес (в %)
100
[17, 0]
[47, 3]
35, 7
100, 0
70, 2
22, 0
7, 8
% кооперированное™
79, 4
55, 7
17, 5
6, 2
На основе возросшей государственной помощи в 1928-1929 годах развернулось массовое кооперирование деревни. Только за первую половину 1927/28 года в стране возникло 28 836 новых сельскохозяйственных кооперативных объединений (см. табл. ). К началу октября 1928 года их было 107 тыс. против
64, 6 тыс. на октябрь 1927 года. В октябре 1929 года насчитывалось уже 165 тыс. кооперативов. В сельскохозяйственную кооперацию за два года вступило около
6-7 млн хозяйств. Общее количество кооперированных хозяйств увеличилось примерно с 30 до 55 %.


159
Это был процесс действительно массового кооперирования крестьянства, интенсивного воплощения в жизнь ленинского кооперативного плана. Бурный рост сельскохозяйственной кооперации после XV съезда Коммунистической партии свидетельствовал о том, что крестьянские массы все более и более убеждались в невозможности на старом пути найти выход из нищеты и кулацкой эксплуатации, что деревня стала поворачивать в сторону социализма.
Особенно убедительно об этом говорили изменения в самом характере кооперативного строительства, выразившиеся в быстром переходе от кооперирования товарно-денежных отношений крестьянских хозяйств к первичному кооперированию производства. В конце 1927 года из 8 млн кооперированных хозяйств только 1, 1 млн хозяйств (12 %) перешли к производственному объединению, пока еще преимущественно частичному. В общей массе хозяйств они составляли тогда всего 3, 7 %. К началу 1928 года различные формы производственного кооперирования охватывали уже 2 356 тыс. хозяйств (17, 6 % объединяемых сельскохозяйственной кооперацией). Их удельный вес в деревне стал уже весьма заметным (9, 3 %). Почти каждое десятое крестьянское хозяйство было вовлечено в процесс производственного кооперирования. На 1 октября 1929 года производственные формы кооперации охватывали уже 6, 1 млн хозяйств, т. е. почти каждое четвертое.
Широкая и повсеместная организация простейших производственных объединений сыграла исключительно важную роль в подготовке социалистического преобразования деревни. Их значение как переходной ступени на пути к коллективному хозяйству нагляднее всего можно проследить на примере машинных товариществ. Накануне XV съезда Коммунистической партии в РСФСР было 10 268 машинных товариществ, объединявших 230-240 тыс. хозяйств118. Это была наиболее массовая для того времени форма производственного кооперирования крестьянства.
Машинные товарищества создавались с целью совместного приобретения и использования сложных сельскохозяйственных машин, недоступных отдельному единоличнику. Техническая оснащенность хозяйства каждого из членов этих товариществ повышалась в 5-6 раз. Но дело не только в том, что в товариществах имелось больше машин. В индивидуальном секторе ту или иную машину имело одно хозяйство из 25-30; остальным она была недоступна либо ее приходилось нанимать на кабальных условиях. В товариществе машиной владело и пользовалось в среднем 18-20 хозяйств. Это ускоряло механизацию сельского хозяйства, уменьшало распыление производительных сил.
Крестьяне, объединившиеся в машинные товарищества, на опыте убеждались в преимуществах совместного владения и пользования сложным инвентарем, направляли все большие средства на расширение обобществленной части машин и орудий. Как показало обследование летом 1927 года 71 машинного товарищества, у них увеличение обобществленного инвентаря происходило намного быстрее, чем индивидуального инвентаря в хозяйствах их членов. Наиболее ярко этот процесс проявился в отношении сложных машин, в меньшей мере доступных отдельному мелкому хозяйству.


160
Рост обобществления сельскохозяйственного инвентаря в машинных товариществах
(с момента организации до обследования)119
Наименование машин и орудий
% прироста обобществленных машин и орудий в товариществах
% прироста индивидуальных машин
и орудий членов товарищества
Удельный вес обобществленного инвентаря (в %)
на момент организации
в 1927 году
Тракторы
80, 0
-
100, 0
100, 0
Плуги
82, 9
39, 0
8, 9
11, 6
Культиваторы
157, 0
92, 8
50, 0
66, 6
Сеялки
213, 0
33, 3
37, 5
83, 9
Жатки
142, 0
30, 2
12, 9
26, 6
Триеры
260, 0
-
100, 0
100, 0
Молотилки
конные
150, 0
92, 3
37, 7
40, 0
Сенокосилки
199, 0
35, 1
29, 6
64, 0
Об этом же говорят сведения о машинных товариществах Сибири в 1926 году. Здесь тракторы были обобществлены на 100 %, молотилки - на 80, сеялки - на 72, 7, жатки - на 49, сенокосилки - на 39, 7 % и т. д. Наименьшим было обобществление простейших орудий (плуги, например, на 3 %)120.
Общественная собственность на орудия производства неизбежно приводила к общественному использованию прежде всего таких машин, как трактор и молотилка, которые крестьянин в одиночку не мог использовать. Об руку с обобществлением средств производства шло объединение производственного процесса, шло объединение земельных наделов. Рождалось коллективное хозяйство.
В товариществах, развитие которых детально прослежено в материалах обследования 1927 года, общественная запашка достигла 2154 десятин, т. е. 30 десятин на товарищество, составляя 19, 3 % общей площади посева членов товарищества121. В 1926 году, т. е. еще в самом начале широкой организации машинных товариществ, в Уральской области было обобществлено 11 % общего посевного клина их членов, в Сибири - 19, 5, в Среднем Поволжье - 31, 8 %122.
Машинные товарищества представляли собой переходный тип производственных отношений. Частная собственность на наиболее распространенные орудия и средства производства (рабочий скот, плуг, борона, семена и т. п. ) сохранялась и на ранних этапах развития этих объединений играла преобладающую роль. Но она дополнялась общественной (групповой) собственностью на дорогостоящие и высокопроизводительные машины. Благодаря этому наряду со старыми производственными отношениями появлялись и развивались отношения принципиально нового порядка. Процесс накопления элементов общественного хозяйства вел к перерастанию простейших производственных объединений в социалистические формы хозяйствования. Машинные, мелиоративные, семеноводческие и иные производственные товарищества были второй после кредитного и сбытоснабженческого кооператива ступенью, на которую


161
должно было подняться крестьянство на пути от единоличных хозяйств к колхозам. Кооперирование товарооборота подготовило условия для коллективного владения и пользования сложными орудиями производства, для совместной переработки сбываемого продукта (маслодельные, картофелетерочные и другие предприятия). Обобществление отдельных машин и орудий, кооперирование различных производственных процессов подготавливало коллективизацию производства в целом.
Простейшие производственные объединения с первых лет реконструктивного периода рассматривались как формы, переходные к коллективному хозяйству. В постановлении ЦИК и СНК СССР о развитии колхозов от 16 марта 1927 года указывалось на необходимость «... всемерно содействовать постепенному и основанному на самодеятельности переходу от простейших форм коллективных объединений к более сложным»123, переход на принципах добровольности. В постановлении подчеркивалось, что «какое бы то ни было принуждение при организации коллективных хозяйств или искусственное форсирование перехода от простейших форм коллективных хозяйств к более сложным формам неизбежно нанесли бы коллективному движению огромный вред и задержали бы его развитие»124.
Организация простейших производственных кооперативов и их перерастание в коллективные хозяйства особенно широкие масштабы приняли в 1928— 1929 годах. XV съезд Коммунистической партии поставил задачу производственного кооперирования крестьянства во всех доказавших жизнеспособность формах - коммунах, артелях, производственных товариществах и т. д., продолжая в то же время развивать кооперацию в сфере товарооборота125. В решениях XV съезда особо был выделен вопрос о машинных товариществах. Резолюция «О работе в деревне» подчеркивала необходимость их дальнейшего развития и усиления борьбы против кулацкого проникновения в них. «Всемерно поддерживая расширение сети бедняцко-середняцких товариществ по приобретению и совместному пользованию сельскохозяйственными машинами, - указывал съезд, - повести решительную борьбу против лжетовариществ (и лжекоопе- ративов вообще), обыкновенно служащих прикрытием кулацких элементов в деле получения незаконным путем всякого рода льгот по кредиту, снабжению и пр. »126
Небывалые масштабы государственных мероприятий по организации подъема сельского хозяйства, развитие самодеятельности и взаимопомощи бедняцко- середняцких слоев крестьянства создали такую обстановку в деревне, в которой неизбежным был ускоренный рост простейших производственных объединений, в особенности машинных товариществ.
В первый год непосредственной подготовки коллективизации количество машинных товариществ в Российской Федерации возросло, по неполным данным, до 15 942, т. е. на 54, 3 %127. Однако дальнейшее увеличение их численности в 1928-1929 годах проследить весьма трудно, ввиду того что не всегда представляется возможным учесть перерастание их в колхозы. В соответствии с курсом на коллективизацию крестьянских хозяйств партия во весь рост поставила задачу: продолжая развивать объединения простейшего типа, обеспечить интенсивное перерастание их в коллективные хозяйства. Центральный Комитет ВКП(б) дал указание местным партийным организациям о закреплении «достигнутых результатов кооперирования надлежащим улучшением партийного руковод¬


162
ства низовой кооперации в целом и в частности путем постепенного перевода простейших кооперативов в коллективы и укрупнения последних»128.
Через широкую сеть партийных, советских и кооперативных организаций партия и правительство направляли развитие простейших производственных объединений по пути все большего накопления элементов коллективизма, по пути постепенного перерастания в колхозы. Этот процесс весной 1928 года наблюдался почти повсеместно. В Воронежском округе Центрально-Черноземной области, например, в середине апреля на устав тоза перешло 35 машинных товариществ129. В Елецком округе весной 1928 года из 32 старых машинных товариществ 7 превратились в тозы, а новых возникло 13. В 1929 году там было создано еще 11 товариществ, но одновременно 20 ввели у себя коллективное хозяйство. В Россошанском округе в 1928-1929 годах из низших форм объединений образовалось 151 товарищество по совместной обработке земли130.
В Донецком округе Северного Кавказа весной 1928 года из 127 машинных товариществ 94 перешли на устав тоза. В Кубанском, Терском, Сальском и Ставропольском округах на устав колхозов перешло 51 машинное товарищество131. В Омском, Новосибирском и Барабинском округах Сибири с 1 октября 1927 по 1 мая 1928 года было зарегистрировано 76 случаев перерастания простейших объединений в колхозы, в Тюменском округе Уральской области - 13 случаев132. «Этот процесс перехода простейших форм в высшие в той или иной степени наблюдается во всех районах и по всем формам коллективных хозяйств, но главным образом со стороны машинных и поселковых товариществ, на которые приходится порайонно от 58 до 74 % случаев всех переходов, - отмечалось в докладе Всесоюзного совета колхозов Совнаркому СССР от 12 сентября 1928 года. - Большинство простейших производственных объединений (до 80 %) организуется в товарищества по общественной обработке земли и значительно меньший процент (до 20 %) - в артели и коммуны»133.
Перевод машинных товариществ на устав коллективных хозяйств в 1929 году стал служить одним из важнейших средств развертывания массового движения. Северо-Кавказский крайком партии, подводя итоги колхозного строительства в крае за 1928 год, указывал на переход простых объединений к более сложным формам (из машинных товариществ в товарищества по совместной обработке земли, в артели и коммуны), как на одно из основных достижений колхозного строительства в крае. Партийная организация края ставила задачу широко развернуть организацию простейших производственных объединений, видя в них «подготовительную ступень к колхозу», «один из основных резервов колхозного движения»134. Этот вопрос занимал важное место в работе партийных организаций страны.
Улучшение партийного и государственного руководства кооперативноколхозным строительством, увеличение снабжения сельского хозяйства сложной техникой, преодоление кулацкого влияния - все это создавало условия для дальнейшего роста машинных товариществ и перерастания их в колхозы. Весной 1929 года в СССР коллективный посев имели 8275 товариществ из 21 807, т. е. 37, 9 %, а в Российской Федерации - 7662 из 17 616, т. е. 43, 5 %. В каждом из этих машинных товариществ в среднем было обобществлено по 16-18 десятин посева, т. е. почти по десятине на участника135. Здесь общественная запашка занимала очень существенное место в хозяйстве членов товарищества.


163
Машинные товарищества с коллективным посевом в основном концентрировались в зерновых районах страны. На Урале, в Сибири и юго-восточных районах общественная запашка имелась у подавляющего большинства машинных объединений. В Сибири этот первый шаг по пути превращения в колхоз сделало
77, 7 % машинных товариществ, в Киргизии - 75, в Казахстане - 65, на Урале -
63, 2, на Северном Кавказе - 62, 3 %. В Нижнем Поволжье коллективное хозяйство начали вводить 49, 9 % машинных товариществ, в Среднем Поволжье - 34, 2, в Центрально-Черноземной области - 27 %. Напротив, в потребляющей полосе переход к коллективному хозяйству наметился у значительно меньшей части машинных товариществ (от 13, 9 до 21, 5 %, только в Ивановской промышленной области поднимаясь до 30, 4 %)136.
Процесс перерастания машинных товариществ в колхозы в некоторых районах страны достиг такого размаха, что вызвал сокращение или замедление роста их общей сети, несмотря на пополнение ее за счет создания новых объединений. Зимой и весной 1929 года в Сибири сеть их сократилась на 11, 3 %, на Северном Кавказе - на 47, 7, в Центрально-Черноземной области - на 42, 1 %. Резко замедлился рост численности машинных товариществ на Урале и в Среднем Поволжье. На Украине их количество сократилось даже по сравнению с 1927 годом (с 5, 2 тыс. до 3, 3 тыс. )137.
Характерно почти полное сокращение районов [уменьшения] или замедленного прироста сети машинных товариществ с районами наиболее широкого распространения общественных посевов в этой категории объединений. Эти два явления тесно связаны между собой. Введение общественной запашки было началом превращения машинных товариществ в коллективные хозяйства, сокращение сети их - следствием этого превращения.
В конце 1929 года обстановка в деревне изменилась коренным образом. Переход к сплошной коллективизации означал непосредственный, прямой переход крестьян от единоличных хозяйств к колхозам, минуя ступень простейших производственных объединений.
Не все крестьянские хозяйства прошли до коллективизации ступень простейшего производственного объединения. Кооперирование всего крестьянства в переходных, доколхозных формах неизбежно потребовало бы значительно более продолжительного времени. Однако и в том объеме, какой был достигнут в период постепенной подготовки коллективизации, развитие простейших форм производственного кооперирования сыграло важную роль, внедряя в мелкокрестьянскую деревню элементы коллективизма, подготовляя объективные и субъективные предпосылки революционного переворота в сельском хозяйстве.
4. Совхозы. Возникновение тракторных колонн и машинно-тракторных станций
Создание совхозов началось сразу же после победы Октябрьской революции. При этом преследовались две главнейшие цели: во-первых, совхозы должны были стать собственной базой государства в сельском хозяйстве, серьезным фактором удовлетворения потребностей страны в продуктах земледелия и животноводства; во-вторых, они должны были показать крестьянству образец ор¬


164
ганизации и ведения крупного обобществленного хозяйства, всеми мерами содействовать переходу крестьянства на путь социализма.
В. И. Ленин, разрабатывая конкретные пути и способы перехода к социализму в земледелии, подчеркивал особое значение создания крупных образцовых общественных хозяйств на базе частнокапиталистических сельскохозяйственных предприятий. Еще до победы Советской власти в апреле 1917 года, определяя задачи дальнейшего развития революции, В. И. Ленин писал: «В интересах повышения техники производства хлеба и размеров производства, а также в интересах развития рационального крупного хозяйства и общественного контроля над ним, мы должны... добиваться образования из каждого конфискованного помещичьего имения крупного образцового хозяйства, под контролем Советов батрацких депутатов»138.
Это была установка на обобществление средств производства уже имеющихся крупных хозяйств, на превращение их в хозяйства социалистические. Ее правильность полностью подтвердилась в ходе Великой Октябрьской социалистической революции: все совхозы и громадное большинство первых колхозов возникли именно на базе бывших помещичьих хозяйств. Однако в то время основные массы крестьянства требовали распределения помещичьих земель в единоличное пользование. Созданные в первые годы Советской власти совхозы были немногочисленны. К моменту введения новой экономической политики, т. е. к началу 1921 года, на территории РСФСР (без автономных республик) насчитывалось 5365 совхозов, располагавших 3324 тыс. га земельной площади139.
Положение совхозов было тогда крайне тяжелым вследствие Гражданской войны и общей хозяйственной разрухи. Их материально-производственная база пришла в упадок, посевные площади и поголовье скота резко сократились. Государство не имело возможности сразу обеспечить совхозы всем необходимым для нормальной организации их хозяйства.
На протяжении восстановительного периода число совхозов заметно сократилось в результате укрупнения или ликвидации полностью разрушенных хозяйств. К 1925/26 году в РСФСР (без автономных республик) осталось 3347 совхозов с земельной площадью 2316, 1 тыс. га140. Но и сохранившиеся совхозы не могли полностью освоить пригодные для обработки земли. По данным 1925 года, потребность совхозов в мертвом инвентаре была удовлетворена всего на 55 %. Еще менее они были обеспечены тягловой силой (44 % потребности)141.
Агрикультурная роль совхозов не могла быть существенной и проявлялась прежде всего в форме снабжения крестьянских хозяйств племенным скотом, чистосортными семенами и посадочным материалом. Производственнотехническая помощь совхозов крестьянам только еще начинала налаживаться. Объединенные в специализированные тресты совхозы РСФСР в 1924/25 году имели 240 прокатных, 328 зерноочистительных и 562 случных пункта142.
Лишь наиболее связанные с крестьянскими хозяйствами совхозы стали обрастать различного рода кооперативными объединениями. Заметное участие в кооперировании крестьянского свеклосеяния принимали совхозы Сахаротреста. В конце 1925 года они были связаны с 3390 кооперативами, объединившими
322, 6 тыс. крестьянских хозяйств143.
Совхозы в массе своей оставались еще убыточными, что не могло не ослаблять их влияние на развитие деревни, ограничивало масштабы их помощи трудящемуся крестьянству. Такое положение стало нетерпимым, когда на перед¬


165
ний план выдвинулись задачи социалистического преобразования сельского хозяйства.
Центральный Комитет ВКП(б) на протяжении 1926 года внимательно изучил состояние всех социалистических форм хозяйства в деревне, в том числе и совхозов, и 30 декабря принял постановление «Об итогах совхозного и колхозного строительства», имевшее чрезвычайно важное значение для дальнейшего развития и укрепления социалистических форм сельскохозяйственного производства. В этом постановлении была подчеркнута особая роль совхозов в подготовке и осуществлении социалистического преобразования сельского хозяйства, разработаны основные пути подъема совхозного производства и усиления их влияния на развитие крестьянских хозяйств144.
Резко увеличилось финансирование и производственное снабжение совхозов. Был ускорен переход их на новую материально-техническую базу. К концу 1927 года на совхозных полях работал уже 4651 трактор, общий уровень механизации вырос до 47, 4 %145. Прекратился процесс сокращения сети трестированных совхозов. Если на 1 января 1927 года в РСФСР их насчитывалось 1020 (с земельной площадью 909 тыс. га), то к концу года это число увеличилось до 1115 (а их земельная площадь - до 1187 тыс. га)146.
После XV съезда Коммунистической партии начался новый этап сельского строительства в нашей стране. Весной 1928 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об организации в продолжение 4-5 лет в РСФСР и на Украине новых крупных совхозов по производству хлеба в районах, где не могут быть задеты новыми совхозами крестьянские наделы, в расчете на то, чтобы к концу этого срока иметь в них годовое производство товарного хлеба в размере 100 млн пудов. В июле 1928 года Пленум ЦК ВКП(б) утвердил эту директиву и наметил конкретную программу ее осуществления. Совхозное строительство, подчеркивалось в решениях Пленума, должно было содействовать осуществлению директив XV съезда об усилении социалистического сектора сельского хозяйства и решению зерновой проблемы. Новые совхозы должны были стать «мощными рычагами обобществления крестьянского земледелия»147.
Осенью 1928 года на целинных и залежных землях Заволжья, Северного Кавказа, Урала и Западной Сибири начали свою деятельность первые 10 молодых гигантов земледелия. Средняя земельная площадь каждого из них исчислялась в 54, 5 тыс. га. В 1929 году было создано еще 55 зерновых совхозов. С первого дня своего существования они вели производство на основе новейшей техники. В 1929 году на каждый зерносовхоз приходилось в среднем по 53 трактора. Уже в итоге двух осенних и одной весенней кампаний зерновые совхозы убрали урожай со 146, 1 тыс. га, получили 745 тыс. центнеров зерна, из которых сдали государству 502 тыс. центнеров148. Наиболее крупным был зерносовхоз «Гигант» в Сальском округе Северо-Кавказского края, имевший 140 тыс. га земли, 342 трактора, 79 автомашин и 9 комбайнов. В 1929 году совхоз при 2516 годовых рабочих засеял 60 тыс. га и собрал свыше 3 млн пудов зерна149.
Одновременно укреплялись и укрупнялись старые совхозы. К весне 1929 года их осталось 3042 - на 1601 меньше, чем было в 1926 году. Однако они имели уже 9678 тракторов. Общий уровень механизации совхозного земледелия поднялся до 60 %. Стоимость техники, имевшейся на каждый гектар посева, составляла примерно 44-45 рублей150.


166
Начался интенсивный рост посевной площади совхозов. В 1927 году под посевами в совхозах было занято 1 559, 2 тыс. га (1, 4% посевов страны), в
1928 году - 1 735 тыс. га (1, 5 %), а в 1929 году - уже 2 273, 8 тыс. га (1, 9 %)151. Повысилась урожайность: в 1927 году совхозы получили с 1 га посева 11, 4 центнера зерновых, а единоличники - 7, 6 центнера, в 1928 году соответственно -
11, 7 и 7, 9, в 1929 году - 9, 7 и 7, 8152. Удельный вес совхозов в производстве зерна был еще незначительным (в 1927 году - 1, 5 % валовой продукции зерновых, в
1929 году - 1, 8 %153. Они не могли еще играть сколько-нибудь заметную роль в удовлетворении продовольственных нужд страны. В общем объем заготовленного в 1929 году хлеба совхозный хлеб составлял всего 28 %154. Однако начавшийся подъем совхозного производства свидетельствовал о больших возможностях социалистических форм хозяйства, делал их образцом для деревенской бедноты и середнячества.
Перед совхозами была поставлена задача оказания крестьянству прямой производственной и прежде всего технической помощи. В постановлениях ВКП(б) «Об итогах совхозного и колхозного строительства» от 30 декабря 1926 года, а также ЦИК и СНК СССР «О советских хозяйствах» от 16 марта 1927 года указывалось, что, «укрепляя и развивая свою техническую и производственную базу и повышая свою производительность совхозы тем самым должны усиливать свое агрикультурное влияние на перестройку сельского хозяйства как путем производства семенного и племенного материала, так и путем внедрения более высоких технических приемов обработки земли и содействия тракторами, сельскохозяйственными машинами окружающему крестьянскому хозяйству». При этом совхозы должны были «стремиться к объединению крестьянских хозяйств в производственные объединения (обобществление) в кооперативы»155.
Основной формой технической помощи совхозов крестьянскому населению была в то время организация машинопрокатных и зерноочистительных пунктов и мастерских для ремонта инвентаря. В системе трестированных совхозов РСФСР к концу 1926 года имелось 608 прокатных и зерноочистительных пунктов. В конце 1927 года их было уже 712, а в конце 1928 года - 858. Они на льготных условиях обрабатывали наделы бедняков, очищали им семенное зерно. О масштабах этой работы дают представление следующие данные: в ходе подготовки и проведения весенней посевной кампании 1928 года трестированные совхозы РСФСР очистили 1269 тыс. центнеров крестьянского зерна, в 1929 году - 4376 тыс. центнеров; прокат совхозного инвентаря весной 1928 года исчислялся в 20 535 машино-дней, а весной 1929 года - в 32 888 машино-дней. Сверх того эти совхозы своими силами обработали весной 1928 года 9439 га земель колхозов и деревенской бедноты (5014 га вспашки и 4425 га засева), а весной 1929 года - 37 783 га156.
Совхозы Белорусского треста за 1927 год бесплатно отсортировали посевного зерна для крестьян 146 тыс. центнеров, за 1928 год - 352 тыс., за 1929 год - 230 тыс. центнеров. Машины и орудия из прокатных пунктов в 1928 году использовались 11 076 дней против 4569 дней в 1927 году. Земли наиболее слабых бедняцких хозяйств обрабатывались бесплатно (в 1928 году - 724 га, в 1929 году - 2500 га)157.
Большую производственную помощь колхозам и единоличным хозяйствам оказывали также совхозы других систем. Зерносовхозы с момента организации обязывались «использовать излишки механической тягловой силы для обра¬


167
ботки крестьянских земель»158. Условия производственной помощи были столь выгодными, а ее хозяйственная эффективность столь значительной, что колхозы и единоличники уже к весне 1929 года дали совхозам заявки на обработку тракторами 110 582 га, что намного превышало их возможности. Тем не менее масштабы обработки крестьянских земель тракторами и машинами зерносовхозов были велики уже в самом начале их деятельности. Осенью 1928 года и весной 1929 года они обработали 46 859 га крестьянских земель, в том числе подняли 5286 га целины159. Всего же к концу 1929 года зерносовхозы вспахали колхозам и беднякам-единоличникам 627 тыс. га, посеяли и убрали урожай на площади 98 тыс. га160. Совхозы Сахаротреста за 1928 год обработали 30 668 га в беднейших хозяйствах (в 45 раз больше, чем за 1927 год)161.
Росла роль совхозов в распространении улучшенных и сортовых семян, племенного скота и т. д. За 1928 год трестированные совхозы РСФСР реализовали среди крестьян 671, 3 тыс. центнеров семенного зерна и 46, 7 тыс. голов племенного скота. В целях пропаганды передового опыта только в 1928 году организовали 201 сельскохозяйственную выставку, 118 показательных и опытных участков, провели 3854 лекции и беседы162.
Совхозы постепенно становились ведущими центрами экономического, политического и культурного развития деревни, опорными пунктами ее социалистического переустройства. В зонах непосредственного влияния совхозов особенно успешно развивались производственные объединения и колхозы. По данным Наркомзема и НК РКИ, на протяжении 1926-1927 годов совхозами РСФСР было организовано 150 коллективных племенных рассадников, 862 семеноводческих и около 470 коневодческих товариществ и т. д. 163
После XV съезда Коммунистической партии совхозы переносят центр тяжести организационной работы среди крестьянства на создание коллективных хозяйств. Уже весной 1928 года трестированные совхозы РСФСР помогли организовать 93 колхоза164. В Белоруссии, по данным на ноябрь 1929 года, совхозы организовали 59 коллективных хозяйств165. Совхозы Сахаротреста в Елецком округе Центрально-Черноземной области за 1929 год создали 16 колхозов, в Россошанском округе - 9 колхозов и 38 различных производственных объединений166.
Для широких кругов крестьянства совхозы постепенно становились школой организации крупного общественного хозяйства на базе новейшей техники. Тысячи крестьянских делегатов посещали совхозы, особенно зерновые, изучали их работу. Такие совхозы, как «Гигант» на Северном Кавказе, были хорошими пропагандистами перехода к новым общественным формам хозяйства.
Практика производственной помощи совхозов крестьянству привела к возникновению машинно-тракторных станций, сыгравших решающую роль в производственно-технической реконструкции сельского хозяйства. В соответствии с постановлениями ЦК ВКП(б) от 30 декабря 1926 года и Советского правительства от 16 марта 1927 года, обязавшими совхозы содействовать производственному кооперированию крестьянских хозяйств на базе новейшей техники, коллегия Наркомзема УССР весной 1927 года предложила правлению Украинского объединения совхозов провести опыт обработки тракторами крестьянских земель. Осуществить этот опыт было решено в зоне совхоза имени Шевченко167. Непосредственное руководство этой работой было поручено замечательному агроному-большевику А. М. Маркевичу.


168
В Одесском округе, где располагался этот совхоз, к тому времени появилось немало новых переселенческих поселков. Положение крестьян-переселенцев в первое время оказалось крайне тяжелым. «Большинство из нас, - писали крестьяне ряда поселков в “Известия”, - беднота, без лошадей, без инвентаря, не могли обработать отведенную нам землю и вынуждены были сдавать ее в аренду старожилам-кулакам за часть урожая. Урожай получался скверный, так как известно, что арендатор не станет чужую землю хорошо обрабатывать. Те небольшие кредиты, какие получались от государства, проедались нами, и с каждым годом мы больше беднели»168.
Естественно, что многие переселенцы приняли предложение обрабатывать землю тракторами. Первоначально выполнялись отдельные работы на условиях оплаты их деньгами в кредит. Однако уже к концу весенней кампании отчетливо выявилась нецелесообразность такой системы. Коллегия Наркомзема УССР постановлением от 8 августа 1927 года предложила Украинскому объединению совхозов организовать обработку крестьянских земель в течение всего годового цикла сельскохозяйственных работ и вместе с тем расширить масштабы этих работ. Осенью тракторная колонна заключила договор об обработке земель переселенческих хозяйств хуторов имени Красина, имени Калинина и имени Шевченко169.
Совхозное объединение выделило колонну из 10 тракторов, которые добросовестно выполнили на полях 250 переселенческих хозяйств следующие работы: обработку пара и посев по пару - 348 десятин, лущение и посев по лущевке - 178 десятин, вспашку под зябь - 376 десятин. Работы выполнялись в кредит по цене 30 рублей за десятину. «После той работы тракторов, какую мы видели, - писали крестьяне, - мы не хотим больше вести бедняцкое мелкое хозяйство, а решили организовать общественное тракторное хозяйство, в котором не будет отдельных крестьянских клочков посевов»170.
На XV съезде Коммунистической партии это письмо зачитал в своем докладе И. В. Сталин как пример такой помощи крестьянам, которая позволяет «продвинуть дело коллективизации деревни далеко вперед»171. В решениях съезда ставилась задача организации в совхозах тракторных колонн172.
К весне 1928 года был создан ряд новых тракторных отрядов. Как сообщали 18 марта «Известия», совхоз был «завален просьбами о заключении договоров». За время весеннего сева тракторная колонна (14 отрядов) обслуживала 1163 хозяйства с общей пахотной площадью 18 тыс. га. На полях работало 68 тракторов с соответствующим количеством пахотных и посевных орудий173. Взаимоотношения тракторной колонны и крестьян регулировались договором, заключенным на добровольной основе «в целях переустройства мелкого единоличного хозяйства с лучшим техническим оборудованием». По условиям договора межи, разделявшие индивидуальные участки, уничтожались, вся посевная площадь объединялась «в один земельный массив для полной общественной тракторной обработки». Устанавливался единый севооборот. Всю необходимую работу по обслуживанию тракторов производили сами крестьяне сообща. Договор предусматривал выполнение каждым двором работы «в размере, пропорциональном числящимся за ним земельным наделам». Соответственно величине наделов распределялся и урожай зерна - та его часть, которая оставалась после расчета за использование техники и за семена174.


169
Таким образом, не количеством и качеством труда определялась доля продукта, получаемого каждым крестьянином, а величиной индивидуального землепользования. Здесь, следовательно, мы вновь встречаемся с сочетанием коллективистских и мелкобуржуазных отношений, что вообще характерно для производственных объединений переходного типа. Однако здесь отношения социалистического характера сразу получают первостепенное место и намного шире охватывают производственную деятельность крестьянина. Тракторные колонны быстрее и решительнее ломали старые хозяйственные устои деревни, переводили ее на путь коллективизма. Еще до начала сева в хуторах и селах, заключивших договоры с тракторной колонной, было обобществлено 15 % пахотной площади175. А в ходе весеннего сева 15 земельных обществ из 26 перешли на устав тоза и 4 общества постановили организовать товарищества по совместной обработке земли к следующей посевной кампании176.
Колонна обязывалась предоставить крестьянам тракторный отряд со всеми орудиями и машинами, обеспечить их чистосортным посевным материалом, а также выделяла агронома и механика, под руководством которых осуществлялись все работы. Она же производила «обучение крестьян всем работам на тракторах и усовершенствованных орудиях и машинах». Все расходы по организации работы тракторных отрядов, амортизации и ремонту машин и инвентаря, на горючее, на оплату труда агронома и механика принимало на себя Украинское объединение совхозов. В уплату за все расходы оно получало четвертую часть валового сбора озимой пшеницы (основной товарной культуры) и третью часть других культур. Оплата за обработку полей под пропашными культурами производилась деньгами177. Крестьяне, как говорится в документах, «совершенно единодушно» предпочитали платить натурой, так как они меньше теряли в случае неурожая. К тому же такой метод расчета непосредственно заинтересовывал колонну в получении максимального урожая178.
В конце 1928 года тракторные колонны, работавшие в зоне совхоза имени Шевченко, были реорганизованы в 1-ю государственную машинно-тракторную станцию. Одновременно началось формирование другой государственной МТС - при совхозе «Хуторок» на Северном Кавказе. Она начала работу с весенней кампании 1929 года.
Опыт Украинского объединения совхозов привел к коренному перевороту в постановке проблемы тракторизации, открыл пути ускоренного перевода сельского хозяйства на новую материально-техническую базу. Инициативу подхватили прежде всего другие совхозы. Уже в 1928 году совхозы основных зерновых районов организовали 73 тракторные колонны179.
Опираясь на новый опыт, Главный хлопковый комитет с весны 1928 года перестроил работу тракторных отрядов в хлопководческих районах Средней Азии. Тракторные отряды там были организованы еще в 1924 году, так как экономическая и культурная отсталость среднеазиатских республик не позволяла сразу передать тракторы объединениям хлопкоробов. Весной 1928 года в хлопковых районах Ферганской долины и Ташкентского округа работало 11 отрядов, имевших 446 тракторов «фордзон». Количество тракторов в отрядах колебалось от 22 до 75.
Дехкане, обслуживаемые тракторными колоннами районов, объединялись в хлопковые товарищества. Дробность отдельных участков (от 0, 25 до 0, 65 га), наличие между ними арыков, земляных оград и древонасаждений понижали


170
производительность тракторов, вызывали излишние холостые пробеги, намного увеличивали себестоимость работ. Введение общественной обработки земли здесь было особенно сложным и трудным. Однако применение новой техники создавало потребность и вместе с тем условия для объединения земельных участков.
Всего тракторные отряды Главного хлопкового комитета в весеннюю кампанию 1928 года обслуживали 113 хлопковых товариществ, объединявших около 30 тыс. дехканских хозяйств, вспахивали им 28 576, 5 га. С осени 1928 года эти отряды стали передаваться хлопководческой кооперации. Впоследствии на их базе были созданы машинно-тракторные станции180.
Кооперативные тракторные колонны возникали весной 1928 года в непосредственной близости от совхоза имени Шевченко в Одесском округе УССР. Они были созданы кредитными товариществами селений Сычевка, Петровка, Визорка, Кадамычевка, Коблево, Кардашовка. В ходе их организации были заключены договоры с 26 земельными обществами на обработку 9 тыс. га посевов181.
Сельскохозяйственная кооперация РСФСР приступила к формированию тракторных колонн также с весны 1928 года. На Северном Кавказе уже в марте началась организация двух колонн. К началу апреля был создан тракторный отряд крестьянским обществом взаимопомощи станицы Раздельной для обслуживания бедняцких хозяйств. Такой же отряд работал в станице Дядьковской182. В апреле начала работу Канглинская (впоследствии Минераловодская) тракторная колонна в Терском округе. Это была первая крупная тракторная колонна сельскохозяйственной кооперации РСФСР. Она вела работу на полях тоза «Интернационал», в который входило 286 хозяйств. Большая часть земельного надела товарищества - 1966 га из 2598 - представляла собой многолетнюю залежь. Тракторная колонна помогала крестьянам освоить всю эту площадь уже в 1928 году183.
Появились первые 8 опытных тракторных отрядов в Среднем Поволжье (6 - при совхозах Госсельсиндиката, 1 - при Кинельском сельскохозяйственном институте и 1 - при Кошкинском кредитном товариществе в Ульяновском округе). В каждом из них было от 3 до 10 тракторов184.
Центральные кооперативные органы РСФСР - Сельскосоюз, Хлебоцентр и Колхозцентр - по соглашению, заключенному в июне 1928 года, решили приступить к совместной организации 11 крупных тракторных колонн в районах контрактации посевов системой Хлебоцентра185.
К середине августа - началу сентября в основных зерновых районах РСФСР было уже организовано 13 тракторных колонн, обслуживавших 86 земельных обществ.
На Северном Кавказе вслед за Канглинской тракторной колонной появились две новые. В августе 1928 года начала работу Бейсугская колонна в Кубанском округе, в сентябре - Александровская при Азовском машинном товариществе в Донецком округе. Четыре колонны были созданы в Центрально-Черноземной области - Охочевская (Курский округ), Таловская (Борисоглебский округ), Паревская (Тамбовский округ) и Иловай-Дмитриевская (Козловский округ). В Нижнем Поволжье почти одновременно - 18 и 20 августа - выехали на объединенные поля крестьян тракторы Шантальской колонны (Краснокутский кантон) и Криушанской (Балашовский округ). В сентябре приступила к рабо¬


171
те колонна в Хоперском округе. 22 августа начала вспашку крестьянских полей под зябь Чапаевская тракторная колонна в Среднем Поволжье. Две колонны - Феодосийская и Евпаторийская - были созданы в Крыму.
Все эти колонны по технической оснащенности были в 3-4 раза крупнее тракторных отрядов кредитных товариществ, работавших весной 1928 года. Они имели 326 тракторов, т. е. в среднем по 25 каждая. В обслуживаемых ими сельских обществах и колхозах уже осенью 1928 года насчитывалось 6140 крестьянских дворов (в среднем по 472 на колонну) с земельным массивом 66 739 га (по 5 тыс. га на каждую)186.
При организации тракторных колонн партийные, советские и кооперативные организации встретились с серьезными препятствиями. Необходимо было справиться не только с трудностями, порождавшимися недостатком и плохим состоянием тракторов и тракторного инвентаря, нехваткой квалифицированных механиков и трактористов, отсутствием землеустройства обслуживаемых объединений и т. п. Необходимо было преодолеть сомнения и колебания крестьян, разоблачать антиколхозную агитацию кулачества.
Кулаки понимали, что тракторные колонны несут освобождение бедноте и малоимущим середнякам, в корне подрывают основу их существования, и использовали самые разнообразные средства, чтобы помешать организации и работе колонн. Они запугивали крестьян, распуская слухи, будто у них будет отобран инвентарь и хлеб, а их превратят в батраков и т. п. Кулацкое сопротивление не ограничилось только агитацией. В селе Паревке (Тамбовский округ) кулаки подожгли гумна и жилища избранных крестьянами уполномоченных по организации колонны. В Балашовском районе уполномоченный по организации тракторной колонны был убит. В Терском округе имелись случаи обстрела в поле трактористов Ново-Кумагорской колонны и было совершено нападение на техника этой колонны. В Таловской колонне кулаки портили тракторы и инвентарь187.
Однако сопротивление кулачества повсеместно преодолевалось. Уже осенью 1928 года тракторные колонны добились заметного производственного эффекта. Они вспахали под зябь 18 431 га, тогда как прежде зяблевая вспашка в районах их работы почти не применялась. Кроме того, они засеяли чистосортными семенами 4974 га озимых. Трехпольные севообороты заменялись более совершенными. За счет подъема целинных и залежных земель, за счет устранения межников посевная площадь в обслуживаемых объединениях увеличилась на 20-50 %. Наконец, тракторные колонны обмолотили 17 550 тонн зерна188.
Производственные успехи первых колонн наглядно убеждали крестьян в преимуществах тракторной обработки крупных земельных массивов, в выгодности коллективного труда. Они приобрели огромную популярность в деревне. К концу октября 1928 года кооперативные организации получили заявки на организацию 100 новых колонн189.
Итоги первого года работы тракторных колонн и станций были подведены на XVI конференции ВКП(б). В числе главных рычагов социалистической реконструкции сельского хозяйства конференция указывала на «развитие широкой сети государственных и кооперативных машинно-тракторных станций как одного из методов обобществления важнейших производственных процессов всей массы индивидуальных хозяйств»190. Конференция обратила внимание


172
партийных организаций на особую роль машинно-тракторных станций в деле перехода целых сел и деревень к коллективным формам труда.
Для организации новых колонн кооперации был предоставлен государственный кредит. К началу весенней посевной кампании 1929 года основные затраты на тракторные колонны исчислялись в 5 533 951 рубль, из них 63, 5 % составляли средства системы сельскохозяйственного кредита, 30 % - собственные средства кооперации, 6, 5 % - местные средства191.
В создании тракторных колонн и станций активное участие приняли рабочие промышленных предприятий. Весной 1929 года при помощи шефского общества Замоскворецкого района Москвы была создана Еголдаевская колонна из 28 тракторов в Ряжской волости Рязанского округа, обслуживавшая 800 крестьянских хозяйств192. 2 июля 1929 года коллективы московского завода «Коса» и люберецкого завода имени Ухтомского обратились с призывом к рабочим столицы создать тракторную колонну для крестьян Среднего Поволжья. «... Нужна реальная помощь крестьянству, - писали они. - Мы, рабочие завода «Коса» и люберецкого завода с[ельско]х[озяйственных] машин им[ени] Ухтомского отработали на покупку трактора для Поволжья... Отработайте и вы несколько часов на приобретение тракторной колонны. Пусть к нашим тракторам присоединится еще цепь новых тракторов, образуя большую тракторную колонну имени пролетарской столицы»193.
Этот призыв встретил живой отклик рабочих Москвы. 6 августа 1929 года - в «День индустриализации» - рабочие большинства предприятий вынесли решение собрать необходимые средства, работая сверхурочно. К 9 августа было собрано около 60 тыс. рублей194.
В организации тракторных колонн и станций участвовали комсомольцы многих городов. В Северо-Кавказском крае именно комсомольцы явились инициаторами сбора средств на тракторные колонны. «Комсомолец, на трактор! За создание краевой организацией комсомола колонны тракторов!» - таков был один из лозунгов молодежного «похода за урожай»195. Из 80 тыс. рублей около 54 тыс. собрали комсомольцы. В Ленинграде комсомольцы Выборгского района на собранные деньги купили 11 тракторов196.
Государственная помощь и поддержка трудящегося крестьянства и рабочего класса дали возможность и кооперации добиться на протяжении 1929 года значительных успехов. К началу весеннего сева число кооперативных тракторных колонн в РСФСР выросло на 45. В Центрально-Черноземной области их стало 12 (было 4), на Северном Кавказе - 8 (было 3), в Нижнем Поволжье - 7 (была 1). Появились тракторные колонны в Сибири (Новосибирская, Слав- городская, Павлодарская), Татарской АССР (Чистопольская) и Центрально- Промышленном районе (Еголдаевская). Эти колонны обслуживали 229 сельских обществ, объединявших 16 037 крестьянских хозяйств с земельным массивом
300, 9 тыс. га. К осени (на 15 августа) сельскохозяйственная кооперация довела число тракторных колонн до 58. Они имели уже 1705 тракторов (в среднем по 29 на колонну) и обслуживали 40 808 крестьянских хозяйств, общая площадь земельных наделов которых достигла 729, 8 тыс. га197.
Значительную сеть тракторных колонн и станций создала сельскохозяйственная кооперация Украинской республики. Украинская кооперация первой организовала на базе колонн мощные по технической вооруженности машинно- тракторные станции. К весне 1929 года на Украине насчитывалось уже 7 коопе¬


173
ративных МТС. Кроме того, Украинское объединение совхозов организовало новую МТС при Титусовском совхозе в районе Бердичева198.
Работа тракторных колонн произвела настоящий революционный переворот в развитии сельскохозяйственного производства обслуживаемых ими крестьянских хозяйств и колхозов. Облегчая земледельческий труд, тракторные колонны в огромной степени повышали его производительность, позволили расширить посевные площади, поднять урожайность. Крестьянину стали доступны целинные земли и залежи. Отдельные МТС и тракторные колонны удвоили и утроили посевные площади обслуживаемых ими хозяйств. По очень приблизительным подсчетам, за 1929 год они освоили 54 тыс. га целины и залежных земель. Только расширение посевных площадей дало обслуживаемым тракторными колоннами и станциями хозяйства свыше 3 млн пудов хлеба199. Крестьянское хозяйство получило большие возможности применить в действительно широких масштабах основные достижения научной агротехники. Среднее повышение урожая зерновых по сравнению с полями соседних крестьянских хозяйств поднялось на 30-40 %200.
С первых дней существования тракторных колонн и МТС ярко проявилась их роль опорных пунктов сплошной коллективизации, могучего рычага обобществления производства трудовых крестьянских хозяйств и освобождения их от кулацкой эксплуатации. Мощное развитие колхозного движения наблюдалось в районах всех без исключения тракторных колонн и станций. Общее количество коллективизированных хозяйств в зоне Павловской МТС Северо- Кавказского края за первые годы ее работы выросло с 200 до 1878, в зоне Шку- ринской МТС - с 866 до 2691, в зоне Бурсаковской МТС - со 136 до 596, в зоне Саженской МТС - со 101 до 658 и т. д. В столь же значительных масштабах этот процесс наблюдался в других районах страны. К началу 1929 года в зоне деятельности 13 тракторных колонн РСФСР было создано 80 колхозов и производственных объединений. К августу уже 58 колонн обрабатывали поля 362 колхозов и производственных товариществ201.
Машинно-тракторные станции с первых дней своего существования стали играть выдающуюся роль в социалистическом преобразовании сельского хозяйства. С их помощью Коммунистическая партия и Советское государство осуществляли централизованное распределение и использование техники, что позволило в кратчайший исторический срок решить задачу технической реконструкции сельского хозяйства. Если бы не было МТС, потребовался бы намного более длительный период для перевода всего сельского хозяйства на новую техническую базу, а следовательно, и для осуществления задач социалистического преобразования деревни.
В условиях обострения международных отношений, в условиях усиливавшихся хозяйственных трудностей и нараставших социальных конфликтов Коммунистическая партия встала на путь одновременного осуществления и индустриализации, и социалистического преобразования сельского хозяйства. После XV съезда партии в стране развернулась огромная подготовительная работа для перехода основных масс крестьянства на путь крупного коллективного хозяйства. Она дала свои результаты. Внедрение новой техники, возникновение тракторных колонн и машинно-тракторных станций, развертывание совхозного строительства, быстрый рост сельскохозяйственной кооперации, в особенности


174
различного рода производственных объединений, создавали предпосылки для развития колхозного движения.
Наша страна оказалась вынужденной перейти к сплошной коллективизации сельского хозяйства, когда только часть крестьянства успела перейти первичные ступени кооперирования. Для большинства крестьян сплошная коллективизация представляла собой непосредственный переход от мелкого единоличного хозяйства к крупному коллективному. Новая материально-техническая база для сельского хозяйства должна была создаваться в ходе сплошной коллективизации и после ее развертывания. Техническая и социальная реконструкция сельского хозяйства развертывались одновременно. Кадры, способные наладить крупное производство, эффективно использовать новую технику, внедрить приемы научной агрономии, также готовились непосредственно в процессе массовой организации колхозов. В тракторных колоннах и машинно-тракторных станциях была найдена весьма эффективная форма организации и использования новой машинной техники и квалифицированных кадров в условиях революционного преобразования сельскохозяйственного производства, когда возникло огромное количество небольших по размерам, экономически и организационно еще не окрепших колхозов. С переходом к сплошной коллективизации сеть машинно- тракторных станций и их техническая оснащенность быстро растут.
Примечания
1 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 195.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 9.
3 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 195.
4 XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Т. III. С. 236.
5 См.: Локшин Э. Ю. Очерки истории промышленности СССР (1917-1940). М., 1956. С. 152-154.
6 См.: СССР за 15 лет. С. 243.
7 См.: Промышленность СССР. Статистический справочник. М., 1936. С. 3.
8 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 570; Ч. III. С. 44, 140, 184 и др.; Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т II. Ч. 1. Изд. 2-е. М., 1929. С. 254-257; Итоги повышения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. Изд. 2-е. М., 1934. С. 94, 103-105, 115, 139.
9 См.: Коломийченко И. И. Создание тракторной промышленности в СССР. История СССР. 1957. № 1.
10 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 472.
11 Там же. С. 437.
12 Там же. С. 451.
13 Там же.
14 Там же. С. 475.
15 См. там же. С. 438, 454.
16 Там же. С. 456.
17 ЦПА ИМЛ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 417. С. 132.
18 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 554.
19 ЦГАОР. Ф. 5446. Он. 10. Д. 459. Л. 2.
20 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 12, 30-31.
21 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 204.
22 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 11. Д. 779. Л. 35; Оп. 12. Д. 8100. Л. 30; Социалистическое строительство СССР. 1936. С. 160.
23 Машина в деревне. 1929. № 9. С. 20.


175
24 Социалистическое строительство СССР. 1936. С. 161-162.
25 См:. Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. С. 137.
26 СССР. Год работы правительства. (Материалы к отчету за 1926-1927 бюджетный год). М., 1928. С. 237.
27 См.: К вопросу об очередных задачах работы в деревне. Материалы к XV съезду ВКП(б). С. 36, 84.
28 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 478.
29 Там же. С. 483-484.
30 См: Данилов В. П. Указ. соч. С. 137.
31 См.: Сельскохозяйственный кредит. 1929. № 7. С. 17; ЦГАОР. Ф. 5674. Oп. 1. Д. 37. Л. 80-81.
32 См.: Сельскосоюз. Информационный бюллетень. 1928. № 5. С. 11; Сельскохозяйственный кредит в СССР. Постановления ЦИК и СНК СССР и СТО. Решения съездов и конференций ВКП(б). М., 1929. С. 234-236.
33 СУ. 1929. №29. Ст. 310.
34 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 101.
35 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 569 а. Л. 69.
36 См:. Правда. 1928. 20 мая.
37 ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 3. Д. 1506. Л. 101, 105, 117; см.: Сельскохозяйственная кооперация. 1928. № 21. С. 53.
38 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 569 а. Л. 149.
39 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 88.
40 ЦГАНХ. Ф. 4108. Оп. 1. Д. 241. Л. 243-244 (по материалам о работе 25 тысяч снабженческих кооперативов).
41 См.: Два года работы. Материалы к отчету правительства РСФСР. М., 1931. С. 46.
42 Социалистическое строительство СССР. 1936. С. 248-249.
43 См: Дудин К. Ф. Применение трактора в крестьянском хозяйстве. М., 1927. С. 50.
44 См.: Сельскохозяйственная кооперация. 1928. № 20. С. 58.
45 Отчет Народного комиссариата земледелия РСФСР XII Всероссийскому съезду Советов за 1923-1924 г. М., 1925. С. 224.
46 Первое совещание тракторных работников сельскохозяйственной кооперации (декабрь 1925 г. ). М., 1926. С. 39.
47 См.: Сельскохозяйственная газета. 1929. 21 марта.
48 Сельскохозяйственный кредит. 1929. № 4. С. 27.
49 Деятельность СНК и СТО. Сводные материалы за II квартал (январь-март) 1928/29 г. М., 1929. С. 31.
50 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 88.
51 Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства Союза Советских Социалистических Республик (далее - СЗ). 1925. № 52. Ст. 396; 1927. № 33. Ст. 349.
52 См.: Тракторизация сельского хозяйства РСФСР. М., 1930. С. 24.
53 СЗ. 1925. № 52. Ст. 396.
54 ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 2. Д. 130. Л. 17.
55 Тракторизация нашей деревни. Материалы II Всероссийского тракторного совещания. М., 1927. С. 24.
56 СЗ. 1926. № 77. Ст. 633.
57 Справочник по народному хозяйству. М., 1928. С. 47.
58 См.: СУ. 1927. № 115. Ст. 768.
59 См.: СССР. Год работы правительства. 1929. С. 213-214.
60 ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 3. Д. 1506. Л. 98.
61 См.: Колхозы СССР. Статистический справочник. М., 1929. С. 43.
62 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 310.


176
63 См:. Данилов В. П. Указ. соч. С. 227, 264.
64 См.: Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 6-А. С. 22, 25, 28, 35, 45.
65 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 478.
66 Данилов В. П. Указ. соч. С. 244-245.
67 См.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 82-83.
68 Тракторизация сельского хозяйства РСФСР. С. 47.
69 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 11. Д. 779. Л. 55.
70 Правда. 1928. 20 апреля.
71 ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 3. Д. 1000. Л. 10.
72 Правда. 1928. 20 апреля.
73 См.: Социалистическое строительство Союза ССР (1933-1938 гг. ). Статистический сборник. М.; Л., 1939. С. 89; СССР. Год работы правительства. 1930. С. 171.
74 См.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 109.
75 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 473. Л. 12-13.
76 Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. С. 135.
77 Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 6-А. С. 13.
78 См.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 109-111.
79 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 166, 167.
80 Социалистическое сельское хозяйство СССР. Статистический сборник. М.; Л., 1939. С. 24.
81 См.: Тракторизация сельского хозяйства РСФСР. С. 100-101.
82 См.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 92-93, 109. Плугов в этих краях имелось 32, 9 %, борон - 38, 1 %.
83 Машина в деревне. 1928. № 3. С. 15.
84 Ленинский путь. Ростов-на-Дону. 1928. № 1. С. 21.
85 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 11. Д. 779. Л. 59.
86 Борисов Ю. С. Подготовка производственных кадров сельского хозяйства СССР в реконструктивный период. М., 1960. С. 11.
87 Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. II. Ч. 2. Изд. 2-е. М., 1929. С. 255; ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 389. Л. 63.
88 Борисов Ю. С. Указ. соч. С. 12; СССР. Год работы правительства. 1929. С. 218.
89 Сельскохозяйственная газета. 1929. 10 мая, 4 июня; Статистический справочник СССР за 1928 год. С. 291. В то время кооперация охватывала около 40 % крестьянских хозяйств.
90 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 155.
91 ЦГАНХ. Ф. 7446. Оп. 1. Д. 18. Л. 49, 53-56.
92 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 470.
93 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 362-363.
94 Материалы по истории СССР. Вып. VII. М., 1959. С. 158.
95 Основные показатели потребительской кооперации СССР. Потребительская кооперация в народном хозяйстве СССР. М., 1929. С. 166.
96 Вся кооперация СССР. Справочник-ежегодник для кооператоров и хозяйственников. М., 1928. С. 126.
97 Основные показатели потребительской кооперации СССР... С. 55.
98 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 362-363.
99 Там же.


177
100 Сеть сельскохозяйственных коопераций СССР. (Сборник статистических материалов). М., 1929. С. 45, 80.
101 См. там же. Простейшие производственные объединения учтены не полностью, поскольку многие из них не входили в систему сельскохозяйственной кооперации. С другой стороны, колхозами нередко считались и простейшие производственные товарищества. В действительности число коллективных хозяйств было намного меньше. Начиная с 1928 года соотношение колхозов и простейших объединений зафиксировано более точно.
102 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 149.
103 Там же. С. 147.
104 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 4. Д. 50. Л. 4; Оп. 5. Д. 26. Л. 44; ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 318.
105 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 5. Д. 26. Л. 21-22.
106 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 476.
107 См.: Материалы исследования кооперативного развития крестьянского хозяйства. Т. I. М., 1928.
108 См.: Кооперация к XV съезду ВКП(б). М., [1927]. С. 23; СССР. Год работы правительства. 1930. С. 279.
109 СССР. Год работы правительства. 1930. С. 193.
110 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 45; Оп. 6. Д. 6. Л. 137.
111 См.: Хлебоцентр. Итоги контрактации и результаты агропроизводственной деятельности хлебной сельскохозяйственной кооперации, связанные с контрактацией (далее - Итоги контрактации... ). М., 1929. С. 8-9.
112 Итоги контрактации... С. 12.
113 Там же. С. 7.
114 ЦГАОР. Ф. 3983. Оп. 6. Д. 6. Л. 36. Разумеется, возникновение этих колхозов и производственных товариществ обусловлено воздействием и других факторов.
115 По данным Хлебоцентра, 5560 товариществ со 139 тыс. членов (Итоги контрактации... С. 10); по данным НК РКИ РСФСР, 5625 товариществ со 140 263 членами // ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 810. Л. 62.
116 См.: Хлебоцентр в цифрах. М., 1930. С. 6, 8.
117 Данные для этой таблицы взяты главным образом из официальной отчетности Советского правительства и Союза союзов сельскохозяйственной кооперации: СССР. Год работы правительства. 1929. С. 307-308; СССР. Год работы правительства. 1930. С. 262, 270; Сеть сельскохозяйственной кооперации СССР. С. 45, 80; ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 35. Л. 1; Д. 47. Л. 86; Оп. 3. Д. 106. Л. 18; ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 569 а. Л. 91, 142. Цифры, взятые в квадратные скобки, исчислены. Правильность подсчетов подтверждается сведениями о количестве универсальных, кредитных и специальных сбытовых товариществ (на 1 октября 1928 года - 26 200, на 1 сентября 1929 года - 26 700), которые составляли основное ядро торговых форм сельскохозяйственной кооперации. (См.: СССР. Год работы правительства. 1930. С. 266). Данные этой таблицы неполны, особенно по группе производственных объединений, среди которых было много «диких».
Полных статистических данных о «чисто» кооперировании (без повторного членства), к сожалению, не имеется. Поэтому приведенными в таблице данными, как и во всей статистике, общий уровень кооперированности несколько завышен. Ближе к действительности показатели об уровне кооперированности по отдельным формам кооперации. В группе повторно кооперированных основное место принадлежало членам простейших производственных объединений и колхозов, поскольку последние, как правило, входили в состав кредитных, универсальных или сбыто-снабженческих кооперативов. В середине 1929 года членами сельскохозяйственной кооперации являлось 83, 3 % колхозов (см.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 42). Поэтому в своих исчислениях мы условно принимаем за коэффициент повторного кооперирования членов колхозов и простейших производственных объединений 4/5. По¬


178
вторное членство имело место и в торговых формах кооперации (например, в кредитном и сбыто-снабженческом кооперативе одновременно), но в значительно меньшей мере. Авторы материалов к отчету правительства за 1927/28 год определяли действительный уровень кооперирования крестьянства на начало апреля 1928 года примерно в 35 % (см.: СССР. Год работы правительства. 1929. С. 307).
Исключив из сводных показателей 4-5 членов производственных форм кооперации и уменьшив еще на 4-5 % остаток, получим приблизительно верный показатель реального количества кооперированных хозяйств.
Исчисление процента кооперированности производилось от общего количества крестьянских хозяйств по уточненным данным, опубликованным в начале 30-х годов. При этом бралось общее количество как индивидуальных, так и коллективизированных хозяйств. Ввиду того что данные о количестве крестьянских хозяйств в названных источниках приводятся по итогам весенних опросов, для исчисления уровня кооперированности на октябрь соответствующего года брался средний показатель между показателями предшествующего и последующего весеннего опроса.
118 Здесь число машинных товариществ дается по более полным данным (см.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 415-417).
119 См.: Сельскохозяйственная кооперация. 1928. № 2. С. 28, 29.
120 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 96.
121 См.: Сельскохозяйственная кооперация. 1928. № 2. С. 28.
122 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 96.
123 СЗ. 1927. № 15. Ст. 161.
124 Там же.
125 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 462.
126 Там же. С. 484.
127 См.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 415.
128 Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 21. С. 14 (курсив наш. - Авт. ); ср.: Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 9-10. С. 20.
129 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 41.
130 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 631, 666.
131 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 628. Л. 117; ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 22.
132 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 569 а. Л. 144, 162.
133 Там же. Л. 162.
134 Известия Северо-Кавказского крайкома ВКП(б). 1928. № 19. С. 25-26; 1929. № 15. С. 18.
135 См.: Колхозы в 1929 году. Итоги сплошного обследования колхозов. М., 1931. С. 248-249.
136 См. там же.
137 См.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 415-416.
138 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 166.
139 См.: Совхозы к XV годовщине Октября. М., 1932. С. 231.
140 См.: Галевиус Ф. К. Совхозы в системе социалистического строительства. М., 1928. С. 17.
141 См.: Из истории совхозного и колхозного строительства // Исторический архив. 1960. № 1. С. 27.
142 См.: Советское народное хозяйство в 1921-1925 гг. М., 1960. С. 288.
143 См.: Кувшинов И. С. Основные вопросы организации крупных советских хозяйств. М.; Л., 1930. С. 141.
144 См.: Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов. Т. I. 1917-1928 годы. М., 1957. С. 625-631.
145 См.: СССР за 15 лет. С. 50, 105; Совхозы к XV годовщине Октября. С. 230. Ряд статистических сборников ЦУНХУ Госплана СССР, изданных в 1935-1936 годах (СССР в цифрах. М., 1935. С. 73; Социалистическое строительство СССР. 1936. С. 258 и др. ),


179
приводят те же сведения о числе тракторов в совхозах, но относят их уже к следующему году. Так, например, приведенная в тексте цифра этими изданиями отнесена к 1928 году без оговорки, на какой именно момент года она относится. В справочнике же Наркомзема СССР и Наркомсовхозов на конец 1928 года дается цифра 6, 7 тыс. тракторов // Сельское хозяйство СССР. Ежегодник 1935 г. М., 1936. С. 191, 715; в других сборниках эта цифра относится уже к следующему, 1929 году. Различия в показателях объясняются тем, что сведения в совхозной отчетности давались или на конец хозяйственного года (т. е. на 30 сентября), или на начало следующего хозяйственного года (т. е. на 1 октября). Хотя суть дела от этого не меняется, однако, учитывая, что завоз тракторов приурочивался к началу весеннего сева, относить сведения отчетов правильнее к минувшему, а не к наступающему году.
 146 ЦГАОР. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 826. Л. 216-217.
147 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 517.
148 См.: Богденко М. Л. Строительство зерновых совхозов в 1928-1932 гг. М., 1958. С. 175, 244, 246-247.
149 См.: Построение фундамента социалистической экономики в СССР. 1926-1932 гг. М., 1960. С. 98.
150 См.: Сельское хозяйство СССР. Ежегодник 1935 г. С. 191, 715; СССР за 15 лет. С. 50, 105; Совхозы к XV годовщине Октября. С. 33.
151 См.: Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 180-181.
152 См.: Социалистическая реконструкция сельского хозяйства. 1930. № 8. С. 114.
153 См.: Социалистическое строительство СССР. 1936. С. 342-343.
154 См.: Сельское хозяйство от VI к VII съезду Советов. М., 1935. С. 24-25.
155 Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. Т. I. С. 625, 626, 659-660.
156 См.: Совхоз. 1929. № 8. С. 15, 32; ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 607. Л. 33.
157 См.: Участие совхозов в социалистической перестройке деревни в 1929— 1930 гг. Сост. М. Л. Богденко // Материалы по истории СССР. Вып. VII. С. 288; Сельскохозяйственная газета. 1929. 17 ноября.
158 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 1. Д. 678. Л. 22.
159 ЦГАОР. Ф. 374. Оп. 9. Д. 377. Л. 75.
160 См.: Народное хозяйство СССР. Статистический справочник 1932 г. М.; Л., 1932. С. 128, 289-290.
161 См.: Материалы по истории СССР. Вып. VII. С. 290.
162 См.: Совхоз. 1929. № 8. С. 31-32.
163 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 607. Л. 33.
164 См. там же.
165 См.: Сельскохозяйственная газета. 1929. 17 ноября.
166 См.: Совхоз. 1929. № 12. С. 18.
167 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 491. Л. 16.
168 Известия. 1927. 22 нояб.
169 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 491. Л. 16.
170 Известия. 1927. 22 нояб.
171 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 309.
172 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 484.
173 См.: Машина в деревне. 1928. № 4. С. 8.
174 См. там же. С. 8, 16. В 1928 году продукция была распределена «между дворами пропорционально земельной площади» // ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 491. Л. 21.
175 См.: Известия. 1928. 18 марта.
176 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 491. Л. 26.
177 См.: Машина в деревне. 1928. № 4. С. 16-17.
178 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 491. Л. 18.
179 См /. Дудин К. Ф. Организация тракторных колонн. М., 1929. С. 12.


180
180 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 498. Л. 1, 19, 37-46, 62; СЗ. 1928. № 33. Ст. 295.
181 См.: Правда. 1928. 29 марта.
182 См.: Известия. 1928. 28 марта, 6 апр.
183 См.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 355, 356, 433.
184 См.: Машина в деревне. 1928. № 10. С. 15.
185 ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 1. Д. 144. Л. 154-155; Ф. 3983. Оп. 6. Д. 6. Л. 129; Сельскосо- юз. Информационный бюллетень. 1928. № 10-11. С. 7.
186 См.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 433.
187 См.: Известия. 1928. 8 авг.; 1929. 29 янв.; Сельскохозяйственная газета. 1929. 17 июля, 14 сент.
188 ЦГАНХ. Ф. 4108. Оп. 1. Д. 241. Л. 113; ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 854. Л. 128.
189 См.: Известия. 1929. 30 мая.
190 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 580.
191 См.: Известия. 1929. 19 апреля.
192 См.: Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР (1928-1929 гг. ). М., 1956. С. 502.
193 Там же. С. 452-453.
194 См. там же. С. 458-459.
195 Ленинский путь. Ростов-на-Дону. 1929. № 3-4. С. 62.
196 См.: Сельскохозяйственная газета. 1929. 28 мая; Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР. С. 481, 482.
197 См.: Предварительные показатели работ машинно-тракторных станций и тракторных колонн сельскохозяйственной кооперации. М., 1930. Табл. 1.
198 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 496. Л. 30.
199 См.: Сельскохозяйственная газета. 1929. 15 дек.
200 См.: Предварительные показатели работ машинно-тракторных станций и тракторных колонн сельскохозяйственной кооперации. Табл. 24.
201 См.: Предварительные показатели работ машинно-тракторных станций и тракторных колонн сельскохозяйственной кооперации. Табл. 1 и 28; Сельскохозяйственная газета. 1929. 15 нояб.


Глава III
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОБСТАНОВКА В ДЕРЕВНЕ НАКАНУНЕ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ. НАСТУПЛЕНИЕ НА КУЛАЧЕСТВО
1. Перестройка организационно-политической работы в 1928-1929 годах. Деревенские партийные организации
и Советы
Решения XV съезда ВКП(б) поставили перед партийными, государственными и хозяйственными организациями в деревне новые задачи, потребовали коренной перестройки работы. Их деятельность отныне направлялась на всемерное развертывание колхозного строительства, кооперирование и подъем крестьянских хозяйств, на дальнейшее сплочение бедняцко-середняцких масс вокруг рабочего класса и организацию наступления на кулачество.
Партия накопила уже большой опыт работы в деревне, обеспечившей успешное проведение различных политических и общественных кампаний. Сельские партийные организации, партийные комитеты округов, областей и краев обеспечивали руководство перевыборами Советов и кооперативных правлений, мобилизацию бедноты и изоляцию кулачества при проведении различных кампаний, контроль за деятельностью хозяйственных и кооперативных учреждений. Результатами этой большой и многогранной работы было сплочение бедняцко- середняцких масс с рабочим классом, укрепление Советской власти. Однако эта организационно-политическая работа, в особенности в сельских Советах и кооперации, еще не подкреплялась должным вниманием к хозяйственным, производственным вопросам. Участие местных партийных организаций в решении таких вопросов, как землеустройство, кредитование, снабжение машинами и т. д., не было еще систематическим и целеустремленным.
На первых этапах нэпа задача подъема сельскохозяйственного производства решалась по преимуществу путем развития индивидуального крестьянского хозяйства. Увеличение продукции сельского хозяйства, подъем бедноты до середняцкого уровня достигались без непосредственного вмешательства в организацию производственного процесса, в трудовую деятельность единоличника.
Показательны в этом отношении материалы обследования местных партийных организаций за 1927 год. В директивах 40 окружных и губернских партийных комитетов, направленных в течение года сельским ячейкам, указания об участии в колхозном строительстве составляли всего 2, 2 %, об участии в проведении землеустройства - 1, 5, о других хозяйственных задачах - 0, 4 %. Ни в одном из 44 информационных писем, разосланных сельским ячейкам в 24 округах и губерниях, не был выделен вопрос об их участии в хозяйственной работе.


182
Проведенная весной 1928 года проверка показала, что внимание деревенских ячеек было сосредоточено на политических кампаниях, что они все еще мало занимались важнейшими хозяйственными вопросами (кредитование, землеустройство, организация колхозов и т. д. ). Среди вопросов, которыми занимались в январе-марте 1928 года 50 сельских ячеек в 10 губерниях, только 3, 8 % относились к организации и развитию сельского хозяйства, в том числе 1, 7 % - к колхозному строительству1.
В передовой статье «Правды» от 15 января 1928 года, специально посвященной работе деревенских партийных организаций, отмечалось, что «огромное большинство ячеек почти вовсе не ставит практических вопросов сельскохозяйственного производства. Но хуже всего то, что наши ячейки оторваны от передового сельскохозяйственного производства, от новых крестьянских производственных организаций социалистического типа, как земледельческие коммуны, артели, товарищества. Нередко ячейки даже не знают коллективов своего района и совершенно не интересуются их жизнью».
Участие деревенских партийных организаций в колхозном строительстве было незначительным и потому, что коммунисты в большинстве вели единоличное хозяйство. К началу 1928 года в деревенских партийных организациях было всего 2, 9 % колхозников2. Если же не считать рабочих и служащих, то окажется, что крестьян-коммунистов в колхозах состояло только 6, 3 %.
Деревенские коммунисты, как наиболее передовая часть трудящегося крестьянства, выделялись прежде всего своей политической сознательностью, пониманием необходимости сплочения бедняцко-середняцких масс с рабочим классом, укрепления Советской власти, борьбы с буржуазией, построения социализма. Но далеко не все они были достаточно грамотными, чтобы конкретно представить себе пути переустройства общества, ликвидации эксплуататорских отношений. Не все еще были убеждены в том, что именно колхозы представляют собой ту конкретную форму хозяйства, которая ведет к социализму. Заметные успехи в решении основных хозяйственных, политических и культурно- просветительных задач у многих породили настроения самоуспокоенности, стремление сохранить ставшие привычными за годы нэпа формы работы.
Наконец, - и это имело немаловажное значение - среди части деревенских коммунистов имелись правооппортунистические настроения, проявлявшиеся или в наивной надежде на постепенный переход деревни к социализму, на мирное врастание кулака в новый общественный строй, или в стремлении любыми средствами сохранить и приумножить свое единоличное хозяйство. В последнем случае это были либо идейно разложившиеся люди, либо проникшие в партию ради корыстных целей.
По данным специальных обследований, проведенных Центральной Контрольной Комиссией в 1926-1927 годах, в сельских ячейках оказалось немало зажиточных крестьян. В 1926 году среди 1352 коммунистов 87 обследованных ячеек было 17 % зажиточных (на Северном Кавказе - 21, 7 %), хозяйства которых имели предпринимательские черты (применение наемного труда, сдача в наем средств производства и т. п. ). Проверка в апреле 1927 года хозяйственной состоятельности 986 крестьян-коммунистов Вологодской губернии дала следующие результаты3.


183
Группы хозяйств
Крестьянские хозяйства по губернии в целом
Обследованные 986 хозяйств коммунистов
в %
Безлошадные
24, 2
18, 9
С 1 лошадью
69, 7
69, 0
С 2 лошадьми
5, 8
11, 1
С 3 лошадьми и более
0, 3
1, 0
Бескоровные
5, 4
3, 2
С 1-2 коровами
71, 9
63, 9
С 3 коровами и более
22, 7
32, 0
Здесь социальный состав деревенских ячеек был явно неблагополучным. Повышенный удельный вес зажиточных хозяйств и слабое вовлечение бедноты не могло не сковывать активность этих партийных организаций, не могло не благоприятствовать распространению в них кулацкой идеологии, правооппортунистических настроений. Пожалуй, наиболее серьезным сигналом о недостатках в этом отношении был известный «смоленский гнойник», вскрытый в начале 1928 года4.
Комиссия отдела ЦК ВКП(б) по работе в деревне, проверявшая итоги осуществления директив XV съезда за 1927/28 год, столкнулась с рядом фактов слабого участия деревенских коммунистов в колхозном движении и борьбе с кулачеством, а подчас и прямого противодействия политике партии. В Ярославской и Вологодской губерниях были вскрыты случаи выступлений коммунистов за отрубные и хуторские формы землепользования, что дезориентировало крестьян. В селе Тарханове Ульяновской губернии, как сообщал обследователь, местная партийная организация только агитирует, «но ни один член партии в коллектив не вступил, что учитывают многие крестьяне». В поселке Истырк, Новодемидовской волости той же губернии «организуется товарищество по общественной обработке земли, инициаторами которого являются беспартийные, а коммунисты в этом деле никакого участия не принимают»5.
Крестьяне деревни Николаевки Бийского округа на сходе приняли решение «скопом» перейти в коммуну. Однако эту инициативу не поддержала партийная ячейка6.
Задачи реконструкции сельского хозяйства с особенной остротой выявили необходимость перестройки низовых партийных организаций. Нужно было усилить партийные кадры за счет бедноты и батрачества.
Перестройка партийно-политической и культурно-хозяйственной работы в деревне проходила под непосредственным руководством Центрального Комитета Коммунистической партии. За два с половиной года между XV и XVI съездами ЦК ВКП(б) было проведено всестороннее обследование состояния и деятельности 71 краевой, областной и окружной партийных организаций (в том числе 18 национальных). Доклады 64 из них были заслушаны на Политбюро, Оргбюро или Секретариате ЦК7.
Постановления ЦК и ЦКК ВКП(б) о состоянии и работе отдельных парторганизаций содержали обстоятельный анализ достижений и недостатков партийно-политической и хозяйственной работы, намечали конкретные задачи


184
каждой из них в соответствии с местными условиями. 18 июня 1928 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О состоянии и работе Курской организации». Отмечая значительный рост сельского хозяйства в предшествующие годы, Центральный Комитет обращал особое внимание на недостатки работы партийных и советских организаций. В постановлении указывалось, что «работа... по производственному кооперированию и коллективизации до последнего времени была явно недостаточна. Кредитование хозяйств не было связано с делом их кооперирования. Сельскохозяйственная кооперация... слабо вела работу по обслуживанию... производственных товариществ и колхозов, в связи с чем значительная часть ранее организовавшихся кооперативов распалась, другая часть оставалась “дикими”. В результате кооперирование крестьянских хозяйств все еще отстает от среднего уровня по РСФСР». Дальнейшее развертывание колхозного строительства в Курском округе намечалось прежде всего в районах свеклосеяния, наиболее связанных с промышленностью и наиболее кооперированных. Для этого предлагалось «использовать в первую очередь мероприятия по контрактации свеклы и долгосрочному кредитованию». Особое внимание обращалось на улучшение работы Советов и различных общественных организаций8.
В постановлении «О состоянии и работе Кубанской парторганизации» (10 декабря 1928 года) ЦК ВКП(б) ставил «в центре внимания задачу подъема зернового хозяйства», «всемерного... кооперирования основной массы хлеборобских хозяйств». В кубанской станице особенно значительным было число хозяйств, не имевших рабочего скота и инвентаря, и Центральный Комитет специально подчеркивал необходимость организации бедноты и батрачества «вокруг проведения мероприятий по инвентаризации и коллективизации сельского хозяйства и борьбы с кабальными отношениями в станице (аренда земли и инвентаря, наем рабочей силы)»9.
В постановлениях о работе Днепропетровской, Полтавской, Николаевской, Ставропольской и ряда других партийных организаций зерновых районов страны Центральный Комитет указывал конкретные меры по обеспечению подъема зернового производства, развертыванию колхозного строительства, наступлению на основные позиции кулачества. В постановлениях о Свердловской и Бий- ской партийных организациях внимание обращалось прежде всего на кооперирование и коллективизацию молочно-животноводческого хозяйства10.
Особое внимание уделялось партийным организациям национальных республик и областей, где было необходимо осуществить целую систему дополнительных мероприятий по подготовке социалистического переустройства сельского хозяйства. В постановлении ЦК ВКП(б) «О состоянии и работе Казахской парторганизации» от 3 мая 1928 года подчеркивалась важность уже начатой советизации села, борьбы с экономическим и политическим влиянием баев, организации аульной бедноты. Если в передовых районах основное внимание сосредоточивалось на производственном кооперировании, то здесь коммунисты должны были «уделить серьезнейшее и первостепенное внимание развитию потребительской и сельскохозяйственной кооперации, являющейся наиболее отсталой по сравнению с другими районами РСФСР, а также развитию и улучшению работы государственных торговых органов, в частности в области сырьевых заготовок»11.
В постановлениях о работе партийных организаций национальных областей Северного Кавказа и Дагестана на передний план выдвигались также задачи


185
преодоления родовых традиций и влияния духовенства, борьбы с кабальными отношениями в ауле, организации бедняцко-батрацких масс. Если в равнинных районах уже предлагалось ускорить темпы коллективизации крестьянских хозяйств, то в нагорных районах в центре внимания оставалось еще развитие первичных форм кооперации12. В постановлениях ЦК ВКП(б) были определены также основные направления и задачи работы Якутской, Грузинской, Узбекской, Бурят-Монгольской и ряда других национальных партийных организаций 13.
Постановления Центрального Комитета имели значение не только для тех партийных организаций, которым они непосредственно адресовались, но и для тех, которые работали в сходных условиях.
Для практической помощи партийным организациям ЦК ВКП(б) за время от XV до XVI съезда послал 80 организационных групп, 1840 ответственных партийных работников. За этот же период состоялось 162 выезда на места 66 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), работавших в центре. Их главное внимание было обращено на вопросы хлебозаготовок и колхозного строительства. Наконец, на работу в сельских местностях было направлено около 11 тыс. партийных работников14. Таким образом, можно считать, что Центральный Комитет определил конкретные задачи, направления и формы работы для всех партийных организаций страны.
С первых же месяцев 1928 года при краевых, областных и окружных комитетах партии стали создаваться отделы по работе в деревне. Они должны были направлять и контролировать практическое выполнение директив XV съезда партии о коллективизации сельского хозяйства и наступлении на кулачество, изучать социально-экономическое и политическое развитие деревни, проверять и координировать деятельность партийных, комсомольских, советских, кооперативных и других организаций, налаживать разъяснение политики партии среди крестьянских масс и т. д. 15
Создание отделов по работе в деревне было вызвано как изменением задач партийно-политической работы в деревне, так и неудовлетворительным состоянием сети деревенских партийных организаций. Коммунистическая партия возникла и первоначально развивалась как политическая партия индустриального пролетариата. Ее первичные организации сложились прежде всего в промышленных центрах, основные кадры концентрировались преимущественно в городах. Только после победы Октябрьской революции появились необходимые условия для постепенной и кропотливой работы по перевоспитанию крестьян, для убеждения их в духе коммунизма. При этом нужно было преодолеть колоссальные трудности, связанные с экономической и культурной отсталостью крестьян.
К исходу первого десятилетия Советской власти количество первичных организаций Коммунистической партии в деревне заметно увеличилось. По данным Всесоюзной партийной переписи 1927 года, в стране имелось уже 17 456 деревенских ячеек, объединявших 228 612 коммунистов (в том числе 125 473 члена партии и 103 139 кандидатов). Основная часть ячеек - 16 471 - относилась к числу территориальных организаций, объединявших коммунистов по месту жительства (село, деревня, кишлак, аул или даже волость). Производственный принцип построения партийной сети в деревне того времени в громадном большинстве случаев осуществить было невозможно, поскольку основную массу сельских коммунистов составляли единоличники. В 1927 году только в


186
немногих крупных колхозах и совхозах имелись первичные партийные организации. Колхозных ячеек тогда было 501 (4831 коммунист), совхозных - 484 (4794 коммуниста)16.
После XV съезда Коммунистической партии в обстановке ускорившегося роста социалистических элементов в экономике страны, развертывающегося наступления на кулачество и резкого обострения классовой борьбы политическое просвещение крестьянских масс пошло намного быстрее. Усилился приток в партию передовых, наиболее сознательных крестьян. К середине 1928 года общее число деревенских ячеек выросло до 20 719 (в том числе территориальных - 19 526, совхозных - 602 и колхозных - 591). В них насчитывалось уже 292 866 коммунистов (175 110 членов партии и 117 756 кандидатов). Кроме того, многие деревенские коммунисты состояли в кандидатских группах или не состояли ни в каких организациях, поскольку там, где они проживали, не было ни ячеек, ни кандидатских групп. Таких по партии в целом насчитывалось 24 737. Среди деревенских коммунистов 169 624 не только по социальному происхождению, но и по роду занятий были крестьяне 17.
Через год в стране насчитывалось уже 27 039 деревенских ячеек и кандидатских групп. Число состоявших в них коммунистов увеличилось до 358 936. Особенно выросли колхозные и совхозные ячейки. Сеть колхозных ячеек за год почти утроилась (1504 ячейки, 16 461 коммунист), а совхозных - удвоилась (1273 ячейки, 16 191 коммунист)18.
Рост партийных организаций в деревне служил верным показателем укрепления авторитета Коммунистической партии в крестьянской среде. Усиливалась ее организующая и руководящая роль. Одновременно проводилась большая идейно-воспитательная работа внутри деревенских организаций. Одной из первых ее задач было преодоление правооппортунистической идеологии, настроений мирного сосуществования с кулаком, мелкособственнических интересов. В ходе этой работы идейно укреплялась деревенская партийная организация, росла политическая грамотность ее членов, происходило очищение от переродившихся, идейно чуждых элементов.
В деревне была развернута широкая для того времени сеть стационарных и передвижных школ политграмоты, вечерних совпартшкол, курсов партийного актива, различного рода кружков. В 1927/28 учебном году общее число функционировавших непосредственно в деревне учреждений этого рода достигло 19 415, а число слушателей - 252 618 человек. Среди слушателей было 125 176 коммунистов, т. е. почти половина членов деревенских ячеек, 69 126 комсомольцев и 58 316 беспартийных19. Система политического просвещения в деревне содействовала, таким образом, идейному росту не только коммунистов, но и широкого комсомольского и беспартийного актива.
В улучшении социального состава партийных организаций и их идейнополитическом укреплении значительную роль сыграла проверка и чистка партии, начатая в мае 1929 года по решению XVI партийной конференции. За год численность деревенских ячеек сократилась на 15, 4 %20. Партия избавила свои организации от классово враждебных и разложившихся элементов, создала более благоприятные условия для притока новых членов из среды трудящихся крестьян и батраков.
Деятельность деревенских партийных организаций с каждым днем все более и более подчинялась задачам непосредственной подготовки социалистического


187
преобразования сельского хозяйства. Их разъяснительная и организаторская работа обеспечивала использование всех форм кооперации, государственных кредитов, контрактации, снабжения машинами и орудиями, землеустройства и налогового обложения в целях всемерного развертывания производственного кооперирования крестьян и наступления на кулачество. Они добивались привлечения к решению новых задач широких масс сельской общественности.
Однако деревенских ячеек было еще слишком мало для огромной крестьянской страны. Малочисленность сети первичных организаций обусловливала особенности политической и организаторской работы в деревне.
Всего в рядах ВКП(б) к середине 1928 года было 1 317, 4 тыс. коммунистов21. Три четверти из них жили и работали в городах, где уже тогда почти каждый 25-й житель был коммунистом. Здесь при решении любой самой трудной и сложной задачи партия опиралась прежде всего на коммунистов. Они вели огромную разъяснительную и организаторскую работу непосредственно в массах, своим примером поднимали и увлекали за собой беспартийных, обеспечивали живой и действенный контроль за повседневной деятельностью различных учреждений и организаций, сигнализировали о всех ошибках и искривлениях, добивались их исправления.
Сложнее было положение в деревне. На 120 млн жителей и 614 тыс. сельских населенных пунктов имелось всего лишь 21 тыс. партийных ячеек и не больше 300 тыс. коммунистов. Иначе говоря, партийная организация имелась лишь в одном из 25-30 сельских поселений. На каждого коммуниста в сельских местностях приходилось примерно 380-400 человек населения. Заведующий отделом ЦК ВКП(б) по работе в деревне К. Я. Бауман, оценивая состояние партийной работы среди крестьянства, подчеркивал громадное несоответствие ее масштабов задачам, которые необходимо было решать. «Наша страна, - писал он, - по составу своего населения более чем на две трети крестьянская страна. 25 миллионов крестьянских дворов, сотни тысяч деревень и бесконечные пространства полей определяют такой размах работы, который нам еще зачастую не по силам, который мы осуществляем, быть может, не более чем на одну десятую того, что нам нужно»22. При крайней малочисленности сети деревенских и волостных ячеек непосредственное партийное руководство всем ходом развертывающегося социалистического преобразования сельского хозяйства осуществлялось главным образом краевыми, областными и окружными комитетами как через систему земельных, кооперативных и других организаций, так и посредством посылки на места своих уполномоченных по проведению того или иного мероприятия.
Система временного откомандирования партийными комитетами (как, впрочем, и различными советскими органами) отдельных работников или бригад для решения едва ли не всех хозяйственных и политических задач в тех условиях была неизбежной. Иначе было бы невозможно мобилизовать силы различных деревенских организаций, контролировать их работу, войти в непосредственный контакт со всей многомиллионной крестьянской массой, добиться правильного понимания политики партии во всех селах и деревнях.
Но эта система таила в себе целый ряд органически присущих ей недостатков. Уполномоченный появлялся в селе на короткое время, иногда на несколько дней или даже часов, и исчезал, худо ли, хорошо ли выполнив свою задачу. Другую задачу приезжал выполнять уже следующий уполномоченный. Подчас


188
уполномоченные следовали один за другим каждый со своим собственным заданием, далеко не всегда согласованным с заданиями других. Их главное средство воздействия - разъяснение словом. Убеждение на собственном примере им было недоступно уже потому, что и жили, и работали они не в деревне, а в городе. Это, конечно, не могло не ограничивать силу их воздействия на настроения масс.
В трудной и сложной обстановке обостренной классовой борьбы, столкновения нового и старого, колебаний значительной части крестьянства уполномоченный подчас пытался приказом восполнить недостаток времени и недостаток убедительности своего слова. Это отмечалось в статье К. Я. Баумана о задачах отделов по работе в деревне: «Задания из центра требуют срочного их выполнения, нужен поистине боевой темп работы, и в этих условиях даже более партийно воспитанные товарищи скатываются на путь наиболее, с первого взгляда, легкий и простой - на путь голого администрирования. Идут по линии наименьшего сопротивления, пожиная нередко горькие плоды»23.
Поэтому такое важное значение имело создание при партийных комитетах отделов по работе в деревне, которые помогли организовать, скоординировать и проконтролировать деятельность всей системы советских, кооперативных и общественных учреждений, перестроить работу партийных ячеек, поднять их активность в борьбе за победу социализма.
Еще большую роль в укреплении партийного руководства всем ходом социалистического строительства в деревне сыграло создание единой системы районных партийных организаций. До этого среднее звено партийного аппарата было оторвано от деревни. Окружные и уездные комитеты партии возглавляли партийную работу на промышленных предприятиях, в различных советских, кооперативных и общественных учреждениях, в высших учебных заведениях. Но расположенные на территории округа или уезда десятки и сотни сел и деревень они не могли обеспечить систематическим и повседневным партийным руководством.
К осени 1929 года в связи с проводившейся административной реформой появилась возможность приблизить среднее звено партийного аппарата к деревне. На территории каждого округа создавалось несколько районов, объединявших небольшие группы сходных по развитию волостей. Сельские районы получали особый административно-хозяйственный аппарат. На протяжении 1929-1930 годов в них были созданы и свои партийные организации, возглавляемые районными комитетами. ЦК ВКП(б) 1 июля 1929 года принял постановление «О сельских районных парторганизациях», в котором определил их задачи, права и обязанности24. Районные партийные организации, и прежде всего их комитеты, становились непосредственными руководителями практического осуществления политики партии, социалистического преобразования сельского хозяйства.
Перестройка партийной сети в деревне проводилась в ходе непосредственной подготовки и развертывания сплошной коллективизации. Неизбежные при этом неурядицы, ошибки, сменяемость кадров и тому подобные издержки не могли, конечно, не сказываться на продуманности и четкости работы низовых партийных организаций в массах. К тому же создание районных комитетов не избавляло от необходимости широкого использования системы уполномоченных, хотя и значительно упорядочивало их работу. Система уполномоченных


189
еще на долгие годы сохранит роль одного из важнейших рычагов проведения партийной политики в деревне.
Главным проводником политики Коммунистической партии, непосредственным исполнителем всех государственных мероприятий являлась система Советов. Они стали самой массовой политической организацией трудящихся города и деревни, основной формой политического союза рабочего класса и крестьянства, обеспечивая связь Коммунистической партии с массами. Особенно велика в то время была роль Советов в деревне, где партийные организации были малочисленны, и профсоюзы охватывали очень небольшую часть населения.
Для громадного большинства деревень, сел и станиц, аулов и кишлаков местные Советы были тогда единственной политической организацией, непосредственно объединявшей все население. Поэтому в условиях начинавшегося революционного переустройства деревенской жизни роль Советов неизмеримо возрастала. Они должны были возглавить движение трудящихся за переход к новым формам хозяйства, практически осуществлять наступление на кулачество.
В начале реконструктивного периода на территории Союза ССР действовало 73 584 сельских Совета. В среднем по стране сельский Совет охватывал территорию радиусом в 4-5 километров, на которой располагалось от семи до десяти населенных пунктов с числом жителей от 1 тыс. до 3 тыс. человек. Территория сельского Совета не была самостоятельной единицей административно- территориального деления страны. Такой для сельской местности была главным образом волость. Только в отдельных местах - на Украине, Северном Кавказе - волостное деление было заменено или заменялось районным. В конце 1926 года в стране насчитывалась 5701 волость и район. Их население было почти исключительно крестьянским (95, 2 %). В границах волости радиусом в среднем 14-15 километров находилось 10-15 сельских Советов и проживало от 20 до 25 тыс. человек25.
Сельские и волостные Советы как органы государственной власти вели большую политическую и социально-культурную работу. Их деятельность была направлена на подъем крестьянского хозяйства и развитие его производительных сил, на борьбу с невежеством, темнотой и болезнями сельского населения, на защиту прав трудящихся. Они обеспечивали проведение в жизнь советских законов, широкое вовлечение крестьян в управление государством, содействовали развитию социалистических форм хозяйства.
Однако роль Советов в экономическом развитии деревни ограничивалась фактической самостоятельностью земельных обществ в решении хозяйственных вопросов, а также отсутствием необходимой материальной базы. Сельские Советы в первое время не имели собственного бюджета. Только с 1925 года наиболее крупные из них получили право на их создание. В 1926/27 хозяйственном году на территории РСФСР самостоятельный бюджет имели 1815 сельсоветов (3, 2 %); общая сумма бюджетов составляла всего 15, 6 млн рублей26.
В то же время земельные общества располагали постоянными и довольно значительными источниками доходов: самообложение, сдача земель в аренду и т. д. Их бюджет в 1926/27 году исчислялся 70 млн рублей27. Солидная материальная база и право непосредственно распоряжаться крестьянскими землями позволяли земельному обществу оказывать огромное влияние на хозяйственную жизнь деревни, подчас противопоставлять себя сельскому Совету или даже фактиче¬


190
ски подчинять его. О «многовластии» в деревне говорил секретарь Президиума ЦИК СССР А. С. Енукидзе на XV съезде партии. «Я мог бы перечислить много примеров, - сказал он, - когда земельные общества являлись действительной властью на местах, где они распоряжаются землей, одним из основных объектов жизни и деятельности местных Советов». Енукидзе настаивал на издании специального закона, «который изменил бы те отношения, которые у нас сейчас имеются»28.
В период непосредственной подготовки коллективизации был осуществлен ряд специальных мероприятий, усиливавших воздействие Советов на хозяйственную жизнь деревни. Начался более интенсивный перевод сельсоветов на самостоятельный бюджет. В 1928/29 году на территории РСФСР собственный бюджет имели уже 7697 сельских Советов; их бюджет вырос до 54, 7 млн рублей29. А на Украине уже в 1927/28 году насчитывалось 662 сельских Совета с самостоятельным бюджетом30.
Постановление ЦИК и СНК СССР от 24 августа 1927 года «О самообложении населения» передало в основном этот важный источник средств на хозяйственные и социально-культурные расходы из рук земельных обществ в руки сельских Советов. Правда, эти средства не включались в бюджет и Советы были обязаны расходовать их в точном соответствии с постановлением общего собрания граждан селения (да и само решение о самообложении принималось не Советом, а сходом)31. Однако роль Советов резко возросла, поскольку они отвечали за реализацию этих средств.
Последовательно расширялись хозяйственные функции и права сельских Советов. В конце 1927 года им было предоставлено право издания обязательных постановлений по вопросам благоустройства, охраны общественной безопасности, государственного и общественного имущества (раньше это право имели Советы от волостного и выше)32.
Для социально-экономического развития деревни особенно большое значение имело подчинение земельных обществ сельским Советам. На Украине эта мера была осуществлена новым «Положением о сельских Советах», принятым республиканским ЦИК 12 октября 1927 года. Сельские Советы Украины получили право не только наблюдать за деятельностью земельных обществ и регулировать их работу, но и приостанавливать исполнение или вовсе отменять их решения, если они противоречили советским законам, советской политике в деревне33.
В конце 1928 года земельные общества были подчинены сельским Советам повсюду. На Советы было возложено общее руководство работой земельных обществ, в частности утверждение их постановлений по таким вопросам, как выбор форм землепользования и принятие землеустроительного проекта, установление прав на льготы по землеустройству (освобождение от оплаты или предоставление кредита, наделение лучшими участками и т. д. ). Советам предоставлялось право отменять постановление земельного общества, если оно «нарушает законы и распоряжения высших органов, противоречит задачам кооперирования или нарушает интересы бедноты». Земельное общество, однако, имело возможность обжаловать отмену своего решения в исполком волостного или районного Совета34.
Сельский Совет становился теперь полностью правомочным в решении всех вопросов сельской жизни, действительным хозяином деревни. Теперь


191
он мог уже не только содействовать различным организациям и учреждениям, работавшим в деревне, но непосредственно брать на себя инициативу и руководство в осуществлении необходимых хозяйственных мероприятий. В связи с резким обострением классовой борьбы были значительно усилены функции местных Советов по подавлению кулацкого сопротивления политике Советского государства.
Сельские Советы вовлекали в государственное управление огромный актив трудящегося крестьянства. В 1927 году было зарегистрировано 57 547 тыс. избирателей в сельские органы власти. Из них принимало участие в выборах 27 839 тыс., т. е. 48, 4 %. В Советы было избрано 1 315 768 депутатов, в ревизионные комиссии - 207 121 человек. В волостные и районные Советы было избрано 58 665 человек, в соответствующие ревизионные комиссии - 13 335. Таким образом, непосредственно в сельские органы власти было избрано 1 589 700 человек35.
В работе местных органов власти участвовали также активисты секций сельских, волостных и районных Советов. По данным, приведенным А. С. Енукидзе на XV съезде партии, в секционную работу Советов было вовлечено по стране в целом более 3 млн крестьян36. К концу 1928 года число членов секций возросло до 4 млн37.
Политика оживления Советов, провозглашенная в 1925 году, дала, таким образом, ощутимый результат. Вокруг Советов создавался широкий беспартийный актив из беднейшего и среднего крестьянства. В практическую работу по самоуправлению вовлекались все более широкие слои населения. В этом состояло одно из решающих условий улучшения деятельности Советов в деревне.
Классовый состав актива, прежде всего членов сельских и волостных Советов, предопределил социальную направленность их практической деятельности, ее соответствие общему курсу политики Советского государства. В переходный от капитализма к социализму период в условиях ожесточенной классовой борьбы закон лишал избирательных прав представителей эксплуататорских классов («лиц, применяющих наемный труд с целью извлечения прибыли, а также лиц, живущих на нетрудовые доходы», служителей религиозных культов всех исповеданий, бывших служащих и агентов полиции, жандармерии и охранки, бывших белых офицеров и т. д. )38.
Во время выборов 1927 года в сельской местности не имело избирательных прав 3, 6 % лиц, достигших совершеннолетия (т. е. около 2 млн человек)39. В массе кулаки были отстранены от участия в выборах, хотя кое-где им удавалось не только участвовать в выборах, но даже проникать непосредственно в Советы.
В сельских Советах, избранных в 1927 году, на территории РСФСР было
89, 1 % крестьян, 4, 3% рабочих и батраков, 5, 5% служащих и 1, 1 % прочих. Представительство рабочих и батраков было весьма слабым, участие бедноты в Советах также не соответствовало ее месту в деревне. От уплаты налога в 1926- 1927 годах было освобождено более 25 % крестьянских хозяйств, а удельный вес их представителей среди депутатов составлял всего 16, 1 %. К бедноте должны быть отнесены и те 45, 8 % членов Советов, которые уплачивали сельхозналог в размере до 1 рубля за едока. «Центральной фигурой» в Советах (49, 2 % членов) были крестьяне, хозяйства которых облагались налогом в размере от 1 до 5 рублей на едока, в основном маломощные середняки. От 5 до 10 рублей на едока уплачивали 11, 8 % членов Советов, свыше 10 рублей - 7, 1 %. Последние явля-


192
лись представителями зажиточного крестьянства, среди которых могли быть и кулаки.
В волостных Советах заметно увеличивалось представительство бедноты и батрачества за счет зажиточно-середняцкой части крестьянства (20, 6 % освобожденных от налога и только 4, 7 % плативших налог свыше 10 рублей за едока)40. Однако и в составе волостных органов власти также преобладали представители середнячества, что, конечно, не могло не сказываться в практической работе отдельных Советов (уравнительные тенденции, недостаточная активность в колхозном строительстве, стремление «не ссориться» с кулаками и т. д. ).
Непосредственное участие коммунистов в сельских Советах не могло быть значительным, учитывая малочисленность партийных кадров в деревне того времени. Среди депутатов в 1927 году было 12, 9 % членов и кандидатов партии и комсомольцев. Однако среди председателей сельских Советов коммунистов и комсомольцев было уже 23, 8 %, среди членов волостных Советов - 54, 7 %, председателей — 90, 1 %41 — цифры, убедительно свидетельствующие об авторитете Коммунистической партии в крестьянской среде.
Особенную остроту вопрос о социальном составе Советов, об усилении в них партийного влияния приобрел в условиях начинавшегося социалистического преобразования сельского хозяйства и развертывавшегося наступления на кулачество. Расширение хозяйственных функций Советов, подчинение им земельных обществ, предоставление ряда полномочий в борьбе с кулацким саботажем хлебозаготовок подняли значение местных органов власти. Кулачество, лишившееся к тому же права голоса в земельных обществах, еще более усилило попытки проникновения в Советы. Это очень сильно проявилось во время избирательной кампании 1929 года.
Сельская буржуазия развернула широкую пропаганду против политики Коммунистической партии, против колхозов и совхозов, против индустриализации страны. Крестьянам, в особенности середнякам, всячески внушалось, что избрать в Советы нужно «хозяйственных» людей, тех, кто «содержит государство», уплачивая налог и сдавая хлеб, и т. д. Середняка запугивали тем, что за приобретенные машины и расширение хозяйства его станут облагать большими налогами. Среди наиболее отсталых слоев населения старались распространить мысль о некоем абстрактном равенстве: «Все равны, пора бросить слово «кулак»», «кулаков нет, все труженики» и т. п.
В отчаянной борьбе против выдвижения в Советы представителей деревенской бедноты и батрачества, против избрания коммунистов и комсомольцев кулаки не останавливались перед подкупом, шантажом, избиениями и убийствами. Были даже попытки кулаков организоваться в противовес бедноте и середнячеству, координировать свою борьбу за проникновение в Советы. В ходе кампании был раскрыт 371 подпольный «избирательный комитет»; кулаки намечали к выдвижению 1170 своих кандидатов в Советы. Делались попытки втянуть в подпольную деятельность отсталые слои крестьянства. По РСФСР было зафиксировано около 1 тыс. тайных кулацких собраний42.
Попытки классовых врагов сорвать выборы, проникнуть в Советы потерпели провал. Коммунистическая партия развернула в деревне широкую организационную и разъяснительную работу, политически изолировала кулачество, укрепила союз трудящегося крестьянства с рабочим классом. Повсеместно проводились собрания, на которых разъяснялась сложившаяся в стране обстановка,


193
политика Советского государства, вырабатывались конкретные меры преодоления кулацкого сопротивления, обсуждались списки кандидатов, составлялись наказы. Большую роль в проведении выборов сыграли группы бедноты, а также бедняцкие союзы в национальных республиках.
В сложной обстановке конца 1928 - начала 1929 года особое значение для деревни приобретала помощь рабочего класса. При призыву рабочих смоленской фабрики «Катушка» в ноябре 1928 года начался Всесоюзный митинг-перекличка промышленных предприятий за лучшее проведение перевыборов Советов в городе и деревне. Этот митинг-перекличка породил своеобразное соревнование рабочих коллективов в оказании помощи подшефным волостям и селам, вылился в массовый поход рабочих в деревню. По приблизительным подсчетам, за время избирательной кампании (декабрь 1928 года - февраль 1929 года) в село выезжало 50 тыс. рабочих43.
Выборы в Советы 1929 года показали значительный рост политической активности крестьянства. В выборах приняло участие 61, 7 % сельских жителей, имевших право голоса (по сравнению с 1927 годом увеличение на 13, 3 %). Это произошло в условиях, когда избирательного права было лишено 4, 1 % взрослого сельского населения (против 3, 6 % в 1927 году).
В сельские Советы было избрано 1 447 928 депутатов - на 131, 4 тыс. больше, чем было. Существенные сдвиги произошли в составе избранных. Удельный вес рабочих и батраков поднялся с 5 % до 8, 7 %. Представительство бедноты (считая вместе освобожденных от сельхозналога и уплачивавших его в размере до 1 рубля за едока) увеличилось 34 до 46 % и сравнялось с представительством маломощного и середняцкого крестьянства (налог в размере от 1 до 10 рублей за едока). Несколько сократился удельный вес зажиточных середняков (с 7, 7 до
5, 9 %)44.
Социальный состав сельских Советов в результате выборов 1929 года стал более соответствовать задачам развертывания колхозного строительства и активного наступления на кулачество. Увеличилась и партийно-комсомольская прослойка в сельских Советах (с 13, 9 % в 1927 году до 16, 4 % в 1929 году).
Оживление работы Советов, мобилизация трудящегося крестьянства на разрешение задач социалистического строительства, борьба с кулачеством составляли основное содержание деятельности политических организаций бедняцких масс деревни. В Российской Федерации и Белоруссии эти организации были представлены группами бедноты, на Украине - «комнезамами», в Казахстане и республиках Средней Азии - союзами «Кошчи». При всех особенностях в структуре и деятельности их основные задачи были едиными - политическое сплочение трудящегося крестьянства, защита его интересов, высвобождение из- под влияния эксплуататорских элементов.
Группы бедноты стали создаваться при сельсоветах, а также при кооперативах и комитетах крестьянских обществ взаимопомощи с 1926 года. Особенно большое внимание их организации уделялось в период непосредственной подготовки коллективизации. Принимая решение о проведении в конце 1928 года смотра бедняцких групп, ЦК ВКП(б) в письме ко всем партийным организациям разъяснял, что в условиях резкого обострения классовой борьбы «организация бедноты должна быть в первую очередь направлена на устранение в советах и кооперативах влияния кулацких и вообще классово чуждых элементов и укрепление на этой основе нашего союза со средним крестьянством. Только при


194
этом условии возможно действительное оживление советов, действительное осуществление ленинского кооперативного плана и массовый рост элементов коллективизма в сельском хозяйстве»45.
Организация групп бедноты привлекает все большее внимание партийных организаций. Число их значительно возрастает. В момент перехода к сплошной коллективизации насчитывалось 24 098 групп бедноты, из них 11 тыс. при сельских Советах. Среди 284 564 членов этих групп было 15 % батраков, 59, 8 % бедняков и 25, 2 % маломощных середняков46.
В РСФСР группы бедноты имелись примерно в четвертой части сельских Советов.
Многие группы бедноты были неустойчивыми и недостаточно активными, часто распадались после кратковременного существования. Однако они во многом способствовали политическому сплочению трудящихся крестьян, усилили влияние пролетарских и полупролетарских слоев. Заметную роль группы бедноты сыграли в борьбе против кулачества, против классовых извращений в работе Советов и других организаций. Они выявляли кулацкие хозяйства, привлекали их к налоговому обложению, разоблачали и изгоняли кулаков из Советов и колхозов, добивались ликвидации лжекооперативов, а подчас выступали инициаторами и организаторами машинных, мелиоративных, посевных товариществ и колхозов. Они налаживали помощь бедняцким хозяйствам в обработке посевов, содействовали улучшению их кредитования кооперативными организациями.
Перестройка партийно-политической работы, укрепление сельских партийных и советских организаций, повышение политической активности трудящегося крестьянства - важнейшая предпосылка разрешения сложнейших задач социалистической реконструкции сельского хозяйства, преодоления огромных хозяйственных трудностей и ожесточенного сопротивления кулачества, сплочения миллионных масс деревенской бедноты и середнячества вокруг рабочего класса, вокруг Коммунистической партии.
2. Наступление на экономические позиции кулачества
Резкое обострение классовой борьбы вызвало ряд мероприятий, специально направленных на дальнейшее вытеснение кулачества и ограничение его эксплуататорских устремлений, на поддержку колхозов и бедняцко-середняцких единоличных хозяйств. Наряду с общим усилением регулирования социально- экономических процессов с помощью развития всех форм кооперации, кредитования, снабжения новой техникой и организации ее использования необходимо было изменить систему поземельных отношений, по-новому решить вопрос о праве собственности на наиболее важные и совершенные средства производства в сельском хозяйстве, привести в соответствие с изменившимися условиями налоговую политику.
Непосредственная подготовка коллективизации советской деревни потребовала более активного вмешательства государственных органов в поземельные отношения крестьянства. Возникла необходимость пересмотра законодательства, с тем чтобы усилить правовые преимущества коллективного землепользования, стимулировать объединение крестьянских хозяйств, еще более ограничить кулаков.


195
Еще накануне XV съезда, 20 октября 1927 года, Центральный Комитет ВКП(б) принял «Директивные указания для выработки союзного закона о землеустройстве и землепользовании»47. 15 декабря 1928 года ЦИК СССР утвердил «Общие начала землепользования и землеустройства». Новый закон не отменял Земельного кодекса, но существенно дополнял и уточнял его основные положения. «Общие начала», во-первых, обеспечили последовательное проведение классового принципа в праве трудового пользования землей и, во-вторых, предоставили наибольшие преимущества коллективным хозяйствам.
В новом законе право пользования землей обусловливалось уже не только личным трудом, но и классовым положением землепользователя, а также наличием политических прав. «Преимущественное право на получение земли в трудовое пользование, - устанавливал закон, - имеют сельскохозяйственные коллективы, а также бедняцкое и середняцкое безземельное и малоземельное население». Лица, лишенные избирательных прав, т. е. кулаки, могли получить землю в последнюю очередь.
В том же направлении определялись и задачи землеустройства. «При проведении землеустройства, организации землепользования, - гласили «Общие правила», - основной задачей является развитие производительных сил сельского хозяйства, с обеспечением все большего усиления в нем социалистического строительства». Право крестьян на свободный выбор форм землепользования гарантировалось и новым законом, однако землеустройство, организуя земельную площадь в соответствии с волей крестьян, должно было «способствовать общему подъему сельского хозяйства, кооперированию и коллективизации его». Колхозам предоставлялось право на внеочередное землеустройство, после них в первую очередь должны были обслуживаться те, кто «переходит к формам землепользования, наиболее благоприятствующим кооперированию, коллективизации и поднятию технического уровня сельского хозяйства».
В качестве дополнительной меры поощрения коллективного землепользования колхозы получали в бессрочное пользование все арендуемые ими земли государственного фонда. Их земельная площадь не могла уменьшаться при переделах или при землеустройствах, даже если она превышали долю, причитающуюся данному коллективу по разверсточным нормам. Были облегчены условия выдела земли из надела общества: члены коллектива, если даже их было меньшинство, могли выделяться в любое время, не ожидая общего передела или землеустройства48.
Исходя из директив XV партийного съезда, правительство обязало землеустроительные органы обеспечить проведение «мероприятий... непосредственно содействующих перестройке сельского хозяйства на новых началах и имеющих своей задачей создание таких форм землепользования, которые, способствуя производственному кооперированию бедняцких и середняцких слоев деревни, приближают сельское хозяйство к обобществлению и усиливают его производственную мощь»49. В Российской Федерации была поставлена задача на протяжении года завершить землеустройство всех колхозов, возникших до 1928 года, и развернуть работу по организации новых коллективных землепользований50. Все расходы по землеустройству колхозов принимались на государственный счет.
В 1928 году только в Российской Федерации было устроено 780 тыс. га колхозных земель. Однако этот темп еще не соответствовал развитию колхозного


196
движения. На 1 июня 1928 года в РСФСР было землеустроено только 39 % колхозов51, их удельный вес даже снизился по сравнению с предшествующим временем. По данным НК РКИ РСФСР, к концу 1926/27 года на Северном Кавказе были устроены земли 50 % колхозов (в середине 1928 года - только 18, 9 %), в Самарской губернии - 80, в Сибирском крае - 65 (в середине 1928 года - 42, 5 %), в Орловской губернии - 44, в Московской губернии - 63 % и т. д. 52 Площадь коллективного землепользования возрастала более быстрыми темпами, чем ее землеустройство. К 1 августа 1928 года процент землеустроенных колхозов повысился только до 4953. Это не могло не затруднять развертывание колхозного строительства. Весьма часто земельная неустроенность колхозов приводила их к распаду.
Курс на коллективизацию поставил новые задачи и перед землеустройством индивидуального сектора. Необходимо было изменить порядок землепользования единоличников, чтобы содействовать их переходу к общественному производству. С 1928 года начал применяться гнездовой метод землеустройства, при котором земельные наделы общин разбивались на отдельные клетки, объединявшие целые группы бедняцко-середняцких хозяйств. Внутрихозяйственное землеустройство проводилось с таким расчетом, чтобы облегчить членам группы соединение их участков при переходе к коллективному хозяйству.
Намного возросла и государственная помощь бедноте и маломощным середнякам в области землеустройства. XV съезд Коммунистической партии принял решение «провести землеустройство бедняцких и маломощных слоев крестьянства за счет государства»54. Согласно манифесту ЦИК Союза ССР от 15 октября 1927 года по случаю десятой годовщины Октября, был создан 10-миллионный фонд для землеустройства всех бедняцких крестьянских хозяйств и маломощных хозяйств середняков55. В Российской Федерации было освобождено от платы 38, 9 % землеустроенных хозяйств56.
Особенно остро был поставлен вопрос об ограничении развития хуторского и отрубного землепользования, так как оно создавало дополнительные препятствия для обобществления крестьянских хозяйств. XV съезд ВКП(б) предложил ограничить практику выделения на отруба и хутора, а в тех случаях, где они ведут к росту кулацких элементов, совершенно прекратить их. Земельный закон от 15 декабря 1928 года установил, что землеустройство хуторов и отрубов должно производиться в последнюю очередь. Выделение на хутора зажиточных и кулацких хозяйств запрещалось57.
Образование хуторских и отрубных землепользований в 1928 году еще происходило, но масштабы его были ничтожны. За год на хутора и отруба перешло в РСФСР всего 20 402 двора58 (0, 8 % землеустроенных хозяйств), почти в 3 раза меньше, чем в 1927 году. В ряде районов страны местные земельные органы стали запрещать организацию хуторских и отрубных хозяйств, поскольку они способствовали усилению кулацких элементов (в степной части Украины, например)59.
Результатом политики ограничения и вытеснения участковых форм землепользования был очень важный процесс сселения хуторов, без чего невозможно было бы образование крупных обобществленных хозяйств. Государственные органы содействовали сселению хуторов. Еще в 1925 году органы РКИ, обследовавшие работу Московского губернского земельного управления, предложили ему способствовать сселению хуторов в поселки60. Известны случаи сселения


197
хуторов и перехода от участковой системы пользования землей к общинной и до 1927 года. Сселение хуторов заметно усилилось в период непосредственной подготовки коллективизации. К концу 1928 года удельный вес участкового землепользования в Ленинградской губернии сократился до 19, 3 против 23, 8 % в 1925 году. Удельный вес общинных земель, напротив, вырос с 75, 7 до 80 %, а колхозных - с 0, 5 до 0, 7 %. В Череповецкой губернии за то же время участковое землепользование сократилось с 30, 3 до 28, 4 %61.
Таким образом, в ряде губерний Северо-Запада наметился спад участковой формы землепользования, начался переход бедняцких и середняцких слоев хуторян и отрубников к общинной системе. Это явление было, несомненно, прогрессивным, так как облегчало кооперирование их хозяйств.
При землеустройстве развертывалась острая борьба за лучшие земли, наиболее плодородные и выгодно расположенные участки, значительная часть которых принадлежала кулакам. Они оказывали сильнейшее сопротивление землеустройству колхозов и бедноты, вели свою агитацию, пытались срывать собрания бедноты, противодействовали работе землеустроителей, особенно в зонах тракторных колонн, доводя дело иногда даже до избиения бедняцких активистов. Так было, например, при организации колхоза «Борьба» в Тамбовском округе и в селе Кянда Соседского района того же округа. В Больше-Берницком районе Белгородского округа кулаки уничтожали пограничные знаки на участках, отведенных колхозам и бедноте. В Троснянском районе пытались заводить затяжные споры с колхозами и бедняками по земельным вопросам, особенно по оценке земли и т. п. 62
Преодолевая сопротивление кулачества, трудящиеся массы деревни при всемерной поддержке Коммунистической партии и Советского государства отстаивали свои интересы. Обследование землеустройства органами НК РКИ РСФСР в Борисоглебском округе Центрально-Черноземной области отметило лишь один случай отвода худших земель колхозу в 1928 году и один - в 1929 году; в Острогожском округе в 1928 году было зафиксировано четыре подобных факта, а в 1929 году - три63.
В 1929 году землеустройству бедняцких и коллективных хозяйств уделялось особенно большое внимание. В Тамбовском округе, например, годовой план предусматривал проведение 22 % работ в социалистическом секторе, в действительности же только с мая по октябрь 1929 года было проведено 39 %. Из 9848 землеустроенных хозяйств в Белгородском округе 6080 было бедняцких (61, 7 %), в том числе 4319 хозяйств, вступивших в колхозы (43, 9 %). То же характерно и для Орловского округа64. Землеустройство колхозов и беднейших слоев крестьян превратилось, таким образом, в средство организации социалистических форм хозяйства и борьбы против кулацких элементов в деревне.
Деятельность земельных обществ и общинное землепользование по- прежнему регламентировались Земельным кодексом 1922 года. Однако по новому закону земельным обществам предоставлялось право по решению большинства членов «проводить мероприятия по производственному кооперированию и коллективизации». Сход мог принимать обязательные для всех членов общества решения о проведении агрикультурных мероприятий: переходе на многополье, улучшении обработки земли и т. п. 65 Эти положения закона дали существенный толчок производственной деятельности земельных обществ, вносили новые элементы коллективизма в их жизнь. Основой этого процесса являлась


198
контрактация сельскохозяйственных продуктов, в которой земельные общества играли значительную роль. В контрактации озимых посевов в 1928 году приняло участие 14 238 земельных обществ, насчитывавших 508 548 крестьянских хозяйств (свыше 40 % хозяйств, законтрактовавших посевы). Эти общества заключили договоры на сдачу продукции с 1 505 тыс. га посева (45 % законтрактованной площади). 1075 земельных обществ перешли на устав посевного товарищества66.
В соответствии с договорами о контрактации посевов земельные общества на сходах принимали приговоры о проведении агрономических мероприятий (массовая очистка семенного материала, посев односортным зерном, вывоз навоза на поля, ранний сев, улучшенная обработка почвы и т. д. ). В ходе весенней посевной кампании 1929 года 78 % земельных обществ Средне-Волжской области приняли 10 932 приговора об агроминимуме в целом комплексе мероприятий и 47 433 приговора по отдельным мероприятиям. Для контроля за осуществлением этих мероприятий было избрано 22 117 агроуполномоченных. На Северном Кавказе агроминимум приняли 13 375 обществ из 15 35867. По РСФСР в целом за 1929 год приговоры об агроминимуме были приняты в 125 тыс. селений, а количество агроуполномоченных превысило 220 тыс. 68
В развитии земельных обществ как объединений землепользователей стали появляться отдельные черты производственных организаций. В обстановке обостренной классовой борьбы механизм земельных переделов вновь стал служить одним из орудий ограничения кулацкого землепользования, одним из средств реализации права бедноты и маломощных середняков на лучшие земли. Еще в конце 1927 года правительство РСФСР дало указание произвести общий уравнительный передел земли в тех обществах, где сохранялась значительная неравномерность в землепользовании дворов. В этих случаях общий передел мог производиться даже по требованию меньшинства членов общества69.
«Общие начала землепользования и землеустройства» расширяли перечень случаев, когда допускались досрочные переделы земли. По Кодексу 1922 года они проводились при землеустройстве и в случае изъятия земель для государственных и общественных надобностей. Теперь досрочные переделы могли проводиться еще в случаях «перехода к улучшенным формам хозяйства» и «необходимости борьбы с кулачеством»70.
Вновь, как и в годы аграрной революции, переделы земли в общинах стали приобретать характер революционной меры. Классовая борьба между кулаками и трудящимися крестьянами, всегда сопровождавшая переделы, вновь вспыхнула ярким пламенем. Всей стране стало известно Лудорвайское дело. В деревнях Лудорвай, Юски и Непременная Лудзя Лудзинской волости Вотской автономной области общинные земли не переделялись на протяжении 46 лет. Кулаки, еще до революции забравшие большую и лучшую часть земель, всячески противились переделу. Начиная с 1924 года бедняки все настойчивее требовали передела и весной 1928 года добились своего, несмотря на угрозы кулаков. Кроме того, часть бедняков хотела выделиться и организовать товарищество по машинной обработке земли. Чтобы запугать крестьян и заставить их отказаться от своих требований, местное кулачество прибегло к массовой физической расправе. Вот как описывала 11 июля 1928 года этот случай «Ижевская правда»:
«Утром, в 4 часа, пороли у школы, потом перешли к пожарной. Большинство подходило со смиренным видом, молчаливо подставляя спину. Били всяко. Тот,


199
у кого отца белые расстреляли, три дня лежал после порки. Одна женщина плакала на всю деревню. Били мальчуганов 14-15 лет, почти детей. Кто не был на сходе - вызывали, чтобы выпороть... »
Мотивом порки послужило якобы то, что многие крестьяне не починили свои прясла (изгороди), из-за чего скот забредал на засеянные поля. Однако на деле пороли и тех крестьян, у которых изгороди были в полной исправности. Как вскрылось на суде, при порке бедняков кулаки приговаривали: «Вот тебе за то, что землю делить хотел!», «Вот тебе за товарищество!» Экзекуция продолжалась три дня - 10, 11 и 25 июня. Всего порке подверглось 300 бедняков и середняков71.
Осенью 1928 года газеты писали и о других аналогичных расправах (в селе Петревке Люблинского района, в деревне Постоле Норьинской волости Сибирского края и др. )72.
Опыт показывал, что земельные общества в новых условиях стали превращаться в препятствия на пути социалистического преобразования деревни, особенно в связи с тем, что кулаки имели не ограниченное законом право голоса при решении обществом любых вопросов.
Общесоюзный земельный закон внес коренные изменения в статут земельных обществ. Были лишены права решающего голоса на сходах и права быть избранными в выборные органы все те, кто не имел права избирать в Советы, т. е. прежде всего кулаки. На сельские Советы было возложено руководство работой земельных обществ73.
Логика классовой борьбы ставила со всей остротой вопрос об ограничении кулацкого землепользования. В первой половине 1928 года Особая коллегия высшего контроля по земельным спорам при Президиуме ВЦИК приняла ряд определений о землепользовании лиц, существовавших на нетрудовые заработки или обрабатывавших землю исключительно наемным трудом. Устанавливалось, что эти лица «не принадлежат к составу трудового земледельческого населения и поэтому... не имеют права пользоваться землею на началах трудового землепользования»74. Это была прямая санкция против землепользования торговцев, крупных предпринимателей, кустарей, владельцев мельниц и других предприятий, против тех кулацких хозяйств, производство которых целиком основывалось на наемном труде.
Наркомземы союзных республик обязали свои местные органы отобрать излишки земли у кулацких хозяйств и передать их беднякам75. Это мероприятие осуществлялось земельно-судебными комиссиями, в работе которых дела о лишении землепользования и об изъятии излишков земель заняли весьма существенное место. В Ленинградской областной земельной комиссии такие дела за 1927/28 год составили 31, 6 %, а за 1928/29 год - 34, 5 %. В Уральской области за 1927/28 год районные земельные комиссии (первая земельно-судебная инстанция) рассмотрели 2329 дел о лишении землепользования, в Сибирском крае - 1123, в Средне-Волжской области - около 4200, на Северном Кавказе - свыше 4000 дел и т. д. 76
В Ленинградской области, по данным ревизии, с января по октябрь 1929 года 59 дворов из 236 были лишены землепользования на том основании, что хозяйство целиком основывалось на наемном труде, 38 дворов - за то, что сдавали в аренду всю землю, 68 - за незаконное и хищническое использование, 81 - ввиду полного отрыва от сельского хозяйства, 21 - за нарушение закона о национали¬


200
зации земли (купля-продажа, субаренда и т. п. ) и, наконец, 7 дворов - в связи с использованием земли в двух местах. В 1928/29 году в Центрально-Черноземной области решениями районных земельных комиссий был лишен земельных наделов 3871 двор, из них 2470 дворов - ввиду «оставления земли без хозяйственного использования и хищнического ведения хозяйств», 172 двора - из-за нетрудового характера хозяйства, 971 двор - за долголетнее отсутствие и переход к другим занятиям77.
Что кроется за формулой «бесхозяйственное и хищническое использование земли»? На этот вопрос отвечает разъяснение пленума Особой коллегии высшего контроля по земельным спорам от 30 августа 1928 года по вопросу о мерах борьбы с кулацкими хозяйствами, отказывавшимися от выполнения приговоров земельных обществ о проведении агроминимума. «При общем курсе государства на поднятие производительных сил сельского хозяйства, - говорится в этом документе, - неприменение без уважительных причин отдельными хозяйствами вводимых обществом улучшений должно рассматриваться как ведение с их стороны хищнического хозяйства». Такие хозяйства могли лишаться земельного надела «на срок до одного севооборота»78.
Одной из форм классового сопротивления кулачества в 1928-1929 годах было умышленное сокращение посевных площадей. После провала «хлебной стачки» кулаки стали свертывать производство, чтобы сорвать политику подъема сельского хозяйства, уйти от налогового обложения и ряда других ограничительных мер. Тогда были применены государственные санкции против сокращения посевов кулацкими хозяйствами. По указанию Наркомзема краевые и областные земельные управления разослали на места циркуляр, в котором разъяснялось, что «сокращение посевной площади есть один из наиболее ярких видов оставления земли без использования, а потому обязательно применение статьи 60 (Земельного кодекса. - Авт. ) к хозяйствам, умышленно сократившим свою посевную площадь. В интересах увеличения посевов отобранная таким образом земля должна быть передана нуждающимся в ней, и в первую очередь бедняцким хозяйствам»79.
В циркуляре также отмечалось, что «возможны случаи, когда земельные общества недостаточно честно будут применять статью 60 к своим членам, умышленно сократившим свои посевы», и поэтому «сельсоветам надлежит иметь строгое наблюдение за приговорами земельных обществ по этим вопросам и при несогласии с ними - обжаловать их в РЗК (районные земельные комиссии. - Авт. ), а в случае необходимости и самим возбуждать вопрос перед земельным обществом о лишении земли злостных недопосевщиков». Случаи такого рода были широко распространены. Из 182 дел, подвергнутых ревизии Ленинградской земельной комиссией, были возбуждены райисполкомами 126, земельными обществами - 45, отдельными лицами - 9 и прокуратурой - 2. На Украине за 1928 год было изъято у кулаков земельных излишков 61 250 га, в том числе
80, 4 % по инициативе органов власти, 16 % по инициативе земельных обществ и
3, 6 % по инициативе комнезамов80.
Большое значение в борьбе против кулацкого землепользования имели мероприятия по дальнейшему ограничению аренды земли. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 18 июля 1928 года предельный срок аренды земли был сокращен до 6 лет81. Аренда земли кулаками стала сокращаться: в Средне-Волжской области число арендующих кулацких хозяйств уменьшилось с 63, 1 в 1927 году


201
до 51, 4 % в 1929 году, на Северном Кавказе - с 66, 4 до 59, 2 %, в Сибири - с 55, 2 до 45, 1 %82. Вместе с тем на 25-50 % сократилась площадь арендуемой земли на каждое кулацкое хозяйство. Кулацкие хозяйства сами увеличили сдачу земли в аренду, чтобы уменьшить размеры собственного производства. Общесоюзный земельный закон от 15 декабря 1928 года запретил кулакам сдачу земли в аренду. «В тех случаях, когда земля сдается в аренду кулацкими хозяйствами, - говорилось в этом законе, - такая земля постановлением земельно-судебных органов должна изыматься»83.
В 1928-1929 годах лишение права на землю применялось по преимуществу за прямые нарушения закона в качестве меры борьбы против наиболее злостных элементов кулачества. Это еще не было экспроприацией, но уже непосредственно подводило к раскулачиванию, к ликвидации деревенской буржуазии как класса. С осени 1929 года лишение права на землю становится одним из основных средств прямой ликвидации кулачества как класса.
Непосредственная подготовка социалистического преобразования сельского хозяйства, развертывание наступления на эксплуататорские слои деревни ярко проявились в новом решении вопроса о социальном распределении сельскохозяйственной техники, прежде всего тракторов. Так как значительная часть машин попала в руки кулаков и использовалась в целях развития капиталистического производства, в соответствии с директивами XV съезда ВКП(б) была проведена паспортизация тракторов84. Задачей паспортизации было выяснение социального облика хозяйств, имевших тракторы. У кулаков и кулацких лжеко- оперативов тракторы были отобраны. Паспортизация показала, что деревенская буржуазия владела еще значительным количеством тракторов. На Северном Кавказе в кулацких хозяйствах было 25, 2 % тракторов, в Воронежской губернии - 13, 5 %, в Самарской - 9, 7 %, в Саратовской - 6, 9 %85.
Раньше всего ликвидация машинных и тракторных лжеобъединений началась на Украине и в Сибири. На Украине для этого были созданы специальные окружные комиссии, которые уже к 1 апреля 1928 года проверили 3539 машинных товариществ; из них 1271 было ликвидировано как кулацкое. Тракторы и машины ликвидированных объединений изымались, но не конфисковывались. Бывшие владельцы получали выкуп, устанавливаемый по стоимости трактора или машины на момент изъятия (с учетом амортизации). У распущенных весной 1928 года кулацких объединений было выкуплено 676 тракторов. Большая часть их передана бедняцко-середняцким колхозам и кооперативным организациям86.
В Сибири среди ликвидированных в марте-апреле 1928 года кулацких машинных «товариществ» значительная часть имела тракторы. Широкий размах кампания по изъятию тракторов у единоличников приняла в Саратовской губернии. Комиссия по проверке использования тракторов и Союз сельскохозяйственной кооперации широко привлекали к этой работе местные общественные организации, группы бедноты и секции сельских Советов. Бедняки и середняки активно поддержали это мероприятие, благодаря чему уже к началу сева подавляющая часть тракторов из кулацких хозяйств была передана в колхозы и машинные товарищества (в Балашовском уезде только в марте было передано 33 трактора)87.
В Среднем Поволжье изъятие тракторов из кулацких хозяйств и объединений проводилось в конце 1928 и начале 1929 года. Постановление, обязывавшее кооперативные и земельные органы «выявить все кулацкие и иные хозяйства,


202
незаконно присвоившие себе тракторы и сельскохозяйственные машины, полученные для коллективизации пользования», а также «принять меры к изъятию этих машин», было принято Средне-Волжским обкомом ВКП(б) 8 октября 1928 года88.
В Центрально-Черноземной области изъятие тракторов у единоличников и кулацких объединений, а также у организаций и кооперативов, использующих тракторы не по назначению, началось с января 1929 года. Изъятые тракторы направлялись преимущественно на пополнение тракторных колонн и в крупные колхозы. К середине марта 1929 года здесь было перераспределено 536 тракторов89.
В Российской Федерации количество тракторов, находившихся в частной собственности кулаков, сократилось с 1860 на 1 октября 1927 года до 1000 на 1 октября 1928 года. К 1 октября 1929 года у них оставалось около 100 тракторов90.
Ликвидация кулацких машинных объединений и принудительный выкуп тракторов сыграли важную роль в наступлении на кулачество. У сельской буржуазии была отобрана наиболее эффективная техника, использовавшаяся в целях укрепления и расширения эксплуататорских капиталистических отношений. Как и лишение отдельных кулацких семей права на землю, это еще не было экспроприацией кулачества, но сыграло важную роль в ее подготовке. Экспроприация тракторов послужила ступенью к экспроприации всех средств производства у сельской буржуазии.
Характерной чертой этого мероприятия являлось то, что оно проводилось по преимуществу «сверху» в форме проверки государственными органами социального состава тракторовладельцев. Однако к этой работе широко привлекались кооперативные и общественные организации, представители деревенской бедноты.
Аналогичное значение имело изъятие сложных машин и орудий, приобретенных в кредит и еще не полностью оплаченных. Кулачество лишалось возможности использовать высокопроизводительную технику, служившую в его руках средством закабаления и эксплуатации трудящихся крестьян, средством развития частнокапиталистического хозяйства.
Важнейшим орудием ограничения и вытеснения, а затем и ликвидации капиталистических элементов в народном хозяйстве страны была налоговая политика Советского государства. Система налогового обложения служила средством контроля над частным капиталом и регулирования его накоплений.
Освобождая все большую часть деревенской бедноты от налога и облегчая тяжесть его для середняцких трудовых слоев крестьянства, Советская власть систематически усиливала обложение кулачества. Сельскохозяйственный налог на кулаков из года в год возрастал. При увеличении дохода на одного едока в кулацком хозяйстве по сравнению с бедняцким в 3 раза сельскохозяйственный налог возрастал в 1924/25 году в 14, 5 раза, в 1925/26 году - в 22, 5 раза, в 1926/27 году - в 70 раз. В 1924/25 году бедняки платили 76 копеек за каждого члена семьи, середняки - 3, 09 рубля, а кулаки - 11, 03 рубля. В 1926/27 году ставка налога с члена бедняцкого хозяйства снизилась до 22 копеек, с члена середняцкого хозяйства почти не изменилась (3, 13 рубля), а кулацкое хозяйство стало платить по 15, 42 рубля с души. С каждым годом изымалась все большая и большая часть дохода кулацких хозяйств, масштабы капиталистического нако-


203
пления в деревне сокращались. В 1924/25 году вся система прямых и косвенных налогов лишала кулацкое хозяйство 10, 7 % годового дохода, а в 1926/27 году - уже 16, 3 %91.
В то же время все более значительная часть самых маломощных хозяйств вовсе освобождалась от уплаты налога: в 1925/26 году - около 25 %, в 1926/27 году - 27, 6 %92. На 1927/28 год Манифест ЦИК СССР по поводу десятилетия Советской власти провозгласил, что будет освобождено от уплаты сельскохозяйственного налога 35 % крестьянских хозяйств93. Фактически же было освобождено по стране в целом 9 415 тыс. хозяйств, освобожденных от налогового обложения не полностью, а частично (средний размер скидки составлял 43 % исчисленной с хозяйства суммы налога). Со всех хозяйств, полностью или частично освобожденных от налога, причиталось примерно 29, 7 млн рублей, в том числе 12, 7 млн рублей с освобожденных по Манифесту. Кроме того, Манифестом были сложены налоговые недоимки с бедняцких хозяйств и понижены недоимки, числившиеся за середняцкими хозяйствами. Общая сумма сложенных недоимок составила около 9 млн рублей (к моменту издания Манифеста за крестьянством числилось 22 млн рублей недоимок сельскохозяйственного налога)94.
В условиях непосредственной подготовки коллективизации было намного усилено воздействие налогового обложения на социальное развитие деревни. На протяжении ряда лет сельскохозяйственный налог почти не изменялся, хотя доходы крестьянства заметно возросли. В 1928 году было признано, что налоговое обложение сельского хозяйства недостаточно. Центральный Комитет партии принял решение о повышении на 1928/29 год суммы налога с 310 млн до 400 млн рублей при сохранении льгот для колхозов и освобождении от обложения бедноты (35 % крестьянских хозяйств)95.
Резко возрастал налог на зажиточные и кулацкие хозяйства. Для них была введена прогрессивная надбавка к ставке сельскохозяйственного налога в размере от 5 до 25 %. Были изменены принципы обложения основной массы кулацких хозяйств. По «Положению о едином сельскохозяйственном налоге» на 1928/29 год «в отношении единоличных хозяйств, особо выделяющихся из общей крестьянской массы в данной местности своей доходностью и притом нетрудовым характером своих доходов», надлежало исчислять «сумму облагаемого дохода... от всех источников в соответствии с их действительной доходностью», а не по нормам96.
Обложение в индивидуальном порядке, по фактическому доходу, нанесло сильнейший удар кулачеству. В 1926/27 году 3, 9 % наиболее богатых хозяйств выплатили 25, 9 % общей суммы сельскохозяйственного налога с крестьян, а в 1928/29 году 4 % хозяйств выплатили уже 37, 9 %, в том числе 10, 8 % приходилось на 0, 87 % хозяйств, обложенных в индивидуальном порядке97. У последних доля дохода, изымавшаяся путем налогового обложения, выросла до 22, 3 %98. Известная часть кулацких хозяйств не выдерживала усиленного обложения, опускалась и утрачивала свой предпринимательский характер.
В практике налогового обложения были допущены, однако, серьезные ошибки, в результате которых пострадала часть середняцких хозяйств. Повышение налога оказалось слишком большим. Как отмечалось в резолюции заседания Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) от 9 февраля 1929 года, практика показала, что «такое увеличение налога, при освобождении от него 35 % хозяйств


204
и разложении всей тяжести налога на остальные 65 % хозяйств, чрезмерно задевает интересы некоторых слоев середняков»99. К тому же указания закона о том, что установленные ставки являются минимальными, что из неземледельческих заработков должно изыматься не менее 35 %, применялись на местах механически. Ставки налогового обложения стали повышаться без учета действительных условий и возможностей крестьянского хозяйства. Этому в значительной мере содействовало и то, что налоговая кампания совпадала по времени с хлебозаготовительной и местные организации всячески побуждали крестьян продавать хлеб скорее и больше. В результате этого общие ставки налога во многих местах повышались не на 30-35 %, а на 60-70 и даже 100 %.
При обложении крестьянских хозяйств по размерам посевной площади не всегда учитывался состав крестьянской семьи, что привело к резкому увеличению налога с многосемейных крестьян. Во многих местах обложенными в индивидуальном порядке оказались и многосемейные середняки. Как отмечал М. И. Калинин, это вызвало серьезное недовольство крестьян, поток жалоб в исполнительные комитеты союзных республик и ЦИК СССР, в партийные органы и печать. По данным проверки, в 14 районах РСФСР оказались обложенными в индивидуальном порядке 70, 4 тыс. хозяйств. Из них 34 тыс. хозяйств в результате проверки было освобождено от индивидуального обложения100.
Общая сумма собранного сельхозналога намного превысила установленную законом. К 1 января 1928 г. было собрано с крестьянства 236 млн руб. налоговых средств, а на 1 января 1929 г. - 385 млн руб., т. е. не на 30, а на 63 % больше101.
Немедленно были приняты меры к исправлению допущенных ошибок. В первых числах сентября была дана директива о том, чтобы при среднем увеличении налога на 30 % увеличение его в отдельных губерниях и округах не превышало 50, в районах и уездах - 60, в волостях и селениях - 70 %; при этом запрещалось повышать обложение, даже если исчисленная в соответствии с законом общая сумма налога по тем или иным селениям, волостям и т. д. оказывалась ниже ориентировочных норм. Местные органы власти обязывались проверить правильность индивидуального обложения и снизить его, если оно было завышено. Для компенсации переобложенных хозяйств был создан специальный правительственный фонд102.
Вместе с тем запрещалось использовать индивидуальное обложение как средство раскулачивания. М. И. Калинин в речи на пленуме Моссовета, опубликованной 23 сентября 1928 года в «Правде», специально остановился на вопросе о задачах индивидуального обложения. Он отметил, что «многие местные организации поняли новый закон как раскулачивание», что это послужило причиной «таких ошибок, которые являются прямым нарушением закона о сельхозналоге». Калинин разъяснил, что усиленное обложение кулацких хозяйств должно урезать их прибыли, задержать их капиталистический рост, но отнюдь не разорить. «Правительство, - говорил он, - нисколько не предполагало и не предполагает произвести сельхозналогом разорение верхушечной части крестьянства, уничтожение кулацких хозяйств... Если бы стоял вопрос о раскулачивании, то правительству незачем было бы прибегать к искусственным, к побочным мерам. Правительство могло бы прибегнуть к этому прямо и непосредственно».
Приведя факты переобложения середняцких хозяйств, М. И. Калинин подчеркнул, что они не вытекали из духа закона, а были следствием его формальнобюрократического применения и прямого нарушения: «Мы не думали, что от¬


205
дельные губернии, отдельные места будут обложены в два-три раза, а отдельные крестьянские хозяйства - в 5-6 раз выше, чем в прошлом году. Этой цели правительство не преследовало, это, безусловно, ошибка местных властей».
25 сентября «Правда» опубликовала передовую статью «Сельхозналог и наша классовая линия в деревне», в которой говорилось о необходимости «принять серьезнейшие меры против безобразий, ударяющих как по середняку, так иногда даже по бедняку», выступала против тенденции раскулачивания и чрезмерного индивидуального обложения.
В декабре Политбюро ЦК ВКП(б) образовало комиссию для выработки мер по налоговому облегчению середняка, а затем решило поставить этот вопрос в порядок дня предстоящей партийной конференции. На основании рекомендаций комиссии (по докладу ее председателя М. И. Калинина) Политбюро еще до созыва конференции приняло решение о снижении налога до 375 млн рублей и предоставлении льгот бедняцким и середняцким хозяйствам, расширявшим посевные площади103.
XVI конференция ВКП(б) обсудила доклад М. И. Калинина «Практические мероприятия по подъему сельского хозяйства и налоговому облегчению середняка», в котором анализировались итоги налоговой кампании 1928/29 года и решительно осуждались нарушения революционной законности. М. И. Калинин убедительно обосновывал необходимость налогового облегчения середняка. В резолюции конференция одобрила основные принципы налогового обложения, принятые на 1929/30 год (освобождение от налога 35 % маломощных хозяйств, значительные льготы колхозам, переложение на наиболее зажиточные 4-5 % хозяйств 30-45 % всей суммы налога). Отмечалась важность налогового облегчения середняка (уменьшение общей суммы налога на 50 млн рублей, освобождение на два года от обложения всего прироста посевных площадей в бедняцких и середняцких хозяйствах, скидка для многосемейных и др. ). Резолюция подтверждала «категорическое запрещение применения статьи об индивидуальном обложении к середняцким хозяйствам». Вместе с тем подтверждалось «полное сохранение индивидуального обложения наиболее богатой части кулацких хозяйств (от 2 до 3 % хозяйств по всему Союзу)»104.
Налоговая политика являлась важнейшим орудием регулирования социальных процессов в деревне, и прежде всего орудием ограничения капиталистического производства, при помощи которого изымалась значительная часть средств, накопленных частными предпринимателями, кулаками. В тех же целях использовалось и самообложение крестьян, которое издавна практиковалось как источник средств на удовлетворение общественных, хозяйственных и культурных нужд деревни (содержание коммунального хозяйства, школ, изб- читален, здравоохранительных учреждений и т. д. ). Однако самообложение всегда было уравнительным, не учитывало состоятельности плательщика. В августе 1927 года был установлен новый порядок самообложения, в основу которого был положен тот же классовый принцип, какой применялся при определении ставок сельскохозяйственного налога. В порядке самообложения на общественные нужды в 1927/28 году мобилизовано 98, 4 млн рублей105. Значительная часть этих средств была получена от кулацких хозяйств.
Наступление на кулачество впервые после перехода к нэпу привело к заметному свертыванию капиталистического производства в сельском хозяйстве. Наряду с сокращением земельной аренды заметно уменьшилось использование


206
наемного труда, особенно кулаками. В Средне-Волжском районе общее число хозяйств, нанимавших рабочих, в 1927 году составляло 14, 4 %, а в 1929 году -
14, 3 %, т. е. осталось почти неизменным; зато число кулацких хозяйств, нанимавших рабочих, уменьшилось почти вдвое - с 67, 6 до 34, 2 %. В Нижнем Поволжье удельный вес кулацких хозяйств с наемным трудом сократился с 65, 3 до 37, 6 %. На Северном Кавказе общее число крестьянских хозяйств, использовавших наемный труд, уменьшилось с 24, 2 % в 1927 году до 15, 6 % в 1929 году, а число кулацких хозяйств этой категории - с 74, 6 до 39, 9 %; в Сибири - соответственно с 92, 1 до 65, 7 %. Этот процесс наблюдался всюду - даже там, где общее количество хозяйств с наемной рабочей силой увеличивалось (на Украине, в Белоруссии, Промышленном центре, на Западе и Северо-Западе)106.
Резкое сокращение эксплуатации наемного труда в деревне подтверждается и данными об изменении численности батраков. Армия сроковых рабочих за те же годы сократилась с 1 751, 7 тыс. до 1 368, 2 тыс. Правда, несколько увеличилось количество поденщиков, но не настолько, чтобы покрыть убыль сроковых рабочих (с 2 504 тыс. человек до 2 652 тыс. )107.
Аналогичная эволюция произошла и в найме - сдаче средств производства. При почти повсеместном увеличении общего числа хозяйств как сдававших, так и нанимавших средства производства (отчасти в результате широкого распространения супряги, роста системы государственно-кооперативного проката и т. д. ), число кулаков, сдававших средства производства, в большинстве районов стало сокращаться: на территории Среднего Поволжья - с 61, 5 до 59, 5 %, в Нижнем Поволжье - с 39, 7 до 32, 3 %, в Центрально-Черноземной области - с
52, 1 до 38, 2 %, на Северном Кавказе - с 64, 1 до 54, 7 %. В Сибири и на Украине общее число таких хозяйств несколько выросло (на 1-1, 5 %), но систематический отпуск средств производства в чужие хозяйства (на сумму свыше 20 рублей) уменьшился и здесь: в Сибири - с 40, 7 до 37, 6 %, на Украине - с 30, 1 до
24, 7 %. Количество хозяйств, сдававших в наем средства производства, увеличилось только в Московской и Западной, немного в Ленинградской областях, где наступление на кулачество не достигло такого размаха, как в основных земледельческих районах страны108.
Заметно сократилось количество средств производства в руках кулака, прежде всего скота, особенно в основных сельскохозяйственных районах страны. К середине 1929 года кулацкие хозяйства Среднего Поволжья, Северного Кавказа и Украины потеряли пятую часть имевшегося у них в 1927 году рабочего скота, в Сибири же - четвертую часть. Столь же резко уменьшилось у них поголовье коров109. Обеспеченность кулацких хозяйств машинами несколько возросла лишь в промышленных районах, на Западе и в Белоруссии. В других местах они утратили уже заметную часть сложных сельскохозяйственных машин.
В отдельных районах распродажа кулаками скота, машин и орудий уже с осени 1928 года стала приобретать массовый характер. В Макушинском районе Курганского округа, по данным на 1 июля 1929 года, кулаки распродали 35, 8 % ранее имевшихся у них лошадей, 47, 4 % крупного рогатого скота, 46, 9 % свиней, 12, 3 % плугов, 55, 5 % сеялок, 44, 8 % жнеек, 28, 9 % молотилок. К концу того же года они распродали и забили 65, 4 % лошадей, 63, 1 % коров, 97, 9 % свиней. Число распроданных жнеек увеличилось до 50, 8 %110. К началу раскулачивания у них оставалось лишь 30-35 % скота и едва ли половина машин, имевшихся в 1927 году.


207
Лишаясь средств производства, кулацкие хозяйства сокращали посевные площади, многие вообще утрачивали предпринимательский характер. В то время по стране в целом посевные площади неуклонно расширялись (с 1927 по 1929 год на 4, 9 %)111, посевы кулацких хозяйств повсюду сократились: в Ленинградской области - на 2, 2 %, в Западной - на 7, 3, в Московской - на 3, в Средне- Волжской - на 10, 4, в Центрально-Черноземной - на 9, 9, в Нижне-Волжском крае - на 9, 7, в Северо-Кавказском - на 25, 4, в Сибирском - на 11, 5, на Украине - на 17, 6 %. Однако и в 1929 году засеваемые площади в кулацком хозяйстве были намного больше, чем в середняцком (в земледельческих районах в среднем на 20-30 %)112.
Часть кулацких хозяйств, не выдержав нажима, распалась. По данным гнездовых обследований, из кулацких хозяйств, имевшихся в 1927 году, 2 % ликвидировались и семьи переселились в города, 1, 1 % объединились, 14, 9 % разделились (часто эти разделы были фиктивными), 2, 5 % вступили в колхозы (также в массе своей в целях маскировки). Разделы хозяйств как способ уклонения от усиленного налогового обложения и чрезвычайных мер во время хлебозаготовок массовый характер приобрели в зерновых районах (в Среднем Поволжье за два года разделились 18, 2 % кулацких хозяйств, в Нижнем Поволжье - 18, 3, в Центрально-Черноземной области - 20, 1, на Северном Кавказе - 16, 3, в Сибирском крае - 18, 8 %)113.
Действительные масштабы сокращения числа кулацких хозяйств в 1928— 1929 годах установить трудно. Все же несомненно, что процесс возрастания их числа, возобновившийся с переходом к нэпу и продолжавшийся до 1927 года, не только приостановился, но и сменился процессом сокращения. Свертывается кулацкое производство, уменьшается число предпринимательских хозяйств114.
3. Обострение классовой борьбы
Государственные мероприятия, направленные на хозяйственное вытеснение и политическую изоляцию кулачества, были одной из основных форм классовой борьбы в деревне. В непосредственной связи с ней резко усилилась ожесточенная борьба внутри крестьянства. Непрерывная череда все усиливающихся конфликтов, самых драматических столкновений противоборствующих сил наполняет историю деревни того времени.
Сельская буржуазия всячески пыталась обойти законы, направленные на ее ограничение, - об аренде земли, о наемном труде, об индивидуальном обложении. Ею предпринимались активные попытки проникнуть в органы власти и партийные организации, чтобы разложить их изнутри, сорвать осуществление политики партии в деревне. Кулаки стремились поставить на службу своим интересам кооперацию, проникали в колхозы, создавали лжекооперативные организации. Ведя антисоветскую агитацию, распространяя провокационные слухи, организуя террор против работников партийных, советских и кооперативных организаций, против крестьян-общественников, кулачество пыталось запугать бедняка и середняка, оторвать деревенские массы от рабочего класса.
Основным фронтом классовой борьбы в 1928-1929 годах стали хлебозаготовки, в связи с тем что кулачество всячески уклонялось от сдачи излишков хлеба, приберегая его для спекулятивных махинаций. «Хлебная стачка» кулаков


208
чрезвычайно накалила обстановку в деревне и в стране в целом, поставила под угрозу взятые темпы индустриализации и социалистического строительства. Вопрос о хлебе вновь приобрел первостепенное значение в борьбе за социализм, вновь потребовал от партии мобилизации всех сил для организации наступления на кулачество, для сплочения бедняцко-середняцких масс крестьянства. На протяжении декабря 1927 - февраля 1928 года Центральный Комитет партии направил на места четыре директивы (от 14 и 24 декабря, 6 января и 13 февраля), в которых была разработана система мероприятий экономического, политического и организационного порядка, направленная на ликвидацию кризиса. В директивном письме ЦК ВКП(б) «Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии» от 13 февраля 1928 года указывалось, что «дело заготовок является делом всей партии». Только за январь-март, по весьма неполным данным, на места было командировано свыше 4 тыс. ответственных работников из краевых, губернских и окружных организаций и около 26 тыс. - из уездных, районных и волостных115.
Этот тридцатитысячный отряд коммунистов помог низовым организациям партии сосредоточить силы на заготовках зерна, перейти к практическому осуществлению директивы XV съезда о развертывании наступления на кулачество. Уездные, губернские, окружные и краевые комитеты партии превратились в штабы по проведению хлебозаготовок. Сюда поступали сведения о сдаче хлеба на заготовительные пункты, о сборе налога, о завозе товаров в деревню, о настроениях крестьянства и поведении кулачества. Отсюда регулировалась вся эта работа, посылались на места уполномоченные, агитаторы и пропагандисты. Партийные организации развернули огромную разъяснительную кампанию, вновь и вновь показывая беднякам и середнякам непримиримость их интересов с интересами кулачества, необходимость укрепления союза с рабочим классом, индустриализации страны, перехода к новым формам хозяйствования в деревне.
Решительно поддержал политику Коммунистической партии в деле хлебных заготовок рабочий класс. Коллективы промышленных предприятий увеличивали производство необходимых крестьянину товаров. В ряде мест рабочие и служащие принимали решения сократить на время хлебозаготовок покупки дефицитных товаров, чтобы облегчить государству снабжение деревни116. В зерновые районы были направлены 133 бригады, в которых насчитывалось 1546 рабочих117. Они помогали сельским партийным ячейкам и бедноте в борьбе с кулацким саботажем хлебозаготовок, приняли участие в разъяснительной и организационной работе.
Центральный Комитет партии потребовал от местных организаций своевременно собрать налоги, неукоснительно проводить в жизнь закон о самообложении сельского населения. Увеличился завоз промышленных товаров в сельские местности.
Вместе с тем были введены чрезвычайные меры против кулаков и спекулянтов, против организованной ими «хлебной стачки». С января 1928 года к кулакам, отказавшимся сдать излишки хлеба по государственным ценам, и к хлебным спекулянтам стала применяться статья 107 Уголовного кодекса, согласно которой виновные в спекуляции привлекались к судебной ответственности, а их товары конфисковывались. При этом 25 % конфискованного зерна распреде¬


209
лялось на условиях долгосрочного кредита или даже бесплатно среди бедняков (в основном на семена, а в случае необходимости и для потребления).
Применение чрезвычайных мер не означало отмены нэпа, они не распространялись на основные массы крестьянства. Не означало это и полного раскулачивания, поскольку конфисковывались только излишки хлеба и такие средства производства, которые особенно эффективно использовались кулаками для закабаления и эксплуатации крестьянства; статьи Уголовного кодекса, карающие спекулятивную деятельность, применялись только к организаторам хлебной стачки, к тем, кто имел крупные запасы зерна, но отказывался продавать его государству.
На Северном Кавказе с начала хлебозаготовительных трудностей до 10 февраля 1928 года было осуждено по статье 107 УК РСФСР 2145 кулаков, имевших до двух и более тысяч пудов хлеба118.
В Уральской области за период с января по март 1928 года эта статья была применена к 255 кулацким хозяйствам. В каждом из них было изъято от 1 тыс. до 4 тыс. пудов хлеба119. В Саратовской губернии к уголовной ответственности было привлечено 115 кулацких хозяйств. У них было конфисковано 75 тыс. пудов зерна и, кроме того, 5 мельниц, 2 маслобойки, 1 молотилка с двигателем, 1 двигатель, 3 трактора и 179 голов разного скота120. Основная часть средств производства, семенное зерно и потребительские запасы хлеба у кулацких хозяйств не изымались. Однако конфискация части средств производства и товарных излишков хлеба нанесла сильнейший удар по экономическим позициям кулачества, ограничивала их эксплуататорские возможности. Некоторые наиболее крупные кулацкие хозяйства были низведены до среднего уровня или даже исчезли совсем. В отдельных хозяйствах конфисковывалось по 10-15 тыс. пудов зерна121. Всего же в кулацко-зажиточных хозяйствах было изъято около 150 млн пудов хлеба.
Наступил перелом в ходе хлебозаготовок. В январе-марте 1928 года было заготовлено хлеба на 18 млн центнеров больше, чем за соответствующий период предыдущего года122. Таким образом, дефицит, образовавшийся к началу года, был почти покрыт.
Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшийся в апреле 1928 года, отметил «крупнейшие успехи хлебозаготовок, в результате которых удалось смягчить, а затем и изжить перебои в снабжении городов, Красной Армии и рабочих районов, предупредить снижение реальной заработной платы, ликвидировать недоснабжение хлебом хлопководческих и льноводческих районов, а равно и районов лесных заготовок и, наконец, создать известные минимальные хлебные резервы»123.
Указывая на такие положительные явления, как улучшение партийной работы в деревне, ослабление роли и влияния кулачества, оживление работы среди бедноты и повышение авторитета Советской власти среди основных масс крестьянства, Пленум решительно осудил извращения и перегибы, допущенные в ходе хлебозаготовок, когда чрезвычайные меры стали применяться не только против кулацких хозяйств, но и против середняцких, фактически приводя к «сползанию на рельсы продразверстки». Извращения проявились в конфискации хлебных излишков без судебного применения 107-й статьи Уголовного кодекса, в запрещении купли-продажи хлеба (закрытие базаров), в повальных обысках с целью выявления излишков, в создании заградительных отрядов, в


210
принудительном распределении облигаций «крестьянского займа» при расчетах за хлеб и при продаже дефицитных товаров, в административном нажиме на середняка, в попытках ввести прямой продуктообмен и т. д. «Эти извращения и перегибы, - указывалось в резолюции апрельского Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), -... подлежат самой категорической отмене, и партия обязана объявить им самую решительную борьбу, ибо они грозят дать длительный отрицательный как экономический, так и политический результат»124. Однако положение еще более осложнялось угрозами и необоснованными репрессиями по отношению к местным практическим работникам. Это обстоятельство отразилось и в отдельных разделах директивы от 6 января 1928 года. Она заканчивалась угрозой репрессий в отношении к руководителям партийных организаций, если они не добьются в кратчайший срок решительного перелома в хлебозаготовках.
Во время поездки И. В. Сталина по районам хлебных заготовок Сибири (с 15 января по 6 февраля 1928 года) зачастую снимались с занимаемых должностей и подвергались той или иной каре многие местные работники, начиная с секретарей окружных комитетов партии и кончая председателями кооперативных товариществ. Характерна оценка встретившихся ему нескольких десятков работников прокуратуры и суда: «Почти все они живут у кулаков, состоят у кулаков в нахлебниках и, конечно, стараются жить в мире с кулаками». Так обосновывалось требование: «Всех негодных снять с постов». В выступлениях на партийных активах и на заседании бюро Сибирского крайкома И. В. Сталин говорил только о применении чрезвычайных мер по отношению к кулакам и репрессий по отношению к представителям прокурорских и судебных органов. «Вы увидите скоро, - заключал он, - что эти меры дадут великолепные результаты и вам удастся не только выполнить, но и перевыполнить план хлебозаготовок.
... Этих мер достаточно будет для того, чтобы выправить положение в этом году»125.
Репрессии по отношению к местным работникам в связи с хлебозаготовками применялись и в некоторых других районах. На Урале, например, в это время было отстранено от работы 1157 человек126.
Многие стали тогда считать, что «лучше перегнуть, чем недогнуть». Методы, которые использовал Сталин во время поездки по Сибирскому краю, толкали работников на местах на путь извращений и перегибов. Не удивительно, что в ряде случаев применение чрезвычайных мер стало истолковываться как право на отрицание законности вообще.
В директиве ЦК партии от 13 февраля 1928 года перегибы и извращения осуждались, однако в практике хлебозаготовок они продолжались и в дальнейшем. Апрельский объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) потребовал «беспощадной борьбы с такими методами и немедленной ликвидации подобных перегибов и извращений, ибо они нарушают основы экономической политики партии, угрожают экономической связи между городом и деревней, подрывают систему кредита и грозят ослаблением союза рабочего класса и основных масс середняцкого крестьянства». В резолюции подчеркивалось, что «по мере ликвидации затруднений в хлебозаготовках должна отпасть та часть мероприятий партии, которая имела экстраординарный характер»127.
Весной 1928 года возникли новые трудности. В апреле централизованные заготовки дали всего 2, 5 млн центнеров хлеба - в 5 раз меньше, чем в марте; в


211
мае - 3, 0 млн, в июне - 3, 7 млн центнеров128. В южных районах страны, особенно на Северном Кавказе и Украине, зима и весна были очень неблагоприятными для озимых. По стране в целом погибло 7 228 тыс. га (16, 5 %) озимых129. Почти все эти площади были частично или полностью пересеяны, однако для этого потребовался дополнительный расход 30 млн пудов зерна из государственных ресурсов на семенную ссуду крестьянам пострадавших районов130, что почти вдвое превышало объем апрельских заготовок хлеба во всей стране.
Основные заготовки хлеба были перенесены в Поволжье, Центральночерноземную область, на Урал, в Сибирь и Казахстан. Необходимость восполнить недобор хлеба на Северном Кавказе и Украине и покрыть расходы на семенную ссуду вынудили провести повторные заготовки и там, где они уже проводились, хотя товарных излишков у крестьян оставалось мало или не оставалось вовсе. Новый нажим серьезно задел страховые фонды деревни. Повторное применение чрезвычайных мер сильнее, чем в январе-марте, ударило по середняцким слоям крестьянства.
Июльский Пленум ЦК партии, анализируя создавшуюся обстановку, указывал на произвол местных органов власти, нарушения законности, применение методов продразверстки (обход дворов и незаконные обыски, закрытие базаров и т. п. ). «Эти обстоятельства, - говорится в резолюции Пленума, - вызвали недовольство среди некоторых слоев крестьянства, выразившееся в выступлениях протеста против административного произвола в ряде районов, облегчили капиталистическим элементам в деревне использовать это недовольство против Советской власти, частично оживили деятельность контрреволюционных элементов и дали повод для разговоров об отмене нэпа»131. Пленум потребовал ликвидации перегибов и ошибок, что содействовало нормализации обстановки в деревне и в стране в целом, устраняло серьезную угрозу союзу рабочего класса и крестьянства.
Однако совсем отказаться от чрезвычайных мер оказалось невозможным. Зимой 1929 года, несмотря на некоторое повышение заготовительных цен, сопротивление кулаков вновь заставило встать на путь государственного принуждения по отношению к ним. По выражению секретаря Нижне -Волжского крайкома Б. П. Шеболдаева, местные партийные организации «из месяца в месяц “врастали” в чрезвычайные меры»132. Судебные репрессии против кулачества за срыв хлебозаготовок и спекуляцию стали применяться значительно шире. На Украине весной и осенью 1929 года было отдано под суд 33 тыс. кулаков. Их имущество было полностью или частично конфисковано и распродано133. В Среднем Поволжье за время хлебозаготовительной кампании 1928/29 года к уголовной ответственности привлекли 17 тыс. кулаков. Примерно у половины из них имущество было конфисковано134.
Во время хлебозаготовительной кампании 1928/29 года беднота и середняки вовлекались в активную борьбу против кулацкой стачки, был организован общественный нажим бедняцко-середняцких масс на зажиточные слои деревни, местами заготовки проводились по методу самообложения. В Сибири, на Урале, а затем и в других районах страны крестьяне стали сами брать на себя обязательства по сдаче хлеба государству с учетом реальных возможностей каждого хозяйства. Бедняцко-середняцкие массы, активно участвуя в организации хлебозаготовок, не позволяли кулацким и зажиточным элементам деревни обманывать государственные органы и сбывать хлеб по спекулятивным ценам. В то


212
же время они следили за тем, чтобы обязательства были посильными для середняцких и бедняцких хозяйств. Этим ограничивалась возможность перегибов и извращений политики партии.
Особенно важным результатом урало-сибирского метода заготовок являлась мобилизация самих бедняцко-середняцких слоев крестьянства против кулачества. Там же, где местные организации не сумели вовлечь массы в борьбу против саботажа хлебозаготовок, где на передний план выдвигались чрезвычайные меры и репрессии против крупных держателей хлеба, - там неизбежны были перегибы, сильно ударявшие по середнякам, там зачастую кулакам удавалось спровоцировать антисоветские выступления крестьян. Так, например, в Среднем Поволжье за январь-апрель 1929 года кулаки организовали 33 массовых выступления, а в мае-июне, когда пришлось усилить хлебозаготовки и шире стали применяться репрессивные меры, - 60 выступлений, охватывавших в отдельных случаях по нескольку сел135.
Опыт показывал необходимость повсеместного вовлечения бедняцко- середняцких масс в борьбу против кулачества на хлебозаготовительном фронте. Именно в этом состояло реальное средство предупреждения административного увлечения со стороны местных органов, тем более что ожесточенное сопротивление кулачества не позволяло отказаться от чрезвычайных мер.
Попыткой непосредственно связать осуществление карательных мер против кулачества и вовлечение крестьянских масс в решение заготовительных задач было постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 25 июня 1929 года «О расширении прав местных Советов в отношении содействия выполнению общегосударственных заданий и планов». Постановление предусматривало, что задание по продаже хлеба устанавливает всем хозяйствам сельский сход. Если какое-либо хозяйство не выполняло задание, местный Совет имел право в административном порядке увеличить его в пределах до пятикратного размера (в обиходе эта мера получила наименование «кратирования»). В случае необходимости имущество злостных неплательщиков должно было идти на продажу с торгов. Как подчеркивалось в постановлении, эта мера принималась «в целях обуздания кулацко-спекулятивных элементов»136.
Столь резкое усиление карательных мер по отношению к кулачеству позволило сломить его сопротивление хлебозаготовкам137. Сельским Советам было, таким образом, разрешено производить ликвидацию отдельных, наиболее ожесточенно сопротивлявшихся кулацких хозяйств. Это еще не означало перехода к ликвидации кулачества как класса, но уже было прямым прологом раскулачивания.
В итоге хлебозаготовительных кампаний 1927/28-1928/29 годов произошли резкие сдвиги в социально-экономической и политической обстановке в деревне. Кулацкая «хлебная стачка» потерпела поражение. Хозяйственные и политические позиции сельской буржуазии были серьезно подорваны. Несмотря на ряд отрицательных явлений, вызывавших недовольство и протесты части середняков и даже бедняков, классовое размежевание крестьянства заметно усилилось.
Разгромленное на хлебозаготовительном фронте, теряя в результате ограничительных государственных мер одну позицию за другой, кулачество сопротивлялось с еще большей яростью, переходя к методам террористической борьбы против представителей Советской власти, партийного и советского актива, бедняков и батраков. Случаи избиений и убийств нарастали с каждым месяцем, с


213
каждым днем. Периодическая печать в 1926 году отметила 400 террористических актов со стороны кулаков, в 1927 году - 700, а в 1928 году - 1027, из них 140 убийств, причем если в первом квартале 1928 года имело место 168 актов террора, то во втором квартале - 203, в третьем - 255, а за два месяца четвертого квартала (октябрь-ноябрь) - 401138.
Однако эти данные очень неполные. В действительности размах кулацкого террора был намного шире. Согласно более полным данным орготдела ВЦИК, только в Сибирском крае за 1927 год было 226 террористических актов, а за 1928 год- 702 139.
Характерны изменения в направленности кулацкого террора и в составе исполнителей террористических актов. В 1924-1926 годах острие террора было направлено прежде всего против тех, кто разоблачал темные спекулятивные махинации, факты кулацкого насилия, случаи нарушения советских законов и т. д., - против сельских корреспондентов, в частности «Дымовка» была наиболее громким, но в то же время достаточно типичным явлением классовой борьбы в деревне того времени140.
В 1928-1929 годах острие террора направлено уже против тех, кто практически участвует в наступлении на кулака, - против организаторов колхозов, землеустроителей и т. д. По данным РКИ за 1928 год, 48, 7 % кулацких террористических выступлений было направлено против работников низового советского аппарата, 24, 8 % - против представителей бедняцкого актива, 24, 7 % - против работников колхозных, земельных, заготовительных и финансовых органов, партийных организаций, 1, 8 % - против селькоров. Жертвы кулацкого террора в массе своей были беспартийными крестьянами-активистами (членов партии среди них 19 %)141. Классовая борьба внутри самого крестьянства, таким образом, стала резко обостряться.
О политической изоляции кулаков свидетельствует состав террористов. Если раньше кулаки организовывали покушения, используя наемников (чаще всего из бывших участников контрреволюционных банд), чтобы самим остаться в стороне, то теперь они нападают сами. По данным о 33 убийствах (из 44 совершенных с середины августа до середины октября), 25 совершены кулаками и баями (даже попом и муллой - 2 случая) и только 8 - наемниками, подкулачниками142.
Наряду с индивидуальным террором в 1928-1929 годах учащаются групповые, коллективные выступления кулаков против бедняцко-середняцкого актива, против колхозов и совхозов. Одним из наиболее ярких было «лудорвайское дело». Но оно было отнюдь не единичным.
Со второй половины 1928 года газеты публикуют множество корреспонденций о подобных случаях.
В станице Бекешевской (Ессентукский район) кулаки подожгли избу- читальню. «На борьбу с огнем, - сообщала 29 ноября “Правда”, - кинулись местные коммунисты, комсомольцы, беднота. Кулачье с вилами, кольями и топорами тесным кольцом обступило пожарище и мешало тушить пожар». Газета не сказала о причинах особенной ненависти к местной избе-читальне. Однако известно, что во многих станицах, селах и деревнях изба-читальня являлась центром массово-политической и организационной работы, местом проведения бедняцких собраний, заседаний групп бедноты и т. д.


214
В том же номере «Правда» описывает, как в одном из поселков Генического района Мелитопольского округа «деревенские кулаки, вооружившись кольями и железными полосами, на улицах, в хатах, во рву избивали бедняков». Кулаки села Пахонок (Тимский район Курского округа) толпой ворвались на колхозный огород, вырубили капусту. 8 декабря «Правда» сообщала, что в Оршанском округе группа кулаков сожгла хозяйственные постройки и правление колхоза «Искра», девять домов колхозников и канцелярию землеустроителя.
В ряде мест кулакам удавалось на какое-то время запугать односельчан. В селе Медянке (Кунгурский округ Уральской области) кулаки создали обстановку террора вокруг только что возникшего небольшого колхоза (13 дворов). Они вырубили 200 деревьев строевого леса, принадлежавшего колхозу, ломали колхозный инвентарь, разрушали по ночам изгороди, травили посевы. Колхозники опасались появляться на улице, на них нападали с криками: «Бей колхозников! » Только арест наиболее активных кулаков изменил обстановку.
Так же было и в татарской деревне Аида (Сергачский уезд Нижегородской губернии), где кулаки, торгаши и муллы пустили в ход огнестрельное оружие. Выстрелом из нагана был убит активный общественник крестьянин Салуба- ев. 12 декабря «Правда» опубликовала письмо одного из местных жителей. Он писал, что крестьяне боятся выйти из своих изб даже днем, окна у всех закрыты почти круглые сутки. В том же номере газеты корреспонденция из Клементьев- ской волости Можайского уезда (Московская губерния) сообщала: «Кулаки... терроризируют население поджогами. Они сожгли скотный двор сельхозартели им. 10-летия Октября, жгут постройки бедняков и наиболее активных середняков. За последнюю неделю в одном лишь с. Воскресенском было 23 пожара».
Местные организации, в частности народные суды, оказались не подготовленными к столь яростным выступлениям кулаков, не сразу дали им должный отпор. Нападения на крестьян-активистов и колхозников (избиения, даже убийства и поджоги) нередко расценивались как бытовое хулиганство и карались соответствующими статьями (от двух до пяти лет исправительных работу за убийства и поджоги, штраф или один-два месяца работ за избиения)143. В условиях частых амнистий и разгрузок мест заключения такая практика не способствовала пресечению кулацкого террора.
Мягкость приговоров по делам о контрреволюционных выступлениях, о кулацком терроре вызывала протесты. Центральные и местные газеты получали огромное количество писем, постановлений и резолюций крестьянских сходов, бедняцких собраний и общественных организаций. В Брянском округе после убийства кулаками крестьянина-общественника Воропаева в семи деревнях на сходах были приняты резолюции с требованием расстрела убийц, конфискации имущества и выселения их семей. В Челябинском округе в связи с убийством уполномоченного по хлебозаготовкам Куликова было принято 120 резолюций, требовавших применения к кулакам-убийцам высшей меры наказания. Протесты выражались и в отдельных случаях крестьянского самосуда над убийцами144.
С требованием решительной перестройки отношения к кулаку выступила советская пресса. С октября 1928 года страницы газет пестрят заголовками «Осадить кулака!», «Еще раз зажать кулака!», «Крепче ударим по кулаку и церковнику!», «В атаку против классового врага!», «Не к обороне, а к наступлению!», «Усилить наступление на кулака» и т. п. 145


215
12 декабря редакционная статья «Правды», указывая на «случаи недопустимо мягкого отношения нашего пролетарского суда к активным кулакам, совершившим явно контрреволюционные преступления», разъясняла, что «к таким преступлениям, безусловно, следует отнести все случаи умышленного убийства общественных работников (или покушений на убийство их), умышленного уничтожения общественного имущества и т. п. ». И далее: «Мы настаиваем на том, чтобы карающая рука пролетарского суда во всех подобных случаях не знала никакой пощады». Газета осуждала «оборонческие» позиции некоторых местных организаций: «Не “обороняться” от кулака, а решительно идти на бой с ним, не дожидаясь наступления с его стороны, решительно выбивать его из всех позиций, где бы он ни пытался закрепиться».
Это требование также еще не было равнозначно призыву к раскулачиванию, к ликвидации кулацких хозяйств. Речь шла о более последовательном и решительном ограничении кулачества, о закрытии всех путей и каналов, по которым государственная помощь, предназначенная трудовому крестьянству (кредиты, техника, различные льготы и преимущества и т. д. ), использовалась кулачеством, о вытеснении кулаков из кооперативных и других крестьянских организаций, о пресечении кулацкого террора.
Содержание политики Советского государства в связи с ростом контрреволюционных выступлений кулачества К. Я. Бауман характеризовал следующим образом: «Партия против административного произвола, против головотяпства, против политики так называемого раскулачивания. Но она требует решительного осуществления революционной законности. Никаких поблажек кулаку... Со всей решительностью и твердостью мы должны сказать, что все кулаки, которые встают на путь убийства, должны судиться как контрреволюционеры. К ним действительно должна применяться высшая мера наказания»146.
В конце 1928 и в 1929 году карательные органы резко усилили борьбу с кулацким террором. Верховные суды союзных республик по сигналам прессы пересмотрели ряд дел об убийствах, побоях и поджогах, совершенных кулаками, отменили слишком мягкие приговоры и вернули эти дела на новое рассмотрение. Высшие судебные инстанции дали юридическую квалификацию различным актам кулацкого террора. Верховный суд Белоруссии, сообщала «Правда» 28 ноября 1928 года, отменил приговор Оршанского окружного суда по делу о пожарах, уничтоживших строения колхоза «Искра», дома колхозников и канцелярию землеустроителя, согласно которому пять кулаков были осуждены на пять лет исправительных работ каждый. Верховный суд, передавая дело на новое рассмотрение, указал, что «преступление кулаков должно квалифицироваться как контрреволюционное выступление, направленное к срыву мероприятий соввласти по коллективизации деревни и укреплению сельского хозяйства». Аналогичные определения вынес Верховный суд РСФСР 8 января 1929 года по делу об убийстве секретаря волостного партийного комитета Шорникова и по делу об избиении работников милиции Морозникова и Парфенова в селе Нащекине Московской губернии147.
Резкое усиление репрессий за контрреволюционные выступления, показательные процессы (часто с выездом суда на место преступления), требования крестьянской общественности о конфискации имущества убийц и выселении их семей отрезвляюще подействовали на кулачество. Число террористических актов, хотя и временно, пошло на убыль. (В Сибири террор кулаков нарас¬


216
тал до января 1929 года: в октябре 1928 года - 78 случаев, в ноябре - 102, в декабре - 191, в январе 1929 года - 192. В феврале же было зарегистрировано 55 случаев. )148 Однако весной 1929 года в связи с обострением обстановки на хлебозаготовительном фронте кулацкий террор вновь резко усилился. В некоторых районах страны обкомы и крайкомы партии стали принимать решения, обязывающие соответствующие советские органы провести выселение кулацких контрреволюционных элементов (тех, кто совершал покушения, организовывал антисоветские выступления и т. д. ). В Среднем Поволжье такое решение было принято обкомом партии 20 мая 1929 года и применено примерно к 1, 5 тыс. кулацких семей149.
Одной из острых форм классовой борьбы стали забастовки батраков против эксплуатации нанимателей-кулаков. Стачки батраков в кулацких хозяйствах имели место и до 1929 года150. Однако они были единичными и разрозненными. Совсем по-иному развернулась борьба в 1929 году. Стачки быстро распространялись вширь, охватывая целые районы, как, например, было в хозяйствах кулаков-огородников под Одессой. Забастовка батраков кулака Иванова за одну неделю перекинулась на три других хозяйства, а затем прокатилась по всем полям орошаемого огородничества под Одессой151.
В кулацких огородных хозяйствах Нежина в мае-июле 1929 года бастовали 420 батраков, в селах Британы и Основе (Херсонский округ) - около 700, в селе Куреневке (Киевский округ) - 130, на хуторе Степановском (Оренбургский округ) - 300, в станице Верхне-Узлоской (Донской округ) - 100, на кулацких виноградных плантациях в Ганджинском округе - 2000. Стачки были также в селе Бобровки (Самарский округ), деревне Шерман (Ново-Омский район), селе Майском (Богодуховский район) и других местах152. Все они были вызваны тяжелыми условиями труда батраков в кулацких хозяйствах, нарушениями трудового права, невыносимыми жилищными и бытовыми условиями.
Отличительной чертой их была организованность, взаимопомощь, в ряде случаев ими руководили партийные и профсоюзные организации. Большая часть стачек закончилась победой батраков. Кулаки вынуждены были удовлетворять требования стачечников. Батрацкие стачки 1929 года явились еще одним показателем изоляции кулачества, предвестником его ликвидации как класса.
4. Аграрные преобразования в республиках советского Востока
Особое место в аграрной политике накануне коллективизации занимают земельно-водные реформы в Средней Азии и Казахстане, на Северном Кавказе, в Крыму и Бурят-Монголии - там, где преобладали или же были очень сильны пережитки феодально-патриархальных отношений. Вследствие экономической, политической и культурной отсталости местного населения, сильнейшего влияния религиозной идеологии (в особенности ислама) здесь оказалось невозможным сразу покончить с этими пережитками. Аграрные преобразования, сходные по своим задачам и содержанию с ликвидацией помещичьего землевладения и уравнительным перераспределением земель в 1918 году, осуществлялись здесь по отдельным этапам на протяжении значительного времени.
Непосредственно в ходе Октябрьской революции на бывших колониальных окраинах были конфискованы только земли царской фамилии, чиновников и


217
наиболее крупных феодалов, а также промышленных и торговых фирм. Национализированные имения частью использовались для организации совхозов, частью передавались колхозам и единоличникам. Однако к ликвидации хозяйств «своих» феодалов коренное население еще не было готово. Местные земельные работники так характеризовали попытки конфискации отдельных байских хозяйств в 1918 году: «В тех случаях, когда ликвидировалось какое-либо байское хозяйство, чайрикерам, работавшим на ликвидированном хозяйстве, выдавались мандаты на право пользования участком и им же передавался живой и мертвый инвентарь, принадлежавший баю. Юридически хозяйство бая считалось ликвидированным, но фактически все оставалось по-прежнему, так как чайрикеры, не считаясь с полученными мандатами, продолжали считать себя чайрикерами бая и исправно выполняли все прежние условия, на которых они работали у бая»153.
Опыт целиком и полностью подтверждал указание В. И. Ленина о невозможности и недопустимости коренных преобразований там, где население к ним еще не подготовлено. «Что же мы можем сделать по отношению к таким народам, как киргизы, узбеки, таджики, туркмены, которые до сих пор находятся под влиянием своих мулл?... Можем ли мы подойти к этим народам и сказать: “Мы скинем ваших эксплуататоров? ”», - ставил вопрос В. И. Ленин на VIII съезде РКП(б). И отвечал: «Мы этого сделать не можем, потому что они всецело в подчинении у своих мулл. Тут надо дождаться развития данной нации, дифференциации пролетариата от буржуазных элементов, которое неизбежно»154.
После окончания Гражданской войны в 1921-1922 годах на бывших колониальных окраинах России была проведена земельно-водная реформа, уравнявшая фактическое землепользование (а также водопользование) русского и местного крестьянства. Эта реформа носила антиколонизаторский характер. Излишки земель переселенческих хозяйств (сверх трудовой нормы), часть скота и инвентаря были изъяты и распределены среди беднейших слоев коренного крестьянства. Были ликвидированы переселенческие поселки, самостийно возникшие после 1916 года, а также старые поселения, существование которых наносило ущерб хозяйственным интересам коренного населения (расположенные на скотопрогонных дорогах, у головных арыков и т. д. ).
Реформа охватила главные районы русской колонизации на Востоке. В Туркестанской АССР она проводилась в Семиреченской области и некоторых уездах Ферганской и Сыр-Дарьинской областей. Только в Семиречье казахам и киргизам было возвращено более 470 тыс. га земли155. Одновременно коренному населению были возвращены миллионы гектаров земли, захваченной раньше казачеством (Сибирским казачьим войском на левобережье Иртыша, Уральским - на левобережье Урала).
Земельные владения местных эксплуататоров реформа 1921-1922 годов затронула в очень малой степени: были ликвидированы лишь те немногие байские хозяйства, которые успели превратиться в капиталистические и освободились от общин156. Больше того, в Казахстане и Киргизии основная часть конфискованных у русских колонизаторов земель, переданная в общинное пользование кочевому и полукочевому населению, фактически использовалась также баями и манапами. Однако реформа показывала трудящимся бывших колониальных окраин, что в Советском государстве борьба против эксплуататоров и притес¬


218
нителей возможна, что ликвидация феодальных земельных владений является условием подъема дехканского хозяйства.
К ликвидации земельных владений и хозяйств феодальной верхушки, к преобразованию аграрных отношений непосредственно в национальном ауле, кишлаке и аиле можно было приступить лишь после того, как была проведена огромная работа по политической организации и просвещению трудящихся масс национального крестьянства, по высвобождению их из экономической и духовной кабалы баев и духовенства, по разоблачению и вытеснению эксплуататорских элементов.
В Средней Азии начало земельно-водной реформе было положено декретами ЦИК Узбекистана «О национализации земли и воды» и «О земельно-водной реформе» от 2 декабря 1925 года. Незадолго перед этим - 24 сентября того же года - аналогичные решения были приняты ЦИК и СНК Туркмении. Первоначально земельно-водная реформа охватила наиболее развитые районы этих республик: Ферганскую, Самаркандскую и Ташкентскую области Узбекистана, Мервский и Полторацкий (Ашхабадский) округа Туркмении. Впоследствии на протяжении 1927-1929 годов реформа была проведена в Зеравшанской области по декрету ЦИК и СНК Узбекистана от 16 декабря 1926 года, в Аимской волости Андижанского округа - по декрету от 13 ноября 1927 года, в Кашка-Дарьинском и Сурхан-Дарьинском округах - от 1 ноября 1928 года, в Хорезмском округе - от 2 декабря 1928 года157.
В Киргизии земельно-водная реформа была проведена в 1927-1928 годах на территории южных земледельческих районов. На основной территории Таджикистана земельно-водные преобразования совершались уже в ходе сплошной коллективизации.
В ходе реформы полностью изымались и передавались в государственный фонд для последующего распределения пахотные земли крупных байских хозяйств помещичьего типа (в Ферганской области площадью от 40 десятин и выше, в Ташкентской и Самаркандской - от 50, в Зеравшанской - от 35, в Аимской волости - от 30, в Кашка-Дарьинском, Сурхан-Дарьинском и Хорезмском округах - половиной земли от 20 га и выше, богарной - свыше 45 га). Вместе с землей у этих хозяйств конфисковался весь живой и мертвый инвентарь.
У торговцев и других лиц, живших на нетрудовые доходы, если они не занимались обработкой земли «ни своими силами, ни силами членов своей семьи», земля отбиралась полностью независимо от размеров владения. У крупных торговцев, выбиравших патенты IV и V разрядов, вместе с землей конфисковался «живой и мертвый инвентарь, находящийся в фактическом пользовании чай- рикеров». В остальных хозяйствах этих категорий живой и мертвый инвентарь подлежал принудительному государственному выкупу.
Во всех хозяйствах, которые обрабатывали землю «частично или полностью своими силами или силами членов своей семьи», изымались излишки земельной площади сверх установленной для каждого района нормы землепользования. В этих хозяйствах принудительному выкупу подлежали излишки инвентаря.
В Зеравшанской области, Кашка-Дарьинском, Сурхан-Дарьинском и Хорезмском округах независимо от размеров полностью изымались земли и конфисковывались сельскохозяйственные постройки, мертвый инвентарь, рабочий скот и фураж у бывших царских администраторов и высших эмирских и ханских чиновников, у высшего духовенства и членов эмирской и ханской фамилий158.


219
Всего в результате земельно-водной реформы 1925-1929 годов в республиках Средней Азии было полностью ликвидировано 6763 хозяйства баев, крупных торговцев, духовенства. Излишки земельной площади были урезаны у 37 759 байско-кулацких хозяйств. Реформа ликвидировала основную массу байского землевладения главных земледельческих районов Средней Азии, подорвала экономические устои феодальных элементов, нанесла решительный удар по докапиталистическим формам эксплуатации. Реформа вместе с тем чувствительно задела кулацкие хозяйства, урезав их землепользование.
В государственный фонд поступила 281 171 десятина земли. Почти вся она была распределена между безземельными и малоземельными дехканами, чай- рикерами, батраками (мардикерами). 123 418 мелких хозяйств получили вместе с землей сельскохозяйственный инвентарь, семенные и продовольственные ссуды, значительную кредитную помощь. Распределение воды было передано органам Советской власти.
Перераспределение феодально-байских земель в республиках Средней Азии привело к осереднячиванию крестьянства, как в свое время и в центральных районах России. В Самаркандской, Ферганской и Ташкентской областях из 50 803 хозяйств, получивших землю, до реформы 40, 9 % были безземельными, 16, 9 % имели только усадьбу, остальные 42, 2 % были малоземельными. После реформы безземельных не осталось. Число хозяйств, имевших до 0, 5 десятины земли, сократилось с 32, 7 до 2, 5 %; с наделом от 0, 5 до 1 десятины - с 13, 4 до 8, 5 %. Резко возросли средние группы: имевшие от 1 до 2 десятин - с 9, 4 до 29, 5 %, от 2 до 3 десятин - с 2, 5 до 28, 6 %, свыше 3 десятин - с 1, 1 до 30, 9 %159.
Рост середняцких групп дехканства означал усиление мелкотоварного уклада в узбекском кишлаке. Классовое расслоение преодолено не было, капиталистические элементы не исчезли. Система хозяйства, возникшая в результате реформы, не могла не порождать капитализм, не могла не вести к новому классовому расслоению, характерному для буржуазного строя. Недаром земельно-водная реформа сопровождалась развитием в дехканской среде отношений найма и сдачи в наем рабочего скота и эксплуатации наемного труда. В Самаркандской, Ферганской и Ташкентской областях из хозяйств, получивших землю, до реформы нанимало рабочий скот 7, 1 %, а после реформы - 15, 1 %. Особенно выросли масштабы супряги - с 9, 2 до 46 %. До реформы рабочую силу нанимало 13, 8 % хозяйств (сроковых, поденных и сдельных рабочих), в 1926-1927 годах - 27, 1 %. Зато резко сократились масштабы ухода собственной рабочей силы на сторону. Общее число мужчин, работавших по найму, и издольщиков-чайрикеров сократилось почти в 6 раз - с 59-60 % до 10-11 %.
Интересную эволюцию претерпели арендные отношения. Получившие землю дехкане, естественно, прекращали аренду земли. Если до реформы арендовало землю 42, 5 % хозяйств (преимущественно чайрикеры), то после реформы - всего 5, 7 %. Напротив, несколько выросло число хозяйств, сдававших землю в аренду, - с 0, 24 до 1, 87 %160.
Все эти цифры наглядно свидетельствуют об основном направлении перестройки социальных отношений в узбекском кишлаке: ликвидация феодальных форм эксплуатации, прежде всего системы чайрикерства, превращение феодально эксплуатируемого крестьянина и мелкотоварного производителя в мелкого буржуа. Таким образом, по своему основному содержанию, по своим массовым результатам земельно-водная реформа второй половины 20-х годов являлась


220
преобразованием буржуазно-демократического порядка, сходным с первым этапом аграрной революции в центральных районах России. Так же, как и там, их наиболее существенным следствием было осереднячивание крестьянства.
Однако в отличие от аграрных преобразований 1918 года в России земельноводная реформа в Средней Азии проводилась уже в условиях начинающейся социалистической реконструкции народного хозяйства и поэтому в большей мере вышла за рамки буржуазно-демократических задач. Антифеодальное по своему существу преобразование непосредственно переплеталось с рядом собственно социалистических мероприятий. Реформа нанесла удар по кулацким элементам. Одновременно с нею развертывалась советизация кишлака и аула. Она содействовала росту кооперации и колхозов. В Ферганской, Самаркандской и Ташкентской областях уже в ходе реформы - с декабря 1925 по май 1926 года - возникло 364 колхоза, тогда как до реформы их было всего 46 161.
Земельно-водная реформа второй половины 20-х годов в республиках советского Востока явилась важнейшей предпосылкой социалистического преобразования их сельского хозяйства, громадным шагом на пути бывших колониальных окраин от феодально-патриархального строя к социализму, минуя капиталистическую стадию развития162.
Одновременно в республиках с преобладающим кочевым скотоводством были осуществлены аналогичные по содержанию, но специфические по форме мероприятия, также направленные на ликвидацию феодально-патриархальных форм эксплуатации. В Казахстане на протяжении 1926-1927 годов был проведен передел сенокосных и пахотных угодий, поскольку там и после Октябрьской революции огромная часть сенокосов, пашни и пастбищ оставалась в руках баев. В связи с этим 20 мая 1926 года ЦИК и СНК Казахской АССР приняли решение «немедленно приступить к уравнительному распределению сенокосных и пахотных угодий между хозяйственными аулами и отдельными хозяйствами, не выходя за пределы фактического пользования административного аула»163.
Уравнительный передел земельных угодий (проводившийся по едокам) должен был передать сенокосы и пашни байских хозяйств трудящемуся казаху, подорвать основы феодально-байской эксплуатации. Это было революционное преобразование, аналогичное первому этапу аграрной революции в более развитых районах страны и недаром получившее название «Октябрь в степи»164.
В районах, где проводился передел, бедняки получили 66, 3 % пахотных земель и 61, 6 % сенокосов, середняки - соответственно 26, 2 и 29, 8 %. В байско- зажиточных хозяйствах осталось всего 7, 5 % пашни и 8, 6 % сенокосов. Беднякам и середнякам было передано 1 360 тыс. га сенокосных и 1 250 тыс. га пахотных земель, ранее принадлежавших баям и зажиточным элементам165.
Полная ликвидация феодально-байских хозяйств не производилась ввиду крайней отсталости казахского населения, недостаточной зрелости классового самосознания трудящихся масс. Коммунистическая партия должна была в ходе передела земель провести огромную разъяснительную и организаторскую работу в казахском ауле, преодолеть колоссальные трудности, порождавшиеся патриархальщиной, родовыми связями байских семей с эксплуатируемыми ими семьями бедняков и середняков, межродовой враждой и т. п.
Передел земельных угодий послужил мощным толчком для дальнейшего развития классовой борьбы в ауле, важнейшей предпосылкой для ликвидации феодально-байских эксплуататорских элементов. Передел в очень большой сте¬


221
пени расшатал и подорвал основы докапиталистических форм эксплуатации, но не ликвидировал их полностью, поскольку еще сохранялись феодально-байские хозяйства. В районах кочевого и полукочевого образа жизни их основой являлось владение огромными стадами скота, а они еще не были затронуты.
Ликвидация крупнейших скотоводческих хозяйств баев-полуфеодалов, составлявших главную социальную базу феодально-патриархального строя в казахском ауле, стала первоочередной задачей. Состоявшаяся в декабре 1927 года VI Всеказахстанская партийная конференция приняла решение: «В целях более решительной ликвидации кабальной и полукрепостнической зависимости бедноты от баев, поднятия ее общественно-политического удельного веса и хозяйственного положения, в целях лучшего освоения ею земли, полученной в результате передела, - допустить изъятие у крупных баев части скота и инвентаря»166.
В начале мая 1928 года ЦК ВКП(б), заслушав доклад Казахстанского крайкома партии, принял постановление, обязавшее партийную организацию республики обеспечить «проведение ряда серьезных мероприятий по борьбе с экономическим и политическим влиянием бая в ауле (конфискация имущества и выселение наиболее крупных скотоводов, земреформа и т. д. ), организуя вокруг этой борьбы бедноту и батрачество, осуществление на деле советизации аула, развития и укрепления в нем Советов и усиления руководящей роли партийных ячеек»167.
Выполняя директиву Центрального Комитета, партийная организация Казахстана на протяжении лета 1928 года провела необходимую подготовительную работу. 27 августа ЦИК и СНК Казахской АССР приняла закон «О конфискации байских хозяйств» на территории республики (за исключением Адаевского округа и хлопководческих районов бывших Джетысуйской и Сыр-Дарьинской губерний и Кара-Калпакской автономной области). Наиболее крупные скотоводы подлежали выселению, при этом «все их имущество, связанное прямо или косвенно с сельским хозяйством, подлежит конфискации, за исключением необходимого для ведения трудового хозяйства минимума скота и (в источнике - «т. е.». - Авт.) инвентаря». Выселению подлежали в кочевых районах хозяйства, владевшие более 400 голов скота (в переводе на крупный), в полукочевых - более 360, в оседлых - более 150 (в отдельных случаях - более 100 голов), а также потомки султанов, ханов и «несменяемые волостные управители, получившие особые награды от бывшего царского правительства», хотя бы их хозяйства были меньше указанных в законе168.
5 сентября ЦИК Казахстана опубликовал обращение ко всем трудящимся республики, а крайком партии - письмо к аульным ячейкам, в которых разъяснялось, что «конфискация имеет целью ликвидацию казахского полуфеодализма», но что она не означает раскулачивания и не затрагивает байских хозяйств кулацкого типа169.
Это указание настоятельно проводилось в жизнь. Когда в Семипалатинской губернии местное руководство попыталось широким фронтом развернуть раскулачивание, грубо нарушая революционную законность, туда была направлена правительственная комиссия под председательством секретаря ВЦИК А. С. Киселева. Комиссия расследовала происхождение и масштабы перегибов, причиненный ими ущерб и приняла решительные меры к исправлению положения170.
К концу ноября 1928 года выселение крупнейших баев было завершено. Всего было ликвидировано около 700 хозяйств. У них было изъято примерно


222
145 тыс. голов скота (в переводе на крупный). Часть этого скота была выделена на оплату труда батракам и беднякам, работавшим в конфискованных хозяйствах, часть (главным образом племенной скот) передана совхозам и земельным органам. 84 600 голов были распределены среди 24 491 бедняцко-середняцкого хозяйства. Бесскотные хозяйства получили 18, 2 % распределенного скота, хозяйства, имевшие одну голову, - 20, 2, имевшие две - 22, 3, имевшие три - 17, 4, имевшие четыре - 11, 5, имевшие пять голов скота - 5, 3 %. Бесскотные хозяйства в оседлых районах получали по одной голове скота на члена семьи, но не более пяти на хозяйство, в полукочевых районах - по 2 головы скота на члена семьи, но не более восьми на хозяйство, а кочевых - по 3 головы скота на члена семьи, но не более 12 на хозяйство. Те, кто имел менее пяти голов скота в оседлых районах, менее восьми - в полукочевых и менее 12 - в кочевых, получали по уменьшенным нормам.
Уравнительное распределение скота содействовало превращению части бедняцких хозяйств в середняцкие, их подъему до уровня мелкотоварных производителей. По подсчетам Г. Ф. Дахшлейгера, благодаря перераспределению скота не менее 3-4 % (но не более 7-8 %) общего количества казахских хозяйств перешло из бедняцкой группы в середняцкую. В известной мере ликвидация крупных скотоводческих хозяйств содействовала развитию социалистического уклада в казахском ауле. Около 30 тыс. голов скота было передано 988 ранее созданным казахским колхозам. Возникло 292 новых колхоза, объединивших от 3 до 5 тыс. аульных хозяйств (1-1, 5 %)171.
Земельно-водная реформа, передел пахотных и сенокосных угодий, ликвидация наиболее крупных скотоводческих хозяйств баев-полуфеодалов не преследовали еще задач непосредственного преобразования сельского хозяйства республик советского Востока на социалистический лад. Однако они создавали важнейшие социально-экономические и политические предпосылки для такого преобразования, ослабляя позиции эксплуататорских элементов, разрушая феодально-патриархальную систему отношений, поднимая и просвещая бедняцкие слои коренного населения. Повсюду, где были проведены такие преобразования (не только в Средней Азии и Казахстане, но и на Северном Кавказе, в Крыму, в Бурят-Монголии), на смену родовым связям и делениям приходили связи и деления классовые. Социальный антагонизм пробивал патриархальные покровы.
В общем наступлении на остатки старых социальных сил, широким фронтом развернувшемся в реконструктивный период, основное значение имело наступление на сельскую буржуазию - самый многочисленный эксплуататорский класс, сохранившийся в нашей стране после Октябрьской революции. Здесь на фронте борьбы с кулачеством развернулись основные классовые схватки эпохи. Результатом наступления было вытеснение эксплуататорских элементов деревни с важнейших экономических позиций, их политическая изоляция. Больше того, уже в 1928-1929 годах началась ликвидация хозяйств тех кулаков, которые открыто выступали против политики Советского государства, в особенности против государственных хлебозаготовок. Это был пролог экспроприации кулачества как класса.
В острой борьбе с кулачеством Коммунистическая партия добивалась классовой консолидации бедняцко-батрацких и середняцких слоев сельского населения, сплачивала их вокруг рабочего класса, усиливала их политическую


223
организованность и активность. Классовый антагонизм между трудящимся крестьянством и кулачеством обнажился отчетливее. В крестьянстве все более росли и укреплялись силы, готовые к решительной борьбе с деревенскими эксплуататорами, к строительству новой жизни.
Примечания
1 См.: Правда. 1928. 18 мая, 1 авг.
2 См.: Партийное строительство. 1930. № 11-12. С. 44.
3 Правда. 1928. 1 авг.
4 Так было названо прессой перерождение руководства ряда партийных, советских и хозяйственных организаций в Смоленской губернии, проявившееся в полном отрыве от трудящихся масс, в сращивании с нэпманом в городе и кулаком в деревне, в грубом извращении классовой политики (налоговый нажим на бедноту вплоть до описания ее имущества, льготы нэпману и кулаку, запугивание трудящихся и т. д. ), в связях с бандитизмом (укрывательство, снабжение оружием и т. д. ), в моральном разложении (дикие кутежи, сопровождавшиеся дебошами и оплачиваемые взятками с подчиненных, которые в свою очередь погашали «сверхсметные» расходы путем различных махинаций и обирания крестьян), в кумовстве, растратах государственных средств и т. д. Все это скрывалось с помощью очковтирательства и политической трескотни, создававших картину казенного благополучия. Партия приняла решительные меры по ликвидации «Смоленского гнойника» (чистка организаций от разложившихся элементов, мобилизация общественности, развертывание критики и самокритики, борьба с формально-бюрократическими методами руководства и т. д. ). См.: Правда. 1928. 12 и 16 мая.
5 ЦГАНХ. Ф. 7446. Оп. 1. Д. 7. Л. 52-53.
6 Правда. 1928. 6 апреля.
7 См.: Смирнов М. С. Борьба партии за подготовку массового колхозного движения. М., 1952. С. 54.
8 Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 20. С. 9-10.
9 Там же. № 26. С. 9.
10 См.: Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 9-10. С. 5-6; № 32. С. 7-8; № 33. С. 11-13; № 37-38. С. 10, 11-12.
11 Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 16-17. С 11-12.
12 Там же. С. 12-13; № 28. С. 9-10.
13 См. там же. N2 25. С. 6-7; № 27. С. 10-11; № 32. С. 8-9; 1929. № 16-17. С. 15-16, 18 и др.
14 См.: Смирнов М. С. Указ. соч. С. 54.
15 См.: Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 14. С. 17. См. также: Основные задачи отделов по работе в деревне. Обращение ЦК ВКП(б) от 15 мая 1928 г. // Коллективизация сельского хозяйства. Важнейшие постановления коммунистической партии и Советского правительства. 1927-1935. М., 1957. С. 53-54.
16 См.: Всесоюзная партийная перепись 1927 года. Вып. 1. М., 1927. С. 7.
17 См.: ВКП(б) в цифрах. Вып. IX. М., 1929. С. 13; Статистический справочник СССР за 1928 год. М., 1929. С. 55, 57.
18 См.: Состав ВКП(б) в цифрах. Вып. XI М, 1932. С. 72.
19 См.: ВКП(б) в цифрах. Вып. VIII. М., 1929. С. 36-37. Приведенные здесь данные неполны. Отсутствуют сведения по Грузии, Армении, Якутской АССР, Вотской и Калмыцкой автономным областям, по 6 округам Северного Кавказа, 3 округам Дальнего Востока, 3 округам Казахстана и 2 округам Украины.
20 См.: Партийное строительство. 1930. № 11-12. С. 18.
21 См.: ВКП(б) в цифрах. Вып. IX. С. 25.
22 Бауман К. Я. О задачах отделов по работе в деревне // Правда. 1928. 4 июля.


224
23 Правда. 1928. 4 июля.
24 См.: Известия ЦК ВКП(б). 1929. Mb 26-27. С. 26.
25 См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XVII. С. 4-5.
26 См.: Финансы и народное хозяйство. 1930. № 6. С. 14.
27 См.: Правда. 1928. 20 мая.
28 Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. Т. II. М., 1962. С. 1245.
29 См.: Финансы и народное хозяйство. 1930. № 6. С. 14-15.
30 См.: Власть Советов. 1929. № 6. С. 13.
31 См.: СЗ. 1927. № 51. Ст. 509.
32 СУ. 1927. № 120. Ст. 812.
33 См.: Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет. Т. II. С. 1245.
34 См.: СДЗЗ. С. 306.
35 См.: Выборы в Советы и состав органов власти в СССР в 1927 г. М., 1928. С. 7-11, 19, 22; Выборы в Советы и состав органов власти в СССР в 1929 г. М., 1929. С. 36-38.
36 См.: Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет. Т. II. С. 1246.
37 См.: Советское строительство. 1928. № 12. С. 54.
38 См.: СУ. 1926. № 75. Ст. 577.
39 См.: Советское строительство. 1929. № 12. С. 4.
40 См.: Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. Т. I. М., 1961. С. 448-449.
41 См. там же.
42 См.: Лепешкин А. И. Местные органы власти Советского государства. М., 1959. С. 311; Кукушкин Ю. С. Роль сельских Советов в социалистическом переустройстве деревни. 1929-1932 гг. М., 1962. С. 30.
43 См.: Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР. С. 164-177; Кукушкин Ю. С. Указ. соч. С. 27.
44 См.: Выборы в Советы и состав органов власти в СССР в 1929 г. С. 30-37, 42-43.
45 Коллективизация сельского хозяйства. Важнейшие постановления Коммунистической партии и Советского правительства. С. 74.
46 См.: XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. Изд. 2-е. М.; Л., 1930. С. 69.
47 Справочник партийного работника. Вып. 7. Ч. 1. М.; Л., 1930. С. 374-377.
48 См.: СДЗЗ. С. 300 и сл.
49 СЗ. 1928. № 15. Ст. 126.
50 СУ. 1928. № 39. Ст. 295.
51 Колхозы в 1928 г. Итоги обследования колхозов. М.; Л., 1932. С. 25.
52 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 7. Л. 179-180.
53 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 569 а. Л. 151.
54 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 485.
55 СЗ. 1927. № 61. Ст. 613.
56 СССР. Год работы правительства. 1929. С. 185.
57 См.: СДЗЗ. С. 302.
58 Сельскохозяйственная жизнь. 1929. Mb 32-33. С. 32.
59 СССР. Год работы правительства. 1929. С. 184.
60 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 33. Л. 8-9.
61 См.. Данилов В. П. Земельные отношения в советской доколхозной деревне // История СССР. 1958. № 3. С. 121-122.
62 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 267.
63 Там же. Л. 268-269.
64 Там же. Л. 265.
65 См.: СЗ. 1928. № 69. Ст. 642. П. 33, 47.
66 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 6. Д. 6. Л. 142 а-142 б, 150-151.


225
67 Сельскохозяйственная газета. 1929. 21 мая, 10 июля.
68 СССР. Год работы правительства. 1930. С. 172.
69 См.: СУ. 1927. № 115. Ст. 769.
70 См.: СДЗЗ. С. 301.
71 Правда. 1928. 16 сент.
72 Правда. 1928. 25 окт., 13 нояб.; Известия. 1928. 30 нояб.
73 См.: СДЗЗ. С. 306.
74 Бюллетень узаконений и распоряжений по сельскому и лесному хозяйству. 1928. № 29. С. 15, 16.
75 Правда. 1928. 9 дек.
76 ЦГАНХ. Ф. 5201. Оп. 6. Д. 25 а. Л. 91; Д. 54. Л. 93; Д. 56. Л. 56-57; Д. 58. Л. 7; Д. 76. Л. 22.
77 ЦГАНХ. Ф. 5201. Оп. 6. Д. 25 а. Л. 94; Оп. 8. Д. 21. Л. 314.
78 Бюллетень узаконений и распоряжений по сельскому и лесному хозяйству. 1928. № 41. С. 8.
79 ЦГАНХ. Ф. 5201. Оп. 6. Д. 76. Л. 12.
80 Там же. Д. 25 а. Л. 94; Правда. 1928. 9 дек.
81 См.: СДЗЗ. С. 296.
82 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 84-85.
83 СДЗЗ. С. 304-305.
84 СССР. Год работы правительства. 1929. С. 214.
85 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 1. Д. 45. Л. 221, 275; Оп. 5. Д. 26. Л. 147; Сельскохозяйственная кооперация. 1928. № 20. С. 56.
86 См.: Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок для коллективизации сельского хозяйства в СССР. С. 315.
87 Там же. С. 316.
88 Бюллетень Средне-Волжского обкома ВКП(б). 1928. № 1-2. С. 17.
89 Известия обкома ВКП(б) ЦЧО. 1929. № 7. С. 4; № 9. С. 15; Сельскохозяйственная газета. 1929. 15 марта.
90 Данилов В. П. Указ. соч. С. 317.
91 Тяжесть обложения в СССР... С. 89, 114-115, 118-119.
92 ЦГАОР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 100; Финансы и кредит СССР. М, 1940. С. 159.
93 СЗ. 1927. № 61. Ст. 613.
94 Правда. 1928. 7 нояб.
95 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 559; Правда. 1928. 9 и 23 сент.
96 СЗ. 1928. № 24. Ст. 212.
97 См.: Тяжесть обложения в СССР... С. 102-103; Марьяхин Г. Налоговая система советского государства // Финансы СССР за XXX лет. Сб. ст. М., 1947. С. 264.
98 Два года работы. Материалы к отчету правительства РСФСР. М., 1931. С. 81.
99 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 559.
100 См.: Шестнадцатая конференция ВКП(б). С. 286.
101 Там же.
102 Правда. 1928. 9 сент., 12 октяб.
103 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 559-560.
104 Там же. С. 584-585; ср.: СЗ. 1929. № 12. С. 103.
105 Правда. 1928. 22 нояб.
106 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 78-79.
107 Там же. С. 134.
108 Там же. С. 74-75.
109 Там же. С. 72-73.


226
110 Колхозы в 1930 году. Итоги рапортов колхозов XVI съезду ВКП(б). М.; Л., 1931. С. LI.
111 Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 176-177.
112 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 70-71.
113 Там же. С. 68-69.
114 По данным гнездовых обследований 1927-1929 годов, число кулацких хозяйств в РСФСР сократилось за два года с 3, 9 до 2, 2 %. Однако сектор народно-хозяйственного учета Госплана СССР делает оговорку, что «процесс снижения мелкокапиталистической верхушки деревни в действительности происходил не столь быстрым темпом» (там же. С. 66-67). Впечатление резкого спада создавалось вследствие того, что группировка хозяйств в сводной таблице произведена по стоимости средств производства без учета их обесценения на рынке.
115 Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 12-13. С. 1.
116 См.: Известия. 1928. 14 янв.
117 Трапезников С. П. Исторический опыт КПСС в социалистическом преобразовании сельского хозяйства. М., 1959. С. 59.
118 ЦГАОР. Ф. 374. Оп. 14. Д. 503. Л. 2.
119 См.: Лимонов Г. А. Борьба партийных организаций Урала за преодоление хлебозаготовительных трудностей в 1927-1928 гг. // Труды Уральского политехнического института. Сб. 86. 1957. С. 109-110.
120 См.: Саратовская партийная организация в годы социалистической индустриализации страны и подготовки сплошной коллективизации сельского хозяйства. Документы и материалы. 1926-1929 гг. Саратов, 1960. С. 204.
121 См.: Правда. 1928. 12 февр.
122 Показатели конъюнктуры народного хозяйства СССР за 1923/24— 1928/29 гг. Табл. 61.
123 КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 495.
124 См. там же. С. 496.
125 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 3-4.
126 Лимонов Г. А. Указ. соч. // Труды Уральского политехнического института. Сб. 86. С. 106.
127 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 496, 497.
128 Показатели конъюнктуры народного хозяйства СССР за 1923/24-1928/29 гг. Табл. 61.
129 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 23. Л. 23, 180; Социалистическое строительство СССР. 1934. С. 178-179.
130 См.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 514, 515.
131 Там же. С. 515.
132 Шестнадцатая конференция ВКП(б). С. 387; см. также с. 323.
133 XI съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. Стенографический отчет. Харьков, 1930. С. 262.
134 Партийный архив Куйбышевской области. Ф. 1141. Оп. 20. Д. 173 а. Л. 32. Материалы о событиях на Средней Волге сообщены и разрешены для использования Ф. А. Ка- ревским.
135 Партийный архив Куйбышевской области. Ф. 1131. Оп. 20. Д. 25 а. Л. 9.
136 См.: СУ. 1929. № 60. Ст. 589.
137 См.: Мошков Ю. А. Борьба Коммунистической партии за разрешение зерновой проблемы в годы сплошной коллективизации советской деревни (1930-1932 годы) // Вестник МГУ. Сер. IX. История. Вып. 4. 1962. С. 24.
138 Сельскохозяйственная газета. 1929. 5 марта.
139 См.: Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР (1928-1929 гг. ). М., 1956. С. 451. Если вычесть из этой цифры акты террора, совершенные в декабре (191), то


227
все равно окажется, что только на Сибирь приходится половина всех террористических актов. Но в других районах страны кулацкий террор не был слабее.
140 28 марта 1924 г. в селе Дымовке (Николаевский округ Одесской губернии) был убит селькор Григорий Малиновский, разоблачавший в своих корреспонденциях извращения в работе сельских органов власти, разложение их руководства, их связь с кулачеством (см.: Правда. 1925. 6 февр. ).
141 Правда. 1929. 6 янв.
142 Правда. 1928. 27 окт.
143 Правда. 1928. 21 окт., 29 нояб., 8 и 12 дек. и др.
144 См.: Правда. 1928. 27 окт., 7 дек. и др.
145 Правда. 1928. 21 окт., 29 нояб., 7 и 12 дек.; 1929. 6 янв. и др.
146 Съезд сельхозлесрабочих - съезд строителей социалистического сельского хозяйства. (Из речи тов. Баумана на открытии VI съезда сельхозлесрабочих) // Правда. 1928. 30 нояб.
147 Правда. 1929. 11 янв.
148 Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР (1928-1929 гг. ). С. 450.
149 Партийный архив Куйбышевской области. Ф. 1141. Оп. 20. Д. 25 а. Л. 9.
150 См., например: Правда. 1928. 21 марта, 21 дек.
151 Сельскохозяйственная газета. 1929. 13 и 21 июня, 9 авг.
152 Сельскохозяйственная газета. 1929. 16 июля, 29 авг., 6, 14, 25 сент., 5 окт.
153 ЦГАОР. Ф. 3316. Оп. 21. Д. 101. Л. 137.
154 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 158-159.
155 См.: Кучкин А. П. Советизация казахского аула. 1926-1929 гг. С. 67.
156 См.: Шерстобитов В. П. Указ. соч. // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии, состоявшейся 18-21 апреля 1961 г. в Москве. С. 87-88.
157 См.: Социалистическое переустройство сельского хозяйства в Узбекистане (1917— 1926 гг. ). Сб. док. Ташкент, 1962. С. 242-246; Подготовка условий сплошной коллективизации сельского хозяйства Узбекистана (1927-1929 гг. ). Сб. док. Ташкент, 1964. С. 55- 58, 74-76, 83-85, 86-88.
158 Социалистическое переустройство сельского хозяйства в Узбекистане (1917— 1926 гг. ). С. 244-247; Подготовка условий сплошной коллективизации сельского хозяйства Узбекистана (1927-1929 гг. ). С. 55, 56, 75, 84, 86.
159 См.: Отчет по проведению земельно-водной реформы в областях Самаркандской, Ферганской и Ташкентской УзССР. С. 53-54.
160 ЦГАОР. Ф. 3316. Оп. 21. Д. 101. Л. 80-81, 82-83.
161 Там же. Л. 46.
162 Дискуссия о характере аграрных преобразований 20-х годов в республиках советского Востока, развернувшаяся в последние годы, еще не закончилась. Часть исследователей считает их социалистическими, ввиду того что они осуществлялись диктатурой пролетариата и в интересах победы социализма. См.: Материалы объединенной научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана эпохи социализма. Алма-Ата, 1958; История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии, состоявшейся 18-21 апреля 1961 г. в Москве. М., 1963.
163 История Казахской ССР. Эпоха социализма. Алма-Ата, 1963. С. 292.
164 См.: Правда. 1927. 12 авг.
165 См.: 7 Всекавказская конференция ВКП(б). Стенографический отчет. Алма-Ата, 1930. С. 120-121; Стенографический отчет III Юбилейной сессии Казахского Центрального Исполнительного Комитета. Алма-Ата, 1931. С. 23.
166 Резолюции VI Всекавказской краевой партконференции. Кзыл-Орда, 1928. С. 31.
167 Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 16-17. С. 11.


228
168 См.: Систематическое собрание законов Казахской Автономной Советской Социалистической Республики, действующих на 1 января 1930 г. (6 октября 1920 г. - 31 декабря 1929 г. ). Алма-Ата, 1930. С. 63-64.
169 Народное хозяйство Казахстана. 1928. № 8. С. 127-135.
170 См.: Киселев А. По дебрям извращений и уклонов // Советское строительство. 1929. № 1. С. 5-26.
171 См.: Дахшлейгер Г. Ф. К характеристике социально-экономических отношений в казахском ауле (1921-1928 гг. ). М., 1961. С. 41, 43-44.


Раздел II
ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ


К ОБСУЖДЕНИЮ ПЕРВОГО ТОМА «КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА
В СССР»
В «Приложениях» к публикации глав Данилова из загубленного Отделом науки ЦК КПСС двухтомника по истории коллективизации в СССР приводится ряд документов, ясно выявляющих обстановку, в какой работали серьезные историки. Здесь помещена сохранившаяся (хотя и далеко не полная) подборка материалов, связанная с повторным обсуждением этого полностью готового к подписанию в печать первого тома «Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР» и изъятого из издательства сразу же после Октябрьского пленума ЦК 1964 г. Однако в обстановке еще продолжавшего разрастаться движения шестидесятников, боровшихся за демократию и свободу, власти не могли сразу запретить выход двухтомника в свет. Им понадобилась игра с исправлением «недостатков» под надзором их ставленников. И директор Института В. М. Хвостов, и Отделение исторических наук АН СССР поначалу активно поддерживали авторов труда по истории коллективизации, однако ситуация существенно менялась. Уже 16 октября, т. е. через два дня после печально известного Пленума ЦК, корректура первого тома лежала на столе заместителя директора Института. Ответственному редактору и авторам тома было предъявлено обвинение в ревизионизме, антиленинизме и тому подобных грехах*. А далее началась длительная эпопея с исправлением «ошибок» тома, закончившаяся полным запретом этого издания.
Издательство «Мысль», куда после подписания к печати первого тома двухтомника сразу же должен был поступить второй том, и директор Института истории обменялись посланиями. Была назначена дата повторного расширенного обсуждения тома. На это совершенно излишнее, со здравой точки зрения, обсуждение** приглашались и прежние главные рецензенты (кстати, в основном повторившие свои положительные отзывы), а также и высокопоставленные партийные чины. Среди последних находился сотрудник Отдела науки ЦК Ф. М. Ваганов***, представлявший интересы главы названного ведомства -
К заместителю директора, помимо Данилова, были приглашены и авторы других работ, выступавшие с не угодных властям позиций, на головы которых обрушивалась нецензурная брань с вопросом: у кого учились такие-сякие?
После появления готового к выходу в свет первого тома двухтомника на столе заместителя директора Института истории авторы, лучше всех знавшие ситуацию, внесли в последнюю корректуру ряд исправлений, хотя и ненужных с их точки зрения. 25 марта 1965 г. завизированная дирекцией эта корректура была отослана в издательство на дополнительную сверку.
Предлагаем читателям сравнить значимость трудов этого высокопоставленного партийного критика и вконец разнесенного им рядового сотрудника Института. См.


231
С. П. Трапезникова, который был главным - а возможно и единственным - заказчиком этого обсуждения. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что этот деятель был лично заинтересован в уничтожении институтского двухтомника по коллективизации, так как в то время готовил свой собственный двухтомник на близкую тему.
Повторное обсуждение первого тома злополучного двухтомника состоялось 29 июля 1965 г. Все присутствовавшие в зале заседаний, который оказался переполнен*, прекрасно понимали происходившую ситуацию. Накал страстей был предельным. По ходу выступлений из зала доносились и массовые одобрительные возгласы, и редкие протесты. Это необычное заседание многим историкам надолго запомнилось. Специалисты по аграрной истории из разных учреждений активно поддерживали обсуждаемый труд. Но не дремали и поднявшие голову в новой обстановке сталинисты, которые, естественно, осуждали его. В основном это были представители старшего поколения. В ходе выступлений отрицательная оценка тома Вагановым была поддержана всего лишь двумя-тремя сотрудниками Института, убежденными сталинистами, искренне возмущавшимися непривычными для них подходами и оценками. Даже назначенные властями критики прекрасно понимали и бесспорную научную значимость обсуждаемого труда для того времени, и причину, по которой партийные верхи устроили его бесчестную проработку. Но кто-то из них жаждал получить благодарность, а кто-то и просто был заинтересован в принижении и деморализации своих научных конкурентов. Большинство присутствовавших на заседании историков отлично знали фамилии и тех, и других**. Насколько это было возможно в создавшейся ситуации, авторов двухтомника по коллективизации поддерживал председатель Ученого совета М. П. Ким. Не исключено, что из-за двухтомника по истории коллективизации несколько пострадал даже и директор Института В. М. Хвостов, своевременно не предпринявший драконовских мер против ревизионистов-аграрников. Летом 1967 г. он ушел (или его ушли) из Института на другой важный, но не соответствующий его специальности, академический пост.
Через полтора года с лишним, уже после третьего обсуждения тома, которое происходило в Отделе науки ЦК у самого Трапезникова, с двухтомником по истории коллективизации было покончено. Для видимости якобы научного подхода к этому труду на партийном Олимпе была предложена редколлегия вместо одного главного редактора, хотя издавать двухтомник верхи не собирались. В который раз доработанная, а фактически подпорченная, корректура первого тома специально была послана на рецензию в АОН - полностью подвластное ЦК КПСС учреждение, которая окончательно и загубила двухтомник. Посколь¬
рецензию А. В. Турсунбаева на монографию В. П. Данилова «Создание материально- технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР» (М., 1957) и рецензию на главный научный труд Ф. М. Ваганова того времени (7,5 авт. листов) «КПСС в борьбе за ускорение темпов социалистического строительства» (1927— 1928 гг. ). Полагаем, что комментарии излишни.
* Люди стояли в прихожей перед обеими открытыми дверьми.
Отметим, что еще раньше кое-кто из сотрудников Института пытался задержать сдачу первого тома в Издательство, а также назначить редколлегию на готовую работу.


232
ку партийным и государственным властям далеко не сразу после 14 октября 1964 г. удалось приглушить движение институтских шестидесятников, активно поддерживавших двухтомник по истории коллективизации сельского хозяйства в СССР, постольку дело с его уничтожением растянулось более чем на три года. Заказанное партийными верхами осуждение этого труда послужило прелюдией к тому, чтобы уничтожить его, переложив вину за это на Институт истории и авторов, прежде всего на ответственного редактора.
Трудноуправляемый академический Институт истории, где ширилось движение шестидесятников и проходили партийные собрания, на которых критиковались последствия периода культа личности в обществе и в гуманитарных науках и обсуждались актуальные задачи историков, по решению Отдела науки ЦК КПСС (формально Президиума АН СССР) в августе 1968 г. был разделен на две ослабленных половины. Директором Института отечественной истории был назначен академик Б. А. Рыбаков, всячески противившийся этому назначению (за которого фактически до 1974 г. управлял его заместитель П. В. Во- лобуев). Институт всеобщей истории возглавил академик Е. М. Жуков. Хотя в обособленных институтах не восстановился, конечно, режим периода культа личности в самых тяжелых его проявлениях, тем не менее они превратились в существенно иные научные учреждения, далеко не сопоставимые с прежним Институтом. В них - а особенно в Институте истории СССР - началась расправа со всеми активными шестидесятниками и разработчиками новых концепций. Помимо придавленных аграрников советского периода, в 1972 г. были сурово наказаны ученики А. Л. Сидорова и последователи его перспективной научной школы. Начался погром активных разработчиков теории многоукладности предреволюционной России, хотя ныне всем историкам хорошо известно, что это явление - неизбежный результат ускоренной индустриализации страны. Застой, характеризовавший правление Брежнева, опустился тяжкой политикоидеологической завесой на оба института (особенно после событий в Праге). В Институте истории СССР наступил период безвременья. Опасаясь увольнения, самые перспективные научные сотрудники вынуждены были притихнуть. Вплоть до перестройки второй половины 80-х годов мало кто рисковал обращаться к изучению крупных теоретических проблем. Кое-кто писал в домашний стол, делясь выводами лишь с ближайшими друзьями. Благоденствовали лишь «теоретики», развивавшие указания высших партийных органов.
История с двухтомником по истории коллективизации дает более чем наглядное представление о тяжелейшей обстановке после октябрьского Пленума 1964 г., в которой оказались серьезные исследователи экономической истории советского периода. В ведущих исторических и политических журналах на Данилова печаталось немало разоблачительных статей-пасквилей, на которые он вынужден был отвечать, посылая статьи и письма в ЦК КПСС, журнал «Коммунист» и другие партийные инстанции. Само собой разумеется, что все они остались не опубликованными. Не в меньшей мере воспроизводит ситуацию в исторической науке того времени и вызов Данилова в КГБ по совершенно надуманным обстоятельствам*. Вместе с Даниловым под контроль этой организа¬
* См. в «Приложениях» востребованное от Данилова письмо с ответами на вопросы, предложенные этой организацией, которая долгое время вызывала страх у советских людей даже в послесталинский период.


233
ции из бывших сотрудников общего Института истории попали А. М. Некрич, М. Я. Гефтер, К. Н. Тарновский, А. М. Анфимов и ряд других историков.
В 1988 г. восстановленная после длительного перерыва аграрная группа выразила желание вернуться к загубленному партийными верхами двухтомнику по истории коллективизации сельского хозяйства в СССР, первый том которого трижды (1963, 1965, 1968 гг. ) рекомендовался Ученым советом Института к изданию и трижды выкидывался из издательств. В 1989 г. двухтомник был поставлен им в планкарты для существенной доработки с учетом постепенно поступавших в открытый доступ ранее строго засекреченных материалов*. Однако вновь этот двухтомник ожидала неудача, теперь уже по вине авторов, которые с головой окунулись в намного более широко доступные секретные архивы, нежели это имело место во время их первого открытия в 1959-1962 гг. Боясь повторного их закрытия, аграрники работали там целыми днями, и выявили ценнейшие материалы, ставшие основой для широко известных ныне трех документальных публикаций. Двухтомнику по истории коллективизации не повезло. Ныне в живых остались лишь двое его авторов, и то в таком солидном возрасте, что им трудно его доработать. Однако и на сегодняшний день создание честного и основательного исследования коллективизации в СССР остается насущной задачей исторической науки. И это запрещенное в 60-х годах к публикации научное исследование может послужить полезной исходной базой.
См. в архиве Данилова отчеты в дирекцию о начавшейся доработке двухтомника.


235


236
СВЕРКА П
23/III 65г
Институт истории Академии наук СССР
ВПЕЧАТЬ


237
Сверка П
23/III
Институт истории Академии наук СССР В печать
В. Данилов Л. Петров
В. Бут 13. ІУ. 1965
Г. Пылаева І4.IV.65 Ф. Петров І5.ІV.65


238
Государственный Комитет Совета Министров СССР по печати ИЗДАТЕЛЬСТВО
Социально-экономической литературы "МЫСЛЬ"
23 июня 1965 г. № 1/13
Директору
Института истории АН СССР академику В. М. Хвостову
В январе 1964 г. авторский коллектив Института истории представил издательству труд "Коллективизация сельского хозяйства в СССР (1927-1929 гг. )", рекомендованный к выпуску Ученым Советом Отдела истории советского общества.
Дирекция издательства, ознакомившись с его содержанием, считает, что в пердставленном виде книга по принципиальным соображениям, уже изветсным авторскому коллективу и руководству, Института, не может быть подписана в печать.
М. П. Киму, Ю. А. Полякову, А. О. Чубарьяну, Необходимо
это сделать в течение июля. Предл. выделить
рецензентов, ______переговорить о подробностях и о подготовке ответа Поры- ваеву.
24. 6. 65 г.
В. Хвостов.
Представляется целесообразным вновь обсудить подготовленную работу в Институте и печатать ее лишь после необходимой доработки.
О Вашем решении просим сообщить издательству.
Директор издательства А. Порываев
24 VI/65,
30-633


239
Отправлено 15. VII. 65 г. С курьером.
ЗОЗ - 6334 15 июля 1965 г.
Директору издательства «Мысль» Тов. Порываеву А. П.
В связи с Вашим письмом по вопросу о рукописи труда «История коллективизации сельского хозяйства в СССР» обращаю Ваше внимание на тот факт, что вопрос о необходимости дополнительного рецензирования и повторного обсуждения рукописи I тома «Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР» был в свое время поднят Институтом истории АН СССР.
Институт предполагает обсудить рукопись еще раз в ближайшее время
Директор
Института истории АН СССР
(В. М. Хвостов)
Приписка директора В. М. Хвостова
Обсуждение назначено на 20 июля
13. 7. 1965


Директору Института истории АН СССР академику В. М. ХВОСТОВУ
 В соответствии с Вашим поручением, сообщаю список лиц, ко-   торых необходимо уведомить о снятии первого тома "Истории   коллективизации и колхозного строительства в СССР" с обсуждения или о переносе обсуждения на более поздний срок:
Зинченко Г. И. - гл. редактор издательства "Мысль". Т: В2-50-65. Погудин В. И. - зав. отделом истории этого издательства» тел., сл. В-4- 00-32 доб. 3-27.
Петров Л. Д. - сотрудник этого издательства, тел., сл. В-4-00-32 доб. 3-69.
Абрамов Б. А. - Преподаватель кафедры истории КПСС МГУ, тел. дом. Ж-2-02-51.
Селунская В. М. - преподаватель кафедры истории КПСС МГУ, тел. дом. АГ-8-14-68.
Мошков Ю. А. - преподаватель кафедры истории СССР МГУ, тел. дом. К-9-67-69,
Кукушкин Ю. С. - преподаватель кафедры истории СССР МГУ, тел. сл. Б-9-58-72.
Кузьмин Н. Ф. - зам. гл. редактора ІУ тома "Истории КПСС",
тел. сл. АИ-І-І7-7І.
Куликов В. И. - сотрудник редакции журнала "Коммунист", тел. сл. К-4-І0-30 доб. 40.
Ефимов В. П. - сотрудник редакции журнала "Коммунист", тел. сл. К-4-І0-30 доб. 24.
Фролов Е. П. - Там же.
Вознесенский Д. А. - Там же.


241
Из сотрудников Института книгу читают: М. П. Ким, И. Б. Бер- хин, Ю. А. Поляков, Ю. С. Борисов, А. П. Молчанова, А. В. Митрофанова, Д. А. Коваленко, Д. Ф. Зыбковец-Атрощенко и другие.
Вместе с тем я вновь прошу принять меня и объяснить причины принятого Вами решения, хотя бы сформулировать, в чем же оно собственно состоит (кроме того, что 20 июля обсуждение не состоится).
Руководитель Группы по истории советского крестьянства
В. П. Данилов


242
ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА
Заседания секции Ученого совета Отдела истории советского общества Института истории Академии наук СССР от 29 июля 1965 г.
СЛУШАЛИ: Повторное обсуждение первого тома коллективного труда "Коллективизация сельского хозяйства в СССР. 1927-
1932 гг."
ПОСТАНОВИЛИ:
1. Подтвердить решение Ученого совета от 25 июня 1963 г. об утверждении названной работы к печати.
2. Рекомендовать авторскому коллективу и редактору учесть по возможности замечания и пожелания, высказанные рецензентами, более тщательно отредактировать текст книги,
Председатель секции Ученого совета Отдела истории советского общества Член-корреспондент АН СССР
/М. П. Ким/


243
29 июля 1965 г. на заседании Ученого Совета советского отдела Института истории АН СССР состоялось вторичное обсуждение рукописи коллективного труда «Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР» (т. I), подготовленного аграрной группой Института истории.
Помимо членов Ученого совета, в его работе участвовали представители других коллективов: кафедры истории СССР и кафедры истории КПСС МГУ, ИМЛ, Института экономики АН СССР и др. В обсуждении приняли участие также старые большевики.
В целом обсуждение, носившее обстоятельный, деловой характер, было полезным. Оно выявило немало нерешенных и спорных вопросов, требующих дальнейшего изучения.
Из недостатков рукописи, на которые обратили внимание участники ее обсуждения, следует выделить следующие наиболее существенные:
1) Некоторое увлечение авторов теневыми сторонами в ходе коллективизации в отдельные периоды. На это обратил внимание тов. Ваганов, который указывал, что о коллективизации в январе-феврале 1930 года в рукописи больше места уделяется перегибам и административным мерам, чем показу положительной практической работы партии, освещению добровольного объединения крестьян, создававших колхозы на здоровой основе;
2) отмечалось, что в трактовке вопроса о соотношении ленинского кооперативного плана и практики его осуществления «в ряде мест работы, - особенно в последней главе, где делались выводы, - в ряде вопросов явно прослеживается тенденция, что коллективизация в стране осуществлялась с принципиальным нарушением ленинского кооперативного плана». Между тем сами же авторы во введении к работе цитируют положение Программы КПСС о том, что коллективизация была проведена на основе ленинского кооперативного плана, в котором извечный крестьянский вопрос нашел свое подлинное разрешение;
3) определенная тенденциозность в освещении деятельности и роли Сталина в осуществлении коллективизации - в сущности, авторы освещают их только в отрицательном плане, допуская при этом нарушение исторической правды. Большинство ораторов, которые коснулись этого вопроса в своих выступлениях, полагают, что роль Сталина в коллективизации была противоречива, что мы должны писать не только об отрицательной роли его, но и о том положительном, что он сделал. Нельзя замалчивать роль Сталина в борьбе против троцкистов и правых уклонистов, против всякого рода антимарксистских теорий по аграрному вопросу, направленных против коллективизации сельского хозяйства. Противоположную точку зрения по данному вопросу высказывал В. А. Снегов, который исключает всякую необходимость и возможность писать о какой бы то ни было положительной роли Сталина, ибо он говорил одно, иногда и правильное, а делал другое, только плохое.
В ходе обсуждения были поставлены многие другие вопросы. Дриккер высказалась против формулы о коллективизации как революции, осуществлен¬


244
ной по инициативе сверху. По ее мнению «инициатива сверху» - это формула, придуманная для оправдания административного метода кооперирования крестьян. Высказано было мнение о том, что ленинский кооперативный план требует дальнейшего изучения, в частности, требует выяснения, предполагает ли ленинский кооперативный план мануфактурную стадию в производственном кооперировании сельского хозяйства. И др.
Ученый совет отдела подтвердил свое первое решение о рекомендации рукописи к печати. Он предложил авторскому коллективу с учетом критических замечаний, сделанных при обсуждении рукописи, снова отредактировать ее и представить в ближайший срок в издательство.


245
Директору Института истории АН СССР академику В. М. ХВОСТОВУ
29 июля 1965 г. на заседании Ученого совета советского отдела Института истории АН СССР состоялось вторичное обсуждение рукописи коллективного труда «Коллективизация сельского хозяйства в СССР» (т. I). Помимо членов Ученого совета в обсуждении приняли участие представители других коллективов: кафедры истории СССР и кафедры истории КПСС МГУ, ИМЛ и др. Обсуждение носило деловой характер, было полезным. Оно не только обстоятельно рассмотрело книгу, но и выявило ряд нерешенных и спорных вопросов, требующих дальнейшего изучения. Выражая общее мнение участников обсуждения, Ученый совет отдела положительно оценил рукопись 1-го тома «Коллективизации сельского хозяйства в СССР» и подтвердил свое первое решение о рекомендации ее к печати. Он предложил авторскому коллективу учесть критические замечания, сделанные при обсуждении рукописи, вновь и более тщательно отредактировать ее и представить в ближайший срок в издательство.
После обсуждения были получены замечания от тех, кто не смог выступить на заседании Ученого совета, в том числе от тт. Кузьмина И. Ф, (ИМЛ), Ю. А. Мошкова (МГУ), Митрофановой А. В. и Молчановой А. П. (Институт истории АН СССР).
В соответствии с рекомендациями Ученого совета авторский коллектив произвел необходимую доработку тех разделов книги, которые вызвали замечания рецензентов, еще раз внимательно проверил редакцию текста, исправляя и уточняя формулировку выводов и оценок. При этом текст был вновь просмотрен и с точки зрения замечаний, сделанных в свое время Л. С. Гапоненко и Ю. А. Поляковым.
Выделяя исправления и уточнения по наиболее существенным вопросам, отметим следующее:
1) В связи с замечаниями ряда рецензентов (Ф. М. Ваганов, Н. Ф. Кузьмин и др. ) переработан раздел о ходе коллективизации в январе-феврале 1930 г. Более сокращенно и компактно изложен материал о допускавшихся тогда перегибах и извращениях, существенно дополнен материал о положительной работе ЦК ВКП(б) в этот период, о первых мероприятиях партии против перегибов и извращений (принятый еще до марта 1930 г. ), о революционном подъеме бедняцких масс, о растущем переходе середнячества на путь колхозов, т. е. о всем том, что создавало и сохраняло здоровую основу коллективизации в указанный период.
2) Исправлены и уточнены формулировки, которые могли быть неправильно поняты и истолкованы.
Во-первых, это относится к итоговым формулировкам о степени зрелости объективных предпосылок коллективизации. Подчеркнуто еще и еще раз, что решающие предпосылки были созданы Октябрьской революцией (пролетарское государство, национализация земли и пр. ). Оценка материально¬


246
технических предпосылок изложена в точном соответствии не только с духом, но и буквой партийных документов (особенно решений ноябрьского Пленума ЦК в 1929 г. ).
Во-вторых, в этом же направлении уточнялись формулировки (особенно в заключительной главе книги) о соотношении ленинского кооперативного плана и сплошной коллективизации. Здесь за основу взяты решения XVI партсъезда. Усилен вывод о том, что ошибки и перегибы, допускавшиеся в ходе коллективизации, не извратили ее сущности и результатов.
3) В связи с упреками в известной тенденциозности освещения роли Сталина, вновь проверены и уточнены критические замечания по поводу его деятельности, дополнен материал, характеризующий положительные моменты (в частности, сказано о его роли в борьбе с правым уклоном, о его докладах на XV и XVI партсъездах, на конференции аграрников-марксистов и т. п. ).
Проведенная доработка касалась всего круга вопросов, по которым авторский коллектив получил замечания и пожелания на разных этапах обсуждения и рецензирования книги. Учтены также постраничные замечания, полученные от ряда рецензентов. В настоящее время считаем работу законченной, а книгу подготовленной к изданию.
Председатель секции Ученого совета отдела истории советского общества
член-корреспондент АН СССР (М. П. Ким)
Руководитель Группы по истории советского крестьянства
(В. П. Данилов)


247
Институт марксизма-ленинизма при ЦК Коммунистической партии Советского Союза
№ 010/1049 25 сентяюря 1965 г.
Директору Института истории АН СССР академику В. М. Хвостову
Направляется на Ваше усмотрение копия записки т. Гладкова И. А. на имя тов. Поспелова П. Н. в связи с подготовкой к изданию книги "История коллективизации сельского хозяйства в СССР".
Приложение: упомянутое.
Зам. директора
Института марксизма-ленинизма
при ЦК КПСС Т. Обичкин
27.ІХ-65 г.
13-650 и
Резолюция В. П. Данилову
Дайте объяснение в недельный срок 25.IX.1965 г. В. Хвостов


248
Копия
Директору Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС тов. Поспелову П. Н.
Уважаемый Петр Николаевич!
Институт истории АН СССР подготовил к изданию большую книгу "История коллективизации сельского хозяйства в СССР". Недавно состоялось обсуждение верстки; следовательно, книга может в ближайшее время выйти в свет.
В процессе обсуждения выяснилось, что в книге широко используются неопубликованные документы Политбюро ЦК партии за многие годы. Эти документы зачастую трактуются неправильно, тенденциозно. Имеется реальная опасность, что политика и практика колхозного строительства будет освещена односторонне (с креном преувеличения ошибок и перегибов).
Поскольку в книге имеются многочисленные ссылки (и цитаты) из документов Политбюро ЦК, книга приобретает особый характер официозного издания. Выход в свет такой книги причинит ущерб научной истории КПСС.
Настоятельно необходимо добиться, чтобы документы Политбюро ЦК партии были сняты при издании этой книги (она выпускается издательством "Мысль").
Член КПСС И. Гладков 20 сентября 1965 г.
Копия верна
И. Зенкевич
Документы Политбюро из ЦПА в данной работе не
используются
Р. Лавров 30. 9. 65


249
РАСПОРЯЖЕНИЕ
ПО ИНСТИТУТУ ИСТОРИИ АКАДЕМИИ НАУК СССР
№
г. Москва « » августа 1965 г.
В целях проверки выполнения авторами указаний Ученых советов по утвержденным к печати плановым изданиям Института, считать впредь необходимым создание специальных Комиссий из членов Совета и других специалистов для проведения такой проверки по наиболее важным книгам.
В связи с изложенным создать Комиссии в составе членов Ученого совета Института т. т. Соболева П. Н., Полякова Ю. А. и кандидата исторических наук Коваленко Д. А. для рассмотрения верстки книги «История коллективизации», т. I, подвергнутой авторской доработке после вторичного рассмотрения на Секции Ученого совета.
Обязать Комиссии провести означенную работу в десятидневный срок.
Директор Института истории АН СССР
академик (В. М. ХВОСТОВ)


250
ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА
Заседания секции Ученого Совета по истории советского общества Института истории Академии наук СССР
от 4 июня 1968 г.
СЛУШАЛИ: Об утверждении к печати  "История коллективизации сельскогохозяйства в СССР", т. I.
ПОСТАНОВИЛИ:
1. Подтвердить ранее принятые решения секции Ученого Совета
от 25 июня 1963 г. и 29 июля 1965 г. о рекомендации рукописи "Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР", т. I к печати.
В акте экспертизы рукопись не нуждается. После выхода в свет книга может быть рекомендована для посылки за границу.
Ученый секретарь
секции Ученого Совета по истории
советского обществаА. И. Разгон
2-я тип. Изд-ва
«Наука» I7183—1000


251
Протокол №
Заседания Группы по истории советского крестьянства от 23 июня 1966 г. Совещание авторского коллектива I—II томов «Истории коллективизации».
Присутствовали:  Данилов
Богденко
Ивницкий
Зеленин
Тюрина
СЛУШАЛИ: Вопрос о формировании редколлегии для I—II томов «Истории коллективизации».
Данилов В. П. информирует о том, что Отдел науки ЦК КПСС просит высказать свои соображения по составу редакционной коллегии. Считает, что состав редколлегии должен быть от 3 до 5 человек, учитывая, что число авторов работы ограничивается пятью.
Ивницкий Н. А. вносит предложение включить кандидатами в редколлегию:  С. П. Трапезникова
М. П. Кима В. П. Данилова
Данилов В. П. предлагает включить в редколлегию: Б. А. Абрамова (ст. науч. сотрудника ИМЭЛ) и Венжера (доктора исторических наук, Институт экономики).
Богденко М. Л. считает, что в настоящих условиях, когда работа над двухтомником в основном закончена, создавать редколлегию - нецелесообразно.
Зеленин И. Е. соглашается с предложением Богденко.
Данилов В. П. говорит, что он не может возражать против создания редколлегии, и поэтому отказывается от участия в обсуждении предложения Богденко.
Ивницкий Н. А. считает необходимым записать предложение Богденко первым пунктом мнения авторского коллектива, указав далее желательный состав редколлегии, если ее создание будет признано необходимым.
ПОСТАНОВИЛИ:
1.  Создание редколлегии в настоящее время, когда работа над «Историей коллективизации» в основном закончена, нецелесообразно.
2.  Если тем не менее создание редколлегии будет признано необходимым, то,
учитывая ограниченность числа авторов (5 человек), считать, что состав редколлегии должен включать 3, максимум 5 человек. Желательными кандидатами в состав редколлегии считать:  М. П. Кима
С. П. Трапезникова В. П. Данилова Б. А. Абрамова В. Т. Венжера
Вела протокол
(А. П. Тюрина)


252
Вступительное слово В. П. Данилова на повторном обсуждении первого тома «Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР»
Первый том «Истории коллективизации» Ученый совет обсуждал. Это было 25 июня 1963 года. С тех пор утекло уже много воды. Поэтому я считаю необходимым не только доложить о ходе работы над книгой за два года, но и сказать о ее содержании, охарактеризовать постановку основных проблем.
Эта книга посвящена истории непосредственного социалистического преобразования сельского хозяйства, глубочайшего переворота во всей жизни советской деревни. Она охватывает время с 1926-1927 гг. и рассказывает о том, в каких условиях и как возникал колхозный строй, какие, объективные и субъективные силы определяли направление и ход преобразования, что представляли собою колхозы в период их создания, каковы были ближайшие экономические, социальные и политические последствия коллективизации, в чем состояло ее историческое значение для деревни, для страны в целом, для дела коммунизма.
Мы видели свою задачу в том, чтобы возможно более полно и объективно осветить конкретно-исторический процесс подготовки и проведения сплошной коллективизации, процесс складывания, укрепления и развития колхозного строя. Только при такой постановке задачи возможно определить действительное место отдельных фактов, событий и явлений в ходе исторического развития. Только исследование процесса в целом позволяет избежать и «лакировку», и «очернительство», о котором сейчас начались разговоры.
Попробую кратко изложить основные аспекты исследования и узловые моменты сложившейся у нас концепции.
К концу 20-х - началу 30-х годов со всей очевидностью проявилась необходимость социалистического преобразования сельского хозяйства. Концентрированное выражение она нашла в хлебозаготовительном кризисе, основой которого была неспособность мелкого крестьянского хозяйства удовлетворить потребности страны, вступившей на путь индустриализации, и резкое обострение социальных конфликтов.
Обстановка, как внутренняя, так и международная, требовала ускоренного проведения индустриализации, что в свою очередь приводило к ускорению темпов коллективизации. Ускорение темпов коллективизации было необходимым. Я прошу зафиксировать этот тезис, так как нам скоро придется к нему возвратиться.
XV партсъезд положил начало непосредственной подготовке коллективизации. Партия, Советское государство развернули огромную работу по подготовке коренного преобразования сельского хозяйства. Она дала свои результаты. Внедрение новой техники, возникновение тракторных колонн и МТС, строительство совхозов, рост кооперации, в особенности различного рода производственных объединений, создавали предпосылки для развития колхозного движения. Колхозное движение к этому времени накопило известный опыт, что


253
позволило правильно решить ряд важных проблем. Однако к началу сплошной коллективизации только часть крестьянства успела пройти первичные ступени кооперации. Для большинства крестьян (и это отмечено в решениях XVI парт- съезда) сплошная коллективизация представляла собой непосредственный переход от мелкого единоличного хозяйства к крупному коллективному. Новая материально-техническая база для сельского хозяйства должна была создаваться в ходе сплошной коллективизации и после ее завершения. Большая часть колхозов должна была пережить длительный период «мануфактурного» развития. Кадры, способные наладить крупное производство, также готовились в процессе и после массовой организации колхозов. Таким образом, как говорилось в нашей книге до первой корректуры включительно, степень зрелости объективных предпосылок была еще недостаточной. С этим были связаны колоссальные трудности массового объединения крестьян в колхозах.
К концу 20-х - началу 30-х годов в крестьянстве стали назревать настроения в пользу коллективного хозяйства, десятилетний опыт единоличного хозяйствования «на свободной земле» убеждал бедноту в правильности ленинских слов о том, что «мелким хозяйством из нужды не выйти». Рост колхозного движения до осени 1929 г. проходил в целом на здоровой основе. Его главной социальной фигурой была беднота. Она же оставалась абсолютно преобладавшей силой первого этапа сплошной коллективизация до осени 1930 г., когда в колхозах было объединено немногим более 20 % крестьянских хозяйств. Поворот основных середняцких масс крестьянства на путь коллективизации происходил в 1930-1931 годах, хотя в отдельных округах и районах зерновой полосы этот поворот начался еще осенью 1929 г. Анализ колхозного движения в 1929— 1930 годах показывает, что не было необходимости в той спешке, которая привела к перегибам и извращениям в зимние месяцы. Вовлечение в колхозы 20 % крестьянских хозяйств к осени 1930 г. вполне обеспечивалось темпами коллективизации, достигнутыми в середине 1929 г.
В целом на здоровой основе развертывалась коллективизация с осени 1930 г. до лета 1931 г. Этому способствовали благоприятные результаты колхозного производства в 1930 г., существенная помощь, оказанная колхозам со стороны государства (техникой, кредитом, большими налоговыми льготами и т. д. ), ставшая к этому времени очевидной бесперспективность единоличного хозяйства. Именно тогда были найдены и широко применены на практике такие эффективные формы массового вовлечения крестьян в колхозы, как отчет колхозов перед единоличниками, вербовочные бригады из «старых» колхозников, инициативные группы и т. д.
С осени 1931 г. темп коллективизации резко замедлился, а затем произошел даже известный - хотя и небольшой - отлив из колхозов. На ходе коллективизации тогда сказались два обстоятельства: чрезвычайно высокие задания по хлебозаготовкам, что в условиях недорода поставило колхозы в трудное положение, во-первых, и серьезные перегибы в обобществлении скота, во-вторых. В значительной мере с последствиями этих двух обстоятельств связаны и те трудности, которые возникли в период уборки урожая 1932 г. и хлебозаготовок.
Один из важнейших аспектов книги - коллективизация и развитие сельскохозяйственного производства. Долгие годы в нашей литературе всячески обходился вопрос о падении производства хлеба к концу первой пятилетки, об истреблении скота, об ухудшении агротехники. Затем возник вопрос о так назы¬


254
ваемых издержках коллективизации. Опыт ряда социалистических стран показывает, что эти издержки отнюдь не неизбежны. Было необходимо разобраться в причинах этого явления. Мы пришли к выводу, что здесь сказалась целая совокупность причин, факторов - в конечном итоге вся обстановка коллективизации.
Трудности процесса порождались, в частности, тем, что наиболее рациональные формы организации производства и распределения внутрихозяйственной жизни вообще приходилось искать и практически проверять непосредственно в ходе сплошной коллективизации. В книге обстоятельно показывается, как передовое крестьянство, Советское государство, Коммунистическая партия на массовом опыте колхозов шаг за шагом решали эти сложнейшие проблемы.
Коллективизация совершалась в обстановке самой ожесточенной классовой борьбы, открытого и упорного сопротивления кулачества. Это накладывало свой отпечаток на весь процесс, увеличивало объективнее трудности, усугубляло отрицательные последствия допускавшихся ошибок и извращений, порождало свои особые, специфические осложнения и затруднения. Раскулачивание как метод насильственной экспроприации эксплуататорского класса в нашей стране было неизбежным. Но это отнюдь не оправдывает ни раскулачивания середняков в 1930 г., ни массовых чисток колхозов в 1932-1933 гг.
Мы стремились показать организующую и руководящую роль Коммунистической партии и Советского государства, работу партийных и советских организаций непосредственно в деревне. Коллективизация - это революционное преобразование деревни, проводившееся по инициативе и под непосредственным руководством государственной власти. Этот вывод, сделанный еще в 30-х годах, подкрепляется всем фактическим материалом. В книге сделана попытка проанализировать планы колхозного строительства, выяснить их соответствие действительным возможностям, их воздействие на реальный ход событий, их изменение под влиянием реального хода событий. Перед нами стояла задача изучить и показать в действии всю систему государственного воздействия на развитие деревни в эти годы: снабжение техникой, землеустройство, финансирование, подготовка кадров, правовые нормы, налоговая политика, государственные заготовки, организация управления и работа в массах. Колхозы и государство, система их взаимоотношений - это одна из главнейших проблем книги.
Мне уже приходилось попутно упоминать об ошибках, перегибах и извращениях, допускавшихся на разных этапах коллективизации. Этот вопрос относится к числу наиболее острых и наиболее опасных для издания. Именно здесь лежат причины злоключений нашей книги, в частности, ее повторного обсуждения.
Разумеется, ошибки ошибкам рознь. Есть ошибки, вызванные новизной и сложностью глубочайшего социально-экономического преобразования, недостаточной грамотностью и зрелостью отдельных работников. Есть перегибы, связанные с вполне понятным энтузиазмом, стремлением быстрее покончить с нищетой и эксплуатацией, без которых революционное преобразование немыслимо. Кто читал нашу книгу, тот знает, что эта сторона вопроса не игнорируется, что она учтена, исследована.
В данном случае речь идет об ошибках, перегибах и извращениях иного рода.
Существует точка зрения, согласно которой добровольное объединение крестьян в колхозы вообще невозможно. Это один из основных тезисов буржуазной


255
историографии, утверждающей, что без насилия над крестьянами коллективизация никогда не совершилась бы, что ленинский кооперативный план - утопия, а методы принуждения - единственная реальная сила коллективизации. Мы считаем своим научным и партийным долгом выступить против этой концепции.
Изучение конкретно-исторического материала, в том числе анализ планов колхозного строительства и дискуссий по вопросам коллективизации на партийных съездах, конференциях и пленумах ЦК, анализ практики создания колхозов, позволяет со всей определенностью, на фактах показать и доказать, что эти извращения и перегибы не выражали сущности социалистического преобразования сельского хозяйства, что они не были неизбежны, что они были навязаны чрезмерным форсированием сложнейшего исторического процесса, касавшегося судеб миллионов людей.
Но вот тут-то и является наш Критик. «Стойте! - говорит он. - С одной стороны, Вы сами пишете, что ускорение темпов социалистического преобразования сельского хозяйства на грани 20-х и 30-х годов стало необходимостью, а с другой стороны, утверждаете, что именно ускоренные темпы породили перегибы и извращения. Но где мера необходимого ускорения, где грань между необходимым и чрезмерным форсированием, в чем критерий? Такой меры, такой грани, такого критерия - нет. Здесь у Вас неувязка. Здесь не сходятся концы с концами. Ваша концепция внутренне противоречива и, следовательно, несостоятельна».
Это суждение нам приходилось слышать не единожды - в разных местах, на разных уровнях: в личных беседах и на различных обсуждениях, в коридорах и кабинетах. Но это суждение ложно, ибо такой критерий, такая грань, такая мера имеются. Эта мера состоит в необходимости объединения крестьянских хозяйств на строго добровольных началах, эта грань проходит там, где на смену добровольному объединению приходит насильственное, этот критерий был сформулирован Лениным и узаконен решениями VIII съезда партии: недопустимость насилия по отношению к бедняку и середняку. К тому же форсирование процесса коллективизации не исчерпывается ускорением темпов объединения крестьян. Не менее важную роль в этом отношении имело и форсирование обобществления средств производства, игнорирование низших форм производственного кооперирования и насаждение артелей и даже коммун там, где для этого не было условий. Не знающее границ форсирование было тем более пагубным, что процесс совершался впервые в истории, без достаточного опыта в организации новых форм хозяйства, без достаточных материальных и организационных предпосылок.
Вторым из основных источников извращений и перегибов в коллективизации является принудительное проведение непосильных для колхозов заготовок в 1931-1932 гг. Этим подрывалась материальная заинтересованность колхозников в развитии общественного хозяйства, а молодые колхозы ставились в крайне трудное экономическое положение.
Ошибки и перегибы в коллективизации нанесли огромный ущерб сельскому хозяйству, колхозному строительству. Поэтому выяснение механизма возникновения, действия и преодоления ошибок и извращений в ходе коллективизации - задача, от которой исследователь-марксист уклониться не может, не имеет права.


256
В этой связи придется остановиться на появившейся у нас в последнее время точке зрения, которая в критике культа Сталина, сталинских приемов и методов видит «культ личности наоборот». Это весьма знаменательная позиция. Ее сторонники на место Сталина подсовывают «партию в целом», игнорируя нарушение норм партийной жизни в условиях культа личности. Пока эта позиция ведет просто-напросто к замалчиванию роли Сталина. Но если быть хоть немного логичным и продумывать идею до конца, то из этой позиции можно сформулировать только один конечный вывод: - Полно, не было никакого культа Сталина! Все было правильно, все было как нельзя лучше.
Именно поэтому так важно было проанализировать дискуссию по вопросам коллективизации на XVI партконференции, выступления на ноябрьском пленуме ЦК в 1929 г., работу комиссии Политбюро в конце 1929 - начале 1930 г. и т. д. вплоть до комиссии под председательством Кагановича, посланной на Северный Кавказ в конце 1932 г., статьи и речи руководящих работников партии, в том числе Сталина (в особенности его статью «Год великого перелома»). Проиллюстрирую этот тезис следующим примером.
Решения ноябрьского Пленума ЦК в 1929 г. не содержали тех установок, которые стали осуществляться на местах, когда возвратившиеся из Москвы секретари крайкомов и обкомов (в частности, А. А. Андреев) выдвинули лозунг «бешеных темпов коллективизации», когда стали пересматриваться недавно принятые планы и контрольные цифры по строительству колхозов, когда началось соревнование за завершение коллективизации к весне 1930 г. Исходя только из этих фактов, мы должны были бы сделать Андреева и ему подобных авторами лозунга «бешеных темпов коллективизации» и практики зимы 1930 г.
Действительное авторство этого лозунга и этой практики рассматривается при анализе материалов ноябрьского Пленума и ряда других документов. Естественно, что перечисленным выше материалам с тех пор, как они стали доступны, уделялось большое внимание (упомяну здесь статьи Б. А. Абрамова, М. Л. Бог- денко, Н. А. Ивницкого). Естественно, что и в нашей книге об этом сказано.
Каково все же соотношение так называемых отрицательных и положительных фактов в нашей книге? За последние два-три месяца этот вопрос перед нами ставили часто. И мы, понятное дело, готовы дать на него ответ: по формальному счету страниц это соотношение равно, примерно, 1 : 20, максимум - 1 : 15. Но дело не в формальном счете. В действительности есть единый исторический процесс, совокупность всех явлений, событий и фактов - и положительных, и отрицательных. Причем отделить первые от вторых невозможно, да и не нужно. Преодоление отрицательных явлений составляет, что очевидно, положительное содержание процесса. Но ведь нельзя показать преодоление ошибок, умалчивая об их возникновении.
Заканчивая характеристику книги, я хочу вновь и вновь подчеркнуть, что ее центральной идеей - той идеей, которая проходит красной нитью от первой до последней страницы, - является идея жизненности ленинского кооперативного плана. Мы стремились показать, что несмотря на крайне тяжелые условия, несмотря на ошибки и перегибы колхозы складывались как социалистическая форма хозяйства. Обстановка, связанная с культом личности, создала огромные трудности в развитии колхозов, но не изменила их сущности. В этом мы видим проявление силы и жизненности социалистической формы хозяйства.


257
Несколько слов о ходе работы за два года, истекшие после обсуждения рукописи на Ученом совете. Очень напряженным - и плодотворным был первый год, когда и была подготовлена книга в том виде, в каком Вы ее видите сейчас. Нам весьма помогли замечания, сделанные при обсуждении рукописи на Ученом совете. В январе 1964 г. рукопись была сдана нами в издательство «Мысль», а в июле - в окончательно отредактированном виде поступила в набор. Должен сказать, что в издательстве мы встретились с весьма опытным и квалифицированным редакторским коллективом. Не знаю, выйдет ли книга в свет, но вряд ли мне представится другой случай, чтобы публично выразить признательность авторского коллектива издательскому редактору Л. Д. Петрову, который нам очень помог на заключительном этапе работы, чтобы выразить удовлетворение от сотрудничества с ним.
Не буду рассказывать обо всех перипетиях второго года работы, сообщу только о том, что в октябре-ноябре 1964 г. первые 24 листа верстки читали по указанию директора Института Л. С. Гапоненко и Ю. А. Поляков. Ими были сделаны замечания, к которым мы отнеслись со всем вниманием. Некоторые формулировки в книге были нами улучшены. Однако не все замечания были понятны и объяснимы. Была снята, например, характеристика событий коллективизации как «драматических», были сняты слова Шолохова: «Надо бы хорошенько разобраться в этом месиве добра и зла». Мы не видели и не видим в них ничего неправильного, ничего не соответствующего принципам научности и партийности. Но мы сразу же реализовали предложения и этого рода, поскольку они не касались существа дела.
Были и такие замечания, с которыми мы не могли согласиться. Так, например, Л. С. Гапоненко и Ю. А. Поляков требовали, чтобы была снята формулировка о том, что к началу коллективизации степень зрелости объективных предпосылок была недостаточной. Мы максимально смягчили эту формулировку, но сохранили ее до последней стадии работы. Она была снята уже после подписания книги в печать.
На встречах у Л. С. Гапоненко присутствовали представители издательства. Совместно с ними оставшиеся 26 листов верстки были просмотрены с точки зрения замечаний, сделанных Л. С. Гапоненко и Ю. А. Поляковым по первым 24 листам.
Это было начало. Вторая корректура вновь подвергалась правке, третья - также. Мы не откажемся и от новых исправлений, если они будут содействовать более объективному, более точному освещению исторического процесса. Мы готовы вновь обсуждать проблемы коллективизации и текст написанной нами книги. Мы даже думаем, что нам придется это делать не раз и после выхода книги в свет (если она выйдет). Ведь мы над этими проблемами работаем.
Исследование истории коллективизации - задача огромная по своим масштабам и объему конкретного материала, чрезвычайно сложная по составу и сущности научных проблем, подлежащих разрешению. Насколько мы справились с этой задачей, насколько полно и правдиво мы отобразили события, пусть сегодня судят читавшие эту книгу.


258
Стенограмма
заседания Ученого совета Отдела истории советского общества 29 июля 1965 года
Председатель - М. П. Ким
М. П. Ким
Есть предложение начать работу. У нас сегодня на повестке дня один вопрос: вторичное рассмотрение рукописи первого тома коллективной монографии «Коллективизация сельского хозяйства в СССР». Эта рукопись была в свое время нами рассмотрена и рекомендована к печати, но издательство в последний момент сочло целесообразным снова обратиться к Институту и Ученому совету с просьбой еще раз рассмотреть. Если будут соображения по поводу дальнейшего ее совершенствования или доработки - высказать свое мнение и довести это решение до издательства, для того чтобы дальше издательство продолжало работать над этой рукописью.
С места
От издательства есть кто-нибудь? Интересны мотивы, по которым они хотят снова поставить этот вопрос.
М. П. Ким
Есть просто бумага от директора издательства, которого сегодня здесь нет, с просьбой еще раз рассмотреть эту рукопись.
И. Б. Берхин
Там редакция другая. Книгу возвращают по принципиальным соображениям. Интересно было бы об этом послушать.
В. П. Данилов
Издательство получило рукопись первого тома «Истории коллективизации... » в январе 1964 г. В настоящее время по принципиальным соображениям издательство не считает возможным подписать эту книгу в печать и просит Институт вновь обсудить ее.
Вот содержание письма.
Я думаю, что нет нужды обсуждать процедурные вопросы. В конце концов, издательство имеет право по любой работе потребовать нового обсуждения рукописи или корректуры в связи с какими-то своими соображениями. Конкретных замечаний высказано не было. Именно для того и проводится обсуждение.
М. П. Ким
Я зачитаю содержание письма:
«Директору Института истории В. М. Хвостову... » (зачитывает).
В связи с этим письмом директор Института и предложил Совету выделить рецензентов и еще раз обсудить рукопись. Я думаю, что вопрос ясен. Есть ли у кого-либо вопросы в связи с письмом? (нет). Дадим слово руководителю Аграрной группы и авторского коллектива, который подготовил рукопись к печати, - тов. В. П. Данилову.


259
В. П. Данилов
Первый том «Истории коллективизации... » Ученый совет уже обсудил. Это было 25 июня 1963 г. С тех пор утекло уже много воды. Поэтому я считаю необходимым не только доложить о ходе работы над книгой за два года, но и сказать об ее содержании, охарактеризовать постановку основных проблем. Кроме того, здесь присутствуют историки, которые не принимали участия в первом обсуждении и, очевидно, не имели возможности прочитать книгу.
Наша книга посвящена истории непосредственного социалистического преобразования сельского хозяйства, глубочайшего переворота во всей жизни советской деревни. Она охватывает время с 1926-1927 гг. до 1932 г., рассказывает о том, в каких условиях и как возникал колхозный строй, какие объективные и субъективные силы определяли направление и ход преобразования, что представляли собой колхозы в период их создания, каковы были ближайшие экономические, социальные и политические последствия коллективизации, в чем состояло ее историческое значение для деревни, для страны в целом, для дела коммунизма. Мы видели свою задачу в том, чтобы возможно более полно и объективно осветить конкретно-исторический процесс подготовки и проведения сплошной коллективизации, процесс складывания, укрепления и развития колхозного строя.
Только при такой постановке задачи возможно определить действительное место отдельных фактов, событий и явлений в ходе исторического развития. Только исследование процесса в целом позволяет избежать и «лакировки», и «очернительства», о котором сейчас начались разговоры.
Попробую кратко изложить основные аспекты исследования и узловые моменты сложившейся у нас концепции. Мы начинаем с анализа экономического, социального и политического развития деревни в условиях нэпа. Этот анализ показывает, что к концу 20-х - началу 30-х годов со всей очевидностью проявилась необходимость социалистического переустройства сельского хозяйства. Концентрированное выражение она нашла в хлебозаготовительном кризисе, основой которого была неспособность мелкого хозяйства удовлетворить потребности страны, вступившей на путь индустриализации, и резкое обострение социальных конфликтов в деревне и в стране в целом. Обстановка как внутренняя, так и международная, требовала ускорения темпов социалистического преобразования, что, в свою очередь, приводило к ускорению темпов коллективизации. В конце 1920-х годов ускорение темпов коллективизации было необходимо. Я прошу зафиксировать этот тезис, поскольку в процессе обсуждения нам придется к нему возвращаться. Партия и Советское государство развернули огромную работу по подготовке коренного преобразования сельского хозяйства, и она дала свои результаты.
Начавшееся внедрение новой техники, возникновение тракторных колонн и МТС, строительство совхозов, рост кооперации, в особенности различного рода производственных объединений, создавали предпосылки для развития колхозного движения. Колхозное движение к этому времени накопило известный опыт, что позволило правильно решить ряд проблем. Однако, оценивая степень зрелости объективных предпосылок к началу коллективизации, мы не могли умолчать и о том, что первичные ступени кооперации успела пройти только часть крестьянства. Для большинства крестьян (и это отмечено в решениях XVI партсъезда) сплошная коллективизация представляла собой непосредственный


260
переход от мелкого единоличного хозяйства к крупному коллективному. Новая материально-техническая база для сельского хозяйства должна была создаваться в ходе сплошной коллективизации и после ее завершения. Большей части колхозов пришлось пережить длительный период «мануфактурного» развития. Кадры, способные наладить крупное производство, также готовились в процессе и после массовой организации колхозов.
Поскольку наш вывод о недостаточной зрелости указанных предпосылок стал истолковываться как отрицание вообще всяких предпосылок для коллективизации, придется на этом вопросе остановиться подробнее. В книге вопрос о предпосылках ставится и решается, конечно, неоспоримо шире. Главнейшей из предпосылок мы считаем установление диктатуры пролетариата как государственной власти, сознательно и планомерно осуществляющей социалистическое преобразование всего общества. В качестве другой весьма существенной предпосылки коллективизации в нашей стране мы рассматриваем национализацию земли, создавшую земельный строй, наиболее гибкий в смысле перехода к социализму. Анализ социальных отношений и классовой борьбы в деревне показал, что к концу 20-х годов трудящиеся массы и кулачество стали занимать явно различные, противоположные позиции, что раскол в деревне стал резко углубляться, что консолидация бедноты и середнячества вокруг рабочего класса возросла. Это также было важнейшей социальной и политической предпосылкой коллективизации.
Что же касается создания новой технической базы и квалифицированных кадров, накопления опыта, развития переходных форм кооперации, то фактический материал, проанализированный за весь изучаемый период, т. е. с 1922 по 1929 г., не позволяет признать их место, меру развития, степень зрелости достаточными для коллективизации всей деревни в течение 2-3 лет. Иначе нельзя будет понять масштабы и характер ошибок и извращений зимы 1929-1930 гг., как не понять тогда и трудностей в развитии сельского хозяйства, которые должна была преодолевать страна.
Коллективизация - это революционное преобразование деревни, проводившееся по инициативе и под непосредственным руководством Коммунистической партии и государственной власти. Этот вывод, сделанный еще в 30-х годах, подкрепляется всем фактическим материалом. Мы стремились показать организующую и руководящую роль Коммунистической партии. Поэтому анализ партийных документов, дискуссий на партийных съездах, конференциях и пленумах ЦК, материалов комиссий ЦК партии по вопросам коллективизации, наконец, работа партийных организаций непосредственно в деревне занимает в книге большое место. Перед нами стояла задача изучить и показать всю систему государственного воздействия на развитие деревни в эти годы: снабжение техникой, землеустройство, финансирование, подготовку кадров, правовые нормы, налоговую политику, государственные заготовки, организацию управления. Всем этим вопросам уделялось самое пристальное внимание. В книге сделана попытка проанализировать планы колхозного строительства, выяснить их соответствие действительным возможностям, их воздействие на реальный ход событий, изменение этих планов под влиянием реального хода событий. Колхозы и государство, система их взаимоотношений - это один из главнейших аспектов нашего исследования.


261
Крестьянство и колхозы, процесс коллективизации как таковой - вот центральный аспект исследования, сама тема книги. Отмечу ее основные моменты. К концу 20-х - началу 30-х годов в крестьянстве стали назревать настроения в пользу коллективного хозяйства. Десятилетний опыт единоличного хозяйствования «на свободной земле» убеждал маломощных крестьян в правильности ленинских слов о том, что «мелким хозяйством из нужды не выйти». Рост колхозного движения до осени 1929 г. проходил на здоровой основе. Его главной социальной фигурой была беднота. Она же оставалась абсолютно преобладающей силой первого этапа сплошной коллективизации (до осени 1930 г. ), когда в колхозах было объединено немногим более 20 % крестьянских хозяйств. В отдельных округах и районах зерновой полосы в колхозы стал идти и середняк. Однако нельзя сказать, что тогда на путь коллективизации повернули основные массы крестьянства. Анализ колхозного движения показывает, что не было необходимости в той спешке, которая привела к перегибам и извращениям в зимние месяцы 1929-1930 гг. Вовлечение в колхозы 20 % крестьянских хозяйств к осени 1930 г. вполне обеспечивалось темпами коллективизации, достигнутыми в середине 1929 г.
В целом на здоровой основе развертывалась коллективизация с осени 1930 г. до лета 1931 г. Именно тогда в колхозы стали объединяться основные середняцкие массы. Этому способствовали благоприятные результаты колхозного производства в 1930 г., существенная помощь, оказанная колхозам со стороны государства (техникой, кредитом, налоговыми льготами и т. д. ), ставшая к этому времени очевидной бесперспективность единоличного хозяйства. На втором, решающем этапе сплошной коллективизации были найдены и широко применены на практике такие эффективные формы массового вовлечения крестьян в колхозы, как отчеты колхозов перед единоличниками, вербовочные бригады из «старых» колхозников, инициативные группы и т. д. С осени 1931 г. темп коллективизации резко замедлился, а затем произошел даже известный отлив из колхозов. На ходе коллективизации в то время сказались два обстоятельства: чрезвычайно высокие задания по хлебозаготовкам, непосильные в условиях недорода, и серьезные перегибы в обобществлении скота. В значительной мере с последствиями этих двух обстоятельств связаны и те трудности, которые возникали в период уборки урожая 1932 г. и хлебозаготовок. Об этом мы также не могли не рассказать в книге.
Один из важнейших аспектов книги - коллективизация и развитие сельскохозяйственного производства. Наиболее рациональные формы организации производства и распределения, внутрихозяйственной жизни вообще приходилось искать и практически проверять непосредственно в ходе сплошной коллективизации. В книге обстоятельно показывается, как передовое крестьянство, Советское государство, Коммунистическая партия на массовом опыте колхозов шаг за шагом решали эти сложнейшие проблемы.
Долгие годы в нашей литературе всячески обходился вопрос о падении производства хлеба к концу первой пятилетки, об истреблении скота и об ухудшении агротехники. Затем возник вопрос о так называемых издержках коллективизации. Опыт ряда социалистических стран показывает, что эти издержки отнюдь не неизбежны. Явилась необходимость разобраться в причинах этого явления. Мы пришли к выводу, что здесь сказалась целая совокупность причин как объективных, так и субъективных. Ни одну из них нельзя было игнорировать.


262
Коллективизация совершалась в обстановке самой ожесточенной классовой борьбы, упорного сопротивления кулачества. Это накладывало свой отпечаток на весь процесс, увеличивало объективные трудности, усугубляло отрицательные последствия допускавшихся ошибок и извращений, порождало свои особые, специфические осложнения и затруднения. Раскулачивание как метод насильственной экспроприации эксплуататорского класса в нашей стране было неизбежным. Исследование классовой борьбы в деревне на всех этапах подготовки и проведения коллективизации, исследование процесса ликвидации кулачества как класса также составляет неразрывную часть нашей книги.
Мне уже приходилось попутно упоминать об ошибках, перегибах и извращениях, допускавшихся на разных этапах коллективизации. Этот вопрос относился к числу наиболее острых и наиболее опасных для издания. Именно здесь лежат причины злоключений нашей книги и, в частности, ее повторного обсуждения.
Разумеется, ошибки ошибкам рознь. Есть ошибки, вызванные новизной и сложностью глубочайшего социально-экономического преобразования, недостаточной грамотностью и зрелостью отдельных работников. Есть перегибы, связанные с вполне понятным энтузиазмом, стремлением быстрее покончить с нищетой и эксплуатацией. Без такого энтузиазма, без такого стремления революционное преобразование немыслимо. Кто читал нашу книгу, тот знает, что эта сторона вопроса не игнорируется, что она учтена, исследована. Но были ошибки, перегибы и извращения иного рода, которых следовало избежать.
Существует точка зрения, согласно которой добровольное объединение крестьян в колхозы вообще невозможно. Это один из основных тезисов буржуазной историографии, утверждающей, что без насилия над крестьянами коллективизация никогда не совершались бы, что ленинский кооперативный план - утопия, а методы принуждения - единственная реальная сила коллективизации. Мы считаем своим научным и партийным долгом выступить против этой концепции.
Изучение конкретно-исторического материала позволяет со всей определенностью, на фактах показать и доказать, что эти извращения и перегибы не выражали сущность социалистического преобразования деревни и сельского хозяйства, что они не были неизбежны, что они были навязаны чрезмерным форсированием сложнейшего исторического процесса, касавшегося судеб миллионов людей. Но вот тут-то опять является наш критик. «Стойте! - говорит он, - больше мне с вами говорить не о чем. С одной стороны, вы пишете, что ускорение темпов преобразования сельского хозяйства стало необходимостью, а с другой стороны, утверждаете, что именно ускоренные темпы породили перегибы и извращения. Но где мера необходимого ускорения, где грань между необходимым и чрезмерным формированием, в чем критерий? Такой меры, такой грани, такого критерия нет. Здесь у вас неувязка, здесь не сходятся концы с концами. Ваша концепция внутренне противоречива и, следовательно, несостоятельна».
Это суждение нам приходилось слышать не однажды - в разных местах, на разных уровнях: в личных беседах и на различных обсуждениях, в коридорах и в кабинетах. Но это суждение ложно, ибо такой критерий, такая грань, такая мера, конечно же, имеются. Эта мера состоит в необходимости объединения крестьянских хозяйств на строго добровольных началах. Эта грань проходит там, где на смену добровольному объединению приходит насильственное. Этот критерий


263
был сформулирован Лениным и узаконен решениями VIII съезда партии: недопустимость насилия по отношению к бедняку и середняку. Чрезмерное - в указанном здесь смысле - форсирование было тем более пагубным, что процесс совершался впервые в истории, без достаточного опыта в организации новых форм хозяйства.
Не менее тяжелые последствия имело и форсирование в обобществлении средств производства, игнорирование низших форм производственного кооперирования и насаждение артелей и даже коммун там, где крестьяне к этому еще не были готовы. Вторым из основных источников извращений и перегибов коллективизации являлось проведение непосильных для колхозов хлебозаготовок в 1931-1932 гг. Этим подрывалась материальная заинтересованность колхозников в развитии общественного хозяйства, а молодые колхозы ставились в крайне трудное экономическое положение.
Ошибки и перегибы в коллективизации нанесли огромный ущерб сельскому хозяйству, колхозному строительству. Поэтому выяснение механизмов возникновения, действия и преодоления ошибок и перегибов в ходе коллективизации - задача, от которой исследователь отказаться не может, не имеет права.
Каково все же соотношение в показе так называемых отрицательных и положительных фактов в нашей книге? За последние два-три месяца этот вопрос перед нами ставили часто. И мы, понятное дело, готовы дать на него ответ. По формальному счету страниц это соотношение примерно равно - 1 : 20, максимум 1 : 15. Но дело не в формальном счете. В действительности есть единый исторический процесс, совокупность всех явлений, событий и фактов - и положительных, и отрицательных. Причем отделить первые от вторых невозможно, да и не нужно, поскольку преодоление отрицательных явлений составляет, что очевидно, положительное содержание процесса. Но нельзя показать преодоление ошибок, умалчивая об их возникновении, их причинах.
Заканчивая характеристику книги, я хочу вновь и вновь подчеркнуть, что ее центральной идеей - той идеей, которая проходит красной нитью от первой до последней страницы, - является идея жизненности ленинского кооперативного плана. Именно с этой точки зрения мы рассматривали все события сплошной коллективизации.
Несколько слов о ходе работы за два года, истекшие после обсуждения рукописи на Ученом совете. Очень напряженным и плодотворным был первый год, когда и была подготовлена книга в том виде, в каком вы ее видите. Нам весьма помогли замечания, сделанные при обсуждении рукописи на Ученом совете. В январе 1964 г. рукопись была сдана нами в издательство «Мысль», а в июле - окончательно отредактированная отправлена в набор. Должен сказать, что в издательстве мы встретились с весьма опытным и квалифицированным редакторским коллективом. Не знаю, выйдет ли книга в свет, но вряд ли мне представится другой случай, чтобы публично выразить глубокую признательность авторского коллектива издательскому редактору Л. Д. Петрову, который нам очень помог на заключительном этапе работы.
Я не располагаю временем для того, чтобы рассказывать о всех перипетиях второго года работы. Сообщу только, что в октябре-ноябре 1964 года первые 24 листа верстки читали по указанию директора Института Л. С. Гапоненко и Ю. А. Поляков. Ими были сделаны замечания, к которым мы отнеслись со всем вниманием и перередактировали некоторые формулировки в книге. Однако не


264
все их замечания были понятны и объяснимы. Была снята, например, характеристика событий коллективизации как «драматических», что точно отражает действительный характер этих событий. Были сняты слова Шолохова: «Надо бы хорошенько разобраться в этом месиве добра и зла». Мы не видели и не видим в них ничего неправильного, ничего не соответствующего принципам научности и партийности. Но мы реализовали и предложения этого рода, поскольку они не изменяли существа дела.
Были и такие замечания, с которыми мы не могли согласиться. Так, например, Л. С. Гапоненко и Ю. А. Поляков требовали снятия формулировки о том, что к началу коллективизации степень зрелости объективных предпосылок была еще недостаточной. Мы максимально смягчили эту формулировку, но сохраняли ее до последней стадии работы. Ее пришлось снять уже после подписания книги в печать.
На встречах у Л. С. Гапоненко присутствовали представители издательства. Совместно с ними оставшиеся 26 листов верстки были просмотрены с точки зрения замечаний, сделанных Л. С. Гапоненко и Ю. А. Поляковым по первым 24 листам. Но, увы, это было только начало. Вторая корректура вновь подверглась правке. Еще большую правку претерпела третья корректура, которая и представлена на обсуждение Ученого совета. Новые претензии, которые были предъявлены нам, в конечном счете состояли в том, чтобы мы сняли практически весь материал о недостатках, ошибках и трудностях процесса коллективизации.
(С места: Кем были сняты? ) Ответ Данилова: цензором.
Мы не откажемся и от новых исправлений, если они будут содействовать более объективному, более точному освещению исторического процесса. Мы готовы вновь обсуждать проблемы коллективизации и текст написанной нами книги. Мы даже думаем, что нам придется это делать не раз и после выхода книги, если только она, конечно, выйдет. Ведь над этими проблемами мы работаем.
Исследование истории коллективизации - задача огромная по масштабам и объему и чрезвычайно сложная по составу и сложности научных проблем, подлежащих разрешению. Насколько мы справились с этой задачей, насколько полно и правдиво мы отобразили события, пусть судят читавшие эту книгу.
М. П. Ким
В числе рецензентов, которые должны выступить сегодня, значится т. Абрамов. Разрешите предоставить ему слово.
Б. А. Абрамов (Кафедра истории КПСС - МГУ).
Повторять содержание книги нет никакой необходимости, потому что т. Данилов изложил основное содержание работы, и оно достаточно ясно из того, что здесь было сказано. Поэтому я не буду говорить подробно о содержании. Знакомство с работой позволяет сделать ряд выводов о том, что в работе положительно и какие имеются недостатки.
Работа «Коллективизация сельского хозяйства в СССР» представляет серьезный научный труд, написанный на основе глубокого изучения коллективизации сельского хозяйства. Причем это первая такая работа, которая в обобщенном виде охватывает все наиболее серьезные стороны этого сложного и противоречивого процесса коллективизации. Это - первое, что можно отметить. Работа написана на основе глубокого изучения всех важнейших решений партии, Советского государства по вопросам социалистического преобразования деревни. Эти решения получили конкретное раскрытие на большом фактиче¬


265
ском материале, взятом по всем районам страны, по всем республикам, областям и краям, так что фактический материал чрезвычайно большой. Поэтому выводы и обобщения, которые имеются в работе, базируются не на каких-то отдельных случайных фактах, взятых в той или иной организации, а на анализе огромного количества фактов, причем фактов, которые отражают коренные, главные проблемы колхозного строительства того времени.
Исходя из этих фактов и анализа действительности, авторы убедительно доказывают необходимость коллективизации сельского хозяйства, показывают закономерности развития коллективизации и особенности колхозного строительства, а также трудности, с которыми сталкивались и партия в целом, и отдельные партийные организации. Положительным является и то, что авторы не уходят от сложных и острых вопросов, а число таких вопросов очень большое. Это действительно очень сложный и противоречивый процесс. Он порожден самой действительностью, обстановкой, в которой находилась страна. Имеются в виду и единоличники, и капиталистическое окружение, и огромная отсталость страны, и в особенности отсталость сельского хозяйства. Так что все это, вместе взятое, - острота классовой борьбы, борьба внутрипартийная - породило чрезвычайно острую обстановку. Автор не уходит от этих вопросов, а старается их объяснить, раскрыть. Другое дело, что можно с какими-то фактами соглашаться или не соглашаться, но это положительная сторона дела.
В работе, наконец, выявлена и раскрыта очень хорошо роль партии, как организатора и руководителя колхозного движения. Но авторы не ограничиваются тем, что раскрывают роль партии, показывают ее деятельность, но в то же время (и это отличает их работу от ряда других работ) показывают и роль масс в социалистическом преобразовании сельского хозяйства, роль крестьянских масс, роль рабочего класса. Так что на всех этапах коллективизация, включая 1932 год, показана очень хорошо. Все это, вместе взятое, дает основания считать, что работа, конечно, заслуживает хорошей оценки.
Есть ли в данной работе недостатки? Было бы странно думать, что можно написать такую работу, в которой бы не было тех или других недостатков. Поэтому все замечания, которые у меня имеются, для того, чтобы не занимать время, у меня его просто нет (я предупреждал, что обязательно должен уйти, потому что иначе опоздаю на самолет), я не имею возможности раскрывать подробно. Я их сообщу авторам в рабочем порядке.
Здесь имеется ряд вопросов частичного характера. Вот, к примеру, можно взять период трудностей хлебозаготовок конца 1927 и начала 1928 гг. Это хорошо показано, но мне кажется, что там есть такие утверждения, которые требуют все же еще раз подумать. Там говорится так: трудности хлебозаготовок вызвали необходимость выезда членов Политбюро на места. Берется главным образом Сталин и его пребывание в Сибири и показывается, что под воздействием Сталина очень резко было усилено привлечение прокуроров, судей и т. д. к ответственности за то, что они слабо ведут борьбу с кулачеством. Показано, что эта мера не оправданна. Я не берусь судить, насколько она оправданна или нет, но дело не в этом. Вопрос стоял практически так: на 1 января 1928 года в стране, когда развернулась индустриализация, заготовили лишь 300 млн пудов хлеба. Ясно, что создалось чрезвычайное положение, не менее направленное, чем было в 1918 году, когда Ленин призывал рабочий класс подняться на решительный бой с кулачеством. Кулачество, воспользовавшись целым рядом обстоятельств,


266
организовало очень сильный саботаж. Естественно, что его поведение повлияло на крестьянина-середняка и очень сильно, и обстановка была такая: либо мы этот хлеб любой ценой должны взять, либо страна окажется перед голодом. Другого выхода не было. Судебно-прокурорское звено не вело борьбу с кулачеством на этом фронте или вело очень мало. Надо было действительно повернуть, и повернуть круто. Надо было любой ценой разбить кулачество, потому что вопрос о хлебе встал вновь, как он стоял в 1918 г. Опасность была не меньшая, и здесь надо было действительно круто поворачивать. Любой, кто стоял во главе государства и партии, видел обстановку в стране, должен был бы эту меру проводить решительно в том смысле, что нельзя было допустить срыва хлебозаготовок. Хлеб надо было взять во что бы то ни стало.
Интересно, уже с апреля месяца опять начинается спад хлебозаготовок. Многие партийные организации в своих информациях указывают, что стоило усилить эту борьбу, как хлеб был взят. И причина трудностей была в том, что они сами опять ослабили борьбу с кулаками.
Второй вопрос - вопрос о темпах - здесь поднимался. Вопрос этот, конечно, большой и сложный. В какой мере они должны были быть ускорены, в какой мере это ускорение было необходимо и реально и в какой мере это было чрезмерно. По этому вопросу авторы изложили свою точку зрения. И по-видимому, этот вопрос еще нужно дальше продумывать. Но ясно совершенно, что такие темпы не вызывались необходимостью. Этот вопрос будет и дальше привлекать к себе внимание.
Или такой вопрос, как перегибы. Я бы хотел поставить вопрос: когда началась борьба? Здесь, мне кажется, вопрос не до конца ясен. У авторов в книге говорится, что борьба с перегибами начинается в феврале месяце. Но почему? В доказательство приводится одно постановление, которое было принято после совещания работников национальных районов. Постановление это было принято 20 января. Но если постановление было принято 20 января, то для того чтобы оно пришло на места, в национальные районы, потребовалось бы 3-4 дня. Перевод на национальные языки потребовал еще от 7 до 12 дней. Реально это постановление могло начать проводиться в жизнь только в марте. Если брать февральское постановление как исходное и считать, что с него началась борьба с перегибами, тогда не ясно, почему именно взят февраль, а не январь, тем более что это было общесоюзное постановление, а здесь по национальным районам.
И еще один момент: если брать постановления по отдельным организациям, можно найти их и в декабре, когда партийные организации принимали такие постановления. Так что, если брать постановление, которое было в феврале, оно затрагивало национальные районы. Причем никаких переворотов и изменений по всей стране оно не совершило. Партийные организации других районов, особенно зерновых, совершенно его не применяли. Так что, видимо, здесь это дело не так просто. Я думаю, что если брать реально по результатам, нужно считать, что борьба начинается с марта, а не с февраля.
Я бы мог привести целый ряд других доказательств этого, но не буду развивать эту мысль. У меня есть еще целый ряд замечаний, но они носят частный характер. Есть еще одно положение, я на нем, пожалуй, остановлюсь, - это следующий вопрос. В работе говорится, что «расчеты Сталина создали основные трудности в колхозном движении», но этот тезис не доказан. Выдвинули этот


267
тезис, но доказательств этому нет. По-видимому, здесь надо тогда как-то посмотреть.
(С места: Какой тезис?)
Это страница 422. Там выдвинуто такое положение, что «просчеты Сталина являлись основными трудностями колхозного строительства в целом». Там это положение выдвинуто, но не доказано.
(В. П. Данилов: Это выдержка из пономаревского учебника. )
(С места: Вы с учебником не спорите?)
Разве против этого учебника нельзя спорить? В этом учебнике немало ошибок и извращений, если вы хотите. Я могу привести пример того, как этот учебник искажает целый ряд положений. Так что этот учебник не святыня.
Дальше у меня мелкие замечания, которые не влияют ни в какой мере. Эти мелкие замечания ни в какой мере не снижают оценки этой работы, того, что эта работа хороша и вполне заслуживает самого пристального внимания.
Председатель
Слово предоставляется М. В. Селунской (МГУ).
М. В. Селунская
Во-первых, мне хочется сказать о месте обсуждаемой работы в советской историографии по коллективизации. Наша литература последних лет отражает, как мне кажется, здоровый процесс углубления наших знаний по истории коллективизации. На основе выявления новых источников, на основе научного анализа тех документов, которые в предшествующий период развития нашей историографии абсолютизировались и предвзято истолковывались, на основе вовлечения в научный оборот более полных, систематизированных и, - что очень важно, - сопоставимых по периодам данных, советские историки в последние 12 лет внесли серьезные коррективы в ту концепцию истории коллективизации, которая у нас окончательно утвердилась с выходом в свет «Краткого курса» и изменение которой в течение ряда лет считалось невозможным.
Я считаю, что в последние годы идет здоровый процесс исследования фактов. И в этой исследовательской работе, которая послужила основой для отказа от лакировки и идеализации, одно из первых мест принадлежит авторам рецензируемой работы, т. т. Данилову, Богденко, Ивницкому и Зеленину. Как мне кажется, я говорю об этом с полным основанием. Эти авторы действительно внесли серьезный вклад в разработку вопросов коллективизации. Можно назвать и Абрамова, и Трапезникова. Я думаю, что круг людей этим и ограничивается, - плюс к этому ряд авторов, которые работали по истории коллективизации в национальных республиках.
Если оценивать в целом эту работу, то надо сказать, что она является итогом большой, углубленной, многолетней работы целого коллектива, что очень важно. В отличие от товарищей, которые работают в одиночку, если коллектив долго работал, естественно, что итоги их работы в некоторых вопросах серьезно отличаются, потому что все-таки работа коллектива всегда более эффективна. И что также важно, эта работа интегрирует достижения советских историков в изучении процесса коллективизации во всей его многогранности. Это первая работа в стране, которая охватывает в целом процесс коллективизации не только в вертикальном разрезе, по большим хронологическим периодам, но и в очень широком горизонтальном разрезе по всей стране, показывая специфику. И поэтому очень важно, чтобы эта книга увидела свет. Я думаю, очень важно отметить, что


268
книга не только подводит итоги изучению проблемы коллективизации на новом уровне развития знаний, но по-новому ставит целый ряд вопросов, целый ряд проблем и тем самым открывает как бы новый этап в изучении процесса социалистического преобразования деревни. На этом я хочу остановиться.
Нельзя же смотреть на эту книгу с точки зрения того, что все изучено, все устоялось, выводы должны быть абсолютными, никаких научных споров не может быть. Авторы в очень серьезном исследовании, в самом процессе изучения работы тоже могут ошибаться и могут иметь какие-то свои точки зрения, с которыми можно не соглашаться, можно спорить. И я думаю, что в этом ценность работы, что путем исследования подходят к новым вопросам, которые требуют еще дополнительного исследования и тем самым дают толчок в историографии. Это и надо ценить.
Что конкретно нового в советскую историографию вносит эта книга, мимо чего мы не можем проходить и что мы должны обязательно подчеркнуть? Во- первых, это обстоятельное рассмотрение вопросов материально-технических и социально-экономических предпосылок коллективизации. Это один из тех основных вопросов, по которым авторы подвергаются критике. С моей точки зрения, вот эти вопросы, вопросы о предпосылках коллективизации, рассматриваются авторами по существу не только в первых трех главах книги, но на всем протяжении прослеживается процесс динамического нарастания экономических и социальных факторов, содействующих развитию колхозного движения, Правда, что они, рассматривая вопрос о предпосылках в широком плане, делают вывод о том, что материально-техническая база, кадры, степень кооперированности крестьянства и культурная революция к началу сплошной, массовой коллективизации - степень зрелости этих предпосылок была недостаточной. Авторы констатируют на основе итогов исследования этот факт. И если против этого возражать, то надо дать аргументацию такую же убедительную, какую дают тезисы и выводы.
Что мы можем противопоставить этим выводам? Я думаю, что нам только могут помочь сами авторы, которые показывают динамическое нарастание факторов в ходе коллективизации. Процесс не остановился, идет создание, но социально-экономическая реконструкция опережает техническую реконструкцию. В этом своеобразие, в этом специфика, но возражать против этого вывода очень трудно. Во всяком случае, у меня нет аргументов, которые я могла бы противопоставить тем убедительным выводам, которые делают авторы. Я спорила с ними и буду спорить по другим вопросам, но в данном случае следует с этим согласиться, с моей точки зрения.
Я хочу подчеркнуть, что большим плюсом рецензируемой работы по рассмотрению предпосылок коллективизации является то, что убедительно, на основе анализа состояния экономики и производительных сил крестьянского хозяйства, на основе анализа классовой борьбы показана глубокая заинтересованность самого трудящегося крестьянства в социалистическом укрупнении сельскохозяйственного производства.
До сих пор в нашей литературе при рассмотрении вопроса о предпосылках коллективизации уделялось максимальное внимание вопросам материально- технического снабжения, созданию кадров и другим вопросам, но с точки зрения внутренней заинтересованности, психологической, социальной, экономической заинтересованности самого крестьянства в социалистических путях укрепле¬


269
ния хозяйства было сделано очень мало. И мне думается, что большой заслугой авторского коллектива является именно то, что они сумели подойти к вопросам коллективизации с позиций самого крестьянства - как он ее воспринимал - и показать, что крестьянин заинтересован в этом социалистическом укрупнении, что он может на это пойти добровольно и пришел добровольно.
Замечательны страницы, которые показывают, как в период между XV парт- съездом и серединой 1929 года крестьянин добровольно остается в колхозе, и это намного опережает те темпы, которые были предусмотрены XV партийным съездом по коллективизации. Напор снизу опережает все наметки планирующих органов. Крестьянин добровольно идет в колхоз, напор очень большой. Это очень хорошо, это новые страницы в нашей коллективизации, читается это с большим интересом. Тоже можно сказать и о периоде осени 1930-1931 гг., когда с большим энтузиазмом, даже после тех левацких искривлений, которые пережило крестьянство, крестьянин идет в колхозы. Это очень большая заслуга авторов.
И мне, как человеку, который больше занимается историей с точки зрения пропаганды, донесения до студенческой аудитории всех этих вопросов, представляется, что это большое подспорье. Я впервые увидела эту литературу. Я получила большую помощь именно в этом. Это особенно важно с точки зрения буржуазной историографии, которая доказывает, что коллективизация несовместима с крестьянскими интересами. Это является очень большим сдвигом, и мы должны это подчеркнуть.
Несомненно большой шаг вперед сделали авторы в рассмотрении вопроса, как постепенно складывалась и развивалась система взаимоотношений социалистического государства и колхозов. Это было совершенно белое пятно в историографии коллективизации до этой монографии. Если в прежней литературе этот вопрос рассматривался главным образом с точки зрения материально- технического снабжения, то здесь центральное место уделено применению в практике колхозного строительства ленинского принципа материальной заинтересованности крестьянства. Этот момент очень важен. Мы очень много декларируем принцип материальной заинтересованности, говорим о том, что Ленин ставил этот принцип, но, когда дело идет о том, чтобы показать, как этот принцип реализуется, мы здесь очень мало говорили. Мы больше показываем, как этот принцип нарушается. И, кстати говоря, история нам для этого дает большой фактический материал. Авторскому коллективу удалось показать, как государство использовало этот принцип материальной заинтересованности и в то же время, как этот принцип нарушался.
Все мы критикуем авторов за то, что в некоторых моментах есть определенное нарушение меры в показе этих трудностей, и мы здесь больше исходим из желаемого, - нам бы хотелось, чтобы этих трудностей было меньше, чтобы теневых сторон было меньше. Но в то же время у авторов в этом отношении научно- исследовательский подход. Они показывают, как было дело. И, когда можно показать и есть материал для показа, как государство эту материальную заинтересованность осуществляло, - они это дают полной мерой, так сказать, черпают. И мы у них также черпаем.
Мне хотелось отметить, что именно в этой книге дается полная статистическая картина финансовых взаимоотношений государства и колхозов, прослеживаются изменения в источниках финансирования, в размерах и формах


270
налогообложения; впервые в научный оборот водятся данные, извлеченные из архивных фондов Государственного банка и Министерства финансов. Впервые рассматривается столь полно и последовательно правовая сторона процесса складывания колхозной системы и т. д. Т. е. опять-таки авторы дают такую сводку по этому вопросу, к которой можно и нужно обращаться. И очень важно, чтобы в литературе это было освещено.
Я хочу упомянуть еще об одном достоинстве книги. Это то, что в ней процесс развития коллективизации со всеми его подъемами и спадами рассмотрен в органической связи с состоянием всех остальных отраслей сельскохозяйственного производства. Очень интересные статистические данные приведены в книге, которые весьма полно характеризуют состояние как единоличного, так и колхозного секторов производства, причем с градацией по шести периодам, что делает эти данные особенно ценными. К ним, опять-таки, можно прибегать, как к справочному пособию. И наконец, большим достоинством работы является раскрытие объективных и субъективных трудностей коллективизации в нашей стране.
В литературе последних лет немало было декларирования вопроса о трудностях. Но часто мы встречали в литературе, что эти трудности освещались без достаточного документального обоснования, - и это раздражало, я бы сказала. Читаешь тот же учебник по истории партии (правда, в учебнике аргументацию трудно развернуть), чувствуется, что за аргументацией нет базы, и это вызывает определенное недовольство. Я очень хочу отметить, что в этой работе ничего не декларируется, а показывается действительное соотношение трудностей коллективизации, субъективных и объективных. Здесь можно спорить, и я, видимо, буду спорить, но я должна довести до сведения Ученого совета, что мои взаимоотношения с творческим коллективом носят характер творческого спора. Тов. Ивницкий критиковал меня в печати за отдельные положения моего спецкурса. Я к этому отнеслась очень лояльно, потому что понимаю, что он меня правильно критиковал. Я не дала определенных источников, которые они ввели в оборот. Взаимная критика. И мне хочется теперь сказать, что авторский коллектив производит впечатление настоящих научных работников, с достаточной мерой понимания того, что они не все говорят, что истина в последней инстанции, что возможно и должно быть еще изучено, т. е. приятно иметь дело с людьми, которые по-научному подходят к проблеме. Это очень хочется мне отметить для того, чтобы было правильно понято мое сегодняшнее выступление.
По вопросу об ошибках я хочу сказать, что здесь мы видим отход от своеобразной идеализации нашего исторического опыта в этой области. Реальные трудности, просчеты и ошибки, которые имели место и были связаны, во-первых, с исторической спецификой и социально-экономическими условиями, хорошо показаны в книге. И, во-вторых, они усугублялись волюнтаризмом в политике и субъективистскими ошибками, которые были связаны со складывавшимся в те годы культом личности Сталина.
Жаль, что Борис Алексеевич ушел, мне бы хотелось с ним поговорить - как я восприняла то, что я читала? Я читала очень внимательно то, что здесь на первый план поставлены трудности исторического и социально-экономического порядка. И вот вся эта фундаментальная база раскрытия предпосылок, степень зрелости этого и есть показ этих трудностей объективных, а субъективистские ошибки усугубляли эти трудности, - я думаю, что это правильный подход.


271
Но тут есть другое дело. Может быть, та формула, которая сегодня здесь была приведена, требует того, чтобы привести в соответствие... но как-то заставить подходить - против нее возражать нельзя. В книге подробно показан процесс зарождения и развития левацких тенденций в руководстве колхозным движением. Кстати, это, казалось бы, форсирование сверху не выдумано авторами и не ими введено в оборот. Это как-то было принято в исторической науке, и заслугой авторов можно считать то, что они дали базу, солидную базу, на основе которой показали, как эти левацкие тенденции зарождались, в том числе левацкие тенденции и сверху.
Очень интересно они дают сопоставление плана коллективизации за 1928- 1930 гг., анализ вносимых предложений по рассмотрению и изменению темпов коллективизации, которые вносились руководящими органами на местах, - они все это свели вместе и вместе проанализировали. В литературе мы имеем отдельные выступления. Скажем, Борис Алексеевич Абрамов, анализируя материалы комиссии ЦК для многотомной истории, сводит вместе все материалы, привлекая и материалы Наркомзема, и очень убедительно показывает, когда были внесены изменения. Причем авторы показали на основе достоверных источников и личное влияние Сталина, и необходимость преодоления взглядов, имевших место в нашей литературе, причины их столь широкого распространения. Это очень важно. Нельзя же настолько преувеличивать роль Сталина во всем, чтобы все сводить только к нему: он виной всему и вся. Мне думается, что авторы не стоят как раз на этой позиции, и если есть еще некоторые редакционные погрешности, которые могут создать видимость такого подхода, надо их устранить.
Я скажу больше: мне думается, что все-таки роль Сталина в коллективизации очень противоречива, и я думаю, что мы должны сказать и о том положительном, что он сделал. Нельзя говорить, что все, что Сталин в те годы делал, является только отрицательным. Другое дело, что, зная весь последующий ход истории, мы Сталину многое не можем простить и полная реабилитация его невозможна. Все понимают, что по-прежнему к Сталину мы относиться не сможем, но показать здесь его противоречивую роль нужно. И не вина авторов, если они эту первую сторону сняли. Мы знаем, как рецензировали в эти годы работы и как малейшее упоминание чего-то положительного о Сталине снималось. И та же цензура теперь требует восстановления того, что тогда снималось.
В книге показана вся глубина опасности, которая возникла в деревне в связи с левацкими перегибами как в области политической, так и в области экономической. Вредные последствия их сказывались на всем протяжении коллективизации. Издержки того периода усугубили трудности создания колхозов. Авторы гневно осуждают эти просчеты и подробно излагают их с целью, чтобы они никогда не повторялись, чтобы этот горький опыт послужил уроком для будущего.
И здесь я хочу остановиться на этой взволнованности и на этой позиции авторов. Они пишут об этих перегибах и издержках не для того, чтобы удивляться этому, - вот как Сталин ошибался и т. д. А их позиция - это партийная позиция. Они эти перегибы с болью осуждают, но они не могут их скрыть и затушевать. Эти издержки были, и люди эти документы изучали. Как же они могут об этом не говорить! И говорят взволнованно, говорят с той целью, чтобы это никогда не повторилось. И этот вывод важен не только для нас, но и для зарубежного читателя. Коллектив авторов убедительно доказывает, что это не такая фатальная


272
неизбежность, что это просчеты, которых могло бы не быть. Это очень важный вывод. И нам нельзя очень узко смотреть на эти выводы, а надо на них смотреть широко. И я это полностью принимаю.
Показан процесс преодоления ошибок. И правильно здесь т. Данилов говорил, что сам процесс преодоления ошибок есть позитивная работа партии. Мне хочется сказать, что как раз роль партии в руководстве процессом коллективизации показывается, как творческая роль. Ошибались мы и преодолевали эти ошибки, и боролись с энтузиазмом против них, и, обнаружив нарушение ленинских принципов, активно мобилизовали всю партию на преодоление этого.
Я, как историк партии, в данном случае понимаю, что авторы именно в этом плане, правильном плане показывали эту роль партии.
Впервые в литературе освещается вопрос о преодолении недооценки личного подсобного хозяйства колхозников как в период зимы 1930 года, так и в 1931-1932 гг., что отчасти связано с ошибочной установкой перерастания в короткий срок артелей в коммуну, как высшую форму колхозов. Нужно сказать, что за последние годы в советской историографии была попытка представить дело так, что якобы перевод коммун на уставы артелей, который практиковался в 1930 году, был порождением волюнтаризма Сталина, что надо оставлять коммуны, ибо они были лучше артелей и т. д. Эта позиция под собой не имела базы, и авторы здесь убедительно показывают, что был обратный процесс, тенденция сократить подсобные хозяйства, ущемить подсобные хозяйства с таким обоснованием, что все равно артели должны перерастать в коммуны. Это неправильное ущемление, и это имеет довольно актуальное звучание.
Я делаю, товарищи, вывод, что книга по существу нужна, со всеми перечисленными мною достоинствами, нужна не только историкам-специалистам, не только студентам, изучающим отечественную историю, не только пропагандистам истории партии, но и широкому читателю, всем, кто проявляет все больший интерес к вопросам исторического процесса в нашей стране.
Книга сейчас очень нужна потому, что мы в нашей печати, даже в таком популярном учебнике, который миллионами разошелся среди читателей, одним махом сказали, что коллективизация была проведена с большим нажимом и вина в этом руководства и Сталина. Сказали, ничего не раскрывая по существу. Мы опубликовали много документов даже в широко читаемых журналах, в частности, документов комиссии Политбюро ЦК по коллективизации, опубликовали много историографических работ, в которых говорили о нажиме и т. д., об ошибках, но это все недостаточно аргументировано и объяснено. И сейчас читатель недоумевает, хватает на веру, что идет с Запада, такую трактовку ряда вопросов по истории коллективизации, которая дается в буржуазной литературе. Она среди студенчества, в частности студенчества Московского университета, получает очень широкое распространение. У нас нет работ, к которым мы студентов можем отослать и показать - вот как было в действительности, потому что там преподносятся факты и фактики и на основе их делается определенный вывод. А мы из ложной боязни своим раскрытием вопроса дать в руки буржуазной историографии новый материал по существу даем монопольное право на толкование ряда сложных процессов коллективизации как раз этой буржуазной историографии. По сути дела мы поступаем неосмотрительно. В данном случае нам нужно не бояться сложных и трудных вопросов, а их объяснять. Мне думается, что данная работа как раз и объясняет. Во всяком случае, я в ней на¬


273
шла много такого, что мне помогает воевать против того ложного, что иногда несет студенческая аудитория по этому вопросу. Вот почему я считаю, что книга должна быть опубликована и увидеть свет.
Я уже сказала о том, что по ряду вопросов мы спорили с авторами и спорим, так как есть определенное несогласие.
Я думаю, что главным образом сегодня нужно говорить о вопросах концепции, - не о конкретных несогласиях по цифровому материалу или по вопросам фактического порядка, частным выводам, а по вопросам концепции, потому что книга подводит итоги пересмотра прежней концепции в ряде принципиальных вопросов, ставит по-новому эти вопросы. Эти вопросы т. Данилов здесь перечислил. Это вопросы о предпосылках коллективизации, о соотношении темпов социально-экономической и технической реконструкции в деревне, о темпах поворота середняцких масс в деревне, об оценке исторического значения ноябрьского Пленума 1929 года и январско-февральских решений 1930 года и т. д., и т. д. Не со всеми выводами авторов я могу согласиться, но нужно сказать, что в процессе доработки авторы очень учитывают и правильно учитывают те спорные вопросы, которые критикуются. И мне очень нравится этот научный подход, когда авторы не считают свое мнение абсолютным и раз и навсегда данным, что мы, к сожалению, встречаем среди историков.
Мне кажется, что главным вопросом нашей концепции в истории коллективизации является соотношение ленинского кооперативного плана, который составил теоретическую основу коллективизации, и практики его осуществления. Надо сказать, что в ряде мест работы, - особенно в последней главе, в XII главе, где делались выводы, - в ряде вопросов явно прослеживается тенденция, что коллективизация в стране осуществлялась с принципиальными нарушениями ленинского кооперативного плана, т. е. по существу отходила от ленинского кооперативного плана. А во введении цитируется положение Программы, что коллективизация была проведена на основе ленинского кооперативного плана, в котором извечный крестьянский вопрос нашел свое подлинное разрешение. Здесь дело в том, как трактовать ленинский кооперативный план, как к нему подходить. А мне думается, что один из вопросов, к которому подводит нас данное исследование, состоит в том, что ленинский кооперативный план еще надо изучать, что мы его по-разному воспринимаем и трактуем.
Скажем, такой вопрос: предусматривал или не предусматривал ленинский кооперативный план мануфактурный период развития колхозов? Согласно концепции авторов получается, что ленинский кооперативный план предусматривал коллективизацию только на основе уже созданной совершенной материально-технической базы. А я лично по-другому представляю себе, - что ленинский кооперативный план предусматривал мануфактурный период развития коллективных хозяйств на основе простого сложения крестьянского инвентаря. Мы говорим, что ленинский кооперативный план формулирует основные принципы, которые годны и для стран с высокоразвитым капитализмом в сельском хозяйстве, с высокоразвитой его технической базой, и для стран, которые только что вышли из феодального строя и только делают первые свои шаги в развитии сельского хозяйства. Этот план действительно предусматривает мануфактурный период, и как же понимать ленинское отношение к колхозам, которые создавались в его годы, его огромный энтузиазм в поддержку этих колхозов. И естественно, что задача состоит в следующем: когда мы создадим


274
материальный фонд в сельском хозяйстве, который даст возможность повести за собой сельское хозяйство.
(В. П. Данилов: Об этом мы говорим).
Мы можем говорить. Ученый совет - место для полемики, а не для административных решений, как я понимаю. Вопрос стоит о том, что этот фонд надо создать. Ленин, между прочим, прямо говорил о том, как мыслит себе этот фонд. Он говорил о 100 тысячах тракторов, он говорил о плане ГОЭЛРО и т. д. Я не буду входить в подробности специфической полемики, когда часть специалистов начинают спорить. Это не для всей аудитории интересно. Это один вопрос.
Или проблема кооперирования крестьянской массы. Конечно, Ленин ставил задачей поголовное кооперирование, но мы нигде не прочтем, что он в это понятие вкладывает и колхозы. Я по крайней мере не видела, что у Ленина было так, что каждое крестьянское хозяйство надо обязательно провести через все звенья кооперации. То, что после 1930 года была неправильная политика в отношении форм кооперации, - это правильно. Но тут возникает вопрос, а надо ли систематизировать ленинское положение и представлять дело таким образом, что если мы начали при 50 % охвата простыми формами, то этим самым мы нарушили кооперативный план. Тут можно иметь различные точки зрения, но надо продолжать исследовать вопрос левацких искривлений. Данилов поставил вопрос о мере одного из принципов добровольности, где нарушается этот принцип. Мы не можем оправдывать все нарушения добровольности в отношении трудового крестьянства. С другой стороны, вопрос состоит в том, имели ли мы право форсировать с учетом наличия материально-технической базы. Вот проблема: имели ли право? В какой мере это был волюнтаризм и в какой мере это требовалось самой жизнью. Тов. Абрамов говорил, что положение было очень тяжелое и вопрос о количестве товарного хлеба, которое дает сельское хозяйство, был вопросом жизни и смерти.
Мне думается, что дальше должен исследоваться вопрос об органической взаимосвязи двух процессов: коллективизации и индустриализации. До сих пор я по этому вопросу имела один раз выступление. До сих пор мы как работаем? Вопрос индустриализации изучается одной группой ученых, вопрос коллективизации - другой. И тут у нас стоит стена, на которую мы наталкиваемся. Видимо, это два взаимосвязанных процесса требуют, чтобы их изучали в органической связи, потому что здесь очень много вопросов возникает: проблема капиталовложений, ускоренного роста сельскохозяйственного машиностроения, целый ряд вопросов... оправданность самих темпов индустриализации. Если мы говорим о том, чтобы темпы индустриализации были оправданны, то этим самым мы так или иначе ведем за собой вопрос об обеспечении их товарным хлебом. В какой мере здесь был фактор вынужденности, и в какой мере это был волюнтаризм, который проявился не только в сельском хозяйстве, но и в темпах развития промышленности. Отдельно и абстрагированно эти вопросы рассматривать нельзя.
Второй вопрос - исследование данного коллектива авторов подводит к тому, что надо продолжать его изучение. Можно было бы говорить о ряде других положений, скажем, в оценке январско-февральских решений или декабрьского решения. Тут очень важно найти правильную меру оценки, ибо борьба с левацкими перегибами была возвращением на позиции январско-февральских решений. И в данном случае оценка этих решений важна с точки зрения того,


275
на какие позиции было возвращение и насколько правильны темпы, взятые январско-февральскими решениями. Здесь также вопрос, который до конца еще не изучен в силу причин, о которых я говорила.
Все, что сказано мною и что сказано было т. Абрамовым, говорит о том, что поставленные вопросы ни в коей мере не снимают общего положительного вывода, что рукопись не просто интегрирует то, что было сделано до них. Они на новом уровне наших знаний дают обобщенное решение вопросов - решение, в котором очень нуждается общественность. Это очень важно. И они в то же время ставят читателя историка, научного работника перед рядом новых вопросов, которые нужно исследовать. В этом и есть поступательное развитие нашей исторической науки. И именно потому, что книга действительно является результатом подлинно научного решения и написана авторами с партийных позиций, ее нужно обязательно опубликовать.
Д. А. Коваленко
У меня не будет такого длительного выступления, как у наших уважаемых первых двух ораторов. Они являются специалистами в этом вопросе, и разбор книги они сделали вполне квалифицированно. Я думаю, что мы можем им быть только благодарными за это. Я вижу свою задачу не только в том, чтобы говорить о положительных сторонах этой книги. Я считаю, что этой работе нужна критика. Кстати сказать, наши журналы выступают по поводу наших книг не очень оперативно.
Меня покорила эта книга с первой главы до последней своим научным подходом к освещению такого сложного, противоречивого, но очень важного периода в истории нашей Родины. И такой важный процесс, как изучение истории коллективизации в Советском Союзе, до сих пор у нас будут познавать по «Краткому курсу», по последнему изданию Истории партии и по различным республиканским изданиям. Но все это так разбросано и так не аргументировано изложено, что было трудно определить, чем объяснялся такой подход ЦК, который выразился в постановлении от 5 января 1930 года. Данилов и его группа впервые обоснованно показали в первой главе доколхозную деревню. И когда мы читаем эту книгу, то приходим к выводу, что руководство государственное и партийное базировалось на глубоком знании того состояния деревни, которое было в начале массовой коллективизации. Уже за это мы должны благодарить авторов этой книги, которая стоит на уровне современных достижений, на уровне достижений нашей исторической науки. Я считаю, что эта книга заслуживает всяческого одобрения и скорейшего выпуска.
У меня есть целый список положительных сторон, но поскольку они были охарактеризованы, я хочу сказать о слабых сторонах этой книги. Я не думаю, что мы должны помогать цензуре. Дело в том, что цензура не считается ни с какими данными науки. (Смех в зале.) Мы в своем кругу можем это сказать. Я думаю, что то, что есть целый ряд неправильных оценок, связано главным образом с тем, что иначе нельзя было писать. Но я думаю, что помимо этого надо сказать о том, что надо преодолеть и эти трудности. Надо убедить нашу цензуру. Там сидят определенные товарищи, которые при определенной работе с ними, политической и воспитательной, смогут разобраться в этих трудностях (смех в зале) прежде всего. Скажем, в оценке трудностей коллективизации обращается внимание авторами на то, что наряду с объективными трудностями, связанными с грандиозностью задачи, с тем, что шла речь о создании новых форм хозяйства,


276
которые затрагивали многомиллионные массы нашей страны, были и трудности субъективные, связанные, в частности, с культом личности Сталина.
Я думаю, что на тот период, когда товарищи писали, они взяли под обстрел идеализацию тезиса о том, что Сталин был «творцом колхозного строя», и они с этой задачей очень хорошо справились. Но куда же девались трудности борьбы с троцкистами и правыми уклонистами, с этими отклонениями от генеральной линии партии? Я бы не сказал, что они этого вопроса не касаются. Они дали очень важный тезис, сформулировали его, но надо сказать, что троцкисты остались позади, поскольку партия больше не касалась этого вопроса. XIV съезд был до начала массовой коллективизации, и борьба с троцкистскими взглядами на крестьянство отошла в этой книге на задний план. Что касается правооппортунистических уклонов от генеральной линии, я должен сказать прямо, что авторы критикуют правый уклон, критикуют Бухарина, Рыкова, Томского. В частности, на 92- и 93-й страницах критикуют противопоставление торговых форм кооперирования производственному кооперированию. Но здесь их положение очень тяжелое. Бухарин после XVI съезда не выступал; произведения Бухарина цензура не разрешает цитировать. Что же делают наши авторы? Они цитируют его по выступлениям делегатов на XVI партийной конференции. Я думаю, что все-таки это нужно делать по первоисточникам. А если цензура не разрешает, давайте не будем этим заниматься.
Но разрешите спросить, как же мы покажем ту правду, к которой нас призывает ЦК? Я был в Киеве на совещании историков. Тов. Шелест, когда принимал нас, говорил, что «мы обеспокоены состоянием исторической науки и просим вас писать правду». Но как же мы будем писать правду, когда мы цитируем эти выступления из третьих рук. Поэтому пора поставить вопрос: раз мы подходим научно, надо написать, как было.
Или другая сторона, также связанная с оценкой. В числе критиков правого уклона фигурирует А. И. Микоян. Он фигурирует еще в V главе, где он дает оценку поворота среднего крестьянства и т. д. Я подумал: при всем нашем уважении к Микояну, нельзя делать из него основного теоретика по колхозному движению. Кроме того, есть большая речь Сталина на апрельском Пленуме ЦК партии 1929 года, где разбираются ошибки, связанные с правым уклоном. Почему же нельзя об этом сказать? Я думаю, это неправильно. И нужно сказать, что Сталин в такой-то речи правильно критиковал такие настроения. Но вместе с тем в речах Сталина об аграрной политике обосновывалась необходимость форсировать темпы коллективизации, т. е. настала пора объективно сказать и о Сталине. Два года тому назад, когда я привел ленинскую цитату об оценке Лениным Сталина, я получил целый ряд шишек в связи с тем, что я хочу Сталина реабилитировать. Зачем же тогда писать исторические книги? Все-таки степень объективности должна быть соблюдена. И при всем уважении к ныне здравствующим политическим деятелям, нельзя зачеркивать то, что было им сделано. Здесь говорили, что книга убеждает нас, что были и положительные, и отрицательные стороны. Но тогда мы должны показать и то положительное, что было сделано Сталиным. Полностью зачеркнуть Сталина в вопросе о коллективизации не удастся.
Я просмотрел очень внимательно все 50 листов и обратил внимание на вычеркивание определенных мест. Это, конечно, дело научной совести авторов. Но кое-где они перестарались, опять-таки в угоду цензуре. На страницах 714 и 715


277
они вычеркнули письмо крестьян в ЦК, и совершенно напрасно, потому что крестьяне, освещая в своем письме тяжелое положение в деревне, вовсе не выступают против коллективизации. Мне кажется, что это письмо как раз укрепляет в том, что коллективизация была необходима и что крестьянство прекрасно понимало и ее необходимость, и даже те трудности и перегибы, которые были в то время. Поэтому не стоит нам, ударяясь в такую конъюнктуру, вычеркивать эти исторические источники. Это было опубликовано в выступлении Шолохова и в выступлении Хрущева в прошлом. Так что эти письма звучат даже сильнее, чем те, которые были опубликованы в свое время в выступлении Шолохова.
Я за то, чтобы книгу издать.
тов. Ваганов
Товарищи! То, что Институт истории задумал серьезную капитальную работу по истории коллективизации, заслуживает одобрения.
(И. Б. Берхин: От какой Вы организации? )
Мое положение сейчас не совсем ясно - то, что я выступаю в этой роли на научной дискуссии. Я работаю в другом административном органе.
Тут было высказано единодушное мнение такое, что та работа, которая проводилась в Институте, бесспорно заслуживает всяческого одобрения. Наш советский читатель ждет эту книгу, серьезную монографию. Хотя у нас были и есть монографии, но работы более крупного плана, чем та, которая задумана... не было. Я не берусь судить о книге в целом, я не ознакомился с ней и поэтому оценить данную работу не смогу. Я только смогу остановиться конкретно на некоторых главах этой книги, т. е. главах семи, до XVI съезда партии. Бесспорны положительные результаты, успех, но о положительных сторонах я не буду говорить. Разрешите перейти к существу дела. Причем я должен оговориться... Выступить на заседании Ученого совета по всем вопросам, которые могут волновать историков, даже только по одной главе, - времени не хватит. Тут значительно больше надо времени для обсуждения по отдельным главам, если говорить о конкретном подходе к конкретным явлениям жизни и деятельности партии в этот период. Поэтому начну с некоторых вопросов, которые освещены в пятой главе.
Вопрос о работе комиссии Политбюро ЦК, созданной по решению Политбюро 5 декабря 1929 года. Бесспорное достоинство книги в том, что здесь обстоятельно, глубоко и серьезно дается характеристика работы этой комиссии. Но тот, кто внимательно прочел и кто хотя бы немного знаком с работой этой комиссии, тот не может с этим согласиться, с тем, как интерпретируется материал этой комиссии в соотношении с решением ЦК партии, которое было принято 5 января. Если Вы внимательно прочтете и посмотрите, то Вы увидите, вольно или невольно, хочется этого автору или нет, это другой вопрос, но одна линия в работе комиссии и другая линия в работе Политбюро, т. е. ЦК.
Историк мог бы сказать, что это не взаимно исключающие... Но по крайней мере и не совпадающие между собой понятия в вопросе о темпах и в вопросе о связи коллективизации с производством и т. д.
Как же обстоит дело на самом деле? А дело обстоит вот как. Возьмите вопрос о темпах. В этом же документе указывается, что Крым и Нижняя Волга - после 1930 года; Средняя Волга, Татария и Дагестан - весной 1931 года; степные районы - осенью 1931 года и т. д. И так перечисляются все районы Советского Союза. И кончается это дело 1933 годом... Авторы приводят много рассуждений


278
на тему, что комиссия предлагала одно, а в решении Политбюро - другое. Возьмите решение Политбюро и вы увидите, что зерновые районы... совпадают такие районы, как Северный Кавказ, Средняя и Нижняя Волга, - то же самое.
Богденко: Вы имеете в виду второй вариант документа, который был переработан после указания Сталина?
Но, во-первых, это принципиальные положения, совпадающие. И если мы найдем какую-то разницу, это не решает существа дела по вопросам, связанным с этими республиками, мы это дело немного упрощаем. Я не буду доказывать. Взяли ведущие зерновые районы, - это ясно, - и в этом вопросе нет расхождений. Проект комиссии говорил о завершении коллективизации в течение пятилетки, так это сформулировано в решении от 5 января 1930 года. Сказано, что в проекте комиссии есть указание, что коллективизация должна проводиться с учетом производства. И на 371-й странице это говорится. А через три страницы товарищи приводят цитату из постановления от 5 января 1930 г., где почти теми же словами сказано, что колхозное движение надо рассматривать в связи с производством, с повышением площадей и с урожайностью. Таким образом, я хочу, чтобы авторы учли, чтобы не было такого субъективного навязывания мыслей. Создается впечатление, что решение от 5 января 1930 г. не есть результат работы комиссии или что, по крайней мере, они не идентичны. Конечно, в общем и целом они не совпадают. Но я утверждаю, что основную суть решения от 5 января 1930 г. составляет работа комиссии. И было бы достоинством этой работы это показать, чтобы это было дано правильно и достаточно объективно. Ошибки и недостатки отдельных лиц были. Но об этом нужно сказать прямо и точно, а не ограничиться одной фразой.
В этой связи я скажу об оценке в целом постановления от 5 января, которое дается в этой книге. Если Вы посмотрите внимательно, то увидите, что критический дух отношения к этому постановлению преобладает над тем, чтобы правильно и серьезно раскрыть это решение. Я говорил об этом, о связи с производством тоже говорил. На четырех-пяти страницах тут приводится записка Рыскулова. Я понимаю желание авторов это показать, но зачем на четырех-пяти страницах излагать содержание записки Рыскулова и в то же самое время проводить такую линию, что Сталин вроде разделял эту линию или она совпадала с позицией Сталина и поэтому получила отражение в решении от 5 января.
На самом деле это не так. Нельзя превозносить неправильные тенденции Рыскулова.
(В. П. Данилов: Мы его критикуем. )
Превозносить в том смысле, что 4-5 страниц в книге этому отвести! Прорабатывать, разбирать записку Рыскулова, которая, вообще говоря, решающего значения не имеет. Вы это приводите для того, чтобы сказать, что это отразилось в решении от 5 января. Хотелось бы этого избежать!
То же самое и по вопросу о толковании перехода колхозов к коммуне. Основная форма проведения коллективизации - сельскохозяйственные артели, и в решении от 5 января тоже сельскохозяйственные артели. Но авторы не раскрывают, почему сельскохозяйственные артели явились той искомой формой, которая нужна. Они цитируют постановление в той части, где говорится в будущем перейти обязательно в коммуны. Я не берусь судить об этом потому, что это специальный вопрос, но я хочу, чтобы товарищи поняли, что главное внимание


279
надо акцентировать не на этом, а на идеях, которые были необходимы при проведении коллективизации.
У меня очень мало времени, но оценку решения я зачитаю: «Однако несмотря на существенное ухудшение формулировок по некоторым вопросам, постановление ЦК от 5 января имело крупное значение». Вот вывод об оценке решения от 5 января 1930 года.
Я бы, например, сказал, что нужно объективно, без всяких субъективных воззрений взвесить все «за» и «против» и сказать, в чем слабость. Если бы девять человек прочли те документы, которые дали авторы, то не у всех сложилось бы такое мнение об оценке документа и соответственно об оценке характера колхозного движения в январе-феврале 1930 года, т. е. в сущности о той практической работе партии, которая началась после постановления от 5 января 1930 года.
Тут тов. Данилов пользовался методом соотношения позитивного и отрицательного. Пользуясь этой же методикой, я должен сказать, что во втором разделе шестой главы как раз наоборот. Там 17 страниц, и все 17 страниц посвящены одному - описанию неправильно принятых решений отдельными обкомами партии, неправильным действиям отдельных партийных организаций, т. е. перегибам, административным мерам. На 17 страницах во всех вариантах это расписывается. Что же касается позитивной работы партии в области коллективизации в январе-феврале, то дается всего лишь вот этот абзац. Я его зачту, это страница 415: «... и в период наибольшего распространения ошибок и перегибов... значительная часть колхозов возникла на здоровой основе в результате добровольного объединения крестьян». Все! Больше Вы ничего не найдете!
Я обращаюсь к авторам: дать прочитать этот абзац - он уязвим во всех отношениях. Вы сами признаете, что значительная часть колхозов созданы на здоровой основе. Это очень хорошо. Но почему вы не сочли нужным эту здоровую тенденцию также раскрыть наряду с раскрытием перегибов и недостатков? И дело даже не в арифметическом соотношении отрицательного и положительного, а дело в том, что нужно брать явления в совокупности. Здесь товарищи говорили, что надо писать то, что было. Так давайте напишем то, что было, а не так, чтобы на первый план выдвигать такие документы, которые характеризуют только перегибы и насилие.
(С места: А что тогда преобладало? )
Я не изучал в деталях. Но сами авторы признали, что значительная часть колхозов создана на здоровой основе. Будьте любезны, расскажите об этом. И расскажите, как перегибы начали исправляться в апреле 1930 года и как в январе и феврале наряду с перегибами, которые имели место, была и здоровая основа. И решения XVI съезда партии определяют позицию в этом отношении.
И немного о причинах перегибов. Действительно, в исторической науке у нас раньше писали так, что начало массовых перегибов относится к концу февраля - началу марта, что в этом была вина местных работников и т. д. Затем мы более серьезно, по-научному начали подходить к изучению этих явлений. И сейчас сложилось так, что в январе и феврале действительно имели место перегибы. И встает вопрос об оценке этих перегибов, размерах их, глубине и т. д. Это специальный вопрос - не только моего субъективного отношения; это вопрос, который требует серьезного изучения на основе документов и материалов партийных организаций, которые дают возможность составить правильное и безошибочное суждение по этому вопросу. Если судить по изложению в книге,


280
можно сказать, что начало массовых перегибов относится к концу ноября. В декабре, январе и феврале они захлестнули, по существу, всю позитивную деятельность партии. Так что сейчас, по данному тексту, виноват в этом Сталин. Все сводится примерно к этому.
Нельзя бросаться из крайности в крайность. Мы призываем друг друга объективно и правильно освещать события. Но здесь дается не совсем точное и иногда искаженное представление по этому вопросу. Когда начали бороться с перегибами? Тому, кто этим интересуется, кто внимательно следил и знает, это просто сделать. Тов. Абрамов сказал, что до марта не было никакой борьбы с перегибами. Возьмите решение ноябрьского Пленума 1929 года. У меня, к сожалению, нет времени, но я мог бы зачитать тезис, который предупреждает парторганизации от формально-бюрократического отношения к колхозному движению. Можно подойти к истолкованию этого тезиса таким образом, что это ноябрьские указания ЦК партии в отношении борьбы против искривления политики партии в колхозном движении, можно привести и решение от 5 января. Но авторы другие пункты цитируют на полстраницы, а этот пункт, имеющий важное значение, они дают только в двух-трех словах. Что же касается интерпретации этого пункта, то об этом тоже можно было бы сказать. Особенно по вопросам, связанным с тем, что нам на основе документов все-таки следует держаться более правильного объективного изложения этого материала.
Первое. Авторы приводят передовую газеты «Правда» и указывают, что в номере от 3 февраля говорится: «Последняя наметка коллективизации - 75 тысяч бедняцко-середняцких хозяйств в течение 1930-1931 гг. не является максимальной». Тут говорится о нажиме на местах и т. д. Хорошо, само постановление от 5 января на какой район ориентирует? В 1930-1931 гг. речь идет о зерновых районах, освещается ход коллективизации зимой 1930 года. Но почему-то авторы предпочли освещать скопом. «Перемешались кони, люди» и т. д. Поэтому перегибы есть или их нет? Цельного представления о ходе коллективизации, как это задумано в решении от 5 января и как это было на практике, нет. Это противоречит решению? Конечно, нет.
Дальше на странице 414 говорится - перегибы, действия Сталина. «Особо серьезное беспокойство... некоторых местных партийных организаций, в докладах и письмах ЦК. Они с тревогой сообщают о тяжелой обстановке, сложившейся в деревне». В частности, приводится записка Варейкиса, в которой он поставил вопрос, что надо вести борьбу с перегибами. Авторы, вероятно, читали эту записку. Я тоже ее читал. Эта записка на 18-20 страницах, доклад о ходе коллективизации сельского хозяйства в Центрально-Черноземной области, в которой Варейкис претендует не на роль сигнализатора, а на роль партийного работника, который обобщает опыт и практическую работу по коллективизации в ЦЧО. В этой докладной записке он прямо ставит вопрос, что надо было бы серьезно обсуждать опыт, который сложился. В конце он указывает на отдельные факты искривлений, которые имеют место в ЦЧО. Противоречия тут следующие. Первое, ЦЧО - это область, где больше, чем где-нибудь, проявились искривления политики партии. Мы здесь приводим некоторые сигналы, в которых выступаем как борцы против этих искривлений. Нет логики. Доклад не эту цель преследовал. Второе. Сообщается факт в отношении докладной записки Баумана, причем берется только та часть, в которой говорится об административных мерах в отношении крестьянства. Это есть, но он написал в связи


281
с тем, что в Петелинском районе даже имели место выступления в отдельных деревнях крестьян. А несколько страниц спустя мы по всем швам критикуем Московскую область как промышленную, которая допустила серьезные ошибки в искривлении политики партии. Здесь же опять-таки мы показываем его как инициатора борьбы с искривлениями. Более того, всем известно выступление Баумана в январе 1930 года, который предложил вместе с кулаками ликвидировать и городскую буржуазию. Его поправили. Следовательно, если посмотреть с этой позиции, вы убедитесь совершенно ясно, что здесь не все так, как товарищи стараются это показать.
Здесь говорили о роли личности и т. д. Здесь вопрос, конечно, очень сложный. Мне представляется, что его нужно более серьезно и обстоятельно изучить. О чем идет речь? Укажу некоторые документы, чтобы было ясно. Числа 28- 29 декабря в Средней Азии секретарь Среднеазиатского бюро ЦК Зеленский шлет сообщение в ЦК о том, что они настроены провести [коллективизацию] быстрее. 10 января дается ответ ЦК, подписанный Сталиным и Молотовым, где резко предупреждается, что перенесение сроков невозможно. Директива, также совершенно четкая и ясная, говорит о позиции ЦК - о борьбе с перегибами. И не видеть в этом элементов борьбы с перегибами нельзя. Это также подписано Сталиным. С января по 10 февраля даются телеграммы из ЦК, предупреждающие местные партийные организации от искривлений и перегибов. К этим документам, конечно, нужно отнестись со всей серьезностью и показать, боролся ЦК или не боролся.
Говорится о совещании 11 февраля 1930 г. Во-первых, сама оценка этого постановления неполная, не охватывающая того, что это действительно программа развертывания коллективизации сельского хозяйства в национальных районах. Можно перечислить все основные разделы этого документа. Ведь это было принято ЦК 4 февраля, чтобы провести совещание представителей национальных районов и определить важнейшие пути развития коллективизации в национальных районах. Речь идет об объединении в сельскохозяйственные артели, а также о том, что нужно подходить дифференцированно к этим республикам и районам, о связи проведения коллективизации с производством и т. д. И это надо показать не только с точки зрения того, что это одна из мер борьбы ЦК с извращениями и перегибами, но это программа проведения коллективизации сельского хозяйства в национальных районах.
Также о совещании от 21 февраля 1930 г., о котором недостаточно четко сказано, как о совещании представителей незерновых районов.
(Богденко: Разве это совещание состоялось? )
Состоялось 21 февраля. Есть стенограмма. Это совещание слилось с комиссией Сырцова. Постановление этого совещания не было принято только потому, что 24-25 февраля поступили материалы об искривлениях партийной линии и совсем в другом плане рассматривались эти вопросы. Совещание есть, там выступления Жданова, Бергаминова, есть стенограмма.
(С места: Это 23-24).
Это деталь. И в этом проекте постановления указаны основные пути проведения коллективизации сельского хозяйства в незерновых районах. Никто не ставил задачей - немедленно.
(В. П. Данилов: А разве мы так пишем? )


282
Мы говорим о конкретном освещении материала. Ваше внимание хотелось бы привлечь к тому, чтобы этот материал также обстоятельно был изучен и показан.
И последнее. Я немного затянул свое выступление, пусть меня товарищи простят, но я хотел бы высказать следующее. Конечно, может быть, это мое субъективное мнение, но получается так, особенно с разделом, где речь идет о начале борьбы с искривлениями: одни члены Политбюро - активные борцы с искривлениями, другие члены Политбюро - Сталин, Молотов, Каганович только тем занимались, что форсировали этот процесс. Если так посмотреть, то идет противопоставление одних членов Политбюро другим его членам. А было это в действительности? Нет, не было. Никто не может доказать, что это было. Дальше, противопоставления одной личности ЦК или Политбюро тоже не было. Не так было дело, если судить по документам, причем судить непосредственно: вот документы, вот материал.
Вы говорите о комиссии, которую возглавлял Сырцов. Здесь тоже стенограмма, Вы, очевидно, ее читали. А там сказано, что Калинин и Орджоникидзе, вернувшись один из ЦЧО, другой с Украины, информировали ЦК и поставили вопрос о борьбе с искривлениями линии партии в колхозном строительстве. На самом деле ездили не только Калинин и Орджоникидзе, а ездили Яковлев, Каганович. Имеется и стенограмма.
(С места: Читали. )
Там даже, между прочим, приводятся слова Калинина, что на местах не видно, что там ломают, гнут и т. д. Аналогичные выступления Яковлева, Кагановича и т. д.
Я не знаю, как Вы считаете, но я вспоминаю, что в ЦЧО ездил Микоян. Это опять-таки та область, в которой имело место действительно более широкое распространение перегибов. Я далек от того, чтобы обвинять его в этих действиях, но я хочу сказать другое: этот материал позволяет видеть, как складывался процесс восприятия, или понимания, того размаха, который приняли перегибы, что это не такое было простое дело, как все рисуют, - что все было так гладко. Информация посылалась всем членам Бюро ЦК, ЦКК и даже отдельным членам ЦК. Следовательно, здесь не так просто и не так схематично, как мы иногда представляем себе. Борьба ЦК с перегибами - это явление не только московского масштаба. Надо разобраться.
Я не берусь судить по всем этим вопросам. Хочу только сказать одно: есть много материалов, в которых особенно трудно и сложно разобраться. Но мне представляется дело таким образом: давайте коллективно, вместе работать. Если мы поступим таким образом, то более правильно подойдем к освещению вопросов, которые представлены в макете книги, но которые не нашли еще такого полного, исчерпывающего и правильного освещения.
А. П. Дрикер
Я эту работу знаю хорошо, потому что участвовал в обсуждениях каждой ее главы, в обсуждении работы в целом и теперь опять ее перечитал. Чтобы не задерживать излишне внимание аудитории, хочу сказать, что я вполне согласен с выступлением т. Селунской. Поэтому я об оценках, данных ею, не буду говорить, потому что вы их слышали. Хочу сказать об одном вопросе и на нем сосредоточить внимание. Хочу сказать, что эта работа, несмотря на то что она составлена четырьмя авторами, является подлинной монографией, - монографией, которая


283
дает характеристику развития коллективизации с 1927 по 1932 г. и которая основана на единстве концепций и характера изложения. Единство концепций - это, по-моему, основное достоинство книги, в которой сделана плодотворная попытка восстановить историческую правду о колхозном строительстве. Изложение полемически заострено как против какого бы то ни было нигилизма, так и против догматического подхода, сложившегося в условиях культа личности.
При оценке всех этапов коллективизации авторский коллектив неизменно исходит из единственного и безошибочного критерия - ленинской теории. Поэтому правильно, на мой взгляд, что основным содержанием Введения является изложение ленинского кооперативного плана и подчеркивание: «Весь следующий опыт неопровержимо доказал, что малейшее отступление от этого принципа влечет за собой самые гибельные последствия». С этим связана важнейшая закономерность коллективизации, которую можно сформулировать так: осуществление коллективизации как сознательное, добровольное дело масс обусловливает ее успех. Администрирование в ее осуществлении всегда приводит к неудачам и провалам. Эта закономерность сейчас прослеживается во всех без исключения архивных документах. Сам характер аргументации и изложения показал эту закономерность. Выявлена совершенная противопоказанность коллективизации какого бы то ни было администрирования. Дана оценка итогов каждого этапа в свете ленинского кооперативного плана и высказываний Ленина.
Принципиально важно, к тому же, как здесь уже говорили, что это доказывается не только на материале центральных районов, но и всего Советского Союза, в том числе республик Советского Востока с учетом их своеобразия. Такая последовательность во всей книге, каждой ее главе является, бесспорно, достижением авторского коллектива, который не только поставил задачу преодоления догматических традиций и восстановления исторической правды колхозного движения, но и сумел в значительной мере осуществить эту задачу.
Соглашаясь с этой концепцией, я хочу сделать три замечания, связанные с внесением, как мне кажется, большей четкости в эту концепцию. Первое замечание касается вопроса об определении итогов сплошной коллективизации, как революции в сельском хозяйстве. С этого определения книга начинается, им же она заканчивается в последней, 12-й главе книги. Во Введении приводятся выдержки из Программы КПСС. «Переход советской деревни к крупному социалистическому хозяйству означал великую революцию в экономическом отношении, во всем укладе жизни крестьянства». В 12-й главе говорится: «Великая социалистическая революция, коренным образом изменившая жизнь крестьян, достигла решающих побед в конце пятилетки, но еще не... »
Итоги победы колхозного строя характеризуются как революция. Это правильно. Можем ли мы, однако, пройти мимо известной формулировки Сталина из Краткого курса истории ВКП(б), где говорится: «Своеобразие этой революции состоит в том, что она была произведена сверху по инициативе государственной власти при прямой поддержке снизу со стороны миллионных масс крестьянства, боровшихся против кулацкой кабалы за колхозную жизнь». Сохраняет ли эта характеристика революции сверху по инициативе государственной власти свою силу? Все изложение книги характеризует колхозное движение, как революционное творчество масс, поддерживаемое, направляемое, руководимое Коммунистической партией.


284
Имеются ли противоречия между всеми этими материалами и формулировками: революция сверху по инициативе государственной власти? Можно, конечно, по-разному отвечать на этот вопрос. Может быть, в этой формулировке Краткого курса следует видеть теоретическое оправдание задним числом того администрирования, которое было связано с культом личности? Не дает ли эта формулировка - «революция сверху» - пищу для тех, кто изображает колхозное движение не как движение масс, а как насаждаемое сверху государственным аппаратом? Можно по-разному ответить на этот вопрос, но нельзя не отвечать на него. Это вопрос не о словах и названиях. Это такой принципиальный вопрос, на мой взгляд, носящий догматический характер, мимо которого мы не должны проходить и не должен проходить авторский коллектив работы, которая преодолела так много догматических положений.
Второе положение касается соотношения между индустриализацией и коллективизацией. В работах, выходящих до XX съезда, по-моему, догматически подчеркивалась лишь одна сторона: невозможность проводить индустриализацию вне коллективизации. Получалось, что во имя индустриализации, в ее интересах крестьяне должны идти в колхозы. Между тем Ленин всегда говорил о смычке интересов с крестьянством, требовал тщательно учитывать интересы крестьян. Следуя этим указаниям, партия помогла трудовому крестьянству осознать необходимость и выгодность для него крупного артельного хозяйства, как единственного пути выхода из нищеты, и заинтересовывая мощной машинной техникой как главным средством создания крупного коллективного хозяйства. Так интерес крестьянства к коллективизации вызывал его заинтересованность в индустриализации.
Здесь материал это положение иллюстрирует и подтверждает. В книге правильно обосновывается положение о невозможности социалистической индустриализации без коллективизации. Но представляется целесообразным это дополнить именно в общих формулировках подчеркиванием второй стороны - необходимости индустриализации для коллективизации. Т. е. сформулировать, как в этом отношении смыкаются интересы крестьянства и социалистического государства, - тем более что материала в этой книге вполне достаточно. И мое замечание касается лишь обобщения его в основных характеристиках.
Третье замечание касается обобщающих характеристик существа извращений и ошибок в колхозном строительстве. В книге достаточно убедительно показано, что источником этих извращений явилось администрирование, - администрирование во многих вопросах, в частности, в темпах коллективизации, в проведении хлебозаготовок и т. д., проявляемое в то время. В главе 7-й правильно отмечается, что культ личности нашел свое выражение в том, что при применении судебных мер к загибщикам карались исключительно низовые работники. Все это правильно. И именно потому, что это правильно, хотелось бы поставить вопрос о большей четкости обобщающих формулировок.
На 503-й странице приводится чрезвычайно важная выдержка из резолюции XVI съезда партии, говорящая о том, что коллективизация возможна лишь при соблюдении марксистско-ленинских принципов колхозного движения, отступление от которых является тягчайшим преступлением против диктатуры пролетариата. Очень хорошо сказано и правильно, что эта выдержка приведена, но в чем состоит суть этого отступления от этого принципа? Отступления, которое квалифицируется, как «тягчайшее преступление против диктатуры пролетариа¬


285
та? » Об этом точно и четко говорится в другой резолюции XVI съезда, которая, к сожалению, не приведена в работе.
Порицая установку на подхлестывание коллективизации, резолюция в связи с подобной обстановкой констатирует: «Ленинская политика по отношению к середняку стала подменяться насквозь враждебной ленинизму политикой административного принуждения». Это глубоко верный и крайне ответственный период.
Партийный съезд в разгаре событий устанавливает, что речь идет не об отдельных эпизодических недостатках и ошибках, а о том, что при проведении сплошной коллективизации столкнулись две политики: одна политика ленинская, исходящая из ленинского кооперативного плана, из признания необходимости убеждения, самодеятельности масс, добровольности, и другая политика - антиленинская, которая состоит в административном принуждении.
Тут возникает вопрос: кто был представителем этой антиленинской установки? До решений XX и XXII съездов на этот вопрос вслед за Сталиным отвечали областные и местные организации. Сейчас мы знаем, что это не так. Это доказано советской исторической наукой, развивавшейся после XX съезда и, в частности, авторским коллективом разбираемой книги. Об этом мы читаем, как здесь сегодня говорили, во втором издании Истории КПСС, что Сталин пренебрег указаниями Энгельса о недопустимости чрезмерной торопливости, и на местные советские и партийные организации осуществлялся нажим, и делается вывод, что нежелание Сталина прислушаться к разумным предложениям местных партийных работников явилось источником многих ошибок в начале массового колхозного движения со стороны некоторых представителей, которые правильно характеризуются, как антиленинские со стороны Сталина и тех, кто его поддерживал. Такова логика фактов. Но не только в начале коллективизации, а в течение всего периода проведения сплошной коллективизации. В политике, проводимой ЦК партии, переплетались две тенденции: ленинская и антиленинская, которую точнее следует назвать - сталинская. И в этом отношении правы товарищи, которые говорят о Сталине;... которая определена XVI партсъездом как насквозь враждебная ленинизму политика административного принуждения.
(С места: Надо сказать, кто основной автор, кому это принадлежит. )
Здесь дело не в именах, не в фамилиях и даже не в Сталине, а дело в сути. А суть заключается вот в чем: административное принуждение или добровольность и убеждение. Вот так надо, по-моему, раскрывать процессы, происходившие в стране в период коллективизации. Ошибки вытекали из административного принуждения. Правильная партийная ленинская линия - добровольность и убеждение. Когда мы выставляем Сталина, Молотова, Микояна или Хрущева раньше, а теперь не Хрущева, это не есть историческая правда. А историческая правда заключается в том, что отступление от ленинизма - вот это было характерно, против этого боролись. Это были действительно две политики, как это охарактеризовано в резолюции XVI съезда. И здесь все время побеждала линия ленинского кооперативного плана, потому что она есть правильная линия. Но борьба эта шла, и не говорить об этом, мне кажется, неверно.
Здесь много говорили о постановлении ЦК от 5 января 1930 г. В обсуждаемой книге отмечается, что в результате исправлений и изменений, внесенных


286
Сталиным в первоначальный проект постановления, многие важнейшие вопросы остались без ответа, что повлекло за собой выводы на местах.
Изучение истории коллективизации в Средней Азии выявляет, что происходившие в начале 30-х годов недопустимое насильственное форсирование коллективизации, извращения, мешавшие нормально развивавшемуся до того колхозному движению, были устранены. Но недоговоренность постановления от 5 января 1930 г., когда артель определялась, как переходная ступень к коммуне, и не указывалось, что в таких республиках, как Среднеазиатские, это должно быть иначе, когда говорилось о коллективизации большинства крестьян и не говорилось, в какие сроки должна проходить коллективизация в Средней Азии, - также имели свои последствия.
Так можно ли ограничиваться только общей положительной оценкой? Ни в коем случае, ибо это будет нарушением исторической правды. А правда состоит в том, что в этом постановлении ЦК скрещивались две тенденции: ленинская, выразившаяся в учете конкретных условий при проведении коллективизации, и сталинская, выразившаяся в умолчании важнейших сторон колхозного строительства, направленная на явное его подхлестывание. Такая противоречивость указания ЦК отразилась и на коллективизации 1930 года. Ленинская позиция вела ее вперед, сталинская вела к ликвидации с трудом выправленных ленинских положений. Это говорит о том, что столкновение двух тенденций характеризует руководство колхозным движением, а отсюда его зигзагообразное и противоречивое развитие. Это должно быть правильно отражено в общих положениях.
Отдельные частные замечания я передам авторам. Общий вывод может быть, на мой взгляд, один: книга очень нужна всем историкам советского общества. Ее с нетерпением ждут на местах. Я знаю, что сейчас готовятся «Очерки по истории коллективизации» в Таджикистане и в ряде других республик, где подходят к изучению этих вопросов. И такая книга, где с таким большим трудом и умением проанализированы многие документы и материалы, конечно, очень нужна в республиках.
Книга вполне готова к публикации. А замечания, которые к ней предъявлялись, могут быть учтены и выправлены в процессе верстки. Книгу нужно издать. Это будет очень полезно.
С места
Мы все слушаем за. Это основательно и, очевидно, справедливо, но тех, кто выступает против, - мы не слышали. Пусть издательство скажет о принципиальных разногласиях.
Председатель
Издательство сегодня не участвует в дискуссии.
Слово имеет тов. Поляков Ю. А.
Ю. А. Поляков
Товарищи! Бумага есть бумага, и поэтому издательство требовало обсуждения. Оно состоялось. Авторы требовали обсуждения - оно состоялось. Если бы издательство дало свои разъяснения конкретные, было бы больше почвы для разговоров, а наша задача - деловая: книга должна выходить, она давно находится в издательстве, обсудить и дать свои замечания, чтобы авторы исправили недостатки.


287
Я считаю, что книга в общем хорошая. Я читал ее зимой, тогда же об этом говорил, несмотря на то что зимой там имелись весьма серьезные (я позволю себе сказать грубо) ошибки, о которых я скажу. Тогда же зимой, в декабре или январе, речь шла о том, чтобы исправить те недостатки или ошибки и скорее печатать. Такое же мнение у меня сложилось и сейчас после прочтения этого варианта. Действительно, в книге собран материал значительный, интересный, в значительной мере свежий. В книге чувствуется стремление к спокойному объективному исследованию. Это очень приятно констатировать, ибо наши авторы, которые здесь участвуют, выросли на наших глазах в Институте, и мы можем утверждать, что у нас создался очень квалифицированный коллектив аграрников, который сейчас уже приобрел союзную известность.
Я хочу заверить, что сейчас стою за то, что книгу надо выпускать, и возможно быстрее. То обсуждение, которое у нас сейчас проходит, это подтверждает. В этой связи, чтобы не было других толкований, я хочу подчеркнуть, что я никогда не выступал против книги, против ее обсуждения или против ее выпуска. Я хочу подчеркнуть, что Институт в целом, Отдел истории советского общества не меньше, а, может быть, больше, чем авторский коллектив, заинтересован в выходе этой книги в свет. Я выступаю резко, и, если понадобится, выступлю также резко и впредь против попытки создать нездоровый ажиотаж вокруг книги, что всегда вредит авторам, книге и вредит делу. Во-вторых, - против попыток переложить ответственность за задержку в выпуске этой книги на кого-то другого, а не на тех, кто действительно виноват.
Вместе с тем сегодняшнее обсуждение, на которое собралось столько народа и потрачено уже много времени, - все это, конечно, грустно для нас. Книга пробыла два года в издательстве. Мы ее рекомендовали два года тому назад и сейчас, когда книга уже должна была бы стоять на полках, мы снова обсуждаем книгу и даем авторам новые рекомендации. Выступавшие товарищи, положительно оценивая книгу, сделали ряд замечаний и, как всегда, среди замечаний были такие общие пожелания, которые можно высказать применительно к любой книге, а есть и такие соображения, которые нужно обязательно учитывать. Здесь вина и издательства в известной мере, о чем я еще скажу.
Но, поскольку мы собрались для делового обсуждения, чтобы высказать свои замечания, которые должны помочь авторам, я выскажу несколько соображений по тексту. Я, естественно, не буду говорить о частных замечаниях. Их у меня довольно много, поскольку в тексте и сейчас имеется ряд небрежностей и неточностей. Много штампов. Например, слово «небывалый» повторяется десятки раз. Вообще, это верно: - все, что у нас совершалось с октября 1917 года, - все это небывало. Но от того, что мы много раз это слово повторим, убедительность не увеличится. Или фактические неточности - например, что поход против кулачества начался с осени 1917 года. Часть сносок даны на 4-е издание, часть на 5-е. Это, конечно, нужно выправить. Но все это - мелочи, и я о них говорить не буду. Остановлюсь лишь на нескольких вещах, которые имеют, с моей точки зрения, принципиальное значение.
Мне кажется, что авторы должны были бы дать более основательный историографический обзор не с точки зрения перечисления всех книг, которые были, - не в этом дело. Дело в том, что мне кажется, что подход авторов односторонний. На первой странице говорится, что трудности исследования многократно усугублены той традицией, которая сложилась в годы культа Сталина и


288
еще продолжает довлеть в историографии. Я не говорю о том, что нельзя писать «в годы культа», - нужно говорить о влиянии культа и его вреде. Но периода культа у нас не было, и эта формулировка неправильная. Но почему я вообще спорю с этой формулировкой? Здесь историография дается одним мазком, - мазком отрицательным. Здесь говорится только о традиции, которая сложилась и которая продолжает довлеть в нашей историографии. Мы знаем, как много ошибок и извращений было допущено в литературе 30-х - 40-х - начала 50-х годов. Товарищам это достаточно хорошо известно. Но вместе с тем я думаю, что мы стали бы на неправильный путь, полностью отрицая и известные достижения. Может быть, слово «достижения» - это не то слово, я не хочу цепляться за это слово. Но важен факт, что литература по истории коллективизации - с ошибками и извращениями, но существовала. Там накапливается материал, и о многом писалось. Т. е. иными словами, мне бы хотелось, чтобы историографическая оценка (не подобная, не нужно этого), но была бы дана; было бы сказано об основных ошибках, которые были даже в литературе, и в то же время было сказано, что историками в начале 40-х-50-х гг. было сделано. Мне кажется, что такой подход, когда мы говорим о какой-то традиции, которая сложилась и которая продолжает довлеть, - не нужен для такой книги, для такого серьезного и глубокого исследования. Можно это сделать более спокойно, объективно.
Мне кажется, что нужно дать гораздо основательнее (опять-таки речь идет не об объеме) международную обстановку. Мне кажется, что она дана здесь бедно и примитивно. Речь идет не о формальных требованиях: вот мы пишем какую-то книгу и там должны быть все компоненты истории советского общества - культура, международная обстановка и т. д. Совершенно ясно, какое значение имела международная обстановка для решения вопроса о темпах коллективизации и многих других вопросов. Здесь это дано формально: перечисляются налет, убийство Войкова. Мне кажется, что это надо дать шире и с перспективой, чтобы не формальная была отписка, - вот в каком положении международном находилась наша страна, а чтобы читатель понял, почему международная обстановка диктовала необходимость проведения коллективизации, проведения быстрейшего и скорейшего.
Там еще в конце одной фразой сказано о международной обстановке на странице 778, одним абзацем. Это тоже неубедительно и скорее похоже на формальную отписку. Я думаю, что мало сказать о том, что в «воздухе запахло порохом». Конечно, никто не знал, когда разразится война, но ее приближение чувствовалось, и были симптомы совершенно ясные. Надо сказать о кризисе не одним словом, а сказать серьезно о том, какое это имело влияние на нас, как обострились противоречия и как капиталистические страны искали выхода из кризиса, пытались разрешить свои противоречия за наш счет, - чтобы действительно читатель понял и увидел, почему международная обстановка диктовала необходимость скорейшего проведения коллективизации.
Мне кажется далее, что в такой серьезной книге нельзя так писать о серьезных вещах, как, например, употребляя такое выражение, как «Сталин и Молотов навязали партии решение». Мне думается, что здесь требуется более спокойный разговор в отношении того, в чем это выразилось. Как «навязали? » Если мы просто начинаем браниться: Сталин и Молотов допустили такие-то ошибки, здесь они поступили не так, здесь они навязали решение, то это читателя не убедит.


289
Я, боже упаси, ни в какой мере не собираюсь защищать Сталина, оправдывать его действия.
(С места: Это и трудно! )
Но, Алексей Владимирович, какую реплику Вы бросите в ответ на такой вопрос: стоит ли писать о таких вещах такого рода словами, как «навязали партии».
(С места: Об этом я скажу в своем выступлении. )
Хорошо, значит реплику Вы оставляете для меня, а Ваше выступление еще впереди. Я повторяю, что в такого рода вопросе, давая оценку ошибок Сталина, его неправильных действий, показывая тот вред, который эти действия причинили колхозному движению, нужно не ограничиваться такими словами, как: «диктовал», «навязывал решения» и т. д., а нужно об этом говорить спокойно, объективно и убедительно.
Сейчас я подхожу к вопросу, который мне казался одним из главных, - это о зрелости объективных предпосылок коллективизации. Я не стал бы касаться истории вопроса, но, поскольку ее затронул Виктор Петрович, я хочу об этом сказать. В тексте, который я прочитал зимой, было написано, то объективные предпосылки проведения коллективизации не созрели. Я считал и считаю это большой и грубой ошибкой. Это неверно. Может быть, это заметило и издательство. Кто сказал «а», должен говорить «б». Этот вопрос чрезвычайно серьезный. Раз не созрели объективные предпосылки, значит это не ошибка и не перегиб, а значит (такой вывод напрашивается), что без объективных предпосылок коллективизацию проводить было нельзя. Значит она проводилась неправильно и несвоевременно.
Виктор Петрович здесь говорил о его понимании объективных предпосылок. Это все совершенно верно. Но мы говорим не вообще о предпосылках, а о книге и о ее тексте. И раз в книге было написано, что объективные предпосылки не созрели, - я это считаю ошибкой. Сейчас авторы смягчили формулировку. Правда, текст сейчас достаточно путаный и непонятный, - то ли это совсем вычеркнуто, то ли смягчено.
(Данилов: У вас была эта же верстка! )
Все это легко проверить. Но поскольку история вопроса была затронута, я также ее коснулся.
Таким образом, той формулировки уже нет, а в этом тексте есть формулировки, что они недостаточно созрели. Но оказывается, что и эту формулировку вычеркнули, что вообще неясно.
Но дело не в этом. Я бы истории вопроса, может быть, совсем не коснулся. Но дело в том, что фактическое изложение подводит к этому выводу. Товарищи хорошо знают, что, когда начинают латать текст, это влечет ряд отрицательных последствий. Вывод о том, что не созрели предпосылки не висел в воздухе, а опирался на определенную систему доказательств. Сейчас этого вывода нет, и раз авторы это вычеркнули, значит они считали неправильной и формулировку, что недостаточно созрели. Но все к этому ведет и получается, что вывода нет, а пути остались. Я предлагаю авторам еще раз посмотреть текст.
(Богденко: Ваше мнение, что они достаточно созрели? )
Я считаю, что они недостаточно созрели, но я протестую против вывода, что они не созрели.


290
В. П. Данилов
Это та же верстка, которую мы тогда читали. И верстка была одна, и формулировка была только одна. А формулировки о том, что они не созрели, не было приведено.
Ю. А. Поляков
Это очень легко проверить. Я повторяю: я не хранил эти документы. Существует экземпляр с той правкой, которая была сделана зимой, и этот экземпляр был представлен. Я прошу сейчас не поднимать этот спор, поскольку он совершенно беспредметен. Я прошу авторов, поскольку они исходили из концепции, что «не созрели предпосылки», сейчас они это вычеркнули, вычеркнули текст о том, что «недостаточно созрели», но в ряде мест об этом говорится, - посмотреть, для того чтобы в книге не было противоречий и концы сходились с концами.
Я хотел бы подробно остановиться на связанном с этим вопросом о роли переходных ступеней. Но мне трудно разобраться, где старый текст и где новый. В старом типографском тексте сказано, что непосредственный переход к колхозам был связан с установкой на левое начало, приближением к нуждам народных масс. Страница 771. Но есть новый текст, в котором говорится в положительном смысле: сессия и XVI съезд партии констатировали, что коллективизацией не только теоретически доказана, но и проведена на опыте возможность непосредственного перехода от мелкого хозяйства к крупному. Опять получается, что меняются оценки и выводы автора, а материал, подходящий к этим выводам, остается прежним. Сейчас получается противоречие: вывод дается с положительной оценкой и в то же время материалы ведут к старому выводу.
Я думаю, что авторам надо будет посмотреть. Когда мы первую книгу латаем, то тут авторов легко понять. Им трудно, они изменяют формулировки, а там остается многое, что связано с этими формулировками и связано неформально, а кровно, органически. Когда изменили формулировку, то получилось нескладно. Я прошу авторов посмотреть, чтобы не было противоречий, чтобы все было ясно.
И последнее - о сроках коллективизации. Вывод автора такой, что сроки проведения коллективизации были чрезмерно сжаты (стр. 881-884). Т. е. мысль такая: ну что же, сроки чрезмерно сжатые - это значит неправильные сроки.
Я высказываю свою точку зрения в порядке полемики. Я не согласен с тем, что сроки были неправильные. Я полагаю, и такую точку зрения высказываю, что здесь будет правильнее написать и сказать так, что общий срок проведения коллективизации - 1928 год и конец второй пятилетки. Эти сроки, в общем, были приемлемы и не так уж сжаты. Трехлетие - 1930, 1931, 1932 гг., когда были достигнуты основные успехи в проведении коллективизации, было чрезвычайно напряженным и, как показала практика, трудным трехлетием, но реальным трехлетием. Другое дело, что в ходе этого чрезвычайно трудного и напряженного, но реального трехлетия было допущено неоправданное форсирование на отдельных этапах. Я так понимаю это положение. У авторов в этой книге очень подробно обо всем рассказано. Но в выводах не один раз повторяется о чрезмерно сжатых сроках. Из этой формулировки можно сделать вывод о вообще неправильных и чрезмерных сроках для проведения коллективизации.
Повторяю, что я частные вопросы не затрагивал. Алексей Владимирович хотел почвы для дискуссии. Может быть, сейчас она в какой-то мере есть. Мне эти


291
вопросы казались принципиальными, и я советую авторам посмотреть с этой точки зрения работу.
И в заключение мне хочется сказать об издательстве. Мы сидим уже 4 часа. Многие люди читали эту книгу, - всем это, конечно, полезно. Но издательству, мне кажется, нужно больше ощущать ответственность. У издательства было основание волноваться. Я говорил, что в книге содержались ошибки, что книга в первоначальном варианте была недостаточно доработана. Но поскольку все это своевременно было отмечено, издательство, мне кажется, имело все возможности для того, чтобы самостоятельно решить все вопросы и доработать книгу. У издательств очень часто бывают обоснованные претензии к институтам и к авторам. Но все-таки и мы можем высказать претензию к издательству, - чтобы издательство также в известной мере, как научная организация, смелее и ответственнее работало с книгами, чтобы у него было больше мужества. Если есть определенная точка зрения и вы не согласны, скажем сразу. Это же письмо, конечно, дипломатическое и не ясно - относится это к нынешнему варианту или к прежнему. Нужно было об этом сказать конкретно. А когда издательство в каждом удобном случае стремится переложить ответственность на институт, предлагая снова провести обсуждение, не задумываясь над тем, с какими это связано трудностями и издержками, - это мне кажется неправильным.
Я думаю, что коллектив авторов учтет сделанные замечания, доработает книгу, - это можно сделать в довольно короткий срок, - и издательство доведет книгу до конца и наконец выпустит ее в свет, чего мы все желаем, и таковое желание наш Совет сегодня подтвердил.
И. Б. Берхин
Я нахожусь в несколько более выгодном положении, чем Юрий Александрович: я не отягощен воспоминаниями о предыдущих текстах, - я их не читал. Я не был и на том заседании Ученого совета, где эта книга утверждалась. В известной мере я рад тому обстоятельству, что возникла вся эта история и я получил возможность прочитать этот труд (видимо, это случилось бы позже, но лучше раньше, чем позже) и должен сказать, что получил большое удовлетворение, прочитав очень интересную, подлинно научную книгу, которая, несомненно, явится ценным вкладом в изучение и освещение истории советского общества и в освещение самого трудного и самого сложного социалистического преобразования, по словам В. И. Ленина, каким является социалистическое переустройство сельского хозяйства. С самого начала я должен сказать, что, конечно, книга и не претендует на исчерпывающее освещение этой проблемы. Но она всесторонне освещает проблему, в ней все процессы и доколхозной деревни, причем, я бы сказал, что эти главы, на мой взгляд, просто талантливы, написаны ярко и глубоко научно; убедительно раскрывается кризис доколхозной деревни, показывается, почему деревня дальше развиваться по пути мелкого единоличного хозяйства не может.
В этом плане мне кажется, что эта дискуссия о наличии предпосылок в какой- то мере является надуманной. Может, это происходит вследствие нечеткости самой формулировки. Прежде всего не ясно - о чем идет речь, о предпосылках для чего. Если говорить о готовности деревни 1929 года к сплошной коллективизации в 2-3 года, то, конечно, таких предпосылок не было, и это отмечено и на XVI партийном съезде, и самим ЦК партии. В письме от 2 апреля 1930 года ЦК прямо об этом говорит.


292
(С места: В решении ноябрьского Пленума тоже об этом говорится. )
Там сказано вопреки тому, что Сталин писал в своей статье «Год великого перелома», что не только середняк в подавляющей массе не готов к вступлению в колхоз, но и известные слои бедноты, тем более в национальных районах. Поэтому дискуссия о подготовленности носит схоластический, отвлеченный характер, не ясно, о чем идет речь. Если речь идет о том, что имелись предпосылки, чтобы приступить к социалистическому развитию в деревне, они, конечно, были созданы взятием власти пролетариатом и всеми теми мероприятиями, которые проводила наша партия.
В этом плане, конечно, я не согласен с автором по вопросу относительно необходимости предварительного создания материально-технической базы, как обязательного условия для социалистического преобразования деревни.
Я здесь придерживаюсь другой точки зрения и мне кажется, что я более правильно толкую Ленина в этом плане. Ленин не считал обязательным условием осуществления социалистических преобразований деревни создание материально-технической базы такого уровня, при котором деревня сразу сможет перейти на ведение хозяйства на основе крупной машинной техники. Ленин считал, что простое сложение крестьянского инвентаря дает огромный выигрыш. Возьмите выступление в апреле-мае 1917 года, известное положение Ленина о том, что мелким хозяйствам из нужды не выйти. Сказано в мае 1917 года, когда никакой речи о наличии готовой материально-технической базы не могло быть. Больше того, Ленин говорил, что за нашей сегодняшней борьбой стоит одна беднота и маломощные середняки, у них нет инвентаря и поэтому надо объединиться и сложить тот инвентарь, который есть, чтобы двинуть вперед развитие производительных сил и поднять жизненный уровень деревни. Ленин говорил о 100 тысячах тракторов. Но в каком плане? Он неоднократно подчеркивал эту мысль, что если бы мы могли дать 100 тысяч тракторов, это бы дало возможность на практике показать преимущества крупного хозяйства, основанного на машинной технике. Это помогло бы преодолеть мелкособственническую психологию. Словом, Ленин считал это обязательным условием.
(В. П. Данилов: У нас нет расхождений. )
Во Введении и характеристике ленинского кооперативного плана такая формулировка фигурирует. Ее, по-моему, надо немного уточнить, чтобы не было столь категорического заявления, что Ленин считал, что кооперативный план является обязательным условием, предваряющим условием.
(В. П. Данилов: Создание новой материально-технической базы, как условия, это есть, но обязательного - нет. )
Товарищи, вообще говоря, эта книга нужна сейчас не только у нас и даже, может быть, не столько у нас, сколько народам, которые становятся на путь свободного и социалистического развития. Поэтому правильная оценка ленинского кооперативного плана, раскрытие его содержания, - т. Селунская очень правильно поставила вопрос, что мы по ряду вопросов ленинского кооперативного плана еще достаточно содержание не раскрыли. И один из вопросов, по которому мы не договорились, - это вопрос о необходимости предварительного создания материально-технической базы для социалистического переустройства деревни. Причем эти процессы не должны идти одновременно, и даже второй процесс может опережать первый.


293
Или такой вопрос, который у нас не поставлен, а его следовало бы поставить. Мы говорим о ленинском принципе добровольного объединения. Это мы подчеркиваем, и это правильно. Но Ленин говорил не только о добровольности, он говорил и о постепенности. И вот раскрыть, что Ленин понимал под постепенностью. Ленин говорил о 10-20 годах правильных взаимоотношений с крестьянством (конечно, эти сроки условны). Ленин, учтя опыт социалистического строительства в деревне, опыт Гражданской войны, пришел к выводу, что с колхозами у нас ничего не вышло, что колхозы - это богадельня. И Ленин делает из этого положения очень правильный вывод, который нужно в книгу включить. В связи с изменением экономической политики Ленин говорит, что перед нами строительство колхозов как непосредственная задача не стоит. Он не отказывается от этой перспективы, но подчеркивает, что путь должен быть не прямой, а обходной, через простейшую форму кооперации. И, может быть, нам, историкам, нужно было бы поговорить о том, как Ленин представлял себе этот постепенный процесс, идет ли речь о 10-20 годах с тем, чтобы потом в два-три года все преобразуется в производственную кооперацию, либо предусматривался и самый переход от простейших форм кооперации к производственной кооперации также как длительный путь.
Отсюда сам метод - сплошная коллективизация, коллективизация в два-три года - соответствует ли ленинскому кооперативному плану или не соответствует? Я не даю сейчас решения этого вопроса, но, конечно, об этом поговорить следует. И в обсуждаемой книге подчеркнуть ленинскую мысль о постепенности чрезвычайно важно. И в этом плане - вопрос, который здесь ряд товарищей ставили: обязательно ли все крестьянство до того, как оно станет на путь производственного кооперирования, проводить через простейшие формы кооперации? Мне представляется, что это не является совершенно обязательным.
Словом, эти вопросы надо еще обсуждать. Ленинский кооперативный план нам кажется темой исчерпанной и известной, а между тем там ряд вопросов требует еще углубленного рассмотрения и освещения.
Что мне понравилось в первых главах обсуждаемой работы, - это то, что показывается нарастание этих предпосылок для перехода деревни на путь социалистического строительства, показываются поиски путей, методов, темпов проведения этого социалистического преобразования. И примерно до лета 1929 года этот процесс раскрывается очень хорошо и завершается принятием первого пятилетнего плана на XVI партийной конференции и на майском съезде Советов. Вот дальше, в пятой главе, эта линия обрывается. Между тем очень интересно было бы проследить, что произошло? Тов. Ваганов здесь говорил о ноябрьском Пленуме в плане показа, что он предупреждал против перегибов и нарушений. Мне представляется, что оценка ноябрьского Пленума в этом смысле неправильна. Имеется в решениях ноябрьского Пленума напоминание об этом. Но вопрос о ноябрьском Пленуме, на мой взгляд, очень важен, и если искать истоки того чрезмерного форсирования темпов коллективизации, которое начинается с декабря 1929 года и получает наибольшее развитие в январе и феврале 1930 года, то корни его исходные - ноябрьский Пленум 1929 года.
Товарищи, что произошло на ноябрьском Пленуме 1929 г.? Прежде всего мне кажется, что до Пленума была опубликована известная статья Сталина «Год великого перелома», которая, конечно, неправильно оценила степень поворота середняка в сторону социализма. Но эта статья наложила отпечаток на харак¬


294
тер выступлений на Пленуме. Кстати, Сталин на этом Пленуме, кроме одной реплики по данному вопросу, ничего не сказал. Главную установочную речь произнес Молотов, и не только Молотов. Возьмите выступление Каминского, который считал, что если половина деревни войдет в колхоз, то вторая половина сама собой стихийно войдет в колхоз. Установка была такая, что дело сплошной коллективизации - это процесс сравнительно быстрый и легкий. На этой же позиции стоял и тов. Шебалдаев, причем он упрекал (я могу процитировать по стенограмме Пленума) в недооценке темпов коллективизации, которая развернулась на местах. Но законченно, конечно, в таком плане выступил Молотов. Речь секретаря ЦК была несомненно установочного характера.
Посмотрите содержание его речи. Он прямо говорит, что разговор о пятилетнем плане должен быть отброшен. Речь должна идти о ближайшем годе, о ближайших месяцах, о ближайших неделях и даже днях! Молотов прямо заявил, что ближайшая весенняя кампания 1930 года должна привести к победе колхозов в основных сельскохозяйственных районах страны. Молотов высмеивал. Он говорил о так называемых трудностях коллективизации, обвинял в разговоре о трудностях правых уклонистов и т. д. И если Вы, тов. Ваганов, посмотрите документы, а Вы их, я вижу, знаете...
(Тов. Ваганов: Я их смотрел. )
Я сейчас употреблю такой ораторский прием: так вот Вы увидите, что именно после ноябрьского Пленума по всем областям пересматриваются сроки коллективизации. Именно в декабре 1929 года во всех областях принимается решение об ускоренном форсировании темпов коллективизации. Вы говорили о постановлении ЦК от 5 января 1930 года, в котором якобы имеет место возражение против перегибов. Посмотрим, как это сформулировано. Там есть такой пункт, Вы его не процитировали, а я напомню. Он начинается с того, что ЦК предупреждает против сдерживания темпов коллективизации из-за нехватки тракторов. И дальше говорится, что вместе с тем ЦК предупреждает против подмены подлинного соревнования за коллективизацию. Скажем, в этой формулировке есть строгое предупреждение против форсирования? Нет. Эта формулировка формально как будто предупреждает, но фактически нет.
Или о форме коллективизации. Сказано, что на данном этапе артель стала преобладающей формой. Поручается Наркомзему и Колхозцентру разработать примерный устав сельскохозяйственной артели, как переходной формы к коммуне. На что же ориентирует это постановление? На коммуны, так как артель - это переходная форма. Или сроки коллективизации. Для первой группы установлен срок - очень 1930 г. или, во всяком случае, весна 1931 г. А секретари обкомов партии, получив такую директиву, как будут это расценивать?
Я принимаю ваш вызов. Вызов правильный: нужно изучать документы. Но и изучать их следует должным образом. Вы обвинили авторов в том, что они брали из документов то, что им кажется правильным. Но вы поступили также: вы взяли из документов только то, что подтверждает, как вам кажется, вашу установку. Я не согласен с вашим толкованием ни решений ноябрьского Пленума, ни постановления от 5 января 1930 года.
Общая моя оценка обсуждаемого исследования. Книга хорошая, интересная, содержательная. В ней много конкретного, свежего, впервые вводимого в обиход материала; освещаются все стороны исследуемого процесса.


295
Она не свободна от отдельных неудачных формулировок, от ряда положений, которые надо уточнить. Я думаю, что нельзя о Сталине говорить только в негативном плане, и вот почему. Один пример здесь приводили. Когда речь идет о борьбе с правым уклоном, то в качестве противовеса правому уклону называют выступление Микояна. Известно, что главную роль в борьбе с правым уклоном, конечно, играл Сталин. Или вы приводите известное письмо крестьян Березовского района по поводу колхоза имени Шевченко и дальше говорите, что на XV съезде обратили внимание на это письмо. Известно, что Сталин привел это письмо в своем политическом отчете Центральному комитету. Я хочу сказать, что здесь чувство меры должно быть соблюдено. У меня есть еще ряд конкретных замечаний. Я их передам авторам.
В заключение хочу сказать, что мы почти все единодушны в том, что книга полезная и надо попросить наших авторов и редакторов еще раз тщательно посмотреть текст, учесть замечания, которые были и будут высказаны, и как можно скорее сдавать книгу в производство.
Тов. Снегов
У меня будет мало замечаний, потому что мне до сих пор непонятно, почему книга, которую и подавляющее большинство выступавших здесь все хвалят, не выходит? Я все хотел услышать основной мотив - почему издательство не считает возможным набранную год тому назад книгу выпустить? Но это я оставляю на конец. А сейчас хочу сказать несколько общих замечаний по содержанию книги и по теме.
Я лично считаю подготовку такой работы смелым научным подвигом авторов, потому что в этой книге подняты вопросы, по которым многие историки предпочитают пока не писать. В самом деле... идет речь о самом сложном процессе после Октябрьской революции, причем не только потому, что у нас тракторов не хватало. И поэтому некоторые историки, которые всегда точно учитывают, какие цитаты можно писать и какие не следует писать, когда кого ругать и кого хвалить, они не торопятся с этой сложнейшей темой. И в этом смысле я присоединяюсь к тому, что говорил т. Ким; группа авторов в известной мере представляет результат смелого научного подвига. Возникает вопрос: можно ли в этой первой попытке дать такую книгу, чтобы уже ни у кого не было никаких замечаний, никаких поправок, никаких недоумений и критики?
Товарищи! А где ленинская творческая научная обстановка для дискуссии, для обсуждения? Почему должен быть один труд о коллективизации? Есть ошибки - неправильные трактовки - напишите о них в своих трудах, так будет развиваться наука. Недавно в одном месте один крупный деятель партии (разрешите не называть фамилии) мне сказал, что для разработки вопросов истории КПСС должны быть обязательно дискуссии в печати. Я при этом могу пожелать, пусть хотя бы тов. Поспелов, прежде чем издать очередные труды, соберет, выслушает, посоветуется. Тогда не будут у нас биографию Ленина или первый том истории КПСС задерживать для того, чтобы включать туда цитаты из очередных выступлений Хрущева! А Хрущев, как известно, не был ни народовольцем, ни агентом «Искры», первый том мог обойтись без него; он видел Ленина только на портрете, а в биографию Ленина Поспелову обязательно его цитаты понадобилось включать! Если бы было такое привлечение широких кругов к обсуждению историко-научных трудов, тогда бы т. Поспелов не подталкивал авторский коллектив первого тома - давайте обязательно первый том к 17 апреля.


296
Я спрашиваю: в чем дело? Что ты не понимаешь? 17 апреля - семидесятилетие Хрущева!
И вот в беседе со мной авторитетный товарищ сказал: обязательно должна быть научная дискуссия по всем спорным вопросам! Я обращаюсь к вам, члены Ученого совета: а коллективизация разве не является такой темой? Авторский коллектив сделал первый почин, который как первый почин, может быть, не является идеальным. Издайте скорее, давайте почву для обсуждения, т. е. для дальнейшего развития науки. Мне кажется, что в труде о коллективизации надо, во-первых, избегать делать выводы на основе общих средних цифр по стране. Все же очень важно (я говорю это в связи с выступлениями, которые здесь были) обязательно анализировать и положительное, и отрицательное, отдельно по разным экономическим районам. Если вы говорите, что на такое-то время было столько-то процентов, то в это время в других областях и районах было ноль процентов.
Я думаю, что один недостаток в подготовке этого труда был, и позвольте мне об этом сказать: вы немного пренебрегаете опытом и знаниями практиков. В Москве живут несколько секретарей и других партийных работников степных и зерновых районов страны тех времен. Неужели можно думать, что через 33 года я и другие секретари будут смотреть на все свои дела и глупости периода коллективизации теми же глазами. Многие могли бы вам рассказать, а вы могли бы соответственно это научно переработать. Но у некоторых научных работников есть некоторое пренебрежение к практикам. А между тем мы были не просто практиками. Мы могли бы кое-что рассказать и о директивах сверху, и о героике организаторов колхозного движения, и о попутных глупостях, и о том, в каких условиях были эти «рабочие лошадки» в феврале и марте 1930 года, когда они в тягчайших условиях вели этот процесс, а потом на весь мир было сказано, что они во всем виноваты. Ведь такой нечестный метод подрезал крылья. Не мешало бы поинтересоваться количеством судебных приговоров и количеством исключенных из партии секретарей райкомов и просто коммунистов, будто бы виновников перегибов.
Недавно приезжал ко мне единственный секретарь райкома нашей области тех времен, который остался в живых, тов. Варваричев. Мы много говорили о нашем опыте по вопросам коллективизации. Он работает сейчас во Львове секретарем партийной коллегии. Уже седой старик. Мы долго вспоминали ту обстановку. Естественно, что мое сегодняшнее выступление неизбежно отражает все, что мы знали и переживали. И думаю, что ученые могли бы все это, всю эту лирику трансформировать и использовать.
Следующее замечание. Многие историки коллективизации не учитывают очень важного, если не главного фактора, порождавшего трудности. Этот фактор, конечно, субъективный, но огромной силы. Это вековая мелкособственническая психология крестьянина. Собственно говоря, администрирование и перегибы, извращение ленинского кооперативного плана - это также была чрезмерная вера в силу и влияние административного кулака. Отсутствовало понимание, что, когда кулаков вывозили эшелонами из деревни... и как Каганович окружал целыми полками на Кавказе целые станицы, что такими методами нельзя было победить вековую мелкособственническую психологию; наоборот, это дало козырь врагам коллективизации. Этот фактор - вековую мелкособственническую психологию крестьянских масс нельзя было не учитывать. Мне


297
кажется, что историк коллективизации, пользуясь огромным количеством цифрового материала, обязательно должен сказать о том, что статистике не поддается, как партия преодолевала (положительное и отрицательное) эту отсталую психологию масс.
Я могу рассказать один факт. Приехал я в деревню в качестве учителя; остановился ночевать у одного середнячка. Двор пустой, а есть сарай, также пустой. Смотрю, он ночью каждый час выходит. Я спрашиваю: «Почему ты не спишь? » - «Скучно, - говорит он, - я вот хожу смотреть: лошадь Машка на конном дворе колхоза совсем похудела, а плуг стоит под открытым небом» и т. д. Все это поставило перед необходимостью продумать, как осторожно, не окриком преодолевать отсталое сознание, задолго до предупреждения о перегибах ликвидировать общие скотные дворы. Каждый колхозник становился заведующим двором. Мы давали ему 7 плугов, и он был заведующим плужным двором № 1 и т. д. Эти «заведующие» очень бережно смотрели за порученным добром, и вместе с тем он не страдал и не «скучал» от пустоты в дворе. Это была полезная промежуточная форма. Заведующий плужно-конным двором за что-то отвечал. Это, конечно, маленький штрих из практики, как приходилось преодолевать и учитывать самый тяжелый фактор, который многими не учитывался, а теперь некоторыми историками... Этот фактор сознания мужика прежде всего игнорировался Сталиным.
Что характерно для руководства коллективизацией со стороны Сталина? Он слишком верил в силу «кулака», не того кулака, а своего «кулака»; он слишком верил в силу приказа: что достаточно поставить... и мужик валом пойдет. Я бы хотел, чтобы историки коллективизации в освещении этого процесса учли этот важнейший и самый трудный субъективный фактор, который имел огромное значение.
Я хотел бы вам сообщить один факт. Правда, он не документирован, товарищи историки. Это о моей беседе с Серго Орджоникидзе, когда он приезжал на Украину проверять ход коллективизации. Он меня спросил: «Почему у тебя нет восстаний, волынок? Поедем посмотрим». Тот, кто знал Серго Орджоникидзе, не удивится, что это им было так сказано на прощанье. Вот мы прощаемся, и он спрашивает: «Мне надо с тобой поговорить по душам. Скажи, ты наши постановления Политбюро выполнял? » - Я ответил: «Я чаще всего делал наоборот». «Вот потому-то у тебя и хорошо! »
«В конце марта, когда в Москве у Вас мороз, у меня пар идет с земли, и надо сеять. А Вы выносите разные решения - вроде раздать семена. Я бы не посеял ни одного гектара? » - А он мне ответил: «Зато у нас была борьба за добровольность, в самих колхозах были избраны комиссии по проверке добровольности коллективизации».
Как Вы думаете, можно побороть вековую психологию мужика. Вынести решение в Обкоме? Да, приходилось маневрировать, убеждать, что он должен быть в колхозе, считаться с состоянием сознания и не перескакивать сразу через несколько ступеней. К сожалению, формулировка Краткого курса по этому вопросу лжива, антиисторична, как и по многим другим вопросам. Я часто туда заглядываю. Вот я и сейчас посмотрел, как этот вопрос освещается. К сожалению, там представлено так, что коллективизация нужна была государству, партии, а не в исторических, перспективных интересах крестьянства. Мне кажется, что историки коллективизации должны показать, что главная объективная сила, ко¬


298
торая толкала крестьянина на коллективизацию, это прежде всего его интересы, а государство помогало материально, создавая техническую базу и т. д. Главное то, что другого выхода для бедняка и середняка не было. Это мне кажется очень важно.
Теперь разрешите перейти ко второй группе вопросов и на этом закончить свое выступление. Я слушал внимательно товарищей. Были дельные, ценные и правильные замечания, кое-что надо переформулировать, тщательно отредактировать, но ведь не из-за этого надо охранить этот ценный труд, а ведь чувствуется, что для этого рукопись направлена обратно в Институт. Это видно из письма издательства. Мы свидетели похорон труда по разряду «доработать». Мне знакомо это и на собственном опыте и опыте других. Уж как некоторые, научившиеся не говорить правду, умеют волынить, что тебя и не отвергают, но и не печатают, - это я хорошо знаю! Я очень боюсь, что и в данном случае также как будто желают помочь, а на самом деле это самые настоящие похороны по разряду «доработать». Если труд в основном хорош, если работа этого заслуживает, то следующий авторский коллектив, учитывая опыт этого коллектива, напишет лучше. Но зачем же этот труд хоронить. Чего-то не договаривают... Я пытался сейчас разобраться в этом тексте, но ведь нельзя после всех стадий «доработки»... что авторы изменили сами и что они исключили «по советам», и что они исключили для того, чтобы вообще спасти этот труд, а что изменили без них. Не всегда ясно, что является их формулировкой и что является «рекомендованной».
И насчет объективных предпосылок для коллективизации - мне непонятен спор об этой формулировке. Конечно, объективную предпосылку для того, чтобы можно было социалистически преобразовать деревни, создала свершенная Октябрьская революция, которая должна была подготовить обстановку для этого самого сложного процесса. Споры о недостаточности смахивают на схоластику.
Итак, я делаю вывод, что этот труд об истории коллективизации повинен в том, что он попал не в те сроки в издательство для печати. После всех недомолвок и недоговоренностей до такой степени непонятна была причина возвращения рукописи, что в ходе прений после нескольких разумных положительных выступлений даже вносились предложения прекратить прения. Но спасибо т. Полякову и особенно Коваленко - они все объяснили: труд надо похоронить, потому что в нем нет восхваления Сталина, нет восхваления его, а кто-то имеет в этом потребность. Были очень дельные замечания. Но не авторы этих замечаний хоронят книгу, и не по этим причинам издательство книгу вернуло будто бы для обсуждения. Но я думаю, что Ученый совет знает свое место, и в его суждениях и решении возьмут верх объективные научные соображения, а не конъюнктурные соображения в угоду славе «Корифея науки», который столько навредил партии в проведении коллективизации, прежде всего извращением ленинской линии партии, лицемерием и ложью, что так характерно для всей его деятельности. Не стыдно ли из-за такой неблаговидной причины похоронить ценный труд? Мало десятилетия хвалили Сталина, ложно, необоснованно? Кое-кто приводил цитаты Сталина, чтобы обосновать необходимость восхваления его. Можно ли судить о политике Сталина в вопросах коллективизации только потому, что он говорил? Это было бы глупо и наивно. У него всегда можно найти правильные высказывания, но он часто ими прикрывал гнусные дела. 6 мая 1934 г. Сталин


299
по телефону поздравляет Крупскую с прекрасным произведением о Ленине, а 9 мая 1934 года в «Правде» появляется огромная гнусная статья Поспелова, где Крупской по этому труду приписываются все смертные грехи против Ленина: связь с Плехановым и Троцким и т. д. «Самый ценный капитал - это люди», - кто это сказал? Это слова Сталина накануне организованного им массового уничтожения честных партийных и советских кадров.
Неужели, имея такой опыт, который нам дала история, мы имеем право судить по выступлениям Сталина о его деяниях? Кстати, ведь труд о коллективизации это не научная биография Сталина. Вряд ли найдется сегодня историк или психолог, который возьмется такую биографию написать. Поэтому требование, чтобы в данной книге взвесить, сколько было отрицательного и сколько положительного - это требование неправильное, бухгалтерское, аполитичное. И меньше всего нужно высчитывать, сколько ошибок сделал Молотов, сколько ошибок сделал Сталин. Неужели вы не знаете, что, когда Молотов выступал, что пятилетку по коллективизации надо кончать в один год, то это были слова Сталина? Надо не знать и не понимать тогдашней обстановки в ЦК, чтобы думать, что это делал Молотов сам. И не нужно давать себя запутывать фактами, которые никакой роли в этом вопросе не играли. Когда появилась лицемерная статья «Головокружение от успехов», где виновниками всех бед были объявлены герои этого фронта, то мы через час на самолетах эту статью разослали по всем колхозам. Но как это сказалось на состоянии деревни, когда виновниками были объявлены те, которые проводили черную работу на основании директив Сталина? За это Сталина надо восхвалять? Прочтите пять страниц из Краткого курса о коллективизации. В каждом абзаце подчеркнуты местные ошибки, ошибки партработников и получается, что никакого отношения руководство к этим ошибкам не имело. Основная ошибка - в коллективизации сверху, в переоценке административного воздействия. Основные ошибки и трудности были порождены именно этим. История никому не может прощать обман партии и народа. Ведь эту неправду и тогда, и тем более сейчас понимают все. Ленин не раз говорил, что нет ничего опаснее обмана. А в деятельности Сталина обман занимал доминирующее место.
Что касается взвешивания положительного и отрицательного, то я считал, что Мао Цзэдун где-то писал, что у Сталина было 30 % отрицательного и 70 % положительного. Я не хочу сказать, что кто-то хочет толкнуть на такой путь бухгалтерского подсчета - положительного и отрицательного. Сталин делал не только ошибки, но и злодеяния. Не об ошибках идет речь. Своими антиленинскими деяниями он сам себя вычеркнул из рядов партии, потому что то, что он сделал с партией, граничит с изменой и предательством! Стоит ли из-за этого хоронить хороший труд хороших ученых-коммунистов? А вообще, если кое-кто думает, что удастся в этом провести перестройку, тот ошибается. Это безнадежная попытка после того, что мир узнал о Сталине. Убийца Бела Куна, Платтена, Чубаря, Косиора, Эйхе, Постышева не будет и не может состоять в положительном балансе нашей партии и коммунизма (аплодисменты).
В. П. Данилов
Я должен поблагодарить внешних рецензентов и сотрудников нашего института за то, что они взяли на себя труд еще раз прочитать эту работу, прийти сюда и выступить, поблагодарить за те замечания и пожелания, которые были сделаны, за оказанную поддержку.


300
В ходе обсуждения возник ряд больших вопросов. Коротко на них остановлюсь. Первый и наиболее сложный вопрос был поставлен в выступлениях Валерии Михайловны Селунской и Ильи Борисовича Берхина. Это вопрос о соотношении ленинского кооперативного плана и коллективизации. Я целиком согласен с И. Б. Берхиным, что по этому вопросу придется еще не раз говорить, что для его решения потребуется немалая работа. В связи с критическими замечаниями, которые были сделаны в этой связи, у меня есть и возражения. Прежде всего мы вовсе не отрицаем, что Ленин считал возможным создание колхозов на «мануфактурной» базе. Этого отрицания у нас нет. Это было бы странно, поскольку первые колхозы создавались на базе сложения крестьянского инвентаря, и Ленин это одобрил. Мы это прекрасно знаем, и мы об этом пишем. Но в то же время бесспорно, что в ленинском кооперативном плане, особенно после VIII съезда партии, очень четко проводится мысль о том, что для массового объединения крестьян, для перевода деревни в целом на путь социализма нужны определенные объективные предпосылки. К их числу относится и создание новой технической базы. Мы не говорим, что это было такое обязательное условие, которое нужно заранее создать целиком и полностью, а потом уже создавать колхозы. Этого у нас нет. Но что техническое перевооружение сельского хозяйства является элементом ленинского кооперативного плана, - это бесспорно.
У нас нет утверждения о том, что раз материально-техническая база не была заранее создана, значит коллективизация ошибочна. Мы, во-первых, исследуем процесс создания новой материально-технической базы в ходе коллективизации. Для каждого этапа мы определяем меру создания этой базы и ее место в сельском хозяйстве. Это необходимая задача, и отказаться от нее мы не можем. И когда в этой связи мы говорим о перегибах и об ошибках, не имеем в виду, что коллективизация была проведена при еще не созданной материально- технической базе. Мы говорим, что темпы и формы коллективизации не были в достаточной мере согласованы с темпами и масштабами создания этих объективных условий.
В этой же связи был поставлен вопрос и о мере охвата крестьян простейшими формами кооперации. К 1929 году 50 % крестьян были в простейших формах кооперации. Да, это так, но это не значит, что эти крестьяне уже прошли стадию простейшего кооперирования, что для них это пройденный этап, что все эти 50 % крестьян готовы к коллективизации. Ничего подобного! Тот, кто читал нашу книгу, знает, что анализ различных форм развития кооперации позволил показать постепенность органического перехода крестьян от простейших форм кооперации к колхозным формам через целый ряд переходных ступеней. Мы показываем удельный вес крестьянства, прошедшего к началу коллективизации каждую из этих степеней развития. И здесь суммарная цифра 50 % никак не подходит. Во-первых, простейшие производственные объединения охватывали к осени 1929 года 17-18 % крестьянских хозяйств, а во-вторых, большая часть этих хозяйств только что вышла на новую стадию кооперирования, но отнюдь еще не прошла ее.
Этот ответ относится и к замечаниям Ю. А. Полякова. Мы нигде не говорим, что обязательно все крестьяне «на все 100 %» (используя выражение тех лет) должны были пройти все ступени кооперирования. Но мы должны были точно указать: такие-то ступени кооперирования были пройдены такой-то массой крестьянства. От этой задачи мы отказаться не можем, как не можем, совершенно


301
естественно, отказаться и не отказываемся от вывода о том, что прямой переход от единоличного хозяйства к крупному коллективному, минуя эти переходные ступени, создал трудности. На последнем этапе работы в заключительной главе мы вычеркнули одну формулировку и заменили ее выдержкой из резолюции XVI партсъезда. Это, во-первых, было сделано по не зависящим от нас причинам, а во-вторых, это ничего не изменило в существе дела, ибо XVI партсъезд сказал именно то, что говорилось и в нашей формулировке.
Вторая важная проблема - коллективизация и индустриализация. Об этой проблеме не раз уже говорилось на Ученом совете. Я не знаю сейчас вообще какой-либо научный коллектив, какого-либо исследования, который был бы готов дать на этот огромный вопрос точный и ясный ответ. Такого коллектива сейчас - и я в этом убежден - нет, ибо для этого потребуется точно так же исследовать процесс индустриализации, как исследовался процесс индустриализации, как исследовался процесс коллективизации. Но история индустриализации, к сожалению, еще не изучена. Вне всякого сомнения, что это процессы взаимосвязанные, и эту взаимосвязь мы стремимся показать, но проследить в полной мере, как тот или другой этап в развитии индустриализации сказывался на ходе коллективизации, мы не можем, постольку поскольку для этого еще нет необходимой научной базы.
Здесь был поставлен один важный вопрос - вопрос о сроках коллективизации, которого касались тов. Ваганов и Поляков. Это вопрос о реальности сроков коллективизации, установленных 5 января 1930 года. На вопрос был дан и ответ: сроки были реальны и поэтому неосновательны критические замечания в адрес исправлений, внесенных Сталиным в проект Комиссии Политбюро. Посмотрим на этот вопрос повнимательнее. Предположим, что коллективизация действительно была осуществлена в заранее намеченные сроки. В таком случае подчеркивание реальности, ее одобрение, признание события, явления, процесса положительным только потому, что оно реально, равнозначно знаменитой гегельянской формуле - точнее одной ее половине: «Все действительное - разумно». Юрий Александрович использует эту формулу избирательно. Перегибы и извращения он не одобряет, хотя и они были реальны. Но на самом деле вопрос намного сложнее. Позвольте напомнить формулировку постановления от 5 января 1930 года, например, для районов первой очереди: предлагалось завершить «в основном» коллективизацию «осенью 1930 или, во всяком случае, весной 1931 года». При такой формулировке местные работники, естественно, стремились завершить ее осенью 1930 года - и к осени 1930 г. - даже весной 1930 г.
Не менее важное значение имеет и другое обстоятельство. Постановление не объясняло, что значит - «в основном». Для тех, кто знает документы тех лет, ясно, что «в основном» тогда понималось, как почти «все сто процентов». Первое официальное истолкование этого понятия было дано декабрьским Пленумом ЦК партии в 1930 году, указавшим, что завершение коллективизации «в основном» означает объединение в колхозы 80 % крестьянских хозяйств. А 2 августа 1931 года был установлен новый критерий завершения коллективизации «в основном»: 68-70 % крестьянских хозяйств в колхозах. А мы сейчас признаем сплошную коллективизацию завершенной «в основном» при уровне 62 %. Как видите, сроки и показатели уточнялись. От этого никуда не уйти. Отсюда вывод: научный подход к постановлению от 5 января 1930 г. необходим. Вообще говоря, вопрос, о котором сейчас шла речь, не новый. В 1961 году М. Л. Богденко и


302
И. Е. Зеленин этому вопросу посвятили значительную часть доклада на научной сессии про истории советского крестьянства.
Меня несколько удивило выступление т. Ваганова. Я не видел его опубликованных работ, по которым можно было бы составить представление о его позиции в этих вопросах. Но то, как он критиковал нашу работу, не может не вызвать возражений. Тов. Ваганов критиковал сравнительный анализ проекта, подготовленного комиссией Яковлева, и окончательного варианта постановления от 5 января 1930 г. Он сам «на фактах» показывает, насколько незначительно различие. Какие же это факты? Он берет второй вариант проекта постановления, который был исправлен комиссией по замечаниям Сталина и совершенно игнорирует первый вариант проекта. А ведь у нас также анализируется.
В его изложении получается, что авторы не смогли показать существенных различий в проекте комиссии и в постановлении. Но опять-таки он игнорирует прямой материал нашей книги. Возьмем хотя бы вопрос об основной форме коллективного хозяйства. Ведь факт остается фактом, что указания, которые были необходимы, которые смогли бы сыграть действительно роль преграды на пути форсирования обобществления крестьянских средств производства, насаждения коммун и т. д. были сняты на последнем этапе работы по указанию Сталина. Ваганов об этом молчит, а ведь это важнейший вопрос.
Или обвинение в том, что мы субъективно отнеслись к документам Варей- киса и Баумана, что мы их представляем «ангелочками». Прежде всего, это не так. Мы отнюдь не представляем ни Московскую область, ни ЦЧО «оазисом» в море перегибов. Этого нет, и вы этого утверждать не можете. Но важен факт, что именно Варейкис и Бауман обратились с просьбой обсудить на Политбюро положение с коллективизацией. Мы не говорим, что они были ангелочками, что Яковлев был прав, а Сталин был не прав, что низы не делали глупостей. Но мы не можем отказаться от совершенно обоснованного вывода, что нажим сверху был главной определяющей силой, породившей перегибы и извращения в практике сплошной коллективизации на ее первом этапе.
При освещении работы комиссии Политбюро мы полностью солидарны с той позицией, которая изложена в недавно опубликованных материалах четвертого тома «Истории КПСС» по этому вопросу. Тов. Ваганов говорил о том, что документы Комиссии читаются каждым по-своему и что-де наша интерпретация этих документов субъективна. Однако авторы IV тома «Истории КПСС» прочли и истолковали эти документы так же. как и мы.
Теперь о том, как освещается в книге коллективизация зимой 1930 года. Тов. Ваганов говорил, что во втором параграфе VI главы соотношение негативного и позитивного не 1 к 15, как во всей книге, а 15 к 1, т. е. изменено в обратную сторону. Писать о зиме 1930 г. и пытаться провести примерно то же соотношение негативного и позитивного материала, как по другим периодам, невозможно. Это будет прямым искажением исторического процесса, тем более что на самом деле не только в этом параграфе идет речь о том, как развивалось колхозное движение зимой 1930 г.
(т. Ваганов с места: Вы вернитесь к своей работе и прочтите ее. )
Я должен сказать, что методы Вашей критики противоречат Вашему же призыву об объективности в подходе к научным вопросам, в частности, об объективности в критике научной работы.


303
Перехожу к вопросу об объективных предпосылках коллективизации. Юрий Александрович поставил вопрос о виновниках задержки с изданием нашей книги. Но если этот вопрос ставить, то не обойтись и без выяснения вопроса об ответственности тех, кто может выдвигать требования, не затрудняя себя их аргументацией, кто может выдвигать такие требования в таких условиях, когда эти требования не могли быть оспариваемы, когда не было возможности для научной дискуссии, когда обсуждение книги шло в келейных условиях. Книга задерживалась на каждом этапе прохождения корректуры, поскольку еще в октябре- ноябре были нагромождены голословные обвинения, а противопоставленные им возражения и аргументация игнорировались. Выступление Ю. А. Полякова подтверждает сказанное выше. Ему специально была дана верстка, т. е. экземпляр, идентичный тому, который был у него и Гапоненко в октябре-ноябре прошлого года. Вы, Юрий Александрович, видите, что на каждом листе Вашего экземпляра стоит штамп «верстка». То, что здесь написано об объективных предпосылках, было написано и в том экземпляре, который читали Вы осенью прошлого года. Другой формулировки не было: с самого начала наша формулировка была такая, с которой Вы сегодня согласились, отвечая на вопрос Марии Лукиничны.
Ю. А. Поляков с места: Я позволю себе применить по отношению к Вам тот же метод, который Вы применяли по отношению ко мне и дать реплику: «Скажите, в этой верстке, которая лежит здесь, есть такая формулировка: “установка на коллективизацию без должных объективных условий была установкой на волевой фактор”? Эта формулировка свидетельствует о том, что Вы считаете, что объективных условий для коллективизации не было».
Ответ В. П. Данилова: «Должных» не было. Вторая формулировка - только пересказ первой формулировки. Сказать, что «предпосылки были недостаточно зрелыми», или сказать, что «не было должных предпосылок», - это одно и то же. Учитывая возражения, которые были вызваны этими формулировками (мы их сняли), хотя Вы сегодня первую из них уже признали правильной. Уверен, что со временем признаете и вторую. Беда в том, что Вы, представив наш основной вывод о степени зрелости объективных предпосылок не таким, каким он был в действительности, говорите теперь, что, хотя авторы этот вывод сняли, но остался материал, подводящий к выводу.
Вот цена Вашего пожелания скорее издать книгу. Вы фактически предлагаете коренную ломку книги, хотя не говорите и не можете сказать, в чем состоят недостатки анализа предпосылок коллективизации. Если бы Вы сказали, что в книге не освещены такие-то материальные, организационные или политические предпосылки, что такие-то конкретные вопросы ставятся и решаются неверно... Тогда был бы другой разговор. Тогда была бы необходимая аргументация, с которой можно соглашаться или не соглашаться. Но ничего этого нет. Вы просто утверждаете, что вывод (которого на самом деле никогда не было) теперь изменен и поэтому надо менять фактический материал. С такими методами полемики, с такой «аргументацией» я не могу согласиться. Такие методы не должны применяться в научной дискуссии.
М. П. Ким
Таким образом, Ученый совет дважды обсудил рукопись коллективной монографии, созданной авторской группой аграрников нашего Института. По-моему, сегодняшнее обсуждение было столь же интенсивным и плодотворным, как и


304
первое обсуждение. В этом обсуждении сегодня участвовали представители различных исторических учреждений Москвы, в частности работники МГУ. И мне отдельные выступления представляются особенно интересными и содержательными. И видимо, авторскому коллективу нужно учесть те положения, которые товарищи высказали в своих выступлениях, и доработать книгу, чтобы представить уже окончательный вариант этой рукописи в издательство.
Есть два обстоятельства, которые, очевидно, заставили издательство с особым вниманием и, я бы сказал, с пристрастием отнестись к этой рукописи. С одной стороны, эта рукопись попала в издательство и должна была быть подготовлена к выходу в тот момент, когда перед советской исторической наукой ставились особые задачи, связанные с наукой истории. Мы в свое время, как вы знаете, все-таки допускали крайне односторонний подход и с позиций культов- ского метода боролись против культа личности Сталина. Поэтому получилось, что, изгоняя один культ, чуть ли не впустили с заднего хода другой культ. В связи с тем что партия сейчас с особенной остротой ставит вопрос о необходимости историкам писать только правду, вполне естественно, что и руководители издательств, и руководители научных учреждений с особым вниманием относятся к рукописям, созданным до этого, для того чтобы избежать ошибок в трактовке многих вопросов истории советского общества.
В этой связи я хочу сразу возразить Алексею Владимировичу по поводу оценки роли Сталина в жизни нашего общества. Я бы считал, что одним из недостатков, связанных с таким подходом к критике культа личности, является то, что мы Сталина изображаем как отрицательную личность, которая играла сплошь только отрицательную роль в жизни нашего общества. Дело в том, что надо понимать некоторые субъективные переживания и эмоции отдельных людей... Понятно и то, что, поскольку Сталин нанес такой большой ущерб нашей партии и советскому народу, то говорить о нем, как о положительном деятеле, также трудно. Я понимаю это, но надо понимать и другое - что Сталин это не просто историческая личность, которых было у нас много, а Сталин - это человек, который в течение более чем четверти века стоял во главе партии, во главе государства.
(С места: Лучше бы не стоял! )
Я считаю, и это мое субъективное мнение, что есть различные исторические личности. Есть личности, о заслугах которых может судить история. Если это личность маленькая, то говорить о нем, как деятеле положительно - трудно, невозможно. Но если мы зачеркиваем целиком и полностью Сталина, который стоял во главе партии и всего народа, чисто субъективно определял политику партии, политику государства на протяжении более чем 30 лет, то этим мы логически приходим к тому, что, исследуя роль Сталина, мы отрицаем то, что было сделано положительного. Конечно, я знаю, что одно дело Сталин, другое дело - Политбюро, партия, ЦК партии. Докажите мне документально, по какому поводу сталинские идеи, мысли, положения в Политбюро или ЦК партии отвергались и партия принимала другое вопреки Сталину.
(С места: Нельзя народ и партию подменять Сталиным). (Шум в зале.)
Подменять нельзя, но я не знаю ни одного факта, когда партия это одно, а Сталин - это другое.
(Шум в зале.)


305
Я думаю подход товарищей, которые выступают сегодня с тезисом о том, что эту противоречивую личность надо показывать всесторонне, именно как личность противоречивую, и не сводить дело к тому, чтобы его изображать только как преступника, как человека, свершившего одно черное дело. Следует говорить и о том, что сделал он хорошего, - я думаю это правильный подход.
(Шум в зале. )
Конечно, Сталин ошибался в начале войны, допускал много ошибок, но победила наша страна.
(С места: Народ победил! )
Народом-то руководил Сталин... (Шум в зале. )
Я хочу сказать, что во главе народа стоял Сталин. Это касается и его литературных работ. Мы 30 лет учились на его работах, считали, что все, что он сказал, - правильно, а сейчас оказывается все неправильно!
Я думаю, что положение о том, что надо всесторонне подходить к этой исторической личности - это правильное положение. Я не думаю, что есть необходимость только изображать его как деятеля, игравшего только сплошь отрицательную роль в истории нашей партии и страны. Я знаю, что есть много товарищей, которые готовы его не только зачеркнуть, но и подвергнуть четвертованию, но историк не может так рассуждать. На самом деле было и то, и другое. Я думаю, что в данном случае правильнее было бы сказать правду. Это второе положение, которое, видимо, заставило руководство издательства обратиться к нам с просьбой еще раз обсудить рукопись.
Товарищи правильно отмечают, что эта рукопись, конечно, отличается от работ, вышедших по этой теме у нас в стране. Это первый фундаментальный труд, в котором действительно на научной основе, с глубоким исследованием документов дается сводное освещение истории коллективизации в нашей стране.
Товарищи говорили о том, что эту работу с удовольствием встретят работники и центра, и республик, в частности, имея в виду богатство материала и новизну подхода к некоторым оценкам событий, и я думаю, будут руководствоваться этим трудом в своей работе. Тем более было бы плохо, если бы в этой работе были бы допущены какие-либо ошибки. Конечно, ошибки бывают разные. Я думаю, что абсолютного единодушия не может быть у живых людей. Поэтому требовать, чтобы авторы решили все вопросы абсолютно правильно и никаких сомнений не оставили для читателя, конечно, нельзя. Но есть вопросы, по которым не только нежелательно, но недопустимо, чтобы были неправильные толкования или неправильный подход к вопросу.
Мне кажется, что сомнения у работников издательства и у руководителей Института в свое время были связаны с тем, что критически пересматривалась установившаяся в прошлом трактовка истории коллективизации, когда было увлечение таким гипертрофированием и, может быть, авторы допустили ошибку в оценке коллективизации в целом. Было бы нехорошо, если бы мы посеяли у читателей сомнение насчет закономерности коллективизации, ее необходимости и т. д. Здесь есть некоторые погрешности редакционного порядка, но они дают основание отдельным читателям усомниться в том, считают ли авторы, что были объективные исторические предпосылки для коллективизации. Видимо, редакционно некоторые места нужно уточнить. Вопреки большим ошибкам и недостаткам, которые имели место в процессе коллективизации, в целом это был революционный переворот, который является величайшей победой социализма


306
в нашей стране. И это надо показать так, чтобы у читателей не было никаких сомнений на этот счет.
Вопрос о предпосылках здесь достаточно выяснен. По поводу сроков я думаю, что, в общем, сроки, в течение которых мы провели коллективизацию (8-10 лет), - эти сроки в тех условиях, видимо, были реальными и оправданными. Но в пределах этих сроков 8-10 лет можно было бы на первом этапе не так сильно форсировать, как это делалось в 1929-1930 гг. И если бы не было отставания со степенью подготовленности машин и вооружения, т. е. всей необходимой техники, то по мере готовности технического вооружения мы, конечно, более безболезненно могли бы перестроить деревню на колхозные начала. Здесь могут быть разные мнения, но толкование, которое дается авторами в рукописи по поводу сроков, я думаю, не может вызвать представления о чем-то ошибочном, из-за чего можно было бы браковать всю рукопись.
Но нужно пожелать еще посмотреть некоторые моменты и редакционно подправить. Я думаю, что это пожелание доброе, и я думаю, что авторский коллектив учтет это пожелание.


307
Заключительное слово В. П. Данилова на повторном обсуждении первого тома «Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР»
Я должен поблагодарить внешних рецензентов и сотрудников нашего института за то, что они взяли на себя труд еще раз прочесть эту работу, прийти сюда и выступить, поблагодарить за те замечания и пожелания, которые были сделаны, за оказанную поддержку.
В ходе обсуждения возник ряд больших вопросов. Коротко остановлюсь на них.
Первый и наиболее сложный вопрос был поставлен в выступлениях Валерии Михайловны Селунской и Ильи Борисовича Берхина. Это вопрос о соотношении ленинского кооперативного плана и коллективизации. Я целиком согласен с Берхиным, что по этому вопросу придется еще не раз говорить, что для его решения потребуется большая работа.
В связи с критическими замечаниями, которые были сделаны в этой связи, у меня есть и возражения. Прежде всего мы вовсе не отрицаем, что Ленин считал возможным создание колхозов на «мануфактурной» базе. Такого отрицания у нас нет. Оно было бы странным, поскольку первые колхозы создавались на базе сложения крестьянского инвентаря, и Ленин это одобрял. Все это мы прекрасно знаем и об этом пишем.
Но в то же время бесспорно, что в ленинском кооперативном плане, особенно после VIII съезда партии, очень четко проводится мысль о том, что для массового объединения крестьян, для перевода деревни в целом на путь социализма нужны определенные объективные предпосылки. К их числу относится создание определенной технической базы. Мы не говорим, что это обязательное условие нужно заранее создать целиком и полностью, а потом уже создавать колхозы, этого у нас нет. Но то, что техническое перевооружение сельского хозяйства является элементом ленинского кооперативного плана, - это бесспорно.
У нас нет утверждения о том, что раз материально-техническая база не создана, значит, коллективизация ошибочна. Во-первых, мы исследуем процесс создания новой материально-технической базы в ходе коллективизации. Для каждого этапа определяется мера создания этой базы и ее место в сельском хозяйстве. Это необходимая задача и отказаться от нее мы не можем. И когда мы в этой связи говорим о перегибах и ошибках, то речь идет о том, что темпы и формы коллективизации не были в достаточной мере согласованы с темпами и масштабами создания этих объективных условий.
В этой же связи поставлен и вопрос о мере охвата крестьян простейшими формами кооперации. Говорят так: вы сами пишете, что в 1929 году 50 % крестьян состояли в простейших формах кооперации. Да, это так, но это не значит, что они прошли стадию простейшего кооперирования, что для них это пройденный этап, что все эти 50 % крестьян готовы к коллективизации. Ничего подобного! Тот, кто читал нашу книгу, знает, что анализ различных форм развития коо¬


308
перации позволил показать возможность органического перехода крестьян от простейших форм кооперации к колхозным формам через целый ряд переходных ступеней. Мы показываем, каков же был удельный вес крестьянства, прошедшего к началу коллективизации каждую из этих степеней развития. И здесь суммарная цифра 50 % никак не подходяща. Во-первых, простейшие производственные объединения охватывали к осени 1929 года 17-18 % крестьянских хозяйств, а во-вторых, большая часть этих хозяйств только что вышла на новую стадию кооперирования, но отнюдь еще не прошла ее.
Этот ответ относится и к замечаниям Ю. А. Полякова. Мы нигде не говорим, что все крестьяне на все 100 % (используя выражение тех лет) должны были пройти все ступени кооперирования, и точно указываем, что такие-то ступени кооперирования были пройдены такой-то массой крестьянства. От этой задачи мы не можем отказаться, как не можем отказаться и от вывода о том, что прямой переход от единоличного хозяйства к крупному коллективному, минуя переходные ступени, создал трудности. На последнем этапе работы в заключительной главе мы вычеркнули одну формулировку и заменили ее выдержкой из резолюции XVI партсъезда. Во-первых, это было сделано по не зависящим от нас причинам, а во-вторых, это ничего не изменило в существе дела, ибо XVI партсъезд сказал именно то, что говорилось и в нашей формулировке.
Вторая важная проблема - коллективизация и индустриализация. Об этой проблеме не раз уже шла речь на Ученом совете. Я не знаю сейчас вообще какой- либо научный коллектив, какого-либо исследователя, который был бы готов дать на этот огромный вопрос точный и ясный ответ. Такого коллектива сейчас - и я в этом убежден - нет, ибо для этого потребуется точно так же исследовать процесс индустриализации, как исследовался процесс коллективизации. Но история индустриализации, к сожалению, еще не изучена. Вне всякого сомнения, что это процессы взаимосвязанные, и эту взаимосвязь мы стремились показать, но проследить ее в полной мере, как тот или другой этап в развитии индустриализации сказывался на ходе коллективизации, невозможно, постольку поскольку для этого нет еще научной базы.
Здесь был поставлен один важный вопрос - вопрос о сроках коллективизации. Этого вопроса касались тов. Ваганов и Поляков. Был поставлен вопрос: реальны ли сроки коллективизации, установленные 5 января 1930 года. На этот вопрос был дан и ответ: сроки были реальны, а потому неосновательны и критические замечания в адрес исправлений, внесенных Сталиным в проект Комиссии Политбюро.
Давайте посмотрим на этот вопрос повнимательнее. Предположим, что коллективизация была осуществлена в заранее намеченные сроки. В таком случае подчеркивание реальности, ее одобрение, признание события, явления, процесса положительным только потому, что оно реально, равнозначно знаменитой гегельянской формуле - точнее ее половине: «Все действительное - разумно». Юрий Александрович использует эту формулу избирательно. Перегибы и извращения он не одобряет, хотя и они реальны.
На самом же деле вопрос намного сложнее. Позвольте напомнить формулировку постановления от 5 января 1930 года, например, для районов первой очереди: предлагалось завершить «в основном» коллективизацию «осенью 1930 или, во всяком случае, весной 1931 года». При такой формулировке местные ра¬


309
ботники, естественно, стремились завершить ее осенью 1930 года, а то и к осени 1930 г. и даже весной 1930 г.
Не менее важное значение имеет и другое обстоятельство. Постановление не объясняло, что значит «в основном». Для тех, кто знает документы тех лет, ясно, что «в основном» тогда понималось как почти «все сто процентов». Первое официальное объяснение этого понятия было дано декабрьским Пленумом ЦК партии в 1930 году, указавшим, что означает объединение в колхозы 80 % крестьянских хозяйств. А 2 августа 1931 г. был установлен новый критерий завершения коллективизации «в основном: 60-70 % крестьянских хозяйств» в колхозах. А мы сейчас признаем сплошную коллективизацию завершенной «в основном» при уровне 62 %. Как видите, сроки и показатели уточнялись. От этого никуда не уйти.
Отсюда вывод: научный подход к постановлению от 5 января 1930 г. необходим. Вообще говоря, вопрос, о котором сейчас шла речь, не новый. В 1961 году М. Л. Богденко и И. Е. Зеленин посвятили этому вопросу значительную часть своего доклада на научной сессии по истории советского крестьянства.
Меня несколько удивило выступление т. Ваганова. Я не видел его опубликованных работ, по которым можно было бы составить представление о его позиции в этих вопросах. Но то, как он критикует нашу работу, не может не вызвать возражений. Тов. Ваганов критиковал сравнительный анализ проекта, подготовленного комиссией Яковлева, и окончательного варианта постановления от 5 января 1930 г. и показывал «на фактах», насколько незначительно различие. Какие же это факты? Он берет второй вариант проекта постановления, исправленный комиссией по замечаниям Сталина, и совершенно игнорирует первый вариант проекта. А ведь он у нас анализируется! В его изложении получается, что авторы не смогли показать существенных различий в проекте комиссии и в постановлении. Но он опять-таки игнорирует прямой материал нашей книги. Возьмем хотя бы вопрос об основной форме коллективного хозяйства. Факт остается фактом, что указания, которые были необходимы и которые смогли бы сыграть роль преграды на пути форсирования обобществления крестьянских средств производства, насаждения коммун и т. д., были сняты на последнем этапе работы по указанию Сталина. Ваганов об этом молчит, а это ведь важнейший вопрос. Или его обвинение в том, что мы субъективно отнеслись к документам Варейкиса и Баумана, что мы представляем их ангелочками. Прежде всего, это не так. Ни Московская область, ни ЦЧО у нас не представлены «оазисом» в море перегибов. Этого нет, и этого утверждать вы не можете. Но важен факт, что именно Варейкис и Бауман обратились с просьбой обсудить на Политбюро положение с коллективизацией. Мы не говорим, что они были ангелочками, что Яковлев был прав, а Сталин не прав, что низы не делали глупостей. Но нельзя отказаться от совершенно обоснованного вывода, что нажим сверху был главной определяющей силой, породившей перегибы и извращения в практике сплошной коллективизации на ее первом этапе.
При освещении работы Политбюро мы полностью солидарны с позицией, которая изложена в недавно опубликованных материалах четвертого тома «Истории КПСС» по этому вопросу. Тов. Ваганов говорил, что документы Комиссии читаются каждым по-своему, что наша интерпретация этих документов субъективна. Однако авторы IV тома «Истории КПСС» прочли и истолковали эти документы так же, как и мы.


310
Теперь о том, как освещается в книге коллективизация зимой 1930 г. Тов. Ваганов говорил, что во втором параграфе VI главы соотношение негативного и позитивного не 1 к 15, как во всей книге, а 15 к 1, т. е. изменено в обратную сторону. Писать о зиме 1930 г. и пытаться провести примерно то же соотношение негативного и позитивного материала, как по другим периодам, невозможно. Это будет прямым искажением исторического процесса, тем более что на самом деле не только в этом параграфе идет речь о том, как развивалось колхозное движение зимой 1930 г. (т. Ваганов: вернитесь к своей работе и прочтите ее).
Я должен сказать, что методы критики тов. Ваганова противоречат его призыву к объективности в подходе к научным вопросам, в частности, об объективности критики научной работы.
Перехожу к вопросу об объективных предпосылках коллективизации. Юрий Александрович поставил вопрос о виновниках задержки с изданием нашей книги. Но если этот вопрос ставить, то не обойтись и без выяснения вопроса и об ответственности тех, кто выдвигает требования, не затрудняя себя их аргументацией, кто может выдвигать такие требования в таких условиях, когда эти требования не могли быть оспариваемы, когда не было возможности для научной дискуссии, ибо обсуждение книги шло в келейных условиях. Книга задерживалась на каждом этапе прохождения корректуры, поскольку еще в октябре- ноябре были нагромождены голословные обвинения, а противопоставленные им возражения и аргументация игнорировались. Выступление Ю. А. Полякова подтверждает сказанное выше. Ему специально была дана верстка, т. е. экземпляр, идентичный тому, который был и у Гапоненко в октябре-ноябре прошлого года. Вы, Юрий Александрович, видите, что на каждом листе Вашего экземпляра стоит штамп «верстка». То, что здесь написано об объективных предпосылках, было написано и в том экземпляре, который Вы читали осенью прошлого года. Другой формулировки не было. С самого начала наша формулировка была такая, с которой Вы сегодня согласились, отвечая на вопрос Марии Лукиничны.
Ю. А. Поляков: Я позволю себе применить по отношению к Вам тот же метод, который Вы применяли по отношению ко мне. Скажите, в этой верстке, которая лежит здесь, есть такая формулировка: «установка на коллективизацию без должных объективных условий была установкой на волевой фактор»? Эта формулировка свидетельствует о том, что Вы считаете, что объективных условий для коллективизации не было.
В. П. Данилов: «Должных» не было. Вторая формулировка - только пересказ первой формулировки. Сказать, что, «предпосылки были недостаточно зрелыми», или сказать, что «не было должных предпосылок», - это одно и то же. Учитывая возражения, которые были вызваны этими формулировками, мы их сняли, хотя Вы сегодня первую из них уже признали правильной. Уверен, что со временем признаете и вторую. Беда в том, что представив наш основной вывод о степени зрелости объективных предпосылок не таким, каким он был в действительности, Вы говорите теперь, что хотя авторы этот вывод сняли, но остался материал, подводящий к выводу.
Вот цена Вашего пожелания скорее издать книгу. Фактически Вы предлагаете коренную ломку книги, хотя не говорите и не можете сказать, в чем состоят недостатки анализа предпосылок коллективизации. Вы не сказали, что в книге не освещены такие-то материальные, организационные или политические предпосылки, что такие-то конкретные вопросы ставятся и решаются нами неверно.


311
Если бы Вы представили подобные претензии, тогда был бы другой разговор, тогда была бы необходимая аргументация, с которой можно соглашаться или не соглашаться. Но ничего этого нет. Вы просто утверждаете, что вывод - которого на самом деле не было - теперь изменен, и поэтому надо менять фактический материал. С такими методами полемики, с такой «аргументацией» я не могу согласиться. Такие методы не должны применяться в научной дискуссии.


312
В дирекцию Института истории АН СССР
Согласно предписанию Дирекции я ознакомился с правкой, которая произведена авторами и редакторами книги по истории коллективизации.
Авторы провели значительную доработку текста в соответствии с замечаниями и пожеланиями, высказанными при обсуждении на Ученом совете Отдела истории советского общества 29 июля с. г., исправив ряд ошибок и искажений, имевшихся в тексте.
Исправлены формулировки об отсутствии материально-технической базы для проведения коллективизации (с. 109, 152), о незрелости предпосылок коллективизации (с. 151).
Сняты некоторые бездоказательные бранные фразы в адрес И. Сталина (с. 297, 340, 381, 453, 195).
Полностью переделан § «Колхозное строительство зимой 1930» (с. 404-417). а также раздел - на с. 443-447. Сняты места, где в недопустимом тоне рассказывалось о голоде, охватившем деревню (с. 714-715).
Снята неверная формулировка о том, что «попытка форсировать коллективизацию без должной связи с процессом технической реконструкции, подготовкой кадров и наличием других объективных условий основывалась на волюнтаристских установках» (с. 764).
Однако необходимо отметить, что далеко не все правильные критические замечания и предложения реализованы при доработке.
Так, сохранился односторонний подход к оценке работ по истории коллективизации, выходивших в предшествующие годы (с. 5).
По-прежнему формально, неубедительно освещена международная обстановка, диктовавшая необходимость скорейшего проведения социалистического преобразования сельского хозяйства (с. 86-87 и др. ).
Меняя выводы и оценки, авторы оставили «приводные ремни», подводившие к прежним выводам. Это создает путаницу и противоречие.
Так, в старом тексте критически оценивается тот факт, что крестьянство не прошло в массе переходных ступеней к сплошной кооперации (с. 784).
Новый текст (с. 780) положительно оценивает этот факт. Однако изложение, даваемое в тексте, подводит к старому выводу, а не к новому.
В тексте сохранилось противопоставление И. Сталина Центральному Комитету ВКП(б). Когда речь идет о том, что ЦК исправил те или иные ошибки, допущенные Сталиным, остается неясным, что имеется в виду.
Ю. Поляков


313
Луке Степановичу
о рукописи «Коллективизация и колхозное строительство в СССР. 1927— 1932 гг.», написанной коллективом научных сотрудников Института истории АН СССР
Нет нужды говорить о нужности и вместе с тем сложности труда, который выполнен коллективом сотрудников. Подробное ознакомление с рукописью позволяет сделать вывод о том, что проделана колоссальная работа, изучено огромное количество архивных источников, литературы, различных документов.
Коллектив взялся за разработку темы, книгу о которой так ждет не только советский читатель. Поэтому к вопросу о сильных и слабых сторонах книги следует подходить как с точки зрения ее внутренней, так и международной значимости.
Нельзя вместе с тем не заметить, что срок, прошедший после описываемых событий, и большой, и вместе с тем малый. Большой потому, что прошло 35 лет, малый потому, что события, о которых идет речь в рукописи, перекликаются с сегодняшним днем. Можно без преувеличения сказать, что нет такой работы советских историков, в которой с такой ясностью проявилась связь истории и политики. В данном труде эти понятия оказались неотделимы одно от другого, и это налагает на авторов рецензируемого труда особую ответственность. В начале было сказано о колоссальной работе, проделанной коллективом. И нужно сказать, что в целом создана интересная и нужная работа о коллективизации сельского хозяйства. Каждая строка текста рукописи говорит о том, что авторы глубоко продумывали явления того времени, стремились творчески осмыслить события и дать им объяснения. И это в значительной мере авторскому коллективу удалось. Не ставя перед собой задачу разбора рукописи, ограничусь лишь замечаниями, касающимися того, как коллектив выполнил замечания, сделанные Ученым советом.
Прежде всего, об освещении роли Сталина в годы коллективизации. Этот вопрос имеет свои трудности, и это сказалось в рукописи. И в этой связи такие важные вопросы, как вопрос о сроках и темпах коллективизации, о раскулачивании, об оценке роли местных партийных организаций и ЦК КПСС в проведении коллективизации. Сложность положения авторов заключается в том, что, критикуя Сталина за ошибки, авторам в ряде мест не удалось избежать того, чтобы не критиковать и ЦК, поскольку действия Сталина, как правило, вытекали из решений ЦК и даже съездов партии. Это положение можно видеть на стр. 338, 861, 370, 372.
На стр. 453 авторы, например, говоря о перегибах в проведении коллективизации, определенно говорят и об ошибке ЦК в этом вопросе. Авторы в рукописи дают политическую оценку деятельности, выступлениям ряда политических деятелей того времени. Например, на стр. 376 авторы пишут о левацких загибах, на стр. 501 авторы квалифицируют ряд положений доклада Яковлева на XVI съез-


314
де КПСС, как левацкий уклон, в то время как на стр. 503 они пишут, что съезд по докладу Яковлева принял единогласно резолюцию. Тут концы с концами не сходятся.
На стр. 553, 554 авторы критикуют партийных работников, выступавших против дальнейшего раскулачивания, называя это правооппортунистическими действиями. Но аргументации такого обвинения у авторов почти нет. Одним словом, эти места рукописи необходимо еще раз просмотреть и внести соответствующие уточнения. Заканчивая с этим вопросом, нельзя не обратить внимания на то, что авторы, по моему мнению, чрезмерно акцентируют внимание на ошибках при проведении коллективизации, квалифицируя их как отход от ленинских принципов (стр. 877 и др. ). Делая подобные обвинения, авторы не могут не учитывать того, что никакого опыта коллективизации в мире не было, и определенная часть ошибок была неизбежна, и ЦК КПСС исправлял эти ошибки. Хотя совершенно ясно, что были и левые, и правые уклоны, имел место и отход от ленинских указаний.
Второе, что также обращает на себя внимание, это чрезмерное внимание к показу теневых сторон в результате коллективизации.
На стр. 488 авторы говорят о весеннем севе 1930 г., который прошел, по их словам, неорганизованно, и в результате в 1931 г. страна испытывала недостаток хлеба. (А на стр. 563 говорится о хорошем урожае и передовой агротехнике. )
На стр. 671, давая оценку постановлению ВЦИК от 7 августа 1932 г. авторы замечают, что, наравне с расхитителями общественной собственности, этот закон наказывал и тех, которые воровали, чтобы не умереть с голоду. На стр. 417 указывается, что колхозники голодали.
На стр. 785, 786 приводится таблица, из которой видно, что количество зерна уменьшилось. Не ограничившись этим, авторы на стр. 793 дают таблицу об уменьшении потребления на душу населения. Нужно ли так? Такова вторая сторона вопроса, которая обращает на себя внимание и после внесения исправлений в рукопись.
Третье. В рукописи очень слабо представлено крестьянство. Говорится о кулаках, их действиях. Но ведь создание колхозов - это было огромное движение, включившее миллионы крестьян. Самые разнообразные формы деятельности можно было наблюдать в то время.
Четвертое. В рукописи все еще имеют место неточности и редакционные погрешности. Излишне часто говорится о значении географического принципа для коллективизации, нередко ставится за одну скобку бедняк и середняк (с. 59, 67). На стр. 785 весьма туманен вывод об ошибках. Следует внести уточнения и исправления на стр. 109, 152, 159, 192, 217, 364, 412, 488, 501, 553, 671, 714, 785, 786.
Таковы основные замечания по рукописи.
Общий вывод. Авторы проделали большую работу в соответствии с решением Ученого совета. Однако, учитывая остроту вопроса и сложность темы исследования, ее большую значимость не только для нашей страны, но и за ее пределами, не следует жалеть времени для того, чтобы еще раз внимательно просмотреть рукопись, и особенно по тем вопросам, о которых говорилось выше.
7. ІХ-65 г. П. Соболев


315
Институт марксизма-ленинизма при ЦК Коммунистической партии Советского Союза
№ 010/1049
25 сентября 1965 г.
Директору Института истории АН СССР академику В. М. Хвостову
Направляется на Ваше усмотрение копия записки т. Гладкова И. А. на имя тов. Поспелова П. Н. в связи с подготовкой к изданию книги «История коллективизации сельского хозяйства в СССР».
Приложение: упомянутое.
Зам. директора
Института марксизма-ленинизма
при ЦК КПСС
(Г. Обичкин)
27. IX-65 г. 13-650 и
Резолюция В. П. Данилову
дайте объяснение в недельный срок
27. IX. 1965 г. В. Хвостов


316
Копия
Директору Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС тов. Поспелову П. Н.
Уважаемый Петр Николаевич!
Институт истории АН СССР подготовил к изданию большую книгу «История коллективизации сельского хозяйства в СССР». Недавно состоялось обсуждение верстки; следовательно, книга может в ближайшее время выйти в свет.
В процессе обсуждения выяснилось, что в книге широко используются неопубликованные документы Политбюро ЦК партии за многие годы. Эти документы зачастую трактуются неправильно, тенденциозно. Имеется реальная опасность, что политика и практика колхозного строительства будет освещена односторонне (с креном преувеличения ошибок и перегибов).
Поскольку в книге имеются многочисленные ссылки (и цитаты) из документов Политбюро ЦК, книга приобретает особый характер официозного издания. Выход в свет такой книги причинит ущерб научной истории КПСС.
Настоятельно необходимо добиться, чтобы документы Политбюро ЦК партии были сняты при издании этой книги (она выпускается издательством «Мысль»).
Член КПСС И. Гладков Копия верна:
20 сентября 1965 г.  И. Зенкевич
Документы Политбюро из ЦПА в данной работе не используются - Р. Лавров.
30. 9. 65


317
Директору Института истории АН СССР академику В. М. ХВОСТОВУ
В связи с заявлением И. Гладкова по поводу первого тома «Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР» считаю необходимым сообщить следующее:
1.  Не соответствует действительности утверждение И. Гладкова о том, что «в книге широко используются неопубликованные документы Политбюро ЦК партии за многие годы», что в ней «имеются многочисленные ссылки (и цитаты) из документов Политбюро ЦК». Эти документы известны авторам книги, но непосредственно - ни в виде цитат, ни в виде изложения и ссылок - они не используются. Мы изучали их, чтобы при написании не допустить ошибок в освещении конкретно-исторического процесса, чтобы наше изложение событий не противоречило бы этим документам.
Партархив дважды внимательно знакомился с текстом книги. 12 мая 1965 г., после подписания книги в печать, было получено официальное разрешение ЦПА ИМЛ, подписанное и. о. заместителя заведующего тов. Аникеевым и гласившее: «Центральный партархив ИМЛ согласен на использование наших материалов и материалов местных партархивов в данной работе».
Когда поступило заявление И. Гладкова, корректура книги вновь была представлена в ЦПА ИМЛ и просмотрена заместителем заведующего Р. А. Лавровым. «Документы Политбюро из ЦПА в данной работе не используются» - говорится в его ответе от 30 сентября 1965 г., опровергая тем самым заявление И. Гладкова.
2.  Столь же несостоятельно утверждение И. Гладкова о том, что документы Политбюро ЦК партии в книге «трактуются неправильно, тенденциозно». Сам И. Гладков книги не читал, и его заявление о той или иной трактовке документов бездоказательно.
Книгу весьма внимательно прочитал доктор исторических наук Н. Ф. Кузьмин - заместитель главного редактора IV тома «Истории КПСС», подготавливаемого Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Им были сделаны замечания по всему тексту книги, которые оказали нам большую помощь на последнем этапе работы. Однако среди этих замечаний не было таких, которые говорили бы о неправильной, тенденциозной трактовке партийных документов, об одностороннем освещении политики и практики колхозного строительства.
В заключение не могу не обратить внимания на то, что заявление И. Гладкова как по форме, так и по содержанию в точности воспроизводит «сигнал», хорошо знакомый нашему обществу второй половины 30-х - начала 50-х годов. Считаю, что этому документу не место в официальной переписке между научными учреждениями.
Приложение: копия заявления И. Гладкова от 20 сентября 1965 г.
и заключение заместителя заведующего ЦПА ИМЛ Р. Лаврова от 30 сентября 1965 г.
Руководитель Группы
по истории советского крестьянства
(В. П. Данилов)


318
Заключительное выступление В. П. Данилова на «Круглом столе», посвященном вопросам коллективизации 24. Х. 1988 г.
Сегодня состоялась фактически первая встреча специалистов по вопросам коллективизации для обсуждения самых острых проблем нашей истории. В этой встрече приняли участие не только историки, но и журналист, и экономист, занявшие крайне негативную по отношению к коллективизации позицию, резко осуждающие это событие в нашей истории. Наше собрание предоставило многим его участникам возможность высказать любую собственную точку, оценку процесса коллективизации в СССР в начале 30-х годов. Я думаю, что это факт положительный, который каждого из нас заставит продумать весь комплекс проблем, связанных с коллективизацией. Каждый специалист должен будет критически оценить свою позицию самым строгим судом. Коллективизация судится сейчас не только учеными-историками и экономистами, но и судом практиков. На нашем обсуждении выявился тот факт, что историки идут отнюдь не в авангарде критики того наследия, от которого, как утверждают экономисты, мы страдаем до сих пор. Экономисты предъявляют к нам ряд требований, от которых мы сейчас уходим, если не целиком, то в значительной мере.
Конечно, мы не можем целиком согласиться с той позицией, которую мы здесь слышали в выступлениях академика В. А. Тихонова и журналиста Ю. Д. Черниченко. Будучи историками, мы знаем, что те трудности и недостатки, которые являлись результатом коллективизации, порождены не самой идеей, а господством административно-командной системы в управлении обществом, в том числе экономикой. Нэп был прерван волюнтаристским решением сталинского руководства. Принудительная коллективизация была проведена раньше, чем крестьянство к этому процессу подготовилось. Сталин и его соратники слишком поспешили построить социализм в деревне, которая в основе своей оставалась мелкобуржуазной. Поэтому вместо необходимых для индустриализации средств, налицо был явный экономический ущерб. Судя по выступлению Тихонова, экономисты верно оценивают этот ущерб, но они дают неверную оценку самой марксистско-ленинской идее коллективизации как социалистической перестройке деревни. Все огромные людские и экономические издержки - следствие малообразованного и экстремистски настроенного сталинского руководства.
Нынешняя ситуация - это наследие застойного времени 70-х годов с его абсолютным безразличием к делу, формализмом, коррупцией, разложением. Все это наслаивалось на то наследие, которое нам досталось от периода коллективизации. Когда мы говорим о современном положении в сельском хозяйстве, мы не можем согласиться с такими утверждениями, что именно коллективизация создала сегодняшнее положение. Нет, оно было создано не только коллективизацией, но и сохранением командно-административной системы (хотя и в ослабленной форме) в застойные брежневские времена. И далее. Оценивать коллективизацию в качестве гражданской войны с крестьянством историки вряд ли


319
станут. Здесь экономистами употребляется сильное выражение, которое означает нечто другое. Если говорить о коллективизации, как о гражданской войне, то это все-таки та часть того процесса, того переворота, который происходил внутри самой деревни. В ходе коллективизации элементы гражданской войны, конечно, были. Но главным остается то, что коллективизация была проведена сверху и принудительно.
Когда мы говорим о коллективизации по-сталински, мы не имеем в виду, что он выдумал саму идею коллективизации, саму форму колхоза. Мы говорим о том, как она осуществлялась реально, начиная с 1928-1929 гг. и до завершения, о ее характере.
Иногда используется термин «чрезвычайщина». Сам по себе термин «чрезвычайные меры» - это всего-навсего стыдливая замена «неудобного» слова «насилие». Стоит заметить, что Сталин был большой мастер по части камуфляжа. Вспомним его трактовку о «решении еврейского вопроса» на рубеже 40-50-х годов. А что значило это «решение»? - это уже надо понимать, знать конкретно. Так и «чрезвычайные меры» в коллективизации - это насилие, принуждение.
За «революцией сверху» стояли благородные идеи, выношенные еще до научного коммунизма. Идеи коллективного земледелия всегда были основой борьбы за социальную справедливость. Несмотря на то что в истории борьбы за социализм в нашей стране и слово «колхоз», и термин «коллективизация» появились до этого, мы не можем поставить знак равенства между коллективизацией по-сталински и всем тем, что делалось в этом отношении раньше, причем не только Лениным, но и Чаяновым, Кондратьевым и другими кооператорами.
И на Западе, как и в нашей литературе, крайне тенденциозно оценивают саму идею коллективизации, распространена практически та же концепция. Называются два «штурма» коллективизации. В ходе революции предпринимается первый штурм - в результате голод 1921 г. Большевики укрепили свое положение, и в 1930 г. они предпринимают новый штурм коллективизации - в результате голод 1932-1933 гг. Нэп и соответственно ленинский план - это лишь пауза между двумя штурмами, вызванная тем, что тогда, в 1921 г., большевики вынуждены были отступить. С подобной концепцией историки согласиться не могут, потому что «штурм» в начале революции в 1918-1919 гг. не имеет ничего общего со штурмом сплошной коллективизации. Если тот «штурм» - и отнюдь не насильственными методами - начался осенью 1918 г., то в марте 1919 г. в решении VII съезда мы уже читаем четко сформулированные все основные принципы, ставшие основой ленинского кооперативного плана.
Сложность стоящей перед нами задачи в том, чтобы идею коллективизации с ее подлинно социалистическим содержанием, в подлинно социалистическом значении суметь отделить от коллективизации, проведенной по-сталински. Я в этом убежден. Если бы идея коллективизации была осуществлена по ленинскому плану, нам не пришлось бы решать такие тяжелые задачи и в таком масштабе в аграрном секторе, какие мы решаем на нынешнем этапе. Социализм и самоуправление неотделимы. Не может быть социализма без самоуправления трудящихся масс. Здесь была использована социалистическая форма для создания административно-командной системы.
Переходя к общей оценке советского общества 30-х годов, 40-х, 70-х и первой половины 80-х годов, я не могу исключить эти общества из общей линии того движения, которое было начато Октябрьской революцией. На мой взгляд,


320
общества названных периодов - это переходные общества, хотя они и различны по своему содержанию. Переходное общество самого начала, 20-х годов, времени нэпа, это совсем не то общество, которое было создано в 30-х годах. (За эти годы укрепилась административно-бюрократическая система. ) Как ни близки общества 30-х и 70-х годов, но различие между ними есть. К сожалению, нам пришлось пройти весьма своеобразную и затянувшуюся стадию переходного периода. Я считаю, что переходный период в нашей стране и ныне продолжается. Он может завершиться лишь с успешным завершением перестройки. Что касается общества 30-х годов, то здесь, бесспорно, имел место зигзаг в сторону. Но не могу согласиться с мнением, что это было движение в сторону от социализма. То, что было в 30-х годах., а в смягченном виде оно продолжалось и в 70-х, - это отступление с прямого пути движения к социализму, но отнюдь не отказ от построения действительно социалистического общества.
Советскому обществу революцией был задан заряд движения к социализму, но общество 30-70-х годов можно рассматривать лишь как переходное на этом пути. Споры об обществе 30-70-х годов будут, наверное, продолжаться еще долго. Определения этого периода - феодальный социализм, казарменный коммунизм, государственный социализм - в общем и целом имеют сходное содержание. Недаром Бутенко, сторонник этой теории, в конечном итоге перешел на государственный. При анализе социально-экономической структуры этого общества еще больше найдем элементов госкапитализма в экономической структуре начиная с 30-х годов. Эти вопросы потребуют большой работы, многих размышлений.
Эти вопросы потребуют большой работы, больших изложений. Я думаю, что Михаил Августович [Вылцан] в своей новой концепции дополнит и развернет предложенные решения. Надеюсь, что состоявшееся обсуждение будет опубликовано в более полном виде, чем мы могли здесь сказать. Мне, например, чтобы изложить свое понимание кооперативного плана, коллективизации потребуется страничек 15-18.
Очень важно полностью опубликовать выступление Тихонова, ибо только тогда появится возможность настоящей критики его позиций. Тогда, наконец, станет возможным серьезный разговор. А пока, к сожалению, были лишь публикации вроде «Аргументов и фактов». Тут ничего нельзя было сказать.
Я думаю, что состоявшийся обмен мнениями поможет всем нам, а авторам истории коллективизации в особенности. Мы должны будем в скором времени собраться и попробовать ответить на вопрос, поставленный Юрием Александровичем [Мошковым], не стоит ли отказаться от этой работы.
Позвольте на этом закончить.


321
ОТЗЫВ
на книгу «Коллективизация сельского хозяйства в СССР» (1927-1932 гг.), под редакцией В. П. Данилова,
готовящуюся к изданию в издательстве «Мысль»
Советская историческая литература последних лет отражает здоровый процесс углубления наших знаний по истории коллективизации в СССР. На основе выявления новых источников, научного анализа тех документов, которые в предшествующий период развития советской историографии абсолютизировались и предвзято истолковывались на основе вовлечения в научный оборот более полных, систематизированных и сопоставимых по периодам данных статистики, советские историки внесли существенные коррективы в ту концепцию истории коллективизации, которая окончательно утвердилась с выходом в свет «Краткого курса истории ВКП(б)» и изменение которой в течение долгого ряда лет считалось невозможным.
В той исследовательской работе, которая послужила основой для отказа от схем и шаблонов, от лакировки и идеализации опыта коллективизации в СССР, связанных с культом личности И. В. Сталина, одно из первых мест по праву принадлежит коллективу авторов рецензируемой монографии: В. П. Данилову, М. Л. Богденко, Н. А. Ивницкому и И. Е. Зеленину. Данная книга является итогом большой, углубленной многолетней работы этого коллектива. В то же время она как бы интегрирует достижения советских историков в изучение процесса коллективизации во всей его многосложности и разнообразии в специфических условиях всех национальных республик.
Книга не только подводит итоги изучения проблемы коллективизации на новом уровне развития наших знаний. Она по-новому ставит целый ряд вопросов, ряд проблем и тем самым открывает как бы новый этап в изучении процесса социалистического преобразования деревни.
Несомненной заслугой авторов является обстоятельное рассмотрение материально-технических и социально-экономических предпосылок коллективизации. Эти вопросы рассматриваются по существу не только в первых трех главах книги, но на всем ее протяжении прослеживается процесс динамического нарастания материальных, экономических и социальных факторов, содействующих развитию колхозного движения. Впервые в нашей литературе дается столь ясное и статистически аргументированное сопоставление двух взаимосвязанных процессов (социально-экономическая и техническая реконструкция сельского хозяйства), показано нарастание разрыва в темпах строительства материально-технической базы крупного социалистического производства и развития сплошной коллективизации.
Большим плюсом рецензируемой работы в рассмотрении предпосылок коллективизации является то, что в ней убедительно, на основе анализа состояния экономики и производительных сил крестьянского хозяйства, производствен¬


322
ных отношений и классовой борьбы в советской доколхозной деревне показана глубокая заинтересованность трудового крестьянства в социалистическом укрупнении сельскохозяйственного производства. Выгодно отличается данная книга от имеющейся литературы также освещением активной роли трудящихся масс крестьянства в создании новой материально-технической базы крупного производства, в строительстве колхозов, в борьбе с кулачеством.
Несомненно новый шаг вперед сделали авторы в рассмотрении вопроса о том, как постепенно складывалась и как развивалась система взаимоотношений социалистического государства и колхозов. Если прежде литература в этой области ограничивалась преимущественно вопросами материально-технического снабжения, то в данной работе центральное место уделено изучению применения в практике колхозного строительства ленинского принципа материальной заинтересованности крестьянства. В этих целях дается полная статистическая картина финансовых взаимоотношений, прослеживаются изменения в источниках финансирования, в размерах и формах налогообложения колхозов и колхозников. Впервые в научный оборот вводятся данные, извлеченные из архивных фондов Государственного Банка и Министерства финансов. Впервые столь полно и последовательно раскрывается правовая сторона взаимоотношений государства и колхозов, рассматривается процесс складывания колхозной системы управления и ее последующая реорганизация.
Важно подчеркнуть еще одно достоинство рецензируемой книги. В ней процесс развития коллективизации со всеми его подъемами и спадами рассматривается в органической связи с состоянием всех основных отраслей сельскохозяйственного производства. Дается анализ причин изменений размеров валового выхода продукции и ее товарной части. Статистические данные, приводимые в книге, весьма полно характеризуют состояние единоличного и колхозного секторов производства, начиная с 1927 по 1932 год; причем они градируются по шести периодам, что делает их особенно ценными. Так как в таком сводном виде эти данные приводятся впервые в нашей литературе, то книга может служить справочным пособием.
Большим достоинством работы является раскрытие объективных и субъективных трудностей коллективизации в нашей стране. Отход от своеобразной идеализации нашего исторического опыта в этой области в первую очередь состоит в показе реальных трудностей, просчетов и ошибок, которые имели место и были связаны, во-первых, со специфическими историческими и социально- экономическими условиями, в которых приходилось решать советскому народу столь сложную задачу; во-вторых, усугублялись волюнтаризмом в политике, явившимся прямым следствием складывавшегося в те годы культа личности И. В. Сталина.
В книге подробно и документально показан процесс зарождения и развития левацких тенденций в руководстве колхозным движением. Путем сопоставления планов коллективизации за период 1928-1930 гг., анализа существа вносимых в них коррективов, рассмотрения изменений в сроках и темпах коллективизации, которые вносились руководящими органами на местах, в книге убедительно показана линия на чрезмерное формирование сверху. Причем авторы, показав на основе достоверных источников и личную вину И. В. Сталина в насаждении левацких перегибов, преодолели имевшую место в нашей литературе узость в трактовке причин их столь широкого распространения.


323
В книге в полном объеме показана вся глубина опасности, которая возникла в деревне в связи с левацкими перегибами как в области политической, так и в области экономики. Вредные последствия перегибов и их рецидивы сказывались на всем протяжении сплошной коллективизации; издержки, понесенные сельским хозяйством в тот период, усугубили трудности хозяйственного укрепления колхозов. Авторы не только убедительно, но и взволнованно пишут об этом. Они гневно осуждают эти просчеты в руководстве коллективизацией, подробно излагают их истоки, причины с одной целью: чтобы они никогда не повторились, чтобы этот горький опыт послужил поучительным уроком.
В книге шире и более документально, чем это делалось до сих пор в нашей литературе, показан процесс преодоления левацких искривлений линии партии. Этот процесс рассматривается и оценивается не по количеству принятых решений, а по степени их эффективности в практической работе. Подробно анализируется статистика отлива крестьян из колхозов по месяцам, по группам районов, по республикам, краям и областям, выясняется социальная принадлежность выходцев, сопоставляются данные отлива с начавшимся после апреля возвратом крестьян в колхозы. Этот раздел существенно восполняет наши знания по истории борьбы с левацкими перегибами.
В преодолении тяжелых последствий перегибов решающее значение имели меры по организационному и хозяйственному укреплению колхозов. В рецензируемой книге значительно полнее и объемнее, чем это имело место в предшествующих работах, показан длительный и трудный процесс выявления, обобщения и внедрения наиболее рациональных форм применения социалистических принципов организации труда и производства в специфических условиях сельского хозяйства. Особое внимание уделено вопросу о том, как учитывался и применялся на практике принцип заинтересованности, показывается, как нарушение этого принципа сказывалось на экономике колхозов.
Впервые в литературе освещается вопрос о преодолении недооценки личного подсобного хозяйства колхозников не только в период зимы 1930 г., но и в 1931/1932 гг., что, в частности, связывается с ошибочной установкой на неизбежность перерастания в короткие сроки артели и в коммуну, как высшую форму колхозов, которой придерживался в те годы И. В. Сталин. Приводимый в книге материал убедительно показывает, что нет никаких оснований считать совершенно правомерный процесс преобразования коммун в артели порождением волюнтаризма и сталинских методов руководства, как это пытаются утверждать некоторые историки.
Можно было бы еще долго перечислять все достоинства рецензируемой книги, которые выгодно отличают ее от имеющейся литературы и свидетельствуют о том, что ее появление в печати будет событием в историографии советского периода развития нашей страны. Такая книга нужна не только историкам- специалистам, не только студентам, изучающим отечественную историю, не только пропагандистам истории нашей партии, но и широкому читателю, всем тем, кто проявляет все больший интерес к вопросам исторического прошлого нашей страны.
Книга ценна тем, что она свободна от попыток затушевать трудности и ошибки, уйти от ответа на наиболее сложные и запутанные вопросы. Часто такого рода недостатки нашей литературы мы оправдываем нежеланием обнаруживать и обнародовать наши слабости перед классовыми и идейными противниками.


324
Однако действительность убеждает, что тем самым мы не затрудняем, а облегчаем фальсификацию опыта коллективизации в СССР буржуазными историками, ибо предоставляем им полный простор и для вытягивания извращенных фактов, и для их самого произвольного толкования с чуждых нам классовых позиций.
Рецензируемая книга противопоставляет отдельным фактам и фактикам, тенденциозно используемым в буржуазной историографии для фальсификации опыта коллективизации в СССР, всю совокупность фактов и событий, давая им объяснения с позиций марксизма-ленинизма. Следует пожелать авторам в историографическом разделе, который будет опубликован во II томе, возможно полнее осветить идеологическую борьбу с буржуазными и реформистскими концепциями истории коллективизации.
С этой точки зрения, особое значение имеет вопрос об общей концепции истории коллективизации, которой придерживаются авторы рецензируемой книги и которая несомненно после ее выхода в свет утвердится в исторической науке. Это тем более важно, что книга подводит итоги пересмотру прежней концепции, а ряд принципиальных вопросов ставит по-новому; к таким вопросам относятся следующие: о предпосылках коллективизации, о соотношении темпов социально-экономической и технической реконструкции деревни, о сроках и темпах поворота середняцких масс различных районов в сторону социализма, о причинах, последствиях и мерах ликвидации левацких искривлений, об оценке исторического значения ноябрьских 1929 и январско-февральских 1930 г. решений партии о сплошной коллективизации, об оценке роли МТС.
Не со всеми выводами авторов по этим вопросам можно согласиться.
Вызывает возражение оценка земельного строя, установившегося в результате аграрной революции. Ссылаясь на В. И. Ленина (Полн. собр. соч. Т. 37. С. 322), авторы утверждают, что в деревне установился строй «идеального» капитализма (с. 51). Это утверждение неверно как по существу, так и по ссылке на работу В. И. Ленина «Пролетарская революция и ренегат Каутский», ибо здесь в данном случае характеризовались радикальные буржуазно-демократические преобразования земельного строя России на 1-м этапе аграрной революции и говорилось о капитализме, идеализированном с точки зрения мелкого товаропроизводителя. Этот смысл и следует сохранить в общей оценке установившегося аграрного строя, тем более что все содержание фактического материала и статистики, приводимой в книге, именно ей и соответствует.
Некоторые уточнения требует и оценка классовой природы простых форм кооперации в советской доколхозной деревне. Термин «переходные формы» (с. 13-14) здесь явно недостаточен.
Главным вопросом нашей концепции истории социалистического преобразования деревни в СССР является вопрос о Ленинском кооперативном плане как теоретической основе этого преобразования. В Программе КПСС, в той ее части, где дается обобщение исторического опыта коллективизации, подчеркивается, что «на основе Ленинского кооперативного плана извечный крестьянский вопрос нашел свое подлинное разрешение» (см.: XXII съезд КПСС. Стен. отчет. Т. III. С. 236-237). Это положение цитируется во введении рецензируемой книги (с. 17). В изложении основного материала, показывающего положительный опыт коллективизации в нашей стране, по существу раскрывается это программное положение по всем основным направлениям Ленинского плана социалистического кооперирования.


325
Однако стремление показать левацкие тенденции в руководстве процессом коллективизации, просчеты и ошибки Сталина в крестьянском вопросе, само по себе понятное и оправданное, как уже говорилось выше, привело авторов при формулировании общих выводов по книге (гл. XII) к утере меры. Авторы, указывая на основные нарушения ленинских принципов социалистического кооперирования при проведении сплошной коллективизации - соотношение технической и социально-экономической реконструкции, использование простых форм кооперации, принципа добровольности (см. с. 783-784), не подчеркивают, что коллективизация в целом была осуществлена на основе кооперативного плана В. И. Ленина.
В этой связи вызывает возражение, во-первых, попытка трактовать содержание кооперативного плана В. И. Ленина таким образом, что он требовал создания новой материально-технической базы в деревне и поголовного кооперирования крестьянства в простых формах кооперации, как необходимого предварительного условия коллективизации. Во-вторых, возражение вызывает столь категорическое противопоставление установки на строительство колхозов в «мануфактурной форме» Ленинскому кооперативному плану (с. 783).
Вопрос об очередности создания новой материально-технической базы и производственного кооперирования крестьянских хозяйств, а также об использовании «мануфактурной формы» колхозов решается в зависимости от общего уровня развития производственных сил и социально-экономических отношений, при которых начинается движение того или иного народа к социализму. Как известно, жизненность Ленинского плана доказана как для стран с высоким и средним уровнем развития капитализма в сельском хозяйстве, так и для стран, недавно покончивших с феодальными отношениями.
В связи с изложенным выше, следует рекомендовать авторам еще раз продумать свои выводы. Это тем более необходимо, что в тексте рецензируемой книги хорошо раскрывается творческая работа Коммунистической партии по руководству процессом коллективизации. На основе документов показано, как в труднейших условиях ожесточенной классовой борьбы, хлебной стачки, угрозы интервенции, отсутствия какого-либо опыта приходилось искать, вырабатывать, проверять практические формы, методы, тактику решения множества вопросов. В книге показывается, как Центральный Комитет на основе практического опыта корректировал собственные решения, находил более правильные критерии определения степени сплошной коллективизации, уточняя ее сроки для отдельных районов (см. январско-февральские, мартовские и декабрьские решения 1930 г., июньские 1931 г. и др. ). В книге показана большая положительная работа партии по преодолению левацких перегибов. И в то же время в выводах акцент делается не на этом, а на ошибках. Представляется необходимым провести более четкую грань между политикой партии, ее коллективно принятыми и одобренными XVI съездом решениями, с одной стороны, и левацкими искривлениями линии партии - с другой. Тот же акцент на тенденцию форсирования сделан при изложении решений ноябрьского пленума ЦК по вопросам колхозного движения, что в сочетании с не прокомментированной авторами ссылкой на заявление группы правых может привести читателя к неправильным выводам.
Вызывает возражение также то, что в оценку роли машинно-тракторных станций в период становления колхозного строя привносятся те положения, которые были приняты за исходные при решении вопроса о реорганизации МТС


326
в 1958 году (с. 475). Вряд ли правильно считать, что противоречия, проявившие себя спустя четверть века, уже действовали и были настолько весомы, что могли влиять на общую оценку в момент самого рождения МТС.
Обращает на себя внимание тот факт, что очень много и пространно излагаются выступления наркома земледелия Н. А. Яковлева.
Несомненно, что восстановление имен видных деятелей нашей партии, явившихся жертвой произвола и незаслуженно забытых, дело нужное. И рецензируемая книга в этом отношении вносит свой положительный вклад в советскую историографию. Но и этим не следует чрезмерно увлекаться.
Указанные недостатки не изменяют общего положительного вывода о ценности проведенного исследования и необходимости издания рецензируемой книги. Замечания направлены к тому, чтобы авторский коллектив еще раз возвратился к окончательному редактированию последней главы книги, уделив максимум внимания вопросам общей концепции.
Кандидат исторических наук,
доцент В. М. Селунская
февраля 1965 г.


327
Текст непроизнесенного выступления на отчетно-выборном партсобрании в Институте истории АН СССР осенью 1963 г.
с характеристикой хода работы над «Историей коллективизации» в 1963 г. и трудностей, которые начались после мартовской речи Хрущева.
(Выступление не было произнесено, так как на этом собрании выступил П. В. Волобуев с такой критикой дирекции, солидаризироваться с которой было нельзя, а выступить против - тоже. )
Меня побудили взять слово на общем партийном собрании недостатки в организации и руководстве научно-исследовательской работой, с которыми нам - группе аграрников советского периода - пришлось столкнуться в последнее время. Эти недостатки заставляют говорить о себе, поскольку они особенно сильно проявились на заключительном этапе подготовки к изданию двухтомника по коллективизации - одного из объектов государственного плана Института. Эти недостатки породили ряд «недоразумений», отрицательно сказавшихся на работе. Теперь «недоразумения» преодолены, работа вошла в нормальную колею и, казалось бы, о них можно было не говорить. Однако обсудить это стоит. Во-первых, опыт показал, что этих «недоразумений» могло бы и не быть вовсе. Следовательно, связанная с ними потеря, примерно, трех месяцев и нервотрепка, которая - вольно или невольно - была устроена коллективу (пусть и небольшому), не были оправданными. Во-вторых, нет твердой уверенности, что подобные «недоразумения» не повторятся с этим или другим объектом, с этим или другим коллективом.
Изложение сути дела я должен начать с краткой «исторической» справки. В 1957 г. дирекцией Института был поставлен в план новый объект - история коллективизации и утвержден авторский коллектив в составе 5 человек. Против этого объекта возражал сектор истории советского общества и прежде всего те, кому было поручено готовить этот труд. Мы считали тогда, что время для такого труда еще не пришло (и действительно, оно пришло лишь после XXII съезда КПСС), что необходим еще определенный период монографической разработки отдельных сторон этой большой и сложной проблемы. Однако эти возражения были отвергнуты, объект был поставлен в план. Сказанное здесь мог бы подтвердить М. П. Ким, если бы он был здесь. Это может подтвердить и А. Л. Сидоров, если только он об этом помнит.
В начале января этого года (с запозданием на квартал) 1-й том был представлен Ученому совету и разослан рецензентам. Обсуждение было назначено на март. По просьбе Соцэкгиза один экземпляр рукописи был представлен им для ознакомления. 12 февраля Соцэкгиз зарегистрировал рукопись как принятую.
И вдруг в начале марта, т. е. за две недели до обсуждения, мы узнаем о решении дирекции снять том с обсуждения, создать новую редколлегию или расширить старую и т. п. Авторов на этом заседании дирекции не было. Наши интересы, так сказать, представлял руководитель отдела Ю. А. Поляков, который


328
в то время числился в отпуске и, как он позже сообщил мне, не знал, что том - у рецензентов и что вскоре должно состояться обсуждение.
Только два месяца спустя выяснилось, что произошло недоразумение. Том был возвращен на обсуждение и в конце июня был обстоятельно обсужден на Ученом совете и рекомендован для сдачи в издательство после доработки по замечаниям, сделанным в его ходе. Я не знаю, было бы преодолено это «недоразумение», если бы не общественное мнение, если бы не вполне определенная позиция таких ведущих сотрудников Института, как, например, М. П. Ким, Э. Б. Генкина, С. И. Якубовская.
Вот одно «недоразумение», которого могло и не быть. Его не было бы, если бы в обсуждении вопроса о томе в марте принимали участие те, кто над ним работает, те, кто хотя бы знает действительное положение дел.
Этого недоразумения не было бы, если бы не все еще присущее нам стремление в каждой редколлегии видеть «свадебных генералов».
И здесь я перехожу к общему положению дел. В принципах формирования редколлегий за последние годы произошли заметные изменения. Сейчас в редколлегиях многотомника встречаешь, например, имена Ю. Арутюняна, М. А. Вылцана, Ю. С. Борисова и других, которые по академическим меркам все еще считаются «молодыми». Десять лет назад это было невозможным. Однако здесь еще немало старого. Посмотрите на редколлегии того же многотомника по истории СССР и ряда других объектов (хотя бы «Очерков по истории исторической науки»), и Вы найдете примеры, когда те, кто реально делает книгу, в редколлегии даже не значатся. Зато там Вы найдете наверняка «свадебных генералов», которые давно уже разучились что-нибудь делать, - тех, кто будущую книгу вовсе не прочтет, либо все равно, что не прочтет. Вот о таких «свадебных генералах» и шла речь, когда раскрывалось желание расширить состав редколлегии в «Истории коллективизации». Здесь назывались и эксминистр, оценку деятельности которого все мы недавно читали, и директор одного экономического института, труды которого известны полнейшим отсутствием связи с экономикой деревни и отсутствием какой бы то ни было свежей мысли. Да и кто здесь только не назывался.
Приведу еще один пример «недоразумения», в основе которого лежит пренебрежение к коллективу и прямое самоуправство.
В конце июня на общем собрании Отделения исторических наук был заслушан доклад по проблемам коллективизации. Нет нужды говорить о том, какое значение доклад имел для коллектива, завершающего работу над трудом, посвященным этим проблемам. Группа по истории советского крестьянства за год до этого предлагала заслушать такой доклад. Но вот как это полезное и необходимое дело было организовано.
В марте сего года от одного из наших сотрудников мы узнали, что руководитель Отдела поручил ему подготовить доклад для общего собрания Отделения. Это поручение Ю. А. Поляков дал келейно, минуя группу, и даже не поставив ее в известность. Потом выяснилось, что это поручение было дано и без согласования с дирекцией.
Келейность дала свои естественные результаты. Поручение было дано одному из авторов первого тома [Н. А. Ивницкому. - Ред.] и не удивительно, что он не смог заменить коллектив. Доклад (сам по себе отнюдь не плохой) был подготовлен не по проблемам коллективизации в целом, а по одной из проблем, по тем


329
разделам, которые он сам писал. Меньше, чем за неделю до Общего собрания, дирекция Института и Бюро Отделения вынуждены были отвергнуть доклад и поручить в спешном порядке готовить новый, разумеется, с участием автора первого варианта доклада. Это, конечно, не могло не сказаться на качестве доклада. Одно первоначальное «недоразумение» неизбежно породило целый ряд других «недоразумений». В числе его авторов оказался, например, сотрудник Института, никогда не работавший над историей коллективизации, и не оказались те, кто действительно и успешно работал по этим проблемам (Богденко, Борисов, Зеленин).
Я привел примеры двух «недоразумений», которых могло и не быть, но которые могут повториться, если не будет покончено с келейностью, если решения о судьбе важнейших объектов будут приниматься без участия тех, кто над ними работает, если в редколлегии будут вводиться «свадебные генералы», если, наконец, не исчезнет предположение, что руководитель все знает уже потому, что он руководитель, если не исчезнет положение, когда руководитель «все может».


330
Уважаемый тов. Редактор!
В третьем номере журнала «Коммунист» за нынешний 1966 г. опубликована статья Ф. Ваганова «Преобразование сельского хозяйства», представляющая собой попытку реставрации той концепции истории коллективизации, которая была создана на основе сталинских оценок и закреплена в нашей науке «Кратким курсом истории ВКП(б)» и просуществовала до середины 50-х годов. Не подвергая сомнению право т. Ваганова выступать в защиту его точки зрения, считаю себя вынужденным обратить Ваше внимание на способы, с помощью которых «опровергаются» другие точки зрения.
Ф. Ваганов высказывает, например, недоумение по тому поводу, что «некоторые историки» в своих исследованиях «недостаточно учитывают выводы» ноябрьского пленума ЦК партии (1929 г. ). В подтверждение он ссылается на работы, в которых «проводится мысль, что в отношении среднего крестьянства к колхозам к этому времени не было коренного сдвига». Перед этим приводится выдержка из решений ноябрьского пленума ЦК ВКП(б), свидетельствующая, что к концу 1929 г. колхозное движение «уже начало на практике перерастать в сплошную коллективизацию целых районов», что это обстоятельство означает переход к новой полосе социалистического строительства (см.: Коммунист. 1966. № 3. С. 95).
Откроем теперь критикуемые т. Вагановым работы. В «Очерках истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках» (М., 1963) говорится, что осенью 1929 г. «На Северном Кавказе, в Поволжье, в степной полосе Украины стал заметным приток в колхозы середняков. В отдельных районах и даже целых округах стала развертываться сплошная коллективизация... Во многих районах возникали колхозы, охватывающие селения в целом. Все это определенно свидетельствовало о начавшемся переломе в настроениях основных масс крестьянства» (с. 32-33). И сразу затем приводятся оценки колхозного движения, данные ноябрьским пленумом ЦК ВКП(б), которые якобы в этой работе «недостаточно учитываются».
В другой статье названных «Очерков» также показывается, что «во второй половине 1929 г. колхозное движение стало перерастать в сплошную коллективизацию отдельных округов и районов» (с. 94), что это явление наблюдалось тогда «в ведущих зерновых районах», где начался перелом «в отношении среднего крестьянства в коллективизации» (с. 96 и т. п. ).
Обратимся теперь к статье «Коллективизация сельского хозяйства в СССР», опубликованной в 7-м томе «Советской исторической энциклопедии» (М., 1965. С. 484-489). При характеристике колхозного движения в 1928-1929 гг. там говорится, что к концу этого времени «в передовых районах зерновой полосы в пользу колхозов меняются настроения и середняцких масс. Уже осенью 1928 г. возникают первые колхозы, объединившие крестьянские хозяйства всего села. Число полностью коллективизированных селений в зерновой полосе РСФСР летом 1929 г. составило 332, на Украине - 273 (земельных общества). Сплошная


331
коллективизация была провозглашена в 20 административных районах Северного Кавказа, Нижней и Средней Волги, ЦЧО. В некоторых из этих районов в колхозы вошло уже до 30-50 % хозяйств. Здесь на путь коллективизации стали переходить и середняки» (с. 489).
Приведенные здесь положения показывают, что т. Ваганов намного облегчил себе задачу, изобразив критическую точку зрения совсем не такой, какой она является фактически. На этом можно было бы поставить точку, ибо недобросовестность «критических приемов» т. Ваганова совершенно очевидна. Однако придется сказать несколько слов о содержании и обоснованности его точки зрения, поскольку иначе нельзя будет понять действительных, а не мнимых расхождений между ним и «некоторыми историками».
Приведенная в статье цитата из решений ноябрьского пленума ЦК отражает, как утверждает т. Ваганов, «те коренные сдвиги в развитии колхозного движения и в настроениях основных масс крестьянства по отношению к коллективным хозяйствам, которые произошли к концу 1929 года» (Коммунист. 1966. № 3. С. 95). Но такое истолкование названных решений не может не вызвать возражений. И цитируемый т. Вагановым вывод, и другие оценки и указания ноябрьского пленума ЦК фиксировали начало нового этапа в социалистическом строительстве, начало перерастания колхозного движения в сплошную коллективизацию, и, следовательно, начавшийся сдвиг, перелом в отношениях среднего крестьянства к колхозам, а отнюдь не завершившийся, не произошедший уже «к концу 1929 г. ». Характерно, что пленум ограничивал масштабы практически начавшейся сплошной коллективизации территорией «целых районов», «районов и округов», не позволяя тем самым расширительно толковать возникавший процесс как процесс, происходящий уже на пространстве страны в целом или хотя бы республики, края, области (см.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 623, 643, 645 и т. д. ).
Изучение реальных событий 1929 г. требует, чтобы при чтении решений этого пленума ЦК было обращено должное внимание на оценку территориальных масштабов происходивших в деревне сдвигов. Конкретно-исторический материал убедительно показывает, что перелом в настроениях середняцких масс осенью 1929 г. наблюдается в передовых, преимущественно зерновых районах, а еще не по стране в целом.
Истолкование т. Вагановым процитированного в его статье места из резолюции пленума не соответствует, таким образом, ни существу оценок, сформулированных в этих решениях, ни фактическому положению вещей. И разве не показательно, что он не смог привести ни единого факта, который бы обосновывал правомерность его утверждения о коренном сдвиге в настроениях основных масс крестьянства к концу 1929 г. Аргументация же, выдвинутая «некоторыми историками», им просто игнорируется.
В действительности т. Ваганов озабочен отнюдь не защитой выводов ноябрьского пленума ЦК партии, на которые никто из советских историков и не покушался. Он решал другую задачу - задачу возрождения сталинской концепции событий в 1929 г. И его формулировка о «коренных сдвигах» есть всего-навсего несколько замаскированное повторение знаменитой формулы «великого перелома». Действительного автора скрывает фигура умолчания, иначе бы и позиции т. Ваганова были бы более ясными, и целевая направленность его статьи более очевидной.


332
Крайне характерным в этом отношении является освещение перегибов и извращений, допущенных при переходе к сплошной коллективизации (осенью 1929 г. - зимой 1930 г. ). Опять восстанавливается сталинская интерпретация этого вопроса, опять ответственность за нарушение ленинских принципов кооперирования перелагается исключительно на местных работников («В ряде мест... » и т. д. ). В этой связи автор опять вспоминает «некоторых историков», которые будто бы, «не приводя фактов и документов, умозрительно полагают, что чуть ли не единственная причина допущенных ошибок - это стремление отдельных личностей любыми средствами ускорить коллективизацию». Этому «умозрительному» взгляду противопоставляется объяснение перегибов «многими причинами», сложностью дела, отсутствием опыта и т. д. (см.: Коммунист. № 3. С. 97).
Начнем с того, что у т. Ваганова нет никаких оснований для противопоставления «многих причин» «чуть ли не единственной причине». Откройте, например, «Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках» на стр. 40-47 и Вы найдете там изложение всего комплекса причин, порождавших трудности, ошибки и перегибы в проведении коллективизации - не только «единственной», но и всех «многих».
Так же нетрудно опровергнуть заявление т. Ваганова об «умозрительности» вывода насчет ответственности руководящих деятелей того времени - прежде всего Сталина, Молотова, Кагановича - за чрезмерное форсирование темпов коллективизации, за игнорирование опыта, мнения и прямых сигналов местных работников, за ряд существенных отступлений от принципов ленинского кооперативного плана. Факты и документы, игнорировать которые нельзя, приводятся, в частности, в упомянутых выше работах. Особенно обстоятельно они были проанализированы в статье «О работе комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам сплошной коллективизации» (Вопросы истории КПСС. 1964. № 1), представляющей собой подготовительный материал для IV тома издающегося сейчас многотомного труда «История КПСС».
Ни один из фактов, ни один из документов такого рода т. Вагановым не проанализирован, не принят во внимание. Он просто не замечает их, но ведь они от этого не исчезнут. Факты извращений и перегибов в коллективизации, связанных с культом Сталина, существуют. Они требуют осмысления, и они будут осмысливаться независимо от того, нравится или не нравится это т. Ваганову. Таким образом, и в освещении этого вопроса т. Ваганов поступает недобросовестно как по отношению к фактам и документам, которые он игнорирует, так и по отношению к «некоторым историкам», точку зрения которых он искажает.
Конечно, статья т. Ваганова - лишь частный случай, лишь эпизод из современной борьбы идей. Но в этом эпизоде очень явственно проявляется тенденция к пересмотру курса XX-XXII съездов нашей партии, к частичной (пока еще во всяком случае) реабилитации того, что получило название культа личности Сталина. Победа этой тенденции принесла бы тяжелые последствия как для исторической науки, так и для всей нашей общественно-политической жизни. Протестовать против этой тенденции - долг коммуниста и человека.
Старший научный сотрудник
Института истории АН СССР
(В. П. Данилов)


333
Уважаемый товарищ Редактор!
На протяжении последних полутора лет редакция журнала «Коммунист» сочла необходимым дважды выступить с критикой двух моих работ по истории коллективизации сельского хозяйства. Одно это обстоятельство заставляет меня отнестись со всей серьезностью к содержанию и характеру критических замечаний. Их серьезность многократно усиливается тем, что теперь они высказаны уже не в обычной статье, а в статье, посвященной 50-летнему юбилею Великого Октября и выделяющей, следовательно, моменты политически наиболее важные как в историческом пути советского крестьянства, так и в современном понимании этого пути.
В связи с выступлением В. Голикова я вновь и вновь перечитываю критические статьи, вновь и вновь продумываю изложенные в них факты, оценки и выводы, вновь и вновь проверяю авторскую позицию. Конечно, и в той, и в другой статье имеются недостатки, некоторые вопросы сейчас я изложил бы иначе, некоторые - более полно и точно. За прошедшие с момента выхода их в свет время работа (в том числе и моя) над историей коллективизации продолжалась, появились новые данные и новые мысли. Однако я не могу признать, что в названных В. Голиковым статьях процесс коллективизации изображается «односторонне и, следовательно, неправильно» (см.: Коммунист. 1967. № 11. С. 72). Эта суровая оценка зиждется на двух утверждениях, которые голословно, но именно поэтому приобретают силу обвинительного заключения.
Критикуемые В. Голиковым статьи обвиняются прежде всего в том, что «в них не раскрыта та огромная, титаническая работа, которую проводили партия, рабочий класс и советское крестьянство по социалистическому переустройству деревни, преодолению вековой отсталости сельского хозяйства в России» (там же). Но о чем же говорится в них, как не о работе Коммунистической партии, Советского государства, трудящихся по социалистическому преобразованию деревни?
Статья в «Очерках по истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках» (М., 1963) носит название «Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР». Вот основные вопросы, освещение которых составляет ее содержание: 1) сущность и принципы кооперативного плана В. И. Ленина (с. 6-20); 2) ход и итоги осуществления ленинского кооперативного плана до осени 1929 г.; курс партии на коллективизацию и борьба за претворение его в жизнь, в том числе и борьба против правого уклона; нарастание колхозного движения и первые шаги технической реконструкции сельского хозяйства (с. 20-32); 3) ход сплошной коллективизации с осени 1928 г. до конца 1932 г. Здесь выделяются такие моменты, как начало перелома в настроениях середняка, решения ноябрьского 1929 г. Пленума ЦК ВКП(б) и разработка основных директив партии и правительства, переход к политике сплошной коллективизации и ликвидации кулачества, возникновение перегибов и борьба за их преодоление, решения XVI партсъезда и организация нового подъема колхоз¬


334
ного движения, рост новой материально-технической базы и производственные достижения колхозов, основные итоги (с. 32-53); 4) завершение социалистического преобразования деревни, т. е. организационно-хозяйственное укрепление колхозов и деятельность политотделов МТС в 1933-1934 гг., перевод колхозов на Устав сельхозартели 1935 г., производственные сдвиги за годы второй пятилетки (с. 54-60); 5) дальнейшее развитие колхозного строя до начала 60-х годов (с. 60-64); 6) общее и особенное в процессе коллективизации сельского хозяйства советских союзных республик (с. 64-68).
Разве эти вопросы не раскрывают основные направления и основное содержание той огромной работы, которую «проводили партия, рабочий класс и советское крестьянство по социалистическому переустройству деревни». Можно, конечно, заявить, что эти вопросы раскрыты недостаточно конкретно, недостаточно полно, недостаточно хорошо и т. п., что нужно было бы, например, показать работу в массах деревенских парторганизаций и сельсоветов, деятельность райкомов, крайкомов и т. п. Однако не следует все же забывать, что речь идет не о монографии, даже не о сборнике статей в целом, а о вводной статье, освещающей наиболее общие вопросы, конкретно раскрываемые на материалах союзных республик в последующих статьях этого же сборника. Возможно, что основой неудовлетворенности В. Голикова в данном случае является рассмотрение вводной статьи вне связи с книгой в целом. Но речь ведь идет об «Очерках», где все статьи связаны одной темой, единством замысла, общей редакцией.
Что же касается статьи «Коллективизация сельского хозяйства в СССР» в
7-м томе «Советской исторической энциклопедии» (М., 1965. С. 484-499), то сам характер издания диктовал максимальную сжатость, лапидарность изложения. Но круг рассматриваемых в ней вопросов шире (поскольку это самостоятельная работа) и, следовательно, полнее отражает направления и этапы работы партии по подготовке и проведению социалистического преобразования сельского хозяйства. Едва ли стоит говорить, что и в этой статье отмечается и подчеркивается огромная работа, выполненная тогда в деревне партийными и советскими организациями, городскими рабочими, передовыми крестьянами (с. 487, 488-489, 492).
Для меня, как и для каждого советского историка, коллективизация сельского хозяйства в СССР - величайшее социально-экономическое преобразование, сознательно и целеустремленно осуществленное в ходе строительства социализма советским народом, Коммунистической партией. И поэтому рассказ о коллективизации есть рассказ об огромной, титанической работе партии, государства, трудящихся.
Второе обвинение, выдвинутое В. Голиковым, сформировано следующим образом: «Авторы названных книг, подменяя глубокий, всесторонний анализ процесса коллективизации сельского хозяйства выискиванием всякого рода недостатков, просчетов и ошибок, не дают правильного представления ни о классовой борьбе того времени, ни о тех трудностях, которые действительно имелись в ходе революционных преобразований в деревне» (Коммунист. 1967. № 11. С. 72). О каких же трудностях, недостатках и ошибках идет речь в критикуемых работах? Абстрактный характер обвинения заставляет меня рассмотреть здесь все положения статей, где говорится о трудностях проведения коллективизации.


335
В обеих статьях в качестве основной трудности развертывания сплошной коллективизации называются отсталость материально-технической базы сельского хозяйства и отставание технической реконструкции от переустройства социально-экономических форм и отношений (Очерки... С. 32-32, 40; СИЭ. Т. 7. С. 487, 493). «Выискивать» эти трудности не было нужды. В данном случае только раскрывалась оценка, сформулированная в решениях ноябрьского (1929 г. ) Пленума ЦК ВКП(б): «Основная трудность колхозного строительства в настоящий период заключается в отсталости технической базы» (см.: КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 645). Напомню также тезис о мануфактурном периоде в развитии колхозов, сформулированный Я. А. Яковлевым еще в 1928-1929 гг. и с тех пор прочно вошедший в нашу литературу.
Далее отмечаются трудности, связанные с недостатком квалифицированных кадров (Очерки... С. 40; СИЭ. С. 487, 493), но и о них неоднократно говорилось в документах партийных и советских органов. Сошлюсь опять-таки на решения ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б) в 1929 г., поскольку в них была дана наиболее полная характеристика колхозного строительства в момент перехода к сплошной коллективизации. Указывая выявившиеся «новые трудности и недостатки колхозного строительства», Пленум Центрального Комитета назвал в числе «важнейших» из них «острый недостаток кадров колхозников и почти полное отсутствие необходимых специалистов» (КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 643).
Называются также трудности, связанные со спецификой сплошной коллективизации как процесса прямого, непосредственного перехода от единоличного хозяйства к колхозам, поскольку «далеко не все крестьянские хозяйства прошли... первичные стадии кооперирования», а в ходе самой коллективизации переходные формы кооперации были использованы в весьма малой степени (см.: Очерки... С. 27; СИЭ. Т. 7. С. 488). Такая постановка вопроса нуждается в дальнейшем обсуждении. Но и она не была результатом «выискивания». Прежде всего, та особенность сплошной коллективизации, о которой здесь идет речь, зафиксирована и подчеркнута в решениях XVI съезда партии. Обобщая первые итоги сплошной коллективизации, съезд охарактеризовал ее как процесс «непосредственного перехода от отсталого, малопроизводительного мелкого и мельчайшего индивидуального крестьянского хозяйства к крупному, коллективному, высокопроизводительному хозяйству» (КПСС в резолюциях... Ч. III. С. 51). В то же время известно, что возможность перехода крестьянина к социализму путем наиболее простым, доступным и легким связывалась с использованием промежуточных, переходных форм, и эта возможность была проверена и подтверждена практикой 20-х годов. Эти два обстоятельства послужили основой для постановки указанного выше вопроса. Отмечу, между прочим, что при его изложении в обеих критикуемых статьях основное внимание сосредоточено на выяснении и характеристике тех предпосылок коллективизации, которые были созданы развитием кооперации за 20-е годы. На эти позитивные моменты сделано ударение и в конечных выводах по проблеме. Вот для примера формулировка такого вывода в «Очерках... »: «Не все крестьянские хозяйства прошли ступень простейшего производственного кооперирования. Страна не могла ждать с проведением коллективизации сельского хозяйства. Всеобщее же кооперирование крестьянства в переходных, доколхозных формах надолго оттянуло бы решение задачи социалистического преобразования деревни. Однако в период постепенной подготовки коллективизации развитие простейших форм производствен¬


336
ных объединений сыграло важную роль, внедряя в мелкокрестьянскую деревню элементы коллективизации, подготовляя объективные и субъективные предпосылки революционного переворота в сельском хозяйстве» (с. 27).
К трудностям коллективизации сельского хозяйства в нашей стране было отнесено также то, что «опыта в строительстве коллективных хозяйств в массовом масштабе не было», что «конкретные формы и методы» коллективизации приходилось находить и проверять на практике непосредственно «в ходе революционного массового движения» (см.: Очерки... С. 40; СИЭ. Т. 7. С. 493- 494). Сказанное здесь не отличается от того, что написано самим В. Голиковым (Коммунист. 1967. № 11. С. 71) и многими другими историками. Думаю, что нет необходимости подтверждать правомерность указания на трудности коллективизации, связанные с косностью и застойностью мелкобуржуазной психологии единоличного крестьянства, с ожесточенным сопротивлением кулачества, наконец с напряженностью международной обстановки (см.: Очерки... С. 6, 38-39, 40-41; СИЭ. Т. 7. С. 493-494).
До сих пор речь шла о трудностях сплошной коллективизации, вызванных объективными условиями. Теперь о тех трудностях, которые были порождены ошибками и извращениями партийной линии, особенно зимой 1930 года (см. Очерки... С. 41-45; СИЭ. Т. 7. С. 489-491). Анализ и оценка допущенных тогда ошибок и перегибов, а также их последствий в обеих статьях целиком основывается на партийных документах, прежде всего на постановлении ЦК ВКП(б) от 14 марта 1930 г. и решениях XVI партсъезда (см.: КПСС в резолюциях... Ч. II.
С. 668-671; ч. III. С. 52-54). Насколько серьезное значение придавала этому вопросу партия, говорят следующие слова из решений XVI съезда: «... съезд считает особо важным уяснение каждым членом партии характера тех ошибок и извращений линии партии, которые имели место весной этого года в практике проведения коллективизации». «Если бы эти ошибки не были своевременно исправлены Центральным Комитетом партии - это грозило бы срывом дела коллективизации сельского хозяйства, подрывом самой основы Советского государства - союза рабочего класса с крестьянством» (КПСС в резолюциях... Ч. III. С. 53, 54). Объективная критика показала бы, что в обсуждаемых статьях говорится лишь об основных ошибках и перегибах, а отнюдь не обо всех, указанных в упоминавшихся партийных документах.
Остается ответить на вопрос о правомерности выяснения источников ошибок и перегибов, допущенных при проведении коллективизации, о праве историка анализировать их происхождение и последствия. Этому вопросу в нашей литературе конца 50-х - начала 60-х годов уделялось большое внимание. Говорится о нем и в критикуемых В. Голиковым статьях. Однако ни его постановка, ни принципиальная интерпретация не принадлежит этим статьям.
В 1962 г. вышло в свет 2-е издание учебника «История КПСС», в котором впервые было дано описание механизма возникновения ошибок и перегибов (см. с. 442-445). Поскольку это описание в основных своих моментах представлялось тогда (как представляется и сейчас) правильным, постольку оно послужило своего рода моделью для освещения вопроса о происхождении ошибок и перегибов в «Очерках... ». В начале 1964 г. на страницах журнала «Вопросы истории КПСС» (№ 1. С. 32-43) в разделе «Из материалов многотомной истории КПСС» была опубликована статья «О работе комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам сплошной коллективизации», которая не только подтверждала вы¬


337
воды и оценки, сделанные по этому вопросу в учебнике «История КПСС», но и давала им более конкретное, более развернутое обоснование, до сих пор, кстати, никем еще не опровергнутое. Эти новые моменты, естественно, отразились на содержании статьи в 7-м томе «Советской исторической энциклопедии». Учет результатов, полученных другими исследователями, - обязательное правило, обеспечивающее развитие науки.
Наконец, в критикуемых статьях говорится о перегибах и возвращениях, допущенных в период хлебозаготовок 1932-1933 года (см.: Очерки... С. 54-58; СИЭ. Т. 7. С. 494). И здесь не было «выискивания». Достаточно напомнить выступление Д. С. Полянского на XXII съезде партии (см.: XXII съезд КПСС. Стенографический отчет. Т. II. М., 1962. С. 43) и публикацию Н. С. Хрущевым письма М. А. Шолохова от 16 апреля 1933 г. и ответа И. В. Сталина на это письмо (см.: Правда. 1963. 10 марта). Историк коллективизации не мог обойти эти факты, сколь бы они не были неприятны.
Какое же место занимают все эти вопросы в критикуемых В. Голиковым работах? Во вводной статье «Очерков... » анализу трудностей, недостатков и ошибок, рассказу об их происхождении и последствиях, об их преодолении из 65 страниц текста отведено около 8 страниц. В статье, опубликованной на страницах «Советской исторической энциклопедии», указанная сумма вопросов также не занимает больше 7- или 8-ой части текста. Основное внимание и в той, и в другой сосредоточено было на анализе позитивной стороны процесса, на обобщении положительного содержания в историческом опыте социалистического преобразования сельского хозяйства в СССР. Может быть, эта задача решена недостаточно полно, недостаточно хорошо и т. д. Как и всякий автор, я был бы только признателен критике за конкретные указания на недостатки в решении этой задачи, воспринял бы такую критику как реальную, практическую помощь. Но В. Голиков просто проходит мимо действительного содержания критикуемых работ.
Вместе с тем мне представляется необходимым серьезный анализ трудностей, ошибок и недостатков, которые должна была преодолеть Коммунистическая партия в ходе коллективизации. Только на этом пути можно показать и доказать, что многие недостатки, прежде всего перегибы и извращения, не были внутренне присущи процессу социалистического преобразования сельского хозяйства, не были логическим и обязательным результатом осуществления ленинского кооперативного плана, генеральной линии партии. Отказавшись от анализа происхождения и последствий трудностей, ошибок и перегибов, мы сдали бы одну из важных позиций в борьбе с антикоммунизмом и ревизионизмом, которые стремятся доказать, что перегибы и извращения логически следовали из самой задачи коллективизации, что социалистическое преобразование сельского хозяйства невозможно без насилия над крестьянством.
* * *
В заключение я не могу не отметить характерное различие в критических выступлениях Ф. Ваганова (Коммунист. 1966. № 3) и В. Голикова. Критика в статье Ф. Ваганова носила конкретный характер и поэтому не составляло труда наглядно обнаружить и показать и ее недобросовестность, и ее действительную целенаправленность - возрождение субъективистской концепции истории кол-


338
лективизации, сложившейся в годы и под влиянием культа личности Сталина. Критика в статье В. Голикова носит характер общих обвинений, правильность которых оказывается чем-то само собою разумеющимся и не нуждающимся в аргументации. Колоссально облегчена задача «критики»: известно, чем она го- лословнее, тем труднее доказать ее несостоятельность. При этом никого не интересует, что одновременно в огромной степени возрастают трудности рационального анализа и восприятия критики.
Ответ четырех историков на выступление Ф. Ваганова не был опубликован. В результате В. Голиков получил возможность подменить аргументацию обвинений мимоходом брошенными словами: «Это уже не раз отмечалось в печати» (см.: Коммунист. 1967. № 11. С. 72). Разве уже не имеет никакого значения, что научная печать публиковала в свое время положительные рецензии на «Очерки по истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках» (в том числе и на вводную статью)? Книга рецензировалась на страницах журналов «Вопросы истории» (1964. № 5. С. 123-126) и «Истории СССР» (1964. № 5. С. 164-167). Положительную оценку «Очерки» получили и в выступлении газеты ЦК КПСС «Сельская жизнь» «За марксистско-ленинское освещение истории колхозного строительства» (начало 1966 г. )*. Эти оценки принадлежат специалистам по истории коллективизации сельского хозяйства в СССР, членам КПСС, которым научная объективность и коммунистическая партийность не менее важны и дороги, чем Ф. Ваганову и В. Голикову.
Журнал «Коммунист» выступал с оценкой работ по истории колхозного строя и до появления на его страницах статей Ф. Ваганова и В. Голикова. Причем тогда одобрялись работы советских историков, выполненные в том же ключе, что и ныне критикуемые (см.: Коммунист. 1964. № 4. С. 89), и, напротив, критиковались работы, авторы которых «мало внимания уделяют трудностям социалистического строительства», в которых «слабо раскрываются ошибки в руководстве сельским хозяйством в тот период» (см.: Коммунист. 1964. № 18.
С. 112). Мне не ясны причины столь разительной перемены оценок.
Обращаясь к редакции журнала «Коммунист», я настаиваю на своем праве отвечать на критику и протестовать, когда она недобросовестна и субъективна.
15. Х. 67 г.  (В. П. Данилов)
Рецензий на 7-й том «Советской исторической энциклопедии», насколько мне известно, не было.


339
О так называемой книжной истории
У Данилова осталось двойственное впечатление о Р. А. Медведеве. Первоначально он предстал перед ним в роли не слишком компетентного историка, нуждающегося в руководстве (хотя они и одного года рождения), а позже у него стали появляться подозрения о какой-то зависимости Медведева от КГБ. После так называемого книжного дела, от которого Данилов немало претерпел и потерял к тому же массу времени, сомнений в этом почти не осталось, хотя характер отношений Медведева с КГБ оставался неясным. В любом случае это был весьма и весьма непростой человек. Пусть читатель составит о нем свое собственное мнение. Ни Данилов, ни его наследники не смогли сделать это.
Хотя Данилов немало слышал о братьях Медведевых, лично знаком с ними не был. И вдруг (без звонка и даже без ссылки на чью-то рекомендацию) Р. А. Медведев неожиданно явился к нему на квартиру с просьбой прочесть его рукопись о крестьянстве сталинского времени и дать на нее отзыв. Рукопись носила научно-популярный характер, содержала массу фактических ошибок и разного рода несуразностей, в общем, была совершенно не пригодна к изданию. Через некоторое время Медведев принес подправленный экземпляр, но также далеко еще не готовый к печати. Несколько раз он посещал Данилова в Институте для получения научных консультаций. Отметим, что Медведев был одним из тех, кто перед повторным обсуждением труда по истории коллективизации на Ученом совете знакомился с его корректурой в читальном зале Института и даже пытался унести с собой последний уцелевший там ее экземпляр (что, по счастью, ему не удалось). На Данилова Медведев производил впечатление человека, активно рвущегося к признанию в среде ученых и прогрессивной интеллигенции. Что же касается связи этого активного общественного деятеля с КГБ, то у Данилова не было каких-либо доказательств, хотя события, последовавшие за приглашением Медведевым его в обменный фонд Библиотеки имени Ленина, наводили на разные размышления и выводы.
В 1971 г. Медведев пригласил Данилова, а также широко известного литературоведа и шестидесятника Лакшина в обменный фонд, из которого ученые могли выбирать списанную там научную литературу лично для себя или для учреждения, где работали. При этом он подчеркнул свое хорошее знакомство с работниками фонда, но ни единым словом не обмолвился о необходимости получения из Института справки о научной специализации. И что более чем удивительно: ничего не сказали об этом и сотрудники фонда, которым Медведев представил Данилова как известного историка и своего друга. А когда по карточкам (а не реально) литература была отобрана, то неожиданно для Данилова она оказалась вывезена из фонда приятельницей Медведева к ней домой, а он был выставлен в роли «похитителя» и вместе с этой особой (возможно, действительно совершившей какого-то рода подлоги) попал под суд. Но через какие сложные хитросплетения под суд подвели Данилова!


340
Единственное, что его спасло, и благодаря чему из подсудимого он превратился в свидетеля, это характер отобранной им литературы. Данилов отобрал карточки по сугубо научной литературе (преимущественно по экономической проблематике). В основной массе это были даже не книги, а пожелтевшие от времени брошюры 20-30-х годов. Коль скоро Данилову негде было хранить их в его небольшой квартире, он заранее договорился с заведующей институтской библиотекой о перевозе туда этой литературы, тем более что она была важна для многих специалистов по этому периоду. И вдруг, когда Данилов еще и не закончил выборку, в его квартире раздался телефонный звонок Медведева о том, что отобранные им материалы находятся на квартире его приятельницы и их требуется немедленно забрать, что и пришлось сделать крайне удивленному Данилову.
Чуть ли не на следующий день Данилова вызвали в прокуратуру и потребовали объяснений по поводу того, каким образом он нелегально попал в фонд и какие отношения у него с гражданкой, укравшей там многие книги, а кроме того, проходящей по делу о воровстве в других учреждениях. Данилов отвечал, что был представлен ей ее другом Медведевым и что он видел ее в фонде два, от силы три раза среди работавших там специалистов. Никаких отношений с ней у него не было, и что он крайне удивлен появлением отбираемых им книг в ее квартире. И тем не менее Данилова привлекли к суду, хотя и в качестве свидетеля, обязанного присутствовать на заседаниях, а судья постоянно пыталась вытянуть из него признания о его знакомстве с подсудимой. Дело длилось долго. Данилова активно защищал партком Института истории, заведующая его библиотекой, которая убедительно доказывала, что эти книги, а вернее брошюры, не пригодны для домашнего хранения, что, скорее всего, в фонде они просто пошли бы на выброс, а Данилов просто спас их для специалистов. Несмотря на это, Данилова долго мытарили в одном суде, а потом дело передали в другой суд по месту нахождения Института истории и вызывали в него нескольких коллег Данилова в качестве свидетелей. В итоге суд вынес лишь постановление о незаконном появлении Данилова в фонде (без справки), но отнюдь не о краже списанной литературы. По окончании этого некрасивого дела, затеянного для дискредитации Данилова, он получил соответствующее замечание от партбюро.
Вся эта история преследовала единственную цель - опозорить Данилова как личность. Стоит отметить, что некоторые сотрудники Института (правда, весьма привилегированные) уже работали в этом обменном фонде и получали не пожелтевшие брошюры, а серьезные, даже и недавно вышедшие книги, место которым в действительности было не в обменном фонде, а на полках библиотеки. К сожалению, Данилов узнал обо всем этом уже позже устроенной ему дичайшей истории.
Пусть читатели сами судят о роли Медведева в этом бессовестном деле по дискредитации исследователя, неугодного властям предержащим. Сам Данилов не пожелал более общаться с Медведевым. Однако стоит упомянуть еще об одной странной выходке Медведева. Через несколько дней после вызова Данилова в суд, к нему на квартиру явилась некая дама, которая отрекомендовала себя хорошей знакомой Медведева, и сообщила детективную историю о том, что тот находится «в бегах» до конца судебного процесса. По словам дамы, как только ему стало известно о случившемся, то, надев заранее приготовленные маску с седой бородой и старое рваное пальто, ночью он тайно «сбежал» из своей


341
квартиры. (Ну чем не советский Шерлок Холмс! ) Через некоторое время после окончательного прекращения судебного дела Медведев как ни в чем не бывало объявился у Данилова, но тот отказался с ним общаться. Какова была действительная роль Медведева в этой некрасивой истории, догадаться трудно, но во всяком случае, - как ни удивительно! - сам он нисколько не пострадал. Времена проходят, и люди, конечно, меняются. Ныне Медведев - фигура весьма популярная. Он часто появляется на экранах телевизоров, хотя по существу сказать- то ему особенно нечего. Интересно было бы узнать, конечно, как же ныне он оценивает свою роль в подстроенном верхами деле Данилова.
У Данилова не оставалось никаких сомнений в причастности к этой истории органов безопасности, а также в том, что организована она была по указанию из Отдела науки ЦК КПСС, которому ученые с такими научными взглядами, как у него, были досадной помехой. От них следовало избавиться, не мытьем, так катаньем. Может быть, рассчитывали и на то, что Данилов что-нибудь украдет в фонде, но просчитались: не такой это был человек. В КГБ же Данилова вызвали сразу же после окончания дела в Черемушкинском суде, т. е. в самом начале 1972 г. Короткие и пустые вопросы о его действиях в обменном фонде, а затем обычный допрос о его взглядах на современность (см. письмо Данилова в КГБ). Два других вызова Данилова в это учреждение имели место в начале 80-х годов, когда уже его сына пытались привязать к делу молодых сотрудников ИМЭМО, на гектографе распечатавших антисоветские прокламации. Не только Данилов, но и его сын, недавно поступивший на работу в этот Институт, не имели ни малейшего представления о взглядах этих сотрудников. Поводом для допросов в КГБ послужило то обстоятельство, что рабочие столы младшего Данилова и главного из обвиняемых находились по соседству, и у них сложились приятельские отношения. Это показательная картина действий карательных органов относительно научных сотрудников незадолго до общественного переворота. А что же приходится говорить о сталинском и постхрущевском временах, когда ученым каждое свое слово приходилось держать под контролем. Данилову пришлось пройти этот непростой путь от политического переворота 14 октября 1964 г. и до начала перестройки.


342
Справка в КГБ. 1972 г.
Медведева Роя Александровича знал с начала 1960-х годов до весны 1971 г. Знакомство началось с его обращения ко мне, как специалисту по аграрной истории советской эпохи, с просьбой о консультации по вопросам коллективизации сельского хозяйства в СССР. Ему была рекомендована имевшаяся тогда литература по названной проблеме. За консультациями по исторической литературе он обращался и позднее. Иногда брал книги из моей домашней библиотеки. Каких-либо письменных текстов или документальных материалов ни тогда, ни когда-либо позже от меня он не получал.
В самом начале знакомства по просьбе Р. А. Медведева я прочитал его рукопись по истории культа личности Сталина (объем рукописи - около 300 страниц), которая была сдана им в Политиздат. Рукопись представляла собой описание отдельных событий и фактов, связанных главным образом с историей борьбы против оппозиций внутри партии и с историей репрессий 1930-х годов. Научной оценки описываемых явлений, понимания проблемы культа личности и ее места в истории нашего общества не было. Свое отрицательное мнение о рукописи я изложил автору в устном разговоре. С этим мнением он, впрочем, легко согласился и сообщил, что продолжает работу над темой. Через несколько лет мне была показана обширная рукопись (едва ли не в 1000 страниц объемом), читать которую сколько-нибудь внимательно я уже не стал по недостатку времени и интереса. После беглого просмотра отдельных разделов нового варианта у меня сложилось впечатление, что выросла масса излагаемого материала, но характер работы в целом и ее научный уровень не изменились. Точно так же и в дальнейшем я либо бегло просматривал, либо не читал вовсе те рукописи Р. А. Медведева, которые он привозил мне для ознакомления. (Их сюжеты были далеки от моих научных интересов. ) Среди этих рукописей помню краткие записки о еврейском вопросе и о событиях, связанных с помещением Ж. А. Медведева в больницу для умалишенных, а также вариант рукописи «Марксизм и демократия», представлявшую собой подбор цитат из сочинений классиков марксизма.
Наше знакомство поддерживалось приездами Р. А. Медведева ко мне домой. За 7-8 лет знакомства я едва ли больше 5-6 раз бывал у него, включая участие в праздновании сорока- и сорокапятилетия братьев Медведевых. Насколько я могу судить теперь, в манере Р. А. Медведева были периодические объезды знакомых. Как правило, он появлялся со словами: «Приехал от Ромма», «Был у Твардовского» и т. п. Наши встречи были нерегулярными. Более частыми они были в первые годы знакомства. С осени 1965 г. и до 1969 г. встреч почти не было - это период моей работы в качестве секретаря парткома Института истории АН СССР и болезни (на встречи со знакомыми времени не оставалось).
Все годы знакомства считал Р. А. Медведева честным советским человеком, способным работником. Повышенный интерес к истории культа личности Сталина, обостренное восприятие имевших место в прошлом несправедливостей я


343
объяснял особенностями его биографии. Недобросовестность Р. А. Медведева, выявившаяся в период следствия и суда по делу А. А. Шокальской, была для меня полной неожиданностью. С возникновением названного дела общение с ним полностью прекращено.
Общими знакомыми у меня и Р. А. Медведева были Н. Б. Тер-Акопян и Ю. Ю. Буртин. С Н. Б. Тер-Акопяном я знаком с 1950 г. - мы учились на одном курсе аспирантуры в Институте истории АН СССР (1950-1953 гг. ) Знакомство поддерживалось до января 1972 г. После суда над А. А. Шокальской не встречались. Всегда знал его как человека честного и доброжелательного, квалифицированного марксоведа, знатока языков. Прекращение наших отношений произошло по инициативе Н. Б. Тер-Акопяна как результат разрыва моего знакомства с Р. А. Медведевым. Насколько мне известно из рассказов Р. А. Медведева и Н. Б. Тер-Акопяна, их знакомство идет со школьных лет. Как мне представлялось, Акопян далек от научных и общественно-политических интересов Медведева, его связь с последним основывалась на сугубо личной почве.
Ю. Ю. Буртина знал на протяжении двух-трех лет также до января 1972 г. Основой знакомства был общий интерес к истории русской деревни, которой он занимался как литературовед. Нерегулярно бывал у меня дома, иногда брал книги по аграрной истории. С января 1972 г. не встречались. Характер отношений Ю. Ю. Буртина с Р. А. Медведевым мне не известен.


344
ОТЗЫВ
на рукопись брошюры Ф. М. ВАГАНОВА «КПСС в борьбе за ускорение темпов социалистического строительства» (1927-1928 гг. )
Рукопись Ф. М. Ваганова может послужить основой для создания брошюры, которая будет полезной преподавателям и студентам при изучении одного из наиболее важных разделов истории КПСС. Автор рассматривает значительный круг вопросов борьбы партии за развертывание социалистического строительства в 1927-1929 гг. Он широко использует малоизвестные документы пленумов ЦК ВКП(б), позволяющие полнее и глубже раскрыть содержание политики партии на первом этапе социалистической реконструкции народного хозяйства, в частности, содержание основных решений XV съезда и XVI конференции партии. Привлечен также некоторый конкретный материал, характеризующий развитие промышленности, сельского хозяйства, партийную жизнь в 1927-1929 гг.
Однако рекомендовать рукопись Ф. М. Ваганова в печать еще рано: она нуждается в существенной доработке. За последние десять лет, особенно за время после XX съезда партии, проделана большая работа по исследованию эпохи, освещаемой в рукописи Ф. М. Ваганова. Целый ряд важнейших проблем этой эпохи поставлен по-новому, получил новое решение. К сожалению, результаты исследовательской работы никак не отразились в рецензируемой рукописи. Она написана так, словно ничего не делалось и ничто не изменилось в трактовке описываемых событий. Печать известного провинциализма (в научном, разумеется, отношении) отчетливо видна на всей рецензируемой работе.
Нельзя правильно показать борьбу за ускорение темпов социалистического преобразования страны в 1927-1929 гг., не учитывая степень зрелости основных объективных предпосылок: состояние материально-технической базы, наличие и ход подготовки квалифицированных кадров для промышленности и сельского хозяйства, развитие кооперации, различные формы которой образовывали ступени постепенного перехода крестьянства к социализму и т. д. Нельзя объяснить политику партии, ее борьбу за ускорение темпов социалистического преобразования, не рассматривая резкое обострение классовой борьбы в конце 20-х годов, особенно такие события, как хлебозаготовительный кризис и применение чрезвычайных мер. В научной литературе эти проблемы поставлены уже по-новому. Анализ конкретного материала привел к новым выводам, прямо относящимся к вопросу об ускорении темпов социалистического строительства. В рецензируемой же рукописи эти пробелы затронуты вскользь, без достаточного анализа и осмысления.
Хлебозаготовительный кризис, недостаток инженерно-технических кадров, трудности изыскания средств для индустриализации и другие явления, имевшие решающее значение с точки зрения темпов экономического развития, авторами лишь упомянуты в числе «других трудностей», которых «было немало»


345
и которые «не пугали партию» (с. 26). О кризисе хлебозаготовок и применении чрезвычайных мер упоминается еще в связи с борьбой против правого уклона (с. 136-137), Однако и здесь об этом рассказывается вне связи с раскрытием основной темы. Совсем обходится вопрос о том, что чрезвычайные меры задевали не только кулака, но и середняка, о чем имеются прямые указания в решениях пленумов ЦК партии того времени.
Отсутствие новой материально-технической базы и квалифицированных кадров в сельском хозяйстве, организационно-хозяйственная слабость колхозов являлись, по мнению автора, всего-навсего «трудностями роста». Сказано при этом, что «партия отчетливо видела их и принимала необходимые меры к их преодолению» (с. 108-109), но не сделано попытки осмыслить значение этих трудностей с точки зрения ускорения темпов коллективизации. «Ускорение темпов» экономического развития требовало соответствующего расширения источников накопления. Однако эта важнейшая проблема обойдена автором. В рецензируемой рукописи нет данных о том, откуда, каким образом и сколько было получено средств? На какой реальной экономической основе строилось ускорение темпов социалистического преобразования? На этот вопрос читатель не получает ответа.
Таким образом, в настоящее время автором далеко не раскрыт еще основной комплекс проблем избранной темы. Более того, само понятие «ускорение темпов» или «ускоренные темпы» в рецензируемой рукописи не разъяснено. Что значит «ускорение темпов»? По сравнению с чем «ускорение»? В чем состоят «нормальные», а не «ускоренные темпы»? Конечно, никто не может требовать от автора указать проценты «нормального» и «ускоренного» прироста, но можно и нужно выяснить содержание «нормального» и «ускоренного» развития.
В освещении основных событий и процессов изучаемою времени Ваганов остается на старых позициях, не проявляя ни самостоятельного критического подхода к их оценке, ни знания современной научной литературы. Приведу лишь два примера.
Пример первый. Излагая содержание первого пятилетнего плана, автор пишет: «По черной металлургии... выплавка чугуна за пятилетие возрастала (т. е. должна была возрасти. - В. Д. ) с 3, 5 млн тонн до 10 млн тонн... Добыча каменного угля доводилась (т. е. намечалось довести. - В. Д. ) до 75 млн тонн, т. е. увеличивалась более чем в два раза... » и т. д. Однако на деле в последний год пятилетки было получено не 10 млн тонн чугуна (а тем более не 17 млн тонн, о чем было принято решение в начале 1930 г. и что следовало бы отметить), а всего лишь
6, 2 млн тонн. План по добыче угля также не был выполнен. Эти факты известны. Они свидетельствуют о том, что по ряду отраслей задания первого пятилетнего плана превышали реальные возможности страны, что темпы экономического развития в ряде случаев ускорялись чрезмерно. Известно также, что эти факты отражали волюнтаристские установки Сталина и его ближайшего окружения, что чрезмерное ускорение имело серьезные отрицательные последствия. К сожалению, в рецензируемой рукописи нет попытки осмыслить эти факты, хотя они имеют прямое отношение к ее теме. В выводах о развитии промышленности автор ограничился общим утверждением о том, что «результаты первого года пятилетки показали не только реальность взятых партией темпов индустриализации, но и возможность в более короткие исторические сроки построить экономический фундамент социализма» (с. 64). Между тем анализ результатов первого года пятилетки не полон. По ряду важнейших показателей отставание


346
от плана наблюдалось с самого начала пятилетки. Не все было так гладко, как изображается автором.
Пример второй. Рецензируемая работа полностью воспроизводит сталинскую оценку 1929 года, как года «великого перелома в развитии сельского хозяйства нашей страны», когда якобы середняцкие массы «активно пошли в колхозы» (см. с. 99, 111, 112). В современной исторической литературе показана несостоятельность этой сталинской оценки положения в деревне. Поворот середняцких масс в сторону колхозов произошел в годы сплошной коллективизации, главным образом, с осени 1930 г. Во второй половине 1929 г. первые признаки перелома настроений середняка наметились только в отдельных передовых районах зерновой полосы.
Следует в связи с этим особо остановиться на утверждении Ф. М. Ваганова о том, что во второй половине 1929 г. «великие заветы В. И. Ленина, его знаменитый кооперативный план постепенно становится реальностью» (с. 99). Во-первых, заветы Ленина, его кооперативный план становились реальностью и до 1929 г. Автор по сути дела зачеркивает колоссальную работу партии по осуществлению кооперативного плана до перехода к сплошной коллективизации - работу, без которой и сплошная коллективизация была бы невозможной. Во-вторых, со второй половины 1929 г. в колхозном строительстве все больше и больше проявляются администрирование, методы принуждения по отношению к крестьянам и ряд других отступлений от заветов Ленина, от его кооперативного плана. Это также уже показано в нашей литературе. Что стоит только попытка автора (см. с. 110) выдать за достижение создание 600 крупных колхозов с посевной площадью в 1, 5 млн га (20 % колхозных посевов). Широко известно, что «гигантомания», всячески насаждавшаяся Сталиным, причинила огромный ущерб колхозному и совхозному строительству и была впоследствии осуждена Центральным Комитетом партии. Можно указать еще ряд - хотя и менее существенных - проблем, освещение которых дается со старых или формалистических позиций.
Оценки «Краткого курса истории ВКП(б)» наложили отпечаток и на изложение вопроса о борьбе с правым уклоном в партии. Это выражается, прежде всего, в голословности обвинений и утверждений автора. Вряд ли современный читатель примет без доказательства и объяснения утверждения о том, что «социально-классовой базой» правого уклона в партии «являлись капиталистические элементы города и деревни». Как же они могли пробыть 10 лет в партии при Советской власти и не проявить себя открыто, не быть обнаруженными и вычищенными? Что заставляло их поддерживать партийную линию до середины 1928 г.? Как могла партия оставить в своих рядах людей, отражавших «настроения и интересы капиталистических элементов вообще и кулака в частности» (см. с. 116), людей, которые «выступили против политики социалистической индустриализации страны», «против курса партии на коллективизацию», «делали ставку на всемерное укрепление и дальнейшее развитие кулацких хозяйств», «не признавали классовой дифференциации» деревни, «всеми силами пытались свергнуть партию с ленинского пути» и т. д. (см. с. 118 и след. )? Пора уже отказаться от голословных обвинений, пора перейти к серьезной научной критике, убеждая читателя в ошибочности тех или иных идей и теорий, доказательствами подводя его к отрицанию этих идей и теорий.
Последний раздел рецензируемой рукописи написан фактографично, несколько перегружен цифровыми данными. Желательно было бы пополнить его


347
живым материалом, который дал бы читателю представление о том, что собою представлял коммунист, партийный работник города и деревни того времени, раскрывал бы содержание партийной работы, ее специфику. Наконец, нельзя совсем обходить влияние утверждавшегося культа Сталина на развитие партийной жизни.
Представляются совершенно необходимыми выводы по проделанной работе в целом. Рукопись сейчас обрывается на изложении конкретного вопроса. Она не имеет общего заключения, в котором читатель нашел бы обобщающую оценку борьбы партии за ускорение темпов социалистического преобразования и ее результатов за изучавшийся автором период.
Серьезные возражения вызывает отбор источников и их использование в рецензируемой рукописи. Основной цифровой материал для характеристики экономического развития автор берет из докладов и отчетов того времени, хотя известно, что этот материал был представлен данными текущего учета, текущей статистики (см. с. 5-7, 11-14, 72-73, 100-101, 103 и др. ) В нашей литературе давно уже показана неизбежная приблизительность их достоверности и точности, а в ряде случаев и неточность, неправильность этих данных. Сейчас в распоряжении исследователей имеются более достоверные и точные данные государственной статистики, полученные в результате полного учета, научного проверяемые и обосновываемые. В этих условиях нет надобности прибегать к цифрам лишь приблизительно точным или вовсе не точным.
При использовании любых данных необходим критический подход, необходима научная проверка. К сожалению, автор не проявил критического отношения к избранным источникам, что ставит его подчас в весьма неудобное положение. На с. 13 он приводит неверные данные из доклада Сталина на XVI партсъезде, согласно которым «к 1928 г.... валовая продукция зерновых» достигла «91, 9 % довоенного уровня», а «товарная продукция зерновых... всего лишь 37 %». На с. 77 приводятся уже другие данные по этому же вопросу и на тот же момент развития: «валовая продукция зерна - 80 %, а товарная часть всего лишь 56 %». В действительности же и эти данные неточны, поскольку они получены на основе сопоставления показателей производства и товарного выхода зерна в границах Российской империи (для довоенного времени) и в границах СССР до 1939 г. (для времени, изучаемого авторами). Впоследствии наша статистика дала совсем иные сопоставления этих показателей. Главное, однако, состоит в том, что сам автор и не пытается сопоставить и осмыслить приведенные им данные. Можно представить себе, какое впечатление произведут эти данные на студента, да и на всякого «изучающего историю КПСС».
Не пытается автор свести концы с концами и в вопросе о кулацком производстве товарного хлеба. На с. 115 утверждается, что кулаки производили 20 % товарного хлеба, а на с. 111 сообщается, что в 8 основных производящих районах в 1929 г. - всего 14 % и поэтому-де колхозы и совхозы могли «заменить» (? ) кулацкие хозяйства. Если по стране кулаки производили 20 % товарного хлеба, то в производящих районах - никак не меньше 40 %. Если это верно и если верно, что в 1929 г. кулаки производящих районов дали всего 14 % товарного хлеба, то тогда нужно объяснить, какое кулацкое производство было «заменено» и что экономически давала стране «замена». На с. 14 автор приводит данные о числе крестьянских хозяйств до революции - 16 млн, и в 1927 г. - 25 млн. Между тем до революции (в 1916 г. ) было не 16 млн, а 21 млн крестьян¬


348
ских хозяйств. И это в нашей литературе давно уже доказано. На с. 95-96 автор приводит данные о финансировании колхозов и, кроме того, еще о кредитовании колхозов («большую помощь колхозы получали и через систему с. -х. кредита»). Между тем речь идет об одних и тех же суммах. Автор, по-видимому, не знает, что финансирование колхозов производилось (и сейчас производится) в форме кредитования.


Раздел III
ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ И ИСТОРИОГРАФИЯ


ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ
И ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИИ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА
Историческая наука, как и другие общественные науки, призвана познавать закономерности развития человеческого общества. Эта генеральная задача решается каждой общественной наукой по-своему, своими специфическими приемами, на своем особом материале. Историческая наука выясняет и изучает закономерности развития общества по событиям и явлениям, уже совершившимся. Но не только в этом состоят ее особенности. Специфика исторического изучения заключается также в конкретности раскрытия всех сторон общественной жизни в прошлом. Воссоздание конкретной картины развития исторических событий в их взаимосвязи и последовательности требует всестороннего изучения фактического материала, анализа источников.
Процесс научного познания исторической действительности складывается из таких основных ступеней, как изыскание фактов, их анализ и обобщение. Поэтому столь важное место в развитии исторической науки принадлежит источниковедению - вспомогательной дисциплине, задача которой состоит в определении состава источников, в выяснении их происхождения, характера и достоверности сообщаемых в них сведений.
Большое внимание к вопросам источниковедения всегда было одной из наиболее сильных сторон русской исторической науки. Еще в дореволюционное время были разработаны многие приемы источниковедческой методики, некоторые принципы классификации и критики источников. Однако только на основе марксистско-ленинской методологии стало возможным придать действительно научный характер источниковедению.
Выдающееся значение для возникновения научного источниковедения имели труды К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина по социально-экономической и политической истории общества. Эти труды являются классическим образцом применения марксизма к решению исторических проблем и примером критического отношения к различным источникам. В работах К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина были сформулированы основные принципы научного анализа источников, раскрыта непосредственная связь методики исследования с методологией, подчеркнута необходимость рассматривать каждый источник в органической связи с соответствующей эпохой, выявлять классовое происхождение и содержание источника. К. Маркс, характеризуя научный метод исследования, указывал, что познание действительности не может опираться на односторонний анализ изолированных фактов. В основе его должно лежать обобщение фактов, анализ совокупности исторических сведений. «Конкретное потому конкретно, - писал К. Маркс, - что оно есть синтез многих определений, следовательно, единство многообразного»*.
* Маркс К.. и Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 727.


351
К. Маркс и Ф. Энгельс дали глубокий критический анализ многих исторических источников. Достаточно указать, например, на классический труд «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», в котором на основе тонкого и всестороннего анализа каждой статьи французской буржуазной конституции показан ее классовый характер: «Каждый параграф конституции, - писал К. Маркс, - содержит в самом себе свою собственную противоположность, свою собственную верхнюю и нижнюю палату: свободу - в общей фразе, упразднение свободы - в оговорке»*.
Творчески развивая марксизм в условиях новой эпохи, В. И. Ленин уделял большое внимание совершенствованию научного метода исследования действительности. Так же, как К. Маркс и Ф. Энгельс, В. И. Ленин постоянно подчеркивал, что марксист должен опираться на анализ совокупности всех источников, относящихся к данной проблеме. Выступая против такого распространенного в области изучения общественных явлений приема, как выхватывание отдельных фактиков, игра в примеры, В. И. Ленин в работе «Статистика и социология» писал о необходимости «брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения, ибо иначе неизбежно возникнет подозрение, и вполне законное подозрение, в том, что факты выбраны или подобраны произвольно, что вместо объективной связи и взаимозависимости исторических явлений в их целом преподносится «субъективная» стряпня для оправдания, может быть, грязного дела»**.
Чрезвычайно важное значение имеют указания В. И. Ленина о принципиальном различии в подходе к изучению исторических явлений между марксистским методом исследования и буржуазно-идеалистическим, объективистским.
Марксизм, неоднократно подчеркивал В. И. Ленин, включает признание партийности науки, т. е. открытую защиту точки зрения определенного класса, определенного политического мировоззрения. Указывая на принципиальное различие между марксизмом и буржуазным объективизмом, В. И. Ленин отмечал, что «объективист говорит о необходимости данного исторического процесса; материалист констатирует с точностью данную общественно-экономическую формацию и порождаемые ею антагонистические отношения. Объективист, доказывая необходимость данного ряда фактов, всегда рискует сбиться на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовые противоречия и тем самым определяет свою точку зрения»***. Именно поэтому материалист- марксист «последовательнее объективиста и глубже, полнее проводит свой объективизм. Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какая именно общественно-экономическая формация дает содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость»****.
Партийность марксистской исторической науки обязывает советских историков к глубокому и объективному изучению, анализу и обобщению сведений исторических источников.
* Там же. Соч. Т. 8. С. 132.
** Ленин В. И. Соч. Т. 23. С. 260-267.
*** Там же. Т. 1. С. 380.
****Там же.


352
Марксистско-ленинский метод исторического исследования определяет и коренное отличие методологической базы советского источниковедения от буржуазного.
Характерная черта буржуазной исторической науки - стремление оторвать методологию истории от методики ее исследования, затушевать их взаимозависимость. Это проявилось прежде всего в попытках свести задачи вспомогательных исторических дисциплин к простому собиранию фактов. Например, Ш. Сеньобос и В. Ланглуа ограничивали задачу источниковедения созданием лишь «свода фактов, установленных критикой и облегчающих критику еще не критикованных источников»*. Только марксистско-ленинская методология дала возможность правильно определить задачи и место источниковедения в системе исторических дисциплин, успешно решить ряд сложных вопросов научной критики источника, прежде всего выяснения его происхождения и научного значения.
В числе задач теоретического источниковедения особенно важное значение имеет разработка таких проблем, как определение понятия «исторический источник», выяснение принципов классификации источников и, наконец, разработка принципов их критики.
Общее определение понятия «исторический источник» не вызывает особых затруднений. В источниковедческой литературе такое определение встречается весьма часто**. Кратко его можно было бы изложить следующим образом: источником для исторического исследования является всякий памятник прошлого, освещающий какую-либо сторону человеческой деятельности. Сюда относятся вещественные, этнографические, лингвистические, устные и письменные (рукописные и печатные) памятники. Письменным источникам в историческом исследовании, особенно по новейшему периоду, принадлежит центральное место. Однако такое общее определение не раскрывает внутреннего содержания понятия «источник». Между тем от истолкования его сущности зависят принципы определения состава исторических источников и их критики.
Научная несостоятельность буржуазного источниковедения особенно проявилась в решении этой исходной методологической проблемы. А. С. Лаппо- Данилевский, больше других русских буржуазных историков занимавшийся теорией источниковедения, в своей «Методологии истории» определял исторический источник как «всякий реализованный продукт человеческой психики, поскольку он представляется историку пригодным для того, чтобы получить знание о каком-либо факте из прошлой жизни человечества»***. Противопоставление психики реальному бытию лежит в основе всей неокантианской концепции А. С. Лаппо-Данилевского. Именно этим были порождены лженаучные попытки при изучении памятников прошлого отделить «источник» от «явления»,
* Ланглуа В., Сеньобос Ш. Введение в изучение истории. СПБ., 1899.
** См., например: Большаков А. М. Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1924. С. 292; Пичета В. И. Введение в русскую историю (источники и историография). М., 1923. С. 5; Тихомиров М. Н. Источниковедение истории СССР с древнейших времен до конца XVIII в. М., 1940. С. 6 и др.
*** Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории. Т. II. СПБ., 1913. С. 374.


353
рассматривать источник вне связи с его ролью как исторического явления. Такое чисто идеалистическое понимание исторического источника отражало кризис буржуазной историографии и закономерно вело к истолкованию источника в отрыве от социально-экономической и политической обстановки, к недооценке его реального содержания, к выдвижению на передний план задач формального анализа. Советские историки, опирающиеся в своей работе на ленинскую теорию познания, подвергли научной критике идеалистические представления
А. С. Лаппо-Данилевского об историческом источнике, как и его источниковедческие принципы в целом*.
Марксистское источниковедение исходит из того, что любой источник должен рассматриваться прежде всего как явление, возникшее в определенных условиях общественного развития, органически связанное со своим временем. Характеризуя письменные источники русских феодальных архивов ХІѴ-ХѴ вв., Л. В. Черепнин, например, прежде всего подчеркивает именно это обстоятельство. «Каждый источник, - пишет он, - представляет историческое явление. Возникнув в определенных условиях времени и места, в обстановке классовой и политической борьбы, он носит на себе отпечаток именно этих условий, проникнут классовой направленностью и политической целеустремленностью»**.
Разумеется, эта характеристика ограничивается письменными источниками, относящимися к социально-экономической и политической истории общества. Она не может без существенных оговорок относиться к культурно-бытовым памятникам и совсем неприменима к таким историческим остаткам производственной деятельности человека, как средства производства, и к лингвистическому материалу.
Определение источников с точки зрения их классового происхождения и политической направленности может быть распространено и на источники переходного периода от капитализма к социализму, когда классовая борьба сохраняется, когда, следовательно, выявление классовой направленности источника является решающим для определения его происхождения и содержания. Особенно остро встает эта задача при использовании документов, исходящих из стран капиталистического лагеря. Для советских источников эпохи победившего социализма вопрос об их классовой и политической направленности принципиально изменяется в силу того, что эксплуататорские классы, классовый антагонизм внутри общества ликвидированы.
Для выяснения обстоятельств возникновения источника, достоверности содержащихся в нем сведений, характера отражаемых им идей и настроений продолжает иметь значение вопрос о его политической целеустремленности. Первые декреты Советской власти, и в частности их терминология, отражают черты породившей их революционной эпохи. Нельзя правильно понять и оценить, например, Декрет о земле и особенно его пункт об уравнительном землепользовании, не изучая и не учитывая историческую обстановку, в которой он был принят, его политическую направленность. В. И. Ленин отмечал, что первые за¬
* Черепнин Л. В. А. С. Лаппо-Данилевский - буржуазный историк и источниковед. Вопросы истории. 1949. № 8. С. 30-51.
** Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV-XV веков. Т. I. М.; Л. 1948. С. 5.


354
конодательные акты Советской власти были одновременно и своего рода агитационными лозунгами*. Это также нужно иметь в виду при их изучении.
Исторический источник - это такой памятник человеческого прошлого, который несет на себе печать своего времени, который отражает действительность через призму социально-экономических, политических, эстетических и других представлений, через призму жизненных интересов людей, создавших этот памятник. Он сам историческое явление, занимающее определенное место в историческом процессе, и только как явление может быть правильно понят и истолкован. Такое понимание исторического источника лежит в основе советского источниковедения, является исходным тезисом для разработки принципов научной классификации, критики и интерпретации источников.
Классификация источников имеет своей задачей определение категорий (групп) источников, характеризующихся наличием существенных общих признаков по происхождению, содержанию или форме, а следовательно, требующих применения общих для каждой из них приемов критики и интерпретации. Правильная классификация источников облегчает их понимание и научную критику.
В советском источниковедении наметилось два различных подхода к решению вопросов классификации источников. Одни ученые (В. К. Яцунский, А. А. Новосельский) высказываются за классификацию письменных источников по видам, а другие (Л. В. Черепнин, А. А. Зимин) отдают предпочтение классификации по содержанию (источники социально-экономической истории, источники политической истории, по истории культуры и др. ). Обе точки зрения вызывают возражения, поскольку последовательная классификация источников на основании любого из указанных принципов пока не представляется возможной. Едва ли не большая часть источников, особенно нового и новейшего времени, содержит сведения одновременно и по социально-экономической, и по политической истории общества. Сомнительной является возможность классификации источников только по видам. До сих пор ни один из ее сторонников не дал сколько-нибудь ясного определения вида исторического источника, не предпринял попытки осуществить этот принцип на практике. Программа источниковедения истории СССР, изданная Московским историко-архивным институтом, по замыслу ее авторов, должна быть основана на выделении видов источников. Однако на деле мы видим в ней сочетание группировки источников по авторству и по видам, причем выделение последних произведено на совершенно различных основаниях.
Разработка общих принципов классификации исторических источников составляет в настоящее время одну из первоочередных задач теоретического источниковедения. При этом, как нам представляется, не следует думать, что может быть создана классификация, пригодная на все случаи исторического исследования. Классификация источников, привлекаемых историками для изучения той или иной темы, неразрывно связана с задачами исследования, его аспектом, конкретным составом документальных материалов. Поэтому в каждом данном случае исследователи будут разрабатывать конкретную классификацию источников. Однако могут и должны быть определены единые основные
* См.: Ленин В. И. Соч. Т. 33. С. 272.


355
принципы классификации, применение которых обеспечивает научный подход к анализу изучаемых источников.
Важное научное значение имеет классификация по степени близости источника к отраженному в нем событию. Советское источниковедение восприняло выработанное еще буржуазной наукой представление о двух типах исторических источников: исторических остатках и исторической традиции (предании)*. К первому типу относятся те источники, которые сами являются остатками изучаемого факта или события. Сюда включаются не только все вещественные памятники (архитектурные памятники, бытовые предметы, оружие, монеты), но и подлинные письменные документы, созданные непосредственно в процессе того исторического действия (законодательные акты, ведомственные распоряжения и приказы, договоры, уставы, записи речей и выступлений, протоколы, переписка, различные хозяйственные акты и т. п. ).
Ко второму типу относятся источники, не являющиеся непосредственным остатком какого-либо исторического факта, а возникшие в результате того впечатления, которое этот факт произвел на современников или потомков, сообщивших о нем в той или иной форме. Источники такого типа передают историческое событие так, как оно отразилось в сознании современников. Это не сам факт, а его отражение в источнике (различного рода отчеты, корреспонденции в прессе, мемуары, книги и статьи публицистов, экономистов и т. п. в той мере, в какой они могут быть использованы как источник об описываемых в них фактах и т. д. ).
В зависимости от принадлежности источника к одному из этих двух типов меняются задачи и приемы их критики и интерпретации. Как совершенно справедливо пишет академик М. Н. Тихомиров, «исторические остатки являются более правдивым материалом, чем историческая традиция. Но количество их невелико; кроме того, они охватывают обычно лишь небольшой круг исторических явлений. При всей ценности исторических остатков без помощи исторической традиции невозможно было бы написать связную историю многих народов.
Историк должен пользоваться как историческими остатками, так и исторической традицией»**.
Для источников первого типа, как правило, достаточно установить их подлинность, чтобы определить тем самым и подлинность исторического факта. Этим еще не заканчивается решение задачи выяснения достоверности сведений источника, но осуществляется оно уже методами собственно исторического анализа, а не чисто источниковедческого. Для источников второго типа установление их подлинности еще не решает вопрос о том, что сообщаемый источником факт действительно имел место. У становление подлинности документа в данном случае лишь первый этап источниковедческого анализа. За ним должен последовать второй этап - выяснение оснований и меры достоверности источника.
Выяснение принадлежности источника к одному из указанных двух типов - необходимое условие правильного определения задач и приемов его критики.
* См., например: Лаппо-Данилевский А. С. Указ. соч. Т. II. С. 385-387.
** Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 7. Ср.: его же. Записи XIV-XVII веков на рукописях Чудова монастыря // Археографический ежегодник за 1958 год. М., 1958. С. 11.


356
Однако при этом нужно всегда помнить об условности этого разделения. Очень немногие источники могут быть раз навсегда отнесены к тому или иному типу. Большая часть источников, особенно по новейшему периоду истории общества, сложна по своему характеру. Отнесение их к первому или второму типу в каждом конкретном случае зависит от задач и аспекта исследования.
Возьмем такой важнейший источник по истории советского общества, как решения съездов Советов. В этих документах содержатся четкая марксистско- ленинская оценка действительности, научно обоснованные определения основных тенденций развития страны. В том случае, когда историк исследует политику Советского государства, для него этот источник сам является историческим фактом, воспринимаемым непосредственно.
Однако в том случае, когда исследователь использует конкретные данные и свидетельства этого источника, например, о развитии промышленности и сельского хозяйства, то перед ним уже не сам исторический факт, а отражение факта в решении съезда Советов. Одно это обстоятельство выдвигает перед исследователем ряд сложных источниковедческих задач, связанных в первую очередь с выяснением происхождения и характера содержащихся в нем конкретных сведений. Весьма часто такие сведения были получены в результате текущего учета, имели предварительный характер. Особенно это относится к документам первых 15-20 лет Советской власти. Они были достаточны для выяснения основных тенденций развития. Однако в настоящее время исследователь может уже воспользоваться окончательными данными, данными полного учета. Вполне естественно, что при этом он обязан обосновать правомерность использования тех или иных данных, указать причины и характер их расхождения.
Принципы классификации источников по их происхождению были намечены еще до революции. Однако конкретное применение этих принципов в буржуазном источниковедении для нас либо неприемлемо, либо в лучшем случае недостаточно.
С генетической точки зрения, буржуазное источниковедение сводило классификацию документов к выделению публичных и частных источников. Так группировался актовый материал, так же классифицировались и летописи. Советские историки дали обстоятельную критику этой формалистической классификации. Для источниковедения истории советского общества эта классификация вообще неприемлема.
В буржуазном источниковедении выделялись также такие группы источников, как произведения народного творчества (былины, исторические песни, сказания и т. д. ) и произведения индивидуального творчества. Эти группы целесообразно выделить и при классификации источников советской эпохи. Однако жизнь породила новый вид творчества - творчество коллективное. Произведения коллективного творчества стали едва ли не основной категорией источников по истории социалистического общества.
Наконец, существенное значение имеет классификация по форме источников, по способам передачи материала (нормативные, повествовательные, статистические и т. п. ) и другим внешним признакам.
Установление системы классификации источников на основании всех указанных выше принципов не может, разумеется, входить в задачу авторов настоящей статьи. Для нас достаточно отметить здесь, что научная классификация источников возможна только при одновременном учете их происхождения, со¬


357
держания и формы. Необходимо заметить также, что между различными рубриками классификации источников нет непроходимых стен, ибо трудно найти источник, относящийся строго к той или иной категории.
Классификация источников составляет первую, подготовительную стадию их критики. Основной задачей последней является выяснение достоверности источника. Решение этой задачи, как и разработка проблем источниковедения в целом, отнюдь не может быть возложена только на источниковедов, тем более что таковых среди исследователей истории советского общества единицы. Над решением этой задачи должны работать прежде всего сами историки- исследователи. Различие между ними и источниковедами в данном случае сводится лишь к тому, что для источниковеда критический анализ источника является непосредственной целью исследования, а для историка - составным элементом, средством исследования определенной конкретно-исторической проблемы. Историк может опираться на результаты исследования источниковедов, если таковые имеются, но при отсутствии их он должен сам осуществить научную критику используемых им источников.
Буржуазное источниковедение разработало систему критики источников, которая включает в себя ряд этапов. В работе Ш. Сеньобоса и В. Ланглуа было дано определение двух основных стадий, или этапов, критики источников: внешняя, или низшая, форма и внутренняя, или высшая. Основной целью первой стадии критики источника они считали «предварительные исследования, относящиеся к внешности письма, языка, форм источников»*.
Основной целью высшей стадии критики источника, по их мнению, являлось выяснение достоверности сведений «путем умозаключений по аналогии, заимствованных явлений большей частью из психологии и имеющих целью воспроизвести душевное состояние автора»**.
Определение задач критики источника, данное буржуазными источниковедами в указанной работе, не может быть в основе своей принято марксистской наукой. Оно по своей сути идеалистично: вместо выяснения классовой и политической направленности источника на первый план выдвигается изучение психологии и душевного состояния его автора. Методы критического анализа источников, предложенные Ш. Сеньобосом и В. Ланглуа, сводятся главным образом к текстологическому анализу, умозаключениям и аналогиям. Для буржуазного источниковедения характерен также отрыв внешней критики от внутренней. Так, Ш. Сеньобос и В. Ланглуа, считая внешнюю критику черновой работой, заявляли, что историк может не выполнять ее.
Советские источниковеды также считают, что критический анализ источников методологически правильно осуществлять по двум стадиям, или этапам. Однако понимание этих этапов советскими историками принципиально отличается от буржуазного. Первая стадия критики источника имеет своей целью установить его подлинность, т. е. принадлежность его определенному автору или учреждению, от имени которого выступает источник, выяснение времени и места создания источника и анализ его внешних особенностей (почерк, шрифт, печать, материал, из которого он сделан). Совершенно очевидно, что выяснение
* Ланглуа В., Сеньобос Ш. Указ. соч. С. 51.
** Там же.


358
этих вопросов значительно упрощается и облегчается применительно к источникам новейшего времени. Тем не менее перечисленные выше задачи источниковедческого анализа отнюдь не могут быть сняты или игнорируемы. В ряде случаев приходится осуществлять работу и по выявлению авторства. Достаточно напомнить хотя бы тот факт, что по ряду работ, в частности, статей из газет «Искра», «Пролетарий» и «Правда», опубликованных без подписей или под псевдонимами, не сразу было установлено авторство В. И. Ленина*.
Ряд источников по истории советского периода не имеет точной датировки. В отдельных случаях имеющаяся в источнике дата является ошибочной и требует исправления. Так, в работе Э. Б. Генкиной в свое время была выяснена ошибочность датировки телеграммы Г. К. Орджоникидзе В. И. Ленину из Екатеринодара**. Важное значение для правильного понимания истории разработки плана разгрома Деникина осенью 1919 г. имело установление Н. Ф. Кузьминым действительной даты письма И. В. Сталина В. И. Ленину, отправленного из Серпухова***. Источниковедческий анализ названного письма в статье Н. Ф. Кузьмина нам представляется одним из наиболее удачных в литературе по истории советского общества.
Таким образом, выяснение происхождения источника, времени и места его создания имеет важное значение и при анализе источников советского периода. Понятие внешней критики в буржуазном источниковедении является очень узким. В значительной мере она сводилась к комплексу определенных приемов для выяснения подлинности источника.
В работах буржуазных историков первая стадия источниковедческого анализа обычно заканчивалась установлением автора источника, даты и места его создания и его внешних особенностей, т. е. определением происхождения источника в узком смысле. Мы полагаем, что задачей первой стадии источниковедческого анализа следует считать выяснение происхождения источника как в узком, так и в широком смысле этого слова. Советские историки, помимо совершенно обязательного решения названных вопросов, должны раскрыть связь источника с определенной эпохой, проанализировать классовые идейно-политические позиции создателей данного источника.
После того как выяснено происхождение источника, перед историками встает задача научного критического анализа его сведений с целью выяснения их полноты и достоверности. Это вторая важнейшая стадия работы с источником; она совершенно необходима для формулирования научно обоснованных выводов. Здесь, как и на первой стадии работы с источником, историк-марксист в отличие от буржуазного историка исходит прежде всего из понимания связи источника с конкретной исторической эпохой, его классового содержания и идейно-политической направленности.
Проверка содержания источника начинается нередко с установления его подлинного текста. В начале 30-х годов проф. С. Н. Валк проделал большую работу
* См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. I. С. VII.
** Генкина Э. Б. Борьба за Царицын. М., 1940. С. 63.
*** Кузьмин Н. Ф. К истории разгрома белогвардейских войск Деникина // Вопросы истории. 1956. № 7. С. 30-32.


359
по проверке и сличению с подлинниками опубликованных декретов Октябрьской революции. Эта работа показывает, какое огромное значение для проверки достоверности сведений источников и устранения имеющихся ошибок имеет установление подлинного текста источника*. Столь же существенно выявление первоначальных источников того или иного документа и его составных частей. Помимо решения этих задач, необходимо также проводить сопоставление и взаимную проверку сведений различных источников. При этом существенное значение имеет синтетический анализ родственных источников. Разумеется, такой анализ не должен базироваться преимущественно на сходстве внешних признаков источников, что характерно для буржуазного источниковедения. Он должен исходить из правильного марксистско-ленинского понимания внутреннего содержания источников.
Для научного анализа источников большое значение имеет определение достоверности фактических данных источника, дат, географических названий, персоналий, цифр и др. Понятие достоверности источника в марксистско- ленинской трактовке значительно шире, чем в буржуазной. Оно не ограничивается выяснением правильности отдельных фактов, содержащихся в источнике, а включает в себя и выяснение достоверности интерпретации источником определенных фактов или явлений. Такой критический источниковедческий анализ является составной частью научного исследования.
Особое внимание должна привлечь задача разработки принципов и методов научного использования массовых по своему характеру источников.
Можно выделить несколько групп массовых источников, весьма различных по содержанию и форме, но требующих в конечном счете одних приемов изучения. К ним прежде всего относятся собственно статистические материалы, затем, пожалуй, следует назвать анкетный материал, имеющийся у исследователя, как правило, в первичном виде и, к сожалению, не всегда перерабатываемый в статистический. Наконец, массовым источником мы называем также такую совокупность однородных «частных» документов об отдельных конкретных лицах, хозяйствах, предприятиях, организациях и т. п., которые доступны для статистической обработки и в целом могут дать представление обо всем изучаемом явлении - социальных группах, отрасли народного хозяйства, экономическом процессе, политическом движении и т. п. Этот ценнейший, но очень «сырой» материал используется часто только иллюстративно, путем произвольной выборки двух-трех «частных» свидетельств, подтверждающих то или иное положение. Так используются, например, годовые отчеты предприятий и общественных организаций.
Перед исследователем таких массовых источников встает задача найти способы научного использования всей совокупности документов. Повествовательное изложение их с последовательным анализом каждого в отдельности невозможно. Нам думается, что здесь наиболее эффективными и экономичными являются приемы статистического изучения. В последнее время на страницах журнала «Исторический архив» начато обсуждение весьма интересных приемов публикации массовых документов. Речь идет о «сокращенной передаче текста с разработанным формуляром», т. е., проще говоря, в виде статистических
* Декреты Октябрьской революции. М., 1933.


360
таблиц*. Нам представляется, что эти приемы должны найти место и в методике исследования исторических источников.
Овладение способами статистической обработки и анализа массовых источников будет серьезным шагом в деле совершенствования методики исследовательской работы по истории советского общества, на пути действительного преодоления иллюстративности в наших работах.
«Социально-экономическая статистика - одно из самых могущественных орудий социального познания... »**, - подчеркивал В. И. Ленин. Он видел в статистике средство, позволяющее «установить такой фундамент из точных и бесспорных фактов, на который можно было бы опираться... »***, по которому можно было бы проверить общие выводы и рассуждения. Изучение статистических источников, разработка методики статистического анализа должны составить, на наш взгляд, одну из первоочередных задач источниковедения по истории советского общества.
* * *
За последние годы, особенно после XX съезда КПСС, заметно поднялся научный уровень исследований и документальных публикаций по истории советского общества. В монографиях и статьях по тем или иным проблемам истории социалистического и коммунистического строительства шире привлекается документальный материал, все более изживается иллюстративность, схематизм, голословность выводов. Создание таких обобщающих трудов, как «История КПСС» и «История СССР. Эпоха социализма», способствовало поднятию на более высокую ступень научной разработки истории советского общества.
Однако еще нельзя сказать, что недостатки в научном использовании источников в работах по истории советского общества и в публикации этих источников полностью преодолены.
Известно, что научная разработка той или иной проблемы требует от исследователя изучения всего комплекса относящихся к ней источников. К сожалению, в работах по истории советского общества особенно часто нарушается это кардинальное требование, наблюдается чрезмерное увлечение одними источниками в ущерб другим. В печати неоднократно отмечалось, что многие работы по истории советского общества базируются преимущественно на нормативных материалах (постановления, резолюции, планы и т. п. ) Изучение этой группы источников имеет очень важное значение для понимания исторического процесса. Тем не менее нельзя глубоко и всесторонне показать те или иные явления исключительно на этой группе источников.
* См.: Литвак Б. Г. О некоторых приемах публикации источников статистического характера // Исторический архив. 1957. № 2. С. 155-166; его же. Назревшие вопросы археографии документов советской эпохи // Исторический архив. 1960. № 2. С. 191-194. Попытку применить эти принципы в работе с источниками советского периода сделал Дробижев В. З. (см. его статью «Некоторые вопросы передачи текста массовых источников» // Исторический архив. 1960. № 6. С. 143-149).
** Ленин В. И. Соч. Т. 16. С. 400.
*** Там же. Т. 23. С. 266.


361
Значительное место при изучении истории советского периода занимают источники, отражающие результаты и итоги развития на тех или иных конкретноисторических этапах, в тех или иных областях. Эти источники по праву привлекают внимание исследователей. Но очень часто в наших работах не уделяется должного внимания источникам, отражающим ход исторического процесса во всей его динамике и сложности, в различных опосредствованиях. Мы все еще больше изучаем исходные моменты событий и их результаты, нежели процесс во всей его сложности. Указанный недостаток проявляется не только в историкоэкономических исследованиях, где он, пожалуй, встречается наиболее часто, но весьма явно обнаруживается во многих работах по политической истории, истории культуры и т. п. Одним из примеров могут послужить некоторые работы по истории образования СССР. Их авторы не изучили в полной мере такие источники, как стенографические отчеты XII съезда РКП(б), стенографические отчеты съездов компартий республик, съездов Советов и сессий ЦИК, что привело к известному схематизму в характеристике процесса образования СССР.
Следуя ленинским принципам научного исследования, историк-марксист должен привлекать, как уже говорилось, все относящиеся к его проблеме источники. Вполне понятно, что на каждой данной стадии развития науки могут быть источники, которые по тем или иным причинам еще не открыты исследователем или недоступны ему. Историк, однако, должен быть уверен, что в его распоряжении находятся источники, которые раскрывают достаточно полно наиболее существенные черты и закономерности исследуемого им процесса.
Совершенно нетерпимым является такое явление, когда историк насильственно притягивает данные источника к сформулированному им выводу. Подобные случаи, к сожалению, еще имеют место в наших работах. Так, Д. Л. Златопольский, желая подкрепить свой неверный вывод о том, что до образования СССР национальные республики (УССР, БССР и Закавказские республики) являлись частями РСФСР, ссылается на резолюцию VI съезда Советов УССР, принятую в декабре 1921 года*. На деле в резолюции VI съезда Советов УССР говорится вовсе не о том, что УССР является частью Российской Федерации, а о том, что она является «частью общесоветской федерации»**, т. е. договорной федерации независимых советских республик.
Недостатки исследований по истории советского общества с источниковедческой точки зрения состоят не только в узости и односторонности конкретноисторической базы. Не менее отрицательно на результаты исследований влияет и, если можно так выразиться, потребительское отношение к источнику, отсутствие стремления критически разобраться в его происхождении, составе и достоверности сообщаемых им данных.
Вопрос о проверке достоверности сведений, сообщаемых источником, в работах по истории советского общества вообще ставится очень редко. Между тем в ряде случаев это настоятельно необходимо. Так, до сих пор подготовку и проведение вооруженного восстания в октябре 1917 г. в Петрограде историки освещают преимущественно на основании воспоминаний. Конечно, мемуары сообщают по данному вопросу очень ценные факты, нередко не получившие
* Златопольский Д. Л. Образование и развитие СССР как Союзного государства. М., 1954. С. 102.
** Собрание узаконений Украины. 1921. № 26. Ст. 749.


362
отражения в других источниках. Однако историки, работающие много лет над изучением этой проблемы, до сих пор не осуществили необходимой критической проверки сведений воспоминаний. Между тем, если сопоставить мемуары членов Петроградского ВРК (например, В. А. Антонова-Овсеенко, Н. И. Подвойского, Г. И. Чудновского, П. Е. Дыбенко), то можно убедиться в наличии в них существенных расхождений и разночтений по одним и тем же вопросам. Более того, эти расхождения имеются даже между различными изданиями одних и тех же мемуаров. Речь идет не о каких-либо деталях, а о таких важных вопросах, как встречи с В. И. Лениным и совещания у него, штурм Зимнего и т. п. Разночтения, имеющиеся в мемуарах, зачастую попадают и в работы историков, порождая недоумение у читателя.
В работах по истории социалистического преобразования сельского хозяйства имеют место случаи некритического использования непроверенных, первых попавшихся под руку, подчас второстепенных документов. В результате некоторые авторы впадают в противоречия, рисуют картину, далеко не точно воспроизводящую действительность, а то и вовсе ее искажающую. Так, авторы брошюры «Партия - организатор колхозного строя» в подтверждение совершенно правильной мысли о том, что в 1926-1927 гг. «Коммунистическая партия добилась новых успехов в развитии сельского хозяйства», приводят данные, совершенно не отвечающие действительности и отнюдь не подтверждающие приведенную выше мысль. Вот эти данные: «В 1913 г. посевные площади составляли 119, 1 млн га, а в 1928 г. они составляли 115 млн га»*. В действительности посевные площади страны в границах до 17 сентября 1939 г. не сократились на 4, 1 млн га, а возросли на 8, 0 млн га - со 105 млн га в 1913 г. до 113 млн га в 1928 году**. Откуда проистекает ошибка? За 1928 г. авторы приводят данные без вычета посевов, погибших от засухи, морозов и по другим причинам, тогда как в статистике принято проводить сопоставление продуктивных площадей. Хуже другое: в брошюре сопоставляются посевные площади 1928 г. в границах СССР до 17 сентября 1939 г. с посевными площадями 1913 г. в границах Российской империи. Иначе говоря, здесь нарушается один из самых элементарных принципов статистики, когда сопоставляются совершенно несопоставимые данные. Это далеко не единичный случай. В капитальном труде П. И. Лященко данные о валовых сборах зерновых в 1913 г. в границах Российской империи сопоставляются с данными 1923-1925 гг. в границах СССР того времени***. Чтобы представить себе, насколько велика ошибка, заметим, что в 1913 г. на территориях Российской империи, которые в 1923-1925 гг. еще не вошли в состав СССР, производилось почти 1 млрд пудов зерновых, т. е. около 1/5 общего валового сбора****. Если бы не было этой ошибки, несколько иными были бы и выводы автора о состоянии сельского хозяйства к концу восстановительного периода.
* Партия - организатор колхозного строя. М, 1958. С. 28.
** См.: Социалистическое строительство СССР. М., 1934. С. 176-177; Достижения Советской власти за 40 лет в цифрах. М., 1957. С. 172; Народное хозяйство СССР в 1958 году. М., 1959. С. 386 и др.
*** См.: Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. Т. III. М., 1956. С. 134.
**** Там же; Народное хозяйство СССР в 1958 году. Статистический ежегодник. М., 1959. С. 352.


363
В недавно изданной брошюре И. Г. Булатова приводятся данные, согласно которым объем заготовок хлеба в СССР в 1927/28 г., т. е. в период хлебозаготовительного кризиса, по сравнению с 1926/27 г. возрос на 1, 0 %*, тогда как на самом деле он сократился на 5, 3 %**. В 1928/29 г. хлебозаготовки сократились еще на 2, 2 %***, а по данным автора - на 18, 5 %****. Эти ошибки - результат использования непроверенных сведений, взятых из источника, который в данном вопросе не может претендовать на точность («Сборник материалов к двум сессиям Советов Центросоюза СССР и РСФСР», изданный в 1929 г. ). Вызывает удивление, что несколько выше И. Г. Булатовым приводятся столь же далекие от окончательных сведения о росте товарной зерновой продукции (по
сравнению с довоенным уровнем) - с 37 % в 1927 г. до 58 % в 1929 году*****.
Если бы за два года был возможен такой прирост товарного хлеба в стране, то вряд ли бы так остро стояла тогда проблема хлебных заготовок.
Чрезмерные преувеличения допускаются иногда при характеристике процесса дробления крестьянских хозяйств накануне коллективизации. Особенно грешат этим работы Е. Н. Кочетовской, в которых без ссылки на источники утверждается, что «число крестьянских хозяйств в СССР за период с 1917 и по 1928 г. с 16 млн увеличилось до 25 млн»******. Подобные утверж¬
дения встречаются и в целом ряде других работ. Между тем нет ни одного источника, который бы свидетельствовал о катастрофическом дроблении крестьянских хозяйств; в частности, нет ни одного источника, в котором бы говорилось, что в 1917 г. на территории СССР было 16 млн крестьянских хозяйств. Близкая к этой цифра (около 16 млн хозяйств) встречается в сочинениях И. В. Сталина, но там она отнесена к довоенному времени (без точной датировки)*******. Наиболее достоверным и точным источником с дан¬
ными о количестве крестьянских хозяйств накануне революции является сельскохозяйственная перепись 1916 года. Согласно итогам этой переписи накануне революции на территории СССР в границах до 17 сентября 1939 г.
насчитывалось 21 008, 6 тыс. крестьянских хозяйств********. Эти данные не
меняют вывод о наличии экономически неблагоприятного процесса дробления крестьянских хозяйств, однако они говорят и о том, что не следует преувеличивать масштабы этого процесса.
* Булатов И. Г. Кооперация и ее роль в подготовке сплошной коллективизации. М., 1960. С. 84.
** ЦУНХУ Госплана СССР. СССР за 15 лет. Статистические материалы по народному хозяйству. М., 1932. С. 267.
***Там же.
**** Булатов И. Г. Указ. соч. С. 84.
***** Там же. С. 18.
****** Кочетовская Е. Н. Национализация земли и колхозы в СССР. М., 1958, С. 34;
ср. ее же. Национализация земли в СССР. М., 1952. С. 165.
******* См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 40, 179.
******** ЦСУ СССР. Основные элементы сельскохозяйственного производства
СССР. 1916 и 1923-1927 гг. М., 1930. С. 2-3.


364
Можно было бы умножить примеры ошибок, допущенных при исследовании статистических данных. Однако приведенные выше примеры уже достаточно ясно показывают, к каким печальным последствиям приводит отставание в разработке проблем источниковедения по истории советского общества.
Недостоверная передача и трактовка тех или иных исторических фактов подчас возникают из-за того, что историк основывается на показаниях второстепенных источников или неправильно передает содержание документов. Так, в изданной в 1953 г. работе В. В. Пентковской «Первый съезд Советов СССР» историческое решение октябрьского Пленума ЦК РКП(б), принявшего предложение В. И. Ленина об образовании СССР, было выдано за решение комиссии ЦК РКП(б), которая, как известно, приняла решение об «автономизации» республик. В подтверждение В. В. Пентковская сослалась на такой источник, как газета «Бакинский рабочий», где решение октябрьского Пленума ЦК РКП(б) называлось решением комиссии ЦК РКП(б)*. В результате этой ошибки история подготовительных мероприятий к образованию СССР некоторое время излагалась не вполне достоверно. Показательно, что ошибка В. В. Пентковской была повторена в ряде книг, изданных после опубликования ее работы. Это свидетельствует о том, что авторы этих книг не обращались к самостоятельному анализу материалов по теме. Как известно, сама В. В. Пентковская признала свою ошибку и много сделала для правильного освещения истории образования СССР**.
Общим существенным недостатком в подходе к изучению источников является то обстоятельство, что мы зачастую берем источники как бы вне времени, не раскрывая их связи с определенной исторической эпохой, в которую они возникли. Такой лишенный историзма подход к источникам не позволяет дать им должный критический анализ, показать, что в содержании данных источников было обусловлено историческими условиями времени их создания, и в дальнейшем отмерло, а что выдержало проверку временем. Необходимость исторического подхода к документам и проверки их временем неоднократно подчеркивал В. И. Ленин. Так, говоря о разработке программы партии на VII съезде РКП(б), В. И. Ленин отмечал, что программа разрабатывается в трудных условиях гражданской войны и отсутствия у Советской власти должного опыта, что «в ней, конечно, может быть много ошибочного, не говоря уже о редакционных и стилистических неточностях... »*** Далее В. И. Ленин подчеркнул, что «ошибки, которые мы сделаем», поправит жизнь****. К сожалению, надо признать, что ленинские указания о необходимости соблюдения принципов историзма при анализе документов не всегда соблюдаются историками.
Известно, какое большое значение имеет введение в науку новых фактов. Историки, изучающие историю советского общества, за последнее время стали уделять больше внимания исследованию архивных документов, что повысило научный уровень их работ.
* Пентковская В. В. Первый съезд Советов СССР. М., 1953. С. 40-47.
** Пентковская В. В. Роль В. И. Ленина в образовании СССР // Вопросы истории. 1956. № 3.
*** См.: Ленин В. И. Соч. Т. 27. С. 113.
**** Там же. С. 114.


365
В то же время необходимо указать, что в подходе к изучению архивных документов у нас еще имеет место известного рода примитивизм. В отдельных случаях историк полагает, что достаточно сослаться на архив, чтобы тем самым подчеркнуть значимость документа и установить достоверность фактов. Не всегда историки указывают, какие именно источники они исследовали в архиве, между тем известно, что в архивах наряду с источниками, имеющими большое научное значение, хранятся и маловажные документы, содержащие недостоверные сведения.
Имеет место и своеобразный «архивный фетишизм», когда историки пренебрегают опубликованными документами, ссылаясь на архивы даже в тех случаях, когда используют уже опубликованные материалы. С. Сергеев в книге «Социалистическая индустриализация Урала», приведя выдержку из решений первого съезда совнархозов, дает ссылку на архив, в то время как решения съезда совнархозов были опубликованы. В. Я. Непомнин в содержательной работе «Очерки истории социалистического строительства в Узбекистане», говоря о декрете совнаркома Туркестанской АССР, ссылается на архив, хотя этот декрет был опубликован. При исследовании исторического процесса ценность источника определяется не тем, где он хранится, а тем, что представляют собой сообщаемые им сведения.
Необходимость разработки ряда проблем источниковедения вызывается быстрым ростом в последние годы документальных публикаций по истории советского общества. Особенно большое количество документов и материалов было опубликовано в связи с 40-летием Великой Октябрьской социалистической революции. Уже сам факт вовлечения в научный оборот огромной массы источников требует осмысления их научной ценности, выяснения приемов их правильного использования. Вместе с тем следует чаще и шире обобщать практику публикаций. Эти задачи не могут быть разрешены в рамках данной статьи, и авторы не ставят их перед собой. Однако нам хотелось бы поделиться некоторыми наблюдениями по этому поводу.
Ознакомление с изданиями документов и материалов по истории советского общества показывает прежде всего, что среди них до сих пор преобладают тематические публикации. Разумеется, этот тип публикации вполне имеет право на существование, но здесь, во-первых, всегда имеется опасность неполного раскрытия темы, а во-вторых, особенно часто наблюдаются элементы субъективизма в отборе источников. Значительно более строгие научные принципы положены в основу публикаций по видам или группам источников. Об этом свидетельствуют, например, видовые публикации источников Института марксизма- ленинизма при ЦК КПСС. Изданная им еще в 1933 г. публикация «Декреты Октябрьской революции» (под редакцией М. М. Орахелашвили, составитель С. Н. Валк) является большим достижением советской археографии. На весьма высоком научном уровне осуществляется Институтом марксизма-ленинизма издание протоколов съездов и конференций нашей партии. К числу лучших документальных изданий последних лет должна быть отнесена публикация документов по истории внешней политики Советского Союза*. Эти публикации включают полный, окончательный текст документов, содержат обстоятельный научный комментарий.
* Документы внешней политики СССР. Т. I-IV. М., 1957-1960.


366
Положительной оценки заслуживает и издаваемая Институтом марксизма- ленинизма совместно с Институтом истории АН СССР публикация документов «Декреты Советской власти». Правда, в этой публикации имеются отельные недочеты. В отличие от публикации 1933 г., в ней не воспроизведена полностью подготовительная работа над текстом и не приведены все разночтения. Серьезное научное значение имеет издание Институтом права АН СССР новой документальной серии «Съезды Советов в постановлениях и резолюциях». В это издание включены постановления всех республиканских съездов Советов. Заслуживают одобрения также издания собраний законодательных материалов СССР и РСФСР о земле и земельных отношениях за 1917-1954 гг., о колхозах и колхозном строительстве за 1917-1958 годы*. Можно лишь пожалеть, что составители ограничились переизданием документов из «Собрания законов СССР» и «Собрания узаконений РСФСР», не включив в свои сборники законодательные акты других союзных республик и так называемые протокольные постановления СНК СССР и СТО, СНК РСФСР и ЭКОСО РСФСР, никогда ранее не издававшиеся.
Значительно ниже научный уровень публикации «История Советской Конституции» (М.: Юриздат, 1958). Многие документы в ней даны в извлечениях и с купюрами. В предисловии указывается, что из источников опущены якобы те места, которые не относятся к теме публикации. На деле, однако, это далеко не так. Например, из резолюций VII конференции КП(б)У опущен пункт, в котором говорилось о порядке формирования Совета национальностей... Вряд ли можно считать, что этот пункт не относится к теме публикации. Примеры такого рода неоправданных купюр в документах этого сборника можно было бы умножить.
Весьма велик удельный вес купюр (ни одна из которых не оговорена) в сборниках «Национализация промышленности в СССР» и «Аграрная политика Советской власти (1917-1918 гг. )». В последнем пропуски в документах настолько значительны, что их использование подчас крайне затруднено. Например, постановление Ковровского уездного земельного комитета о проведении в жизнь Декрета о земле от 26 ноября 1917 г. дается в сборнике без первого, второго и начала третьего пунктов. Причем в той части третьего пункта постановления, который был оставлен, составителями сделаны еще две купюры**. Из резолюции Ржевской уездной крестьянской конференции по земельному вопросу от 7 мая 1918 г. даны только второй и третий разделы, начало и конец резолюции опущены***. Отчет о распределении земли в Боровском уезде от 22 мая 1918 г. дан также без начала и окончания****. Все эти и многие другие документы целиком посвящены проблемам, указанным в заголовке сборника и, следовательно, должны были публиковаться полностью.
* Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР (1917— 1954 гг. ). М., 1954; История колхозного права. Сборник законодательных материалов СССР и РСФСР (1917-1954 гг. ). Т. I-II. М., 1959.
** Аграрная политика Советской власти (1917-1918 гг. ). Документы и материалы. М., 1954. С. 259.
*** Там же. С. 282-283.
**** Там же. С. 284-285.


367
Злоупотребление купюрами является одним из самых существенных недостатков многих документальных публикаций. В тематическом сборнике возможна, конечно, публикация отдельных документов в извлечениях. Однако, по нашему мнению, могут опускаться только те части публикуемого документа, которые не связаны прямо или косвенно с темой сборника. Во всех остальных случаях извлечения не могут быть оправданы. При этом в каждом случае должна даваться точная оговорка. Указание на содержание опущенной части документа совершенно необходимо, ибо взгляд на ее соответствие теме у составителя сборника и у исследователя, который воспользуется этим сборником, может быть различным.
Отметим еще одну характерную особенность документальных публикаций по истории советского общества. Каждой публикации, естественно, предпосылается предисловие или введение. За очень редким исключением содержание вводных очерков исчерпывается описанием содержания публикуемых материалов и указанием на их научную важность. Авторы таких очерков весьма часто берут на себя труд по анализу и обобщению свидетельств документов. В то же время в большинстве случаев исследователь не находит во введениях столь полезной и необходимой источниковедческой характеристики документов: описания фондов, единиц хранения, собраний, из которых они были извлечены, анализа их происхождения, состава, характера, достоверности, определения их места среди других документальных источников по данной проблеме. А ведь без выяснения всех этих вопросов не может быть и речи о серьезном исследовании документов. Нам думается, авторы вводных очерков к сборникам документов в первую очередь должны заниматься строгим выполнением своих прямых обязанностей: давать источниковедческую характеристику публикуемых материалов и раскрывать особенности их археографической подготовки.
Все сказанное выше, как нам представляется, достаточно убедительно показывает, насколько важным для изучения истории советского общества становится разработка источниковедческих проблем.
* * *
Что же представляет собой советская источниковедческая литература? В каком состоянии находится у нас теория источниковедения, без развития которой немыслимо решение практических задач критики исторического источника?
Советское источниковедение развивалось в борьбе против буржуазных концепций и взглядов. Известна определенная положительная роль М. Н. Покровского в борьбе против буржуазной историографии, в критике теории буржуазного источниковедения, в частности идеалистической концепции А. С. Лаппо-Данилевского. В то же время М. Н. Покровский был склонен игнорировать ценные конкретные выводы буржуазных историков и некоторые разработанные ими технические приемы анализа источников. Такая нигилистическая постановка вопроса являлась, разумеется, неверной.
В своих работах М. Н. Покровский подчас умело применял методы научного анализа источников. Так, в статье «Противоречия г-на Милюкова» М. Н. Покровский, критически анализируя источники, обстоятельно раскрыл фальсификацию исторических фактов Милюковым. Бесспорно, положительное значение имело выступление М. Н. Покровского на Первом съезде архивных деятелей


368
РСФСР в 1926 году. Оно было направлено против попыток «преобразовывать» исторические документы с целью сделать их доступными «для всякого крестьянина и каждого рабочего» (с обоснованием таких попыток выступил тогда Домбровский). Эти попытки М. Н. Покровский квалифицировал как «совершенно ни с чем не сообразную вещь» и решительно высказался против подобных приемов: «Я должен сказать, как коммунист и историк, что от этого принципа мы должны отмежеваться. Мы не имеем никакого права давать в руки крестьянина и рабочего фальсифицированные документы, заключающие в себе не то, что в действительности написано. Нашим первым долгом перед пролетариатом и перед крестьянством является быть правдивыми»*.
Однако неверная трактовка ряда коренных проблем исторического прошлого в работах М. Н. Покровского, до крайности узкое и потому ошибочное определение источника как простого продукта классовой борьбы, как «кривого зеркала истории», его парадоксальное заявление о том, что хронология «не имеет ничего общего с действительностью», - все эти обстоятельства не могли не сказаться отрицательно на разработке марксистской теории источниковедения до середины 30-х годов. Нельзя также забывать и то, что в ряде своих работ М. Н. Покровский очень вольно обращался с историческими фактами.
С начала 20-х до середины 30-х годов было опубликовано мало работ, посвященных проблемам источниковедения. Из этих работ следует отметить статью Н. Авдеева «О научной разработке источников по истории РКП(б) и Октябрьской революции»**. В этой статье весьма обстоятельно обосновывалась необходимость научного, критического анализа источников по истории партии. В конце 20-х и в начале 30-х годов были изданы работы А. В. Шестакова, Г. П. Саара и С. Н. Быковского, посвященные методике исторического исследования***. Из этих работ наибольший интерес представляет книга С. Н. Быковского, в которой была сделана попытка преодолеть разрыв между внешней и внутренней критикой источника, разработать новую схему источниковедческого анализа. В книге имеются отдельные положения, для нас неприемлемые. Так, при определении понятия «исторический источник» С. Н. Быковский исходил из того, что историческим источником является лишь то свидетельство, в котором впервые встречается упоминание о том или ином факте. Нетрудно видеть, что такое определение не может быть принято хотя бы уже потому, что оно крайне сужает круг источников.
Работа А. В. Шестакова может быть определена скорее как изложение некоторых технических приемов изучения источников для начинающих историков, а не как разработка методики исследования. Причем А. В. Шестаков отводил источникам, по существу, чисто служебную роль, так как они, согласно его схеме, должны были подбираться к заранее сформулированным пунктам темы. Соответственно этому взгляду изложены и рекомендации приемов исследовательской работы, дающие мало полезного историкам, либо вовсе неприемле¬
* Протоколы Первого съезда архивных деятелей РСФСР. М., 1926. С. 277.
** Пролетарская резолюция. 1925. № 1, 2.
*** Шестаков А. В. Методика исторического исследования. Воронеж., 1929; Саар Г. П. Источники и методы исторического исследования. Баку, 1930; Быковский С. Н. Методика исторического исследования. Л., 1931.


369
мые. Книга Г. П. Саара представляет собой популярное изложение концепции буржуазного источниковедения. Автор сам писал о себе как о последователе III. Сеньобоса и В. Ланглуа.
Критика ошибок М. Н. Покровского в решениях партии и правительства сыграла большую роль в подъеме советской исторической науки, в успешном развитии марксистского источниковедения. Работы Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Л. В. Черепнина, В. К. Яцунского, А. А. Новосельского, В. И. Шункова и других видных советских историков сыграли большую роль в развитии марксистско-ленинской теории источниковедения. Хотя труды названных выше ученых посвящены анализу источников дореволюционного периода, общие источниковедческие выводы, сделанные ими, разумеется, применимы и к источникам советского периода. Естественно, что специалисты по истории России эпохи феодализма и капитализма разрабатывали те или иные проблемы источниковедения только в связи с конкретными задачами своих исследований. Число специальных источниковедческих работ не столь велико, причем они посвящены преимущественно отдельным, узким отраслям источниковедения дореволюционной истории, носят прикладной характер (палеография, метрология и т. п. ). Больше сделано за последние годы в области археографии. Вышли в свет работы С. Н. Валка, В. В. Максакова, К. Г. Митяева, М. С. Селезнева и других авторов.
Однако мы не можем назвать не только современной книги, но и статьи, в которых были бы систематически рассмотрены основные теоретические проблемы источниковедения, разработаны важнейшие принципы классификации и критики источников, методики их исследования.
Что же касается источниковедения советского периода отечественной истории, то здесь приходится констатировать сильное отставание и в разработке теории источниковедения, и в изучении конкретных памятников эпохи. На развитии научной критики источников отрицательно сказалось влияние последствий культа личности, приводившего к догматическому толкованию одних источников и игнорированию свидетельств других источников. В среде историков высказывались даже совершенно неверные мнения, что научная критика источников неприменима к источникам советской эпохи.
Исторические решения XX съезда КПСС и преодоление последствий культа личности подняли историческую науку в СССР, и в частности, научную разработку истории советского общества на новую ступень.
В настоящее время вопросы источниковедения все более привлекают внимание исследователей истории советского общества. С 1954 г. возобновилось издание непериодического сборника «Проблемы источниковедения». В нем было опубликовано несколько статей, ставящих некоторые общие вопросы анализа и публикации источников. Среди последних особо следует отметить статью
В. К. Яцунского «Вопросы источниковедения в трудах Ленина по социально- экономической истории» (вып. IV, 1955). В ней сделана попытка охарактеризовать основные виды источников, использованных в этих трудах В. И. Ленина, и методы их исследования. В печати совершенно справедливо отмечалось, что статья В. К. Яцунского кладет начало серьезному изучению вопросов источниковедения в трудах В. И. Ленина, что она «нуждается в продолжении как им самим, так и другими лицами, работающими в этой области»*. Следует отме¬
* См.: Исторический архив. 1956. № 4. С. 263.


370
тить, что в наших журналах стали появляться статьи и других авторов по этой важной проблеме. Среди них обращает на себя внимание работа молодого историка В. И. Буганова о методах работы В. И. Ленина над статистическими источниками*.
В сборниках «Проблемы источниковедения» появился также ряд работ, посвященных анализу отдельных видов или групп источников по истории советского общества. Таковы статьи Н. А. Ивницкого (вып. IV, 1955), М. Н. Черноморского о промышленных переписях 1920-1923 гг. (вып. V, 1956), И. И. Варжо об источниках по истории советской аграрной политики 1917-1918 гг. (там же) и др. Не все статьи удачны**, однако самый факт их появления - бесспорно, положительное явление. На наш взгляд, вызывает интерес предпринятая Н. А. Ив- ницким попытка обобщенной характеристики материалов определенного архивного фонда в целом. Нам представляется крайне желательным появление подобных обзоров по основным фондам центральных и местных архивохранилищ. Само собой разумеется, что наряду с работами такого рода необходимы исследования об источниках по отдельным проблемам истории советского общества, о различных видах и группах источников.
К сожалению, в «Проблемах источниковедения» работы по источникам советского периода появляются очень редко. Восполнению этого пробела почти не содействует журнал «Исторический архив», на страницах которого, казалось бы, источниковедение должно было найти большое место. Однако журнал «Исторический архив» даже не ставит перед собой такой задачи. В передовой статье о программе журнала, опубликованной в первом номере за 1955 г., о необходимости разработки источниковедческих проблем даже не упоминалось. Весьма печально, что редакция в своей практической деятельности почти неукоснительно следовала этой программе.
Заметную работу в области источниковедения советского периода за последние пять лет развернула кафедра вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института. Несомненным успехом является подготовка и издание сотрудниками этой кафедры программы курса источниковедения истории СССР и учебных пособий по отдельным видам источников советской эпохи. Составляя программу, авторы исходили из научного положения об органической связи источника с эпохой.
Программа не лишена ряда существенных недостатков. Выше уже отмечалось отсутствие единства принципов классификации источников. Обращает внимание также отсутствие раздела, посвященного критике источников враждебного лагеря. Между тем овладение навыками критики такого рода источников представляется необходимым как с научной, так и с политической точки зрения.
Опубликованные Историко-архивным институтом учебные пособия по методике источниковедческого анализа советских статистических изданий, советской периодики и мемуаров советских людей являются первыми и до сих пор единственными пособиями по отдельным видам источников, относящимся
* См.: Вопросы истории. 1960. № 7.
** См. рецензию на V выпуск «Проблем источниковедения» в: История СССР. 1957. № 2. С. 167-168.


371
к истории советского общества. Автор этих пособий М. Н. Черноморский осуществил полезную работу.
Однако не все изданные пособия равноценны по своему научному уровню. Наиболее удачным, на наш взгляд, является пособие по мемуарам. В нем дан интересный критический обзор больших групп мемуаров советских людей и охарактеризованы научные приемы проверки достоверности сведений мемуаров. Имеются отдельные неверные и спорные положения. Очень нечетко охарактеризовано автором отличие мемуаров советской эпохи от мемуаров дореволюционного времени. Так, нельзя согласиться с утверждением автора, что «все дореволюционные мемуары настойчиво обходят вопросы классовой характеристики и классовой сущности политики царизма, подменяя их различного рода анекдотами из жизни царей и их приближенных»*. Не следует забывать, что и в дореволюционное время издавались мемуары революционных деятелей. Нельзя также обесценивать и сводить к «анекдотам из жизни царей» мемуары деятелей литературы, искусства, науки и даже таких представителей царской бюрократии, как, например, С. Ю. Витте.
По меньшей мере спорно следующее утверждение автора: «Советской мемуарной литературе особенно свойственна специфика мемуаров, как источников, т. е. способность памяти улавливать и сохранять такие стороны исторических событий, которые не могут найти свое отражение в каких-либо других видах источников»**. Почему это свойство является особенностью именно мемуаров советских людей, остается тайной автора.
Приводимое им правильное положение о меньшей тенденциозности мемуаров советских людей сравнительно с мемуарами представителей эксплуататорских классов отнюдь не является объяснением сделанного им вывода о специфике советских мемуаров. По нашему мнению, наличие в мемуарах сведений, сохраненных в памяти и не нашедших отражения в других источниках, является особенностью, свойственной мемуарам вообще. Не совсем ясно изложен автором вопрос о субъективности мемуаров. Из характеристики, даваемой им различным изданиям мемуаров П. И. Вершигоры, можно сделать вывод о том, что устранение из мемуаров всех элементов, характеризующих взгляды и настроения очевидца событий в период их свершения, повышает ценность мемуаров как источника***. На деле мемуары особенно ценны в том случае, если они отражают подлинные настроения участников событий.
За последнее время появилось несколько статей, авторы которых поднимают вопрос о мемуарах, как источниках. Особенно следует отметить статью А. Лукашева, С. Шаумяна, С. Щепрова в журнале «Коммунист» (1959 г., № 11), в которой справедливо ставился вопрос о необходимости критической проверки сведений мемуаров и были подвергнуты резкой критике существенные недостатки, имевшие место в мемуарной литературе о деятельности В. И. Ленина.
* Черноморский М. Н. Мемуары как исторический источник. М., 1959. С. 4.
** Там же. С. 4.
'** Там же. С. 69.


372
Интересные статьи, посвященные мемуарам как источникам, были опубликованы в журналах «Вопросы истории КПСС» и «Вопросы истории»*.
Ценным источником по истории советского общества является периодическая печать. Использование ее сведений занимает большое место в работах по истории советского общества. Для изучения целого ряда проблем, особенно общественно-политической жизни, пресса служит одним из основных источников. Пресса дает возможность, в частности, ярко показать жизнь советских людей, воспроизвести колорит эпохи. К сожалению, у нас имеют место факты, когда историки берут из прессы лишь единичные, разрозненные факты в виде иллюстраций вместо систематического изучения ее свидетельств. Тем более настоятельной является необходимость в хорошем источниковедческом пособии для изучения такого источника, каким является печать. В изданном Историкоархивным институтом пособии по периодике сделана попытка определить место прессы в ряду других источников. В нем в целом правильно оценивается значение прессы, но пособие имеет и серьезные недостатки. Источниковедческий анализ в этом пособии подменен частью историей советской печати за 1917-1923 гг. (причем совершенно непонятно, почему автор ограничился только этим периодом), частью описанием газетных материалов (передовые статьи, документальные материалы, оперативные материалы, статьи, информации, очерки и т. п. ) безотносительно к их научной ценности.
Автор не попытался определить сравнительную ценность различных групп газетных материалов как источников для исторического исследования. Между тем исследователь не может не проводить с этой точки зрения различия между документальными материалами, опубликованными в прессе, статейными материалами, корреспонденциями и т. п. Если такие документальные материалы, как законодательные акты, являются непосредственным остатком самих исторических событий, то статьи и корреспонденции, не говоря уже о газетном очерке, - отражением этих событий в сознании современников и уже поэтому нуждаются в более критическом подходе.
При характеристике, например, газетной информации в пособии говорится: «По существу газетная информация составляет основную канву, по которой ученый получает возможность изучить исторический процесс в его хронологической последовательности и всем разнообразии фактов, событий и явлений, их достоверность определяется той ответственностью, которую несут собственные корреспонденты за свои сообщения, и той проверкой, которой подвергается каждая информация»**. С этим выводом автора нельзя согласиться.
Газетная информация, корреспонденция по своему происхождению и характеру являются источником иллюстративным и часто односторонним. Использовать этот источник можно лишь как дополнительный к собственно документальному материалу. Корреспонденции при исследовании большей части проблем общественного развития историку не могут дать ничего, кроме суммы примеров, некритическое отношение к которым может увести в сторону от действительности. Известна критическая направленность советской прессы в
* Вопросы истории КПСС. 1957. № 1; 1958. № 5; Вопросы истории. 1960. № 12.
** Черноморский М. Н. Периодическая печать. Учебное пособие по источниковедению истории СССР. М., 1956. С. 43-44.


373
20-х гг. (об этом М. Н. Черноморский упоминает почему-то только в разделе о заметках рабселькоров*, хотя указанная особенность в такой же мере относится и к другим газетным материалам). Напомним хотя бы о возражениях М. Горького против чрезмерной критичности прессы**. В годы наибольшего распространения культа личности пресса, напротив, изображала порой действительность в приукрашенном виде. Что же за картину нарисует историк, если газетная информация явится «основной канвой», по которой он будет изучать исторический процесс?
Наконец, об ответственности авторов документа за его достоверность как исторического источника. С этой точки зрения, материалы прессы не составляют исключения. Архивные материалы (например, какие-либо ведомственные документы) также составлены людьми, несущими ответственность за их правильность, и они подвергались проверке в соответствующих учреждениях. Однако эти соображения не могут освободить исследователя от необходимости проверки фактов.
Учебное пособие «Статистические источники»*** дает начинающему исследователю первое представление об основных отраслях социально-экономической статистики (промышленность, труд, сельское хозяйство и народонаселение), знакомит его с правилами чтения таблиц, рассказывает о первых стадиях критического анализа статистических материалов (организация сбора статистических данных, порядок их разработки и, наконец, анализ собственно табличных материалов).
К сожалению, небольшим кругом работ, рассмотренных выше, исчерпываются пособия по источниковедению истории, советского общества. Ни в количественном отношении, ни по своему качеству они не могут удовлетворить возросшие потребности исторической науки. Перед специалистами, занимающимися историей советского общества, встает задача создания учебных пособий и обобщающих трудов по источниковедению и методике исследования источников. Чтобы решить эту задачу, необходима длительная, кропотливая работа большого коллектива специалистов по источниковедческому анализу огромного количества различных документов и материалов. Пока же, к сожалению, в этом направлении работают только отдельные энтузиасты.
Созданию крупных обобщающих и теоретических работ, а также учебников по источниковедению советского периода отечественной истории должно предшествовать появление большого числа специальных исследований об отдельных источниках или их группах, об архивных фондах и статистических изданиях, законодательных памятниках, газетах и т. д. И чем скорее, чем более широким фронтом развернется работа в этом важном направлении, тем быстрее скажутся ее результаты в действительном повышении научного уровня изучения истории советского общества.
В. П. Данилов, С. И. Якубовская
* Там же. С. 43.
** См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 173-174.
*** Черноморский М. Н. Статистические источники. Учебное пособие по источниковедению истории СССР. М., 1957.


О ФИГУРЕ УМОЛЧАНИЯ И ДРУГОМ
Новые явления в нашей общественной жизни*, вызванные историческими решениями XX и XXII съездов КПСС, - факт общепризнанный. Среди них все большее значение приобретает процесс постепенного освобождения нашего общества от догматического и субъективистского подхода к действительности. Этот процесс дал ощутимые результаты и в хозяйственном строительстве, и в идейно-политической жизни, и в культуре. Не осталась в стороне от этого процесса и советская историческая наука. Последние девять-десять лет в ее развитии отмечены печатью борьбы против догматизма и начетничества, против лжи и извращений, против всего того, что именуют у нас наследием культа личности. Творческий поиск исследователя становится более смелым и глубоким, его наблюдения и выводы - более обоснованными. В распоряжение историка поступило огромное число новых источников, особенно по новейшей эпохе развития нашей страны. Новые (т. е. ранее неизвестные) факты позволили многое уточнить и исправить в наших представлениях о прошлом, заставили переосмысливать установившиеся оценки, пересмотреть концепции и взгляды, прежде казавшиеся незыблемыми.
«Факты - воздух ученого». Этот хороший афоризм настолько широко употреблялся ранее, что теперь уже вышел «в тираж». Однако здесь напомнить его уместно. Еще не так давно в изучении истории нашей революции и нашего общества «воздух» ученого был настолько «разреженным», что самостоятельный творческий полет исследовательской мысли был сильно затруднен. Теперь же условия работы историка существенно меняются, становятся более благоприятными. Огромную роль в этом отношении сыграло опубликование ряда важней¬
Статья была сдана в журнал «Новый мир» в конце 1964 г., где она была отредактирована со снятием наиболее резких оценок в адрес партийно-государственных контролеров, диктовавших исторической науке выбор исследовательской проблематики, оценку исторических событий и деятелей, ставивших над авторами целые заградительные отряды из издательских и прочих редакторов и рецензентов. В начале 1966 г. корректура статьи, отправленная из журнала в Главлит, откуда сразу же попала в Государственный Комитет по делам печати, а из него в Отдел науки и учебных заведений ЦК КПСС. Заведующий Отделом С. П. Трапезников, прекрасно знавший по своему пребыванию в докторантуре Института и Якубовскую, и Данилова как активных шестидесятников, а Данилова еще и как противника официальных взглядов на коллективизацию, предпринял меры к недопущению статьи к публикации. С Даниловым Трапезников провел «воспитательную» беседу, не приведшую, конечно, к сколько-нибудь удовлетворяющему обе стороны результату. Набор был рассыпан. Один из издательских вариантов (весьма сокращенный) опубликован А. А. Курносовым в «Археографическом ежегоднике» за 1992 г. (М., 1994. С. 325-333) лишь тридцать лет спустя. К сожалению, пространный вариант статьи, о котором Данилов говорил Курносову, исчез при расхищении его архива в МВШСЭН. Редколлегия публикует поэтому один из средних вариантов статьи, сохранившийся в домашнем архиве Данилова.


375
ших ленинских документов, особенно комплекса статей и писем, составивших «политическое завещание» основателя Коммунистической партии и Советского государства. Завершается издание Полного собрания сочинений В. И. Ленина. Недавно в нашей прессе появились интересные сведения, характеризующие это издание сочинений В. И. Ленина (см.: Правда. 1965. 16 апр. № 106). Свыше половины произведений и документов, публикуемых в его составе, в предшествующие издания собраний ленинских сочинений не включались. Большая часть их была труднодоступна и поэтому малоизвестна. Почти 1100 работ и писем В. И. Ленина публикуются впервые. Многие документы ранее печатались только частично. Теперь они опубликованы полностью. Большое число ленинских документов впервые изданы на русском языке. Более полное и более творческое освоение ленинского теоретического наследия, его конкретно-исторических оценок, практических указаний открывает новые перспективы в разработке истории Коммунистической партии и Советского государства.
Серьезное научное значение имеет осуществляющееся сейчас Институтом марксизма-ленинизма переиздание стенографических отчетов и протоколов партийных съездов и конференций. Эти документы с наибольшей полнотой и точностью показывают работу высшего руководящего органа Коммунистической партии. Заканчивается публикация резолюций и решений съездов Советов Союза ССР, союзных и автономных республик. Открылись важнейшие фонды в государственных и партийных архивах, ранее исследователям вовсе не доступные. После двадцатилетнего перерыва возобновилась систематическая публикация статистических сведений, без которых вообще невозможно суждение о развитии народного хозяйства. Наконец, постепенное преодоление чуждого марксизму-ленинизму культа личности и связанных с ним извращений создало условия для объективной оценки исторических событий и явлений.
В результате у нас стали появляться серьезные научные исследования, основанные на большом фактическом материале и правдиво раскрывающие те или иные проблемы истории Коммунистический партии и Советского государства. Значительным событием явился выход в свет первого тома «Истории Коммунистической партии Советского Союза». Его содержание в целом отвечает требованиям современной науки.
Со времени XX съезда КПСС в развитии исторической науки начался новый, весьма плодотворный этап. И все же приходится признать, что наша историография не выполняет еще в должной мере свои функции в общественной жизни. Новые явления в исторической науке пробивают себе дорогу с большим трудом, их масштабы не столь значительны, как в художественной литературе и публицистике.
Прежде всего, необходимо уяснить известное различие в подходе историка и литератора к явлениям общественной жизни. А. Т. Твардовский пишет, что «наша художественная литература в ее лучших образцах является, быть может, главной летописью нашей революции»1. Соглашаясь с этой мыслью, мы позволим заметить, что летопись - это еще не наука, это определенная сумма фактов, пусть уже отобранных и проникновенно рассказанных, но еще нуждающихся в обобщении и объяснении. Историк не может довольствоваться констатацией факта. Он обязан исследовать общественную природу явления, рассмотреть взаимодействие внутренних и внешних сил, в которых тот или иной общественный факт утверждался, определить его место в ряду других исторических фак¬


376
тов и явлений и т. п. Историк должен не только показать явление общественной жизни, но и объяснить его существо, выявить тенденции его развития.
Пожалуй, наиболее наглядно различие подхода историка и литератора к общественным явлениям можно показать на раскрытии такого глубоко чуждого природе социалистического строя явления, как культ личности. Современная советская литература дала и дает ряд талантливых произведений, где с большой художественной силой и выразительностью отражено тлетворное, опустошающее влияние культа личности на общественную жизнь, на человеческую личность. Знакомясь с этими произведениями читатель воспринимает культ личности, главным образом, как факт морально-этического характера. Лишь авторы отдельных произведений - и здесь в первую очередь надо назвать А. Солженицына и С. Залыгина - отражают глубинные процессы, возвышаются над чисто эмоциональным восприятием отдельных фактов до уровня больших художественных обобщений, до широкой типизации явлений. Однако и они не могут с достаточной полнотой выявить корни культа личности, показать те условия, которые его породили. Для этого нужен анализ всей совокупности фактов. Только тогда будет объяснена историческая действительность, будут раскрыты закономерности общественного развития.
В чем же дело, скажут нам? Отчего же вы этого не делаете или делаете плохо?
Попытаемся ответить на этот вопрос. Прежде всего мы должны обратить внимание на определенную трудность и сложность этой задачи. Нельзя представлять себе историка, уже обладающего истиной «в полном объеме» и приоткрывающего ее лишь частично по конъюнктурным или другим соображениям. К сожалению, многое из того, что стало известно в последние годы, историки узнавали впервые вместе со всеми советскими людьми. Различия в скорости реакции на эти новые факты со стороны литератора и историка отчасти носят объективный характер. Нельзя забывать о том, что писатель воспринимает действительность непосредственно и в живых образах, тогда как историку она раскрывается лишь как результат длительного и кропотливого труда по выявлению, собиранию и осмыслению всей системы фактов.
Однако помимо трудностей объективного порядка, связанных с внутренним характером научного познания, имеются и другие, внешние причины, тормозящие изучение исторической действительности. Эти причины связаны с наслоениями прошлого, которые необходимо устранить, ибо именно они мешают движению вперед. Прежде всего мы хотели бы поговорить о пресловутой фигуре умолчания.
Фигура умолчания процветала в период культа личности. Со страниц истории исчезли прославленные герои Октябрьской революции и Гражданской войны, видные партийные и советские деятели, ставшие жертвой необоснованных репрессий. Замалчивались не только люди, но и факты, связанные с ними. Неизбежным результатом было появление на исторической авансцене фигур- фикций, предназначенных для заполнения пустоты. Все это вело к извращению исторической правды. Ленинские принципы историзма стали предаваться забвению.
К настоящему времени немало сделано для восстановления исторической правды. История все более перестает быть безликой. Все больший круг деятелей по праву занимает на страницах принадлежавшее им место. И все же нельзя сказать, что фигура умолчания не является более спутником историка. Мы го¬


377
ворим, разумеется, не о той осторожности, которая вытекает из недостаточной исследованности факта. В таком случае молчание (но не умолчание! ) историка естественно. Мы же говорим о сознательном замалчивании фактов, об умолчании, продиктованном стремлениями, чуждыми науке.
Известно, что некоторые видные деятели периода Октябрьской революции, Гражданской войны и перехода к строительству социализма впоследствии отошли от партийных позиций. Их взгляды и действия были осуждены. Многие из них оказались вне рядов партии. В период культа личности имена этих деятелей вспоминались лишь для анафемы. Но и в настоящее время имена многих из этих деятелей как бы изъяты из истории. Если быть более точным, они фигурируют в ней постольку, поскольку речь идет об ошибочных, отрицательных сторонах их деятельности; они пропадают из нее, как только речь заходит о сторонах положительных.
Упоминание о реальном историческом вкладе этих лиц в дело революции считается подчас проявлением недостаточной партийности историка. Напротив, умолчание о нем считается выражением вполне оправданного морального и политического осуждения отхода от ленинизма. Но посмотрим внимательнее на некоторые результаты подобного избирательного, однобокого освещения фактов и мы поймем, что такой подход не отвечает ни марксистской точке зрения, ни правильно понятому принципу революционной партийности.
Прежде всего, изъятия и умолчания затрагивают не только тех или иных деятелей партии и государства, волей-неволей их приходится распространять и на учреждения, которыми эти лица руководили, т. е. однобоко освещать, а то и просто замалчивать работу целых коллективов советских людей. Так, в работах по истории Октябрьской революции и Гражданской войны - даже таких специальных, как пятитомная «История Гражданской войны в СССР» - деятельность Реввоенсовета и Наркомата по военным и морским делам должным образом не освещается, их материалы используются недостаточно на том лишь основании, что этими учреждениями руководил Л. Д. Троцкий. Между тем умолчание о ряде фактов, связанных с деятельностью Наркомата военных и морских дел и Реввоенсовета обедняет, а подчас и искажает историю Гражданской войны. Об этом свидетельствуют многие документы В. И. Ленина, впервые публикуемые в Полном собрании сочинений.
Особенно разрушительны последствия замалчивания исторических персонажей для изучения работы партийных съездов и съездов Советов. Рассказ о работе высшего руководящего органа партии у нас все более и более сводится к сухому изложению резолюций. Борьба мнений, в ходе которой вырабатывался курс партии, излагается схематично, упрощенно. Фигура умолчания карает представителя оппозиции даже тогда, когда он не только не отклонился от партийной линии, а защищал ее. До сих пор, например, замалчивается политический отчет ЦК XIII съезду партии, поскольку с докладом по этому вопросу выступал Г. Е. Зиновьев. Доклад этот, как известно, никогда не осуждался нашей партией, ибо он отражал действительную позицию Центрального Комитета. Анализ его необходим, чтобы понять положение в партии в первый момент после смерти В. И. Ленина.
Бесспорным историческим фактом, например, является видная роль Н. И. Бухарина в борьбе против троцкизма. Однако современный читатель не может узнать об этом. Длительное время видную роль в руководстве деятельно¬


378
стью профсоюзов играл М. П. Томский. Свести эту роль к ошибкам правооппортунистического характера - значит исказить историю профсоюзов.
В прошлом году отмечался 30-летний юбилей первого съезда писателей. Этому событию были посвящены многочисленные статьи и воспоминания. Но в них нельзя было найти упоминания о том, что с докладами на этом съезде выступали Н. И. Бухарин и К. Б. Радек. В одном же случае вскользь сказано только, что съезд дал им отпор2. Такое изложение, мягко говоря, неточно и легковесно. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в стенографический отчет съезда. Речь идет не о том, что нужно восхвалять эти доклады, обходить содержавшиеся в них спорные или ошибочные положения. Естественно, однако, желать обстоятельного и вдумчивого анализа такого крупного исторического события в истории культурной жизни страны, каким был первый съезд писателей.
В последнее время фигура умолчания стала широко применяться и по отношению к самому Сталину. В этом можно видеть своего рода «историческое возмездие», но в результате проигрывает наука. Очевидно, некоторые историки считают умолчание наилучшим методом борьбы с последствиями культа личности. Однако борьба с культом личности методами, им порожденными, не может дать положительных результатов.
Для понимания истории социалистического строительства важное значение имеет освещение внутрипартийной борьбы. Это делается в нашей литературе, но с такими упрощениями и умолчаниями, которые неизбежно порождают недоумения, а подчас и недоверие ко всей трактовке проблемы. Сохраняется еще объяснение возникновения правой оппозиции в 1928-1929 годах отсылкой к лозунгу «Обогащайтесь!», с которым Н. И. Бухарин выступил в 1925 году. Но теперь вышло в свет новое издание стенографического отчета XV съезда партии (его тираж 25 тыс. экз. ), и уже не только специалист-историк, но и широкий читатель узнает, что зазубренная раньше аксиома нуждается в доказательстве. Он узнает, в частности, что накануне XV съезда партии Н. И. Бухарин выступил с обоснованием лозунга о наступлении на кулачество, что на съезде этот лозунг связывали с «бухаринской постановкой вопроса... » (М. И. Калинин и др. )3.
Неустойчивость позиций Н. И. Бухарина в свое время была достаточно широко известна. Весной 1918 года он был «левым коммунистом». Его книга «Экономика переходного периода» (1920 год) служила теоретическим обоснованием политики военного коммунизма. В 1925 году появляется лозунг «Обогащайтесь! » и тезис о возможности «мирного врастания» кулака в социализм. В конце 1927 года Бухарин обосновывал необходимость наступления на кулака, а спустя полгода выступил против чрезвычайных мер в борьбе с кулачеством, за повышение заготовительных цен, что в условиях того времени было бы уступкой кулаку. Выявить действительные корни этой неустойчивости - задача сложная, которая не решается с помощью ярлыка «кулацкого агента».
Нам кажется, что в оценке идейной борьбы в рядах партии следовало бы брать за образец анализ идейно-политических позиций людей, групп, течений в трудах Маркса, Энгельса и Ленина. Нет нужды рассказывать о страстности и непримиримости, которые были им свойственны. Но никогда для них факт принадлежности того или иного лица к оппозиции не означал, что все его идеи и взгляды, все его действия и поступки ошибочны и вредны. «Неоднократно мы говорили, и в частности я, - и на этот счет не было разногласий в ЦК, - гово¬


379
рил В. И. Ленин на X съезде, - что наша задача - отсеять в “рабочей оппозиции” здоровое от нездорового... Когда нам говорят о недостаточном поведении демократизма, мы говорим: это абсолютно верно»4. В письме к Г. И. Мясникову В. И. Ленин подробно разбирает его платформу и, подвергая ее резкой критике, выделяет пункты, с которыми он согласен5.
В. И. Ленину были абсолютно чужды всякие поползновения отменять все прошлые заслуги того или иного марксиста на основании того, кем он становился затем. Напротив, борясь с меньшевизмом Г. В. Плеханова, с его постоянными колебаниями по вопросам тактики и организации, В. И. Ленин в самый разгар полемики подчеркивал: «Его личные заслуги громадны в прошлом. За 20 лет, 1883-1903, он дал массу превосходных сочинений, особенно против оппортунистов, махистов, народников»6. Уже после смерти Г. В. Плеханова В. И. Ленин счел необходимым заметить в «скобках» (для молодых членов партии, которые знали Плеханова в основном как меньшевика): «Нельзя стать сознательным, настоящим коммунистом без того, чтобы изучать - именно изучать - все, написанное Плехановым по философии, ибо это лучшее во всей международной литературе марксизма»7. Страстная и непримиримая полемика, которую В. И. Ленин ведет с ренегатом Каутским на страницах «Государства и революция», не мешает ему вспомнить добрым словом о тех ранних работах Каутского, которые относились к «лучшим произведениям лучшей в мире социал-демократической литературы». Он отмечает (наряду с зародышами будущих неправильных взглядов) очень много чрезвычайно ценного в брошюре Каутского «Социальная революция»; специально обращается к последнему и лучшему произведению Каутского против оппортунистов - к брошюре «Путь к власти». В. И. Ленин вспоминал об этих прошлых заслугах своих нынешних идейных врагов не ради чистого академизма. Объективность помогала лучше уяснить суть идейных процессов, происходивших в партиях - те же марксистские работы Каутского служили В. И. Ленину «мерилом для сравнения того, чем обещала быть германская социал-демократия перед империалистской войной и как она низко пала (в том числе и сам Каутский) при взрыве войны»8.
Именно такой подход к освещению роли и места деятелей, событий, явлений прошлого отвечает принципу партийности, потребностям развития науки, нуждам времени. И поэтому закономерно, что редакционная статья «Правда» «К предстоящему изданию многотомной истории КПСС» (22 июня 1962 г. № 173) так четко сформулировала единственно правильный, действительно научный критерий: освещать «деятельность активных участников революционного движения, видных деятелей партии и Советского государства в соответствии с той ролью, которую они играли, а также с той позицией, которую они в каждый данный момент занимали в принципиальных вопросах политики партии».
Сложная история идейно-политической борьбы в Советской стране диктует необходимость внимательного изучения всех ее перипетий, критической оценки всех выступлений и документов. Только в этом случае можно по-марксистски истолковать позицию различных групп и течений, только в этом случае критика ошибочных воззрений и платформ будет научной, убедительной, поучительной в подлинном значении этого слова. Обратимся вновь к Ленину, чтобы посмотреть, как он связывал выработку правильных, марксистских взглядов в партии с изучением идейной борьбы. В статье «Кризис партии», написанной в связи с дискуссией о профсоюзах в начале 1921 года, Ленин писал: «Надо, чтобы все


380
члены партии с полным хладнокровием и величайшей тщательностью принялись изучать 1) сущность разногласий и 2) развитие партийной борьбы... Надо изучать то и другое, обязательно требуя точнейших документов, напечатанных, доступных проверке со всех сторон. Кто верит на слово, тот безнадежный идиот, на которого машут рукой»9.
II
Фигура умолчания многолика. Мы здесь привели примеры, связанные преимущественно с персоналиями и отдельными фактами истории Коммунистической партии и Советского государства. Но не в меньшей (а может быть, в большей) мере развитие науки страдает от того, что фигура умолчания распространялась и на научные проблемы. И здесь за примерами далеко ходить нет нужды.
В марксистско-ленинской социологии, в теории научного коммунизма краеугольное значение имеет категория «общественный класс». Нашей философской, экономической и исторической наукой немало сделано в деле изучения классов, их возникновения и развития изменения в результате пролетарской революции, путей и форм стирания классовых различий в условиях строительства социализма и коммунизма. И тем не менее сделанное в этой области не может быть признано достаточным, отвечающим требованиям науки и практики советского общества. В нашей обществоведческой литературе нельзя найти полной и четкой научной характеристики классов при социализме, их облика и места в общественной жизни.
Наиболее четко коренные признаки класса сформулированы в знаменитом ленинском определении из «Великого почина». Оно гласит: «Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда и, следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают»10.
Первому - и бесспорно главному - из трех указанных Лениным признаков уделяется необходимое внимание: о развитии отношений собственности уже имеется значительная научная литература. Но нельзя этого сказать о втором из коренных признаков класса - о различиях по «роли в общественной организации труда», т. е. по специфике производственных функций. Буржуазная и реформистская социология абсолютизирует эти различия, пытается представить их определяющим критерием социальной группы (теории, согласно которым современное общество состоит из массы управляемых и небольшого слоя управляющих - «функционеров», «менеджеров»). В действительности различия по роли в общественной организации труда, неизбежные при существовавших до сих пор стадиях развития производительных сил, в антагонистических обществах подчинены отношениям собственности. Эти различия сохраняются и при социализме в силу недостаточно высокого уровня развития производительных сил, делающего пока еще неизбежным общественное разделение труда. При социализме они освобождаются от пут отношений собственности, утрачивают


381
антагонистический характер. Это служит решающим условием сближения «организатора» и «исполнителя», все большего вовлечения «исполнителя» в организаторскую деятельность, все большего стирания различий по функциям, выполняемым в процессе производства. Однако различия эти еще не исчезли. Их игнорирование отнюдь не содействует всестороннему пониманию социальных процессов в нашем обществе.
Не в состоянии мы сейчас научно раскрыть облик и место социальных групп нашего общества и с точки зрения третьего классового признака. Длительное время литература указывала только на различия по способам присвоения материальных благ (зарплата и трудодень). Сейчас стали появляться исследования, раскрывающие экономические основы различий в оплате труда работников промышленности11. Это важный шаг на пути к постановке проблемы распределения населения в зависимости от размеров присвоения. Исследовать указанную проблему на массовом конкретном материале - одна из весьма актуальных задач изучения нашего общества в прошлом и настоящем.
В теории и практике социалистического строительства важнейшее место занимает вопрос о содержании новой экономической политики, ее хронологических рамках и значении. Основы нэпа были разработаны В. И. Лениным. Он направлял осуществление этой политики на первых этапах. Партийные съезды и конференции, пленумы ЦК при жизни Ленина и после его смерти - рассматривали нэп как политику, обеспечивающую разрешение всех основных задач перехода от капитализма к социализму. Однако с начала 30-х годов вопрос о нэпе все больше отодвигался в тень. Прежде всего прекратилось теоретическое осмысление практики применения принципов новой экономической политики на завершающем этапе социалистического строительства. Сталин ограничился лишь тем, что провозгласил в 1936 году «конец нэпа».
За последние годы произошло известное улучшение и в разработке истории новой экономической политики. Однако сделано здесь еще очень мало. Заключительный этап новой экономической политики, ее соотношение с политикой и практикой индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства все еще не освещены в нашей литературе. До сих пор в исследованиях на конкретные темы и в обобщающих трудах сохраняется удивительное положение: повсюду дается обстоятельная характеристика перехода к нэпу, но нигде нет ни слова о «выходе» из нэпа. Развитие страны с 1927-1929 годов освещается безотносительно к новой экономической политике. В дальнейшем изложении исчезает даже упоминание о нэпе. Чтобы убедиться в этом, достаточно перелистать страницы недавно изданных Институтом экономики АН СССР обобщающих трудов по истории советского народного хозяйства12.
Между тем давно назрела необходимость анализа экономической действительности с точки зрения принципов, сформулированных В. И. Лениным при разработке основ нэпа. В наши дни это одна из наиболее актуальных задач общественных наук. Для вдумчивого читателя совершенно очевидна прямая связь решений мартовского пленума ЦК КПСС по сельскому хозяйству с ленинскими указаниями об использовании материальных интересов людей в строительстве нового общества. Долголетнее нарушение этих принципов породило те трудности в развитии сельского хозяйства, преодоление которых потребовало от нашего народа таких больших усилий.


382
Вопрос о соотношении нэпа и социализма имеет животрепещущее значение не только для СССР, но и для всех стран, строящих социализм. Поэтому опыт нэпа в нашей стране должен быть изучен во всей полноте: не только в начальной, но и в заключительной стадии.
В результате применения фигуры умолчания становится неполным, односторонним, безжизненным освещение коренных процессов в социально- экономическом и политическом развитии страны.
Вот характерный пример. Известно, какое исключительное значение имела индустриализация для развития страны. О ней у нас написано немало книг, брошюр и статей. Показывается историческое значение индустриализации, ее экономические, социальные результаты. Но ничего не говорится о том, что в борьбе за форсирование развития тяжелой промышленности были допущены серьезные просчеты, которые увеличивали для советского народа бремя лишений и трудностей. Плановые задания по черной металлургии, добыче угля и развитию ряда других отраслей промышленности намного превосходили реальные возможности страны. В этом проявились волюнтаристские позиции Сталина и его ближайшего окружения. Уже при составлении первого пятилетнего плана по черной металлургии была принята непосильная установка добиться выплавки 10 млн тонн чугуна. В начале 1930 г. партии было навязано решение повысить это задание до 17 млн тонн, что потребовало соответствующего увеличения накоплений, создаваемых трудом народных масс, и привело к еще большему усилению трудностей в экономическом развитии. (Реально в 1932 г. было получено 6, 5 млн чугуна13. )
Невыполнимыми оказались задания также по производству тракторов и минеральных удобрений, имевших большое значение для социалистического преобразования и развития сельского хозяйства. Задания по колхозному строительству и развитию сельского хозяйства на пятилетку устанавливались, в частности, в связи с вводом в строй новых предприятий (например, Сталинградского тракторного завода), но без учета времени, необходимого для освоения производства. Предполагалось, что начавшее работу предприятие сразу же будет выполнять заданную программу. На деле, однако, ему требовались годы для достижения проектной мощности.
Просчеты, допущенные в развертывании индустриализации, неумение и нежелание считаться с реальными возможностями породили немало дополнительных трудностей и лишений для народных масс, потребовали от страны, в частности, от сельского хозяйства, излишних издержек.
Могут сказать: зачем так детально ворошить прошлое, подробно говорить о просчетах и ошибках? Так или иначе социализм построен, отсталая аграрная страна стала могущественной индустриальной державой. Не лучше ли показывать, разъяснять, пропагандировать этот главный, основополагающий факт? Но, во-первых, только осмысление просчетов и ошибок может дать более или менее прочную гарантию от их повторения. Во-вторых, только такая всесторонняя история строительства социализма в нашей стране - со всеми его достижениями, ошибками и неудачами - может помочь нашим друзьям за рубежом добиться успеха быстрее и лучше, с меньшими издержками, сократить ошибки (ибо изживаются они только собственным опытом), уменьшить муки родов нового общественного строя.


383
Другой пример влияния фигуры умолчания на освещение исторического процесса мы приведем уже из области политической жизни. С середины 30-х годов в исследованиях по истории Октябрьской революции и Гражданской войны в СССР исчезает конкретный анализ положения, состава и идеологии контрреволюционных сил, прекращается использование документов, исходивших из враждебного лагеря. Полностью свертывается изучение истории буржуазных и мелкобуржуазных партий (и не только в послеоктябрьское, но и дооктябрьское время), антисоветских заговоров, мятежей и движений.
И здесь мы имели дело с прямым отступлением от марксистско-ленинских принципов изучения общественных явлений, да и от прямых указаний В. И. Ленина. Чтобы не быть голословными, приведем письмо В. И. Ленина, специально посвященное собиранию и хранению всех без исключения документов по истории революции и Гражданской войны. 15 января 1920 года он писал М. Н. Покровскому - заместителю наркома народного просвещения: «Прошу сделать распоряжение, чтобы наши государственные библиотеки... немедленно начали собирать и хранить все белогвардейские газеты (русские и заграничные). Мне прошу дать проект предписания, чтобы все военные и гражданские власти собирали и сдавали эти газеты в государственные библиотеки».
Важна также приписка в post scriptum'e: «Может быть, уместным найдете в этом же приказе (или лучше отдельно? ) приказать и проверить сбор комплектов наших газет с 1917 г. »14
Уместно напомнить также ленинскую брошюру «Как обманули народ социалисты-революционеры и что дало народу новое правительство большевиков». В этой брошюре, изданной в первые недели после Октябрьской революции, Ленин опубликовал проект закона о земле, разработанный эсеровским министром Временного правительства С. Л. Масловым, свою статью по поводу этого законопроекта («Новый обман крестьян партией эсеров») из газеты «Рабочий путь» (6 ноября/24 октября 1917 года) и, наконец, «Декрет о земле» - первый земельный закон Советского правительства. Для Ленина все это - «документы, прежде всего необходимые для каждого, кто хочет сознательно отнестись к делу»15.
Известна ленинская рекомендация перепечатать некоторые рассказы Арк. Аверченко - «озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца», поскольку в них «изображены впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов»16.
Интерес к этим вопросам у В. И. Ленина не случаен, дело здесь отнюдь не в писательском таланте Аверченко. Знать «впечатления и настроения» свергаемых классов, их представления о происходящем были необходимы, чтобы во всей полноте осмыслить и такое чрезвычайно сложное, многогранное драматическое явление, как революция. Книга Аверченко вышла в свет в 1921 году. Летом 1919 года, в разгар Гражданской войны, В. И. Ленину попадают «немногие, разрозненные номера» эсеро-меньшевистских журналов и сборников, издававшихся на белогвардейском тогда юге. Это послужило поводом для замысла большой статьи, специально посвященной анализу этих изданий. Примечательна первая же фраза этой статьи: «Товарищи привезли с юга несколько меньшевистских, эсеровских и т. п. изданий, позволяющих бросить взгляд на “идейную жизнь” по ту сторону баррикады, в том лагере»17.


384
Изучение враждебных сил, их состава и идеологии, их стратегии и тактики в борьбе против Советского государства необходимо, чтобы показать банкротство буржуазных и мелкобуржуазных партий в России, историческую неизбежность утверждения диктатуры пролетариата, чтобы во всей полноте познать сложный и трудный путь отсталой крестьянской страны к социализму. В последнее время историки не раз уже говорили об этом, однако реальное положение еще не изменилось.
Приведенные факты с достаточной убедительностью свидетельствуют, что фигура умолчания в исторической науке занимает еще большое место. Она продолжает скрывать многие лица и факты, накладывает запрет на разработку некоторых существенных проблем, порождает односторонность, схематизм в освещении важнейших процессов.
III
Все еще широкое применение фигуры умолчания в исторической науке имеет свои причины. О них необходимо хотя бы коротко сказать, чтобы представить себе пути и средства преодоления этого тяжелого явления.
В условиях культа Сталина работы по истории советского периода неизбежно базировались преимущественно на источниках директивного и отчетного характера. К настоящему времени многое изменилось, но старые традиции работы исчезают не сразу. И сейчас еще не редкость исследование, в котором рассматривается исходный момент и результат процесса, но не сам процесс. Это не только снижает научную ценность выводов, но лишает историка возможности воспроизвести дух эпохи, не позволяет сделать работы по истории советского общества живыми, полнокровными.
К тому же роду явлений относится анкетность и прямолинейность характеристики исторических деятелей. Исторические деятели чаще всего выступают на страницах книг по новейшей истории в двух ролях - в роли героя или в роли злодея. Как правило, исследователи пренебрегают анализом личных свойств и характера выдающихся советских деятелей. Это обстоятельство считается чем- то случайным, маловажным, не заслуживающим внимания серьезного ученого. Это, разумеется, заблуждение. «... История носила бы очень мистический характер, если бы “случайности” не играли никакой роли, - отмечал Маркс в письме к Кугельману. - Эти случайности входят, конечно, и сами составной частью в общий ход развития, уравновешиваясь другими случайностями. Но ускорение и замедление в сильной степени зависят от этих “случайностей”, среди которых фигурирует также и такой случай, как характер людей, стоящих вначале во главе движения»18.
Ставшее в наше время широко известным письмо «К съезду» показывает, какое большое значение В. И. Ленин придавал личным свойствам деятелей. В его докладах и выступлениях мы также находим характеристику личных свойств многих партийных деятелей.
Фактическое изгнание случайности есть проявление догматического и вульгаризаторского отношения к категориям исторического материализма, получившего широкое распространение в период культа личности. В действительности случайность, являясь даже второстепенным звеном, оказывает воз¬


385
действие на общественное развитие. К тому же в категории случайностей зачастую заносятся новые не исследованные закономерности. Механистическое противопоставление необходимости и случайности в свое время едко высмеял Ф. Энгельс. «... Объявляют необходимость единственно достойным научного интереса, а случайное - безразличным для науки. Это означает следующее: что можно подвести под законы, что, следовательно, знают, то интересно, а то, чего нельзя подвести под законы, чего, следовательно, не знают, то безразлично, тем можно пренебречь. Но при такой точке зрения прекращается всякая наука, ибо наука должна исследовать как раз то, чего мы не знаем»19.
Было бы, однако, неверно сводить причины широкого использования фигуры умолчания к профессиональным навыкам историков, к живучести традиций. Дело много сложнее. За этими навыками и традициями стоят живые люди, которые не хотят и не могут расстаться с фигурой умолчания, поскольку она - их давний коллега и соавтор. Не все еще понимают действительное место фигуры умолчания в науке, ее подлинную роль. И среди историков еще можно встретить людей, которые ищут различия между правдой события и правдой жизни, между правдой факта и правдой идеи. Им кажется естественной жертва «маленькой» правды ради вящей убедительности, чистоты и прямолинейности правды «большой». Статья Евг. Вучетича «Внесем ясность» (Известия. 1965. 14 апр. № 88) показала, что эти мысли характерны и для известной части работников искусства. Более того, здесь они получили наиболее четкую формулировку.
«... есть правда и есть только видимость правды, есть правда факта и правда явления, - говорится в статье Вучетича... - Конечно, правда, что в начальный период войны были случаи нераспорядительности, растерянности, а порой даже паники, на что сейчас особенно усиленно напирают некоторые недалекие литераторы в своих произведениях. Это правда, но только правда события, факта, а не правда жизни и борьбы народа в один из самых критических периодов его многовековой истории. Истинная правда состоит не только в том, что мы отошли до берегов Волги, а в том, что мы, сломав у крутых волжских берегов хребет фашистскому зверю, дошли затем до Берлина и водрузили над рейхстагом знамя нашей великой победы».
Над этими словами стоит поразмыслить.
Нам неизвестны литераторы, которые «усиленно напирают» на поражения и неудачи в начальный период войны и не видят, не учитывают главного - величайшей победы советского народа, социалистического государства над фашизмом. Но если бы и были такие, то критика их позиций совсем не нуждалась бы в возрождении ложной концепции двух правд и необходимости жертвовать «маленькой» правдой во имя «большой». В действительности же нет и не может быть двух правд. Правда одна.
В истории Великой Отечественной войны эта правда говорит о величии народного подвига, который нельзя понять и оценить, пренебрегая огромными трудностями и лишениями, замалчивая неудачи и тяжелые поражения начального этапа, превращая их всего-навсего в «случаи нераспорядительности, растерянности, а порой даже паники». Тяжелейшие бедствия, выпавшие на долю народа, понесенные им неисчислимые жертвы требуют, чтобы уроки войны были изучены в полном объеме, чтобы все они были учтены, чтобы их знал и понимал каждый сознательный гражданин. Только тогда страна может быть гарантиро¬


386
вана от тех огромных дополнительных жертв, которые были связаны с последствиями культа Сталина.
Мы хорошо помним то время, когда в историографии Великой Отечественной войны господствовала концепция «двух правд». И мы свидетельствуем, что на самом деле эта концепция порождала фальшь, неправду в освещении начального этапа войны. Тогда появились утверждения об «организованном», «планомерном» отступлении «с целью изматывания врага». Неудачи и поражения 1941 г. превращались в осуществление некоего, заранее разработанного «плана активной обороны». Этот кощунственный взгляд был естественным результатом той концепции, которую отстаивает сейчас скульптор Вучетич.
Мы сочли своим долгом столь подробно остановиться на статье Вучетича, поскольку в ней изложена общая «теория» фигуры умолчания. Ее преодоление - условие изгнания этой фигуры и из литературы, и из искусства, и из науки.
Расхождение между словом и фактом нетерпимо. Оно противоречит духу времени, требованиям жизни, линии XX и XXII съездов КПСС. Выше мы уже говорим о следствиях фигуры умолчания для исторической науки, для познания и осмысления действительности. Но у исторической науки имеются еще воспитательные функции. Она может и должна выполнить большую и важную работу по воспитанию молодых поколений, всего населения «в духе научного коммунизма, добиваясь, чтобы трудящиеся глубоко понимали ход и перспективы мирового развития, правильно разбирались в событиях внутри страны и на международной арене, сознательно строили жизнь по-коммунистически» (Программа КПСС).
Но как можно справиться с этой задачей, не будучи в полной мере искренним, откровенным, правдивым? Фигура умолчания наносит колоссальный ущерб воспитательной работе, подрывая в массах, особенно в молодежи, доверие к воспитанию, к его идеям и аргументам. Слово преподавателя, исследователя станет пользоваться должным доверием, когда оно перестанет приходить в противоречие с фактами, когда фигура умолчания исчезнет из их обихода. Объективное - без упрощений и умолчаний - освещение событий прошлого и настоящего позволит овладевать марксистско-ленинскими взглядами на жизнь не в порядке зазубривания аксиом, а в порядке собственного размышления, сделает эти взгляды глубоким и прочным убеждением.
Примечания
1 Новый мир. 1965. № 1. С. 12.
2 См.: Литературная газета. 1964.
3 Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 год. Стенографический отчет. Т. II. М., 1962. С. 1229-1231.
4 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 37-38.
5 См.: там же. Т. 44. С. 80-81.
6 Там же. Т. 25. С. 222.
7 Там же. Т. 42. С. 290.
8 Там же. Т. 32. С. 104, 107, 110.
9 Там же. Т. 42. С. 234-235.
10 Там же. Т. 39. С. 15.
11 См. напр.: Баткаев Р. А., Марков В. И. Дифференциация заработной платы в промышленности СССР. М., 1964.


387
12 См.: Советское народное хозяйство в 1921-1925 гг. М., 1960; Построение фундамента социалистической экономики в СССР 1926-1932. М., 1960; «Социалистическое народное хозяйство СССР в 1933-1940 гг. ». М., 1963.
13 См.: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. II. М., 1954. С. 570; Ч. III. С. 44, 140, 184; Итоги хозяйства Союза СССР. М., 1934. С. 94, 103-105, 115, 139.
14 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 118.
15 Там же. Т. 35. С. 83-84.
16 Там же. Т. 44. С. 249.
17 Там же. Т. 39. С. 139.
18 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 175.
19 Там же. Т. 20. С. 533.


СОВЕТСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА И НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЕЕ ДАЛЬНЕЙШЕГО РАЗВИТИЯ*
Состояние исторической науки - тема чрезвычайно широкая и многосторонняя. Имеется специальная отрасль исторического знания - историография, которая призвана анализировать развитие исторической мысли, направление исторических исследований, оценивать состояние разработки конкретных научных проблем, значение выполненных исследований, вклад отдельных историков или их коллективов. Не претендуя на подробное раскрытие темы, мы считаем важным фиксировать внимание на основных чертах и тенденциях развития советской исторической науки за последние 10-12 лет. Оценка успехов и достижений, уяснение причин, характера и масштабов имеющихся недостатков позволит определить важнейшие направления дальнейшей работы.
I. Советская историческая наука после XX съезда КПСС
Современная полоса в идеологической жизни нашей страны и в развитии советской исторической науки связана с XX и XXII съездами Коммунистической партии Советского Союза, октябрьским (1964 г. ) и последующими Пленумами ЦК КПСС.
Преодоление чуждого марксизму-ленинизму культа личности и связанных с ним ошибок и извращений, освобождение от оков догматизма и субъективистских представлений создали условия для подъема исторической науки, для восстановления ее подлинных функций в общественной жизни, для объективного партийного освещения событий прошлого и настоящего.
Настоящая статья представляет собой сокращенный и вместе с тем по ряду проблем несколько дополненный доклад парткома, прочитанный в Институте истории 19 февраля 1966 г. Текст статьи подготовлен тремя главными авторами: В. П. Даниловым, К. Н. Тарновским и Я. С. Драбкиным, с некоторыми дополнениями Е. Г. Плимака, Е. Н. Городецкого, А. М. Некрича, В. Т. Пашуто и С. А. Утченко. Академик М. В. Неч- кина поместила эту статью в сборник «История и историки». Однако после подписания сборника к выходу в свет статья оказалась изъятой Главлитом по причине ее «идеологической невыдержанности». И это несмотря на то, что Нечкина и Данилов проявили максимум активности, обратившись в Комитет по делам печати, Главлит, в разные отделы ЦК КПСС и к секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву, от которых не последовало никакого ответа. Нечкина передала статью в Президиум Академии наук его главе М. В. Келдышу и его заместителю академику-секретарю М. Д. Миллионщикову, не увидевшими ничего антипартийного в этой статье и высказавшими свой положительный отзыв партийным властям. Но результата от этого обращения не было, что являет собой красноречивый


389
Работы историков последних 10-12 лет несут на себе печать перестройки, вначале еще в известной степени формальной и поверхностной, но постепенно все более и более глубокой. Процесс перестройки еще не завершился. Однако характерные черты развития исторической науки на современном этапе, основные направления исследовательских работ определились достаточно четко.
На основе решений XX и закрепившего его курс XXII съезда КПСС развернулась широкая демократизация общественной и научной жизни, что явилось главным фактором, определявшим развитие исторической науки по новым путям. В борьбе за дальнейшую демократизацию важную роль сыграли октябрь-
факт, свидетельствующий об отношении партийных верхов к ведущим академическим ученым. Поддерживал статью и директор Института академик В. М. Хвостов. Но, увы, решение партийных верхов оказалось весомее мнения ученых. Статья в печати так и не появилась, хотя она ни в чем не расходилась не только с решениями XX-XXII съездов, но даже и с последними постановлениями ЦК по общественным наукам, которые были лишь декларативными, а на деле не реализовывались. История с неудавшейся публикацией этой статьи - ярчайший показатель обстановки, в которой работали историки- исследователи того времени.
Стоит отметить, что еще до отправки в издательство авторы пересылали злополучную статью в названные выше партийные органы. Все полученные оттуда замечания были учтены. Но вдруг расправу со статьей начинает председатель Государственного комитета по печати Н. И. Михайлов и начальник Главлита А. И. Охотников. Михайлов отправил Президенту АН СССР официальное письмо о грубых ошибках в работе академического издательства «Наука». В числе сурово осуждаемых статей называлась и статья парткома Института истории. Но еще раньше, а именно 19 апреля на расширенном заседании Главлита его начальник Охотников заявил, будто бы в статье протаскиваются чуждые взгляды по вопросам строительства социализма в нашей стране. Опровержения Данилова, приглашенного на это заседание, остались без ответа.
В качестве главного редактора сборника «История и историки» Нечкина обратилась с письмом к Михайлову, в котором просила объяснить причины изъятия Главлитом статьи из сборника и дать разрешение на ее публикацию. Михайлов не ответил Нечкиной, а в письменном ответе его заместителя В. Фомичева была приведена лишь одна фраза статьи, вызывавшая, с его точки зрения, критическое замечание. В ней шла речь о том, что из поля зрения современных исследователей выпадают целые организации, во главе которых стояли Каменев, Зиновьев, Пятаков, Троцкий и другие уклонисты. Хотя в приведенной фразе не было ничего неверного, авторы согласились ее снять. Нечкина продолжала настойчиво просить Комитет по делам печати дать указание Главлиту разрешить публикацию статьи, но получила формальный ответ, будто это дело не Комитета, а лишь издательства и Главлита.
Дело было, конечно, не в отдельных фразах, к которым попусту придирались партийные чиновники, а в том, что по своему духу и по общественно-политическим взглядам ее авторов статья решительно противостояла действительному настрою партийного начальства. Им гораздо больше подходили предшествовавшие послушные парткомы, которыми руководили «карманные» секретари (термин, распространенный в среде шестидесятников). Верхам нужно было уничтожить «мятежный» партком и написанную на основе его доклада статью как документ, свидетельствующий о крайней необходимости перестройки советской исторической науки, что в тот период становилось самой насущной задачей всех исследователей, начиная от античников и кончая исследователями советского периода. Для своего времени доклад парткома и загубленная верхами статья на его основе выступали своеобразной путеводной звездой для историков. С точки зрения партийных верхов, такие документы подлежали уничтожению.


390
ский (1964 г. ) и последующие Пленумы ЦК КПСС, устранившие ряд серьезных отступлений от линии XX и XXII съездов партии. Эти отступления, как известно, проявлялись в попытках возрождения субъективистских решений, в пренебрежении к объективным данным и выводам науки, в нарушении ленинских норм руководства, в проявлении элементов угодничества и славословия.
Демократизация в развитии исторической науки за последние 10-12 лет состояла, прежде всего и главным образом, в восстановлении за научными дискуссиями права основного метода решения спорных научных проблем. Это право было закреплено открытой критикой ошибочных методов руководства научной жизнью в 30-40-х годах, предоставлением фактической возможности выступать с новыми научными выводами и отстаивать их в печати, наконец, проведением больших, представительных конференций и сессий по широкому кругу проблем отечественной и всеобщей истории, созданием системы научных советов, к работе которых привлекаются не только специалисты Москвы, но и работники научно-исследовательских и высших учебных заведений других городов Советского Союза. Напомним в этой связи и о состоявшемся в декабре 1962 г. широком Всесоюзном совещании историков. Такие совещания было бы целесообразно повторять (например, каждые четыре-пять лет), подводя итоги проделанной работы.
Расширение фронта исторических исследований, более глубокая и творческая разработка основных процессов и явлений, усилившееся внимание к роли народных масс в развитии человечества - такова главная черта современной полосы развития исторической науки. Особенно наглядно она проявилась в изучении новейшей истории, прежде всего в изучении истории советского общества. Именно за последние 10-12 лет создана литература по этому наиболее важному, наиболее актуальному разделу истории. Перелом, совершившийся в работе историков после XX съезда партии, создал реальную базу для выполнения таких больших задач, как написание «Всемирной истории» и 12-томной «Истории СССР», обобщающих исторический процесс в широких масштабах.
Характеристика историографии первых лет рассматриваемого периода (1956-1961 гг. ) облегчается наличием двухтомного сборника статей «Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС». Здесь показано, что, хотя исследовательская работа велась в то время в основном в рамках ранее установившейся тематики, трактовка ряда конкретных вопросов претерпела существенные изменения. Постепенно развивалось исследование проблем, ранее относившихся к числу запретных или нежелательных. Началась и прямая критика концепций и представлений, сложившихся в 30-40-х годах. Речь идет, например, о трактовке опричнины и личности Грозного, об освещении революционного народничества, об оценке многих деятелей большевистской партии, оценке ряда событий и явлений истории Великой Октябрьской социалистической революции, Гражданской и Великой Отечественной войн, коллективизации сельского хозяйства.
К началу 60-х годов процесс накопления и осмысления конкретноисторического материала достиг уже таком стадии, когда развернутая критика ошибочных представлений и концепций сделалась очередным закономерным шагом и вместе с тем непременным условием поступательного движения нашей науки. Сегодня мы уже можем подвести некоторые итоги этой работы.


391
В результате новейших исследований выявились схематизм и неточность широко распространенных представлений об общественной структуре первобытного общества. Заслуживает внимания постановка вопроса о многообразии конкретных форм первобытной общины, в значительной мере определившем различие путей ее разложения, и вообще процесса классообразования. В тесной связи с этим находится активно обсуждаемый сейчас вопрос о разных типах раннеклассовых обществ и соответственно разных типах их дальнейшей эволюции. Исследователи отказываются ныне от пресловутой формулы о «революции рабов». Непосредственным следствием этого явилось новое понимание проблемы перехода от рабовладельческого общества к феодальному.
Подвергся переосмыслению ряд проблем истории России. Сделаны серьезные попытки отойти от тесно связанного с идеологией культа личности неверного освещения некоторых вопросов политической истории и эволюции государственного строя России в эпоху феодализма. Высказаны новые точки зрения на природу российского абсолютизма XVII-XVIII вв., оценивавшегося ранее как результат «равновесия» класса феодалов и буржуазии. Начинается переосмысление некоторых проблем общественно-политической истории Киевской Руси. В частности, привлекает внимание новая постановка вопроса о роли различных форм вассалитета и данничества в становлении феодального государства.
Внимание историков привлекла дискуссия по такой крупной проблеме, как переход России к капитализму, в ходе которой были значительно уточнены наши представления о генезисе капитализма и кризисе феодально-крепостнического строя.
В области изучения истории России периода империализма развернутой критике подверглась концепция полуколониальной зависимости России от западноевропейских держав, закрепленная «Кратким курсом истории ВКП(б)». Примитивную трактовку вопроса о роли иностранных капиталов в России на основе подсчетов их удельного веса в народном хозяйстве сменяет более глубокий анализ характера связей между русскими и иностранными монополиями и финансовыми группами, что позволит в итоге более точно квалифицировать характер и степень зависимости империалистической России от западноевропейских империалистических держав. Новейшими исследованиями опровергнуты также положения о слабости русских монополий, об отсутствии государственно- монополистического капитализма в России.
В настоящее время большая часть исследователей истории империализма гораздо шире рассматривает вопросы о взаимоотношениях государственного аппарата и капиталистических монополий. Раньше, как известно, отрицались какие-либо хозяйственные функции буржуазного государства и возможности регулирования экономики капиталистических государств, а подчинение государственного аппарата монополиям трактовалось как единственно возможный тип отношений между ними. Дискуссия по этой проблеме еще не завершена. Важно, что в ней участвуют историки и экономисты, изучающие проблемы истории России начала XX столетия, новейшей истории империалистических государств Запада и бывших колоний и полуколоний Востока. Большая работа по переосмыслению истории России в эпоху империализма открыла возможность для глубокого изучения проблемы материально-организационной подготовленности победы Великой Октябрьской социалистической революции - проблемы, которая фактически не разрабатывалась в литературе 30-40-х годов.


392
В области изучения истории советского общества задача очень часто состояла не в проверке истинности уже имеющегося взгляда на ту или иную проблему, уже сложившейся концепции, а в заполнении пустоты - в выработке первого взгляда, в создании первой концепции по тем вопросам, которые раньше казались нежелательными или неважными. В то же время именно здесь историки должны были проделать наибольшую работу по пересмотру неверных или односторонних схем, искажавших историческую действительность. Нельзя обойти здесь ложные теоретические формулы об «усилении сопротивления последних остатков умирающих классов» по мере укрепления социализма и о превращении осколков внутрипартийной оппозиции в «фашистскую банду убийц, диверсантов, шпионов, вредителей». Эти формулы служили обоснованием тех нарушений революционной законности, с которыми покончил XX съезд КПСС. Всем памятны концепции «двух вождей» Октябрьской революции, «особой роли» Сталина в Гражданской войне. Уместно напомнить также трактовку первого этапа Великой Отечественной войны, обосновывавшую неизбежность неудач и поражений в начале войны.
Преодолены или преодолеваются односторонние взгляды в таких важных вопросах истории Октябрьской революции, как союз рабочего класса и крестьянства, а также роль и место национально-освободительной борьбы на колониальных окраинах, блок коммунистов с мелкобуржуазными партиями и участие последних в Советах, ход обобществления средств производства.
В последнее время началась большая и перспективная работа по исследованию и анализу сущности политики военного коммунизма и ее соотношения с нэпом, развернулась дискуссия, посвященная периоду, когда начался переход к новой экономической политике. Об итогах этой работы говорить еще рано, но уже сейчас ясно, что наши представления о жизни советского общества в 1917-1921 гг., т. е. о первых шагах социалистического строительства, становятся более полными, точными и рельефными, наконец, более соответствующими ленинским оценкам.
Острые дискуссии после XX съезда развернулись вокруг проблем аграрной истории советского общества, где господствовали субъективистские и догматические наслоения. Характерна в этом отношении крайне упрощенная схема развития революции в деревне, нашедшая наиболее четкое и полное выражение в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Эта схема начисто снимала вопрос о соотношении буржуазно-демократических и социалистических задач, решенных Октябрьской революцией в деревне, хотя Ленин считал его важнейшим теоретическим и политическим вопросом1. В результате этого из сложившейся у нас исторической концепции выпадал целый этап, когда пролетарская революция решала в деревне буржуазно-демократические задачи. Многократные высказывания Ленина на этот счет упорно игнорировались. Реальные события и явления замалчивались, поскольку объяснить их с позиций сталинской схемы было невозможно. В 1960-1961 гг. состоялся ряд широких дискуссий, которые привели к восстановлению ленинской концепции аграрной революции в нашей стране, позволяющей понять и объяснить ее содержание и итоги как на отдельных этапах, так и в целом. Именно этим была создана основа для научного изучения истории первых преобразований советской власти в деревне.
Подверглась существенному пересмотру оценка характера социально- экономических отношений в советской доколхозной деревне. Идет обсужде¬


393
ние вопроса о месте различных экономических, социальных и политических факторов, обусловивших переход к сплошной коллективизации. При этом преодолеваются некоторые ошибочные или упрощенные представления: например, взгляд на коллективизацию как на простой результат создания новой материально-технической базы в сельском хозяйстве. В ряде работ, вышедших в последние годы, показано, что новая техническая база в сельском хозяйстве создавалась в ходе и главным образом после коллективизации. Ведется работа по анализу исторического значения коллективизации сельского хозяйства в нашей стране, по осмыслению причин и источников серьезных ошибок и перегибов в проведении коллективизации.
Существенные успехи, достигнутые за последние годы в изучении новой и новейшей истории зарубежных стран, стали возможны лишь благодаря отказу от догматических представлений, игнорировавших реальную действительность. В большинстве новых исследований буржуазия зарубежных стран рассматривается уже не как единое, однородно реакционное целое, а как конгломерат различных группировок, которые хотя и объединены определенными общими интересами, но разделяются разногласиями, взаимными противоречиями, ведущими нередко к острой борьбе. Советские историки не закрывают теперь глаза на такие новые явления в экономической и политической жизни развитых капиталистических стран, как попытки государственного регулирования и планирования экономики, существенные изменения в структуре рабочего класса, в положении и общественной роли средних слоев, в уровне жизни трудящихся, стремясь дать творческое, марксистско-ленинское объяснение этим сложным и противоречивым явлениям, которые не могли быть глубоко поняты, исходя из устаревших догматизированных схем.
Историки нового времени получили возможность плодотворно работать в ряде областей, являвшихся в течение нескольких десятилетий предметом почти полного забвения. Такова, например, история социалистических идей, которая разрабатывалась мало. Значительно расширяется проблематика исследований по истории Великой французской буржуазной революции конца XVIII в., хотя крупных трудов по этому вопросу все еще нет.
Приобрели большое значение научные дискуссии, в ходе которых были высказаны новые соображения, способствовавшие развитию исследовательской мысли. Среди них можно назвать дискуссии о чартизме, о характере движения Сопротивления в годы Второй мировой войны.
Определенные сдвиги наметились в изучении буржуазной историографии. Во многих работах и статьях заметно стремление подойти к историкам- немарксистам дифференцированно. Беспощадно разоблачая антинаучные произведения убежденных противников прогресса, советские историки в то же время более аргументированно анализируют и критикуют работы тех ученых, которые не ставят себе целью фальсификацию истории.
Немало односторонних представлений было преодолено и в истории международного рабочего движения: например, в тезисе о «целой полосе безраздельного господства оппортунизма II Интернационала» историки стали гораздо полнее учитывать коренное ленинское положение о борьбе двух тенденций в рабочем движении каждой страны. Только сейчас конкретизируются в исторической литературе идеи УП конгресса Коминтерна, в частности, данная им критика сектантской оценки социал-демократии как левого крыла фашизма. Ис¬


394
следование практической борьбы международного рабочего класса раскрывает, что эти неверные представления нанесли ему большой урон в борьбе с фашизмом и империалистической буржуазией. Сурово осуждая предателей рабочего класса из среды социал-демократических лидеров, мы в то же время обязаны воздавать должное и тем деятелям, которые искренне боролись за дело рабочего класса, стремились к его единству, хотя и находились на позициях, отличных от коммунистических. Немало сделано в области изучения рабочего движения в Германии, Англии, Италии, Испании, Соединенных Штатах Америки, Латинской Америке, но огромная работа еще предстоит. С другой стороны, наша историография еще не пополнилась глубокими исследованиями, показывающими историческую несостоятельность левосектантских и правооппортунистических течений в коммунистическом движении, тот вред, который они нанесли рабочему классу.
Большие сдвиги произошли в изучении национально-освободительного антиколониального движения. В современных исследованиях пересмотрена господствовавшая во время культа личности Сталина концепция, согласно которой национальная буржуазия колониальных и зависимых стран представлялась сплошь реакционной, а почти все ее лидеры - безоговорочными проводниками империалистической политики, в то время как роль рабочего класса и молодых компартий преувеличивалась. Историкам стала ясной неправомерность применения к антиколониалистским национально-освободительным революциям в афро-азиатских и латиноамериканских странах оценок и мерок, вытекающих лишь из опыта революционного движения в Европе. Одной из центральных проблем, стоящих перед специалистами по истории молодых государств Азии, Африки и Латинской Америки, является изучение конкретных форм некапиталистического пути развития.
Можно было бы увеличить число примеров старых концепций и взглядов, пересмотренных или обсуждаемых на основе линии XX и XXII съездов КПСС. Однако и приведенные здесь позволяют составить представления об огромном значении этой работы для развития исторической науки.
Происходившая после XX съезда партии перестройка исторической науки вызвала повышенный интерес к историографии. И это понятно: познание путей и этапов развития исторической науки, ее поисков, открытий и ошибок, совершенствование ее научных методов позволяет лучше понять реальное содержание и значение тех или иных концепций. В области историографии за последние годы удалось в основном преодолеть неправильный взгляд, что начальные этапы развития советской исторической науки представляли собою цепь сплошных ошибок и заблуждений. Это нигилистическое отношение к ценностям своей науки, к добытым ею результатам являлось серьезным тормозом на нашем пути. Изучение дискуссий, идейной борьбы в историографии 20-х - начала 30-х годов оказало большую помощь в научной разработке вопросов теории социально-экономических формаций, характера и основных этапов развития народничества, перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую и др. Было бы неправильным также отрицать достижения советской историографии в сложных условиях 30-40-х годов.
Значительно расширился в последние годы круг работ по проблемам историографии. Впервые начаты исследования по истории советской исторической науки, таких ее важных отраслей, как историография советского общества, но¬


395
вейшая история, история партии, востоковедения и др. В настоящее время развертывается работа по изучению основных школ и направлений в нашей науке. Таких исследований еще мало, но стала уже очевидной их действенность в критической проверке утвердившихся в нашей науке концепций.
Подводя итоги проделанной работы в области критической проверки и пересмотра взглядов и концепций, необходимо подчеркнуть, что ее материальной основой было расширение фронта и углубление конкретно-исторических и историографических исследований. Этим именно обстоятельством определяется основательность, фундаментальность критической работы последних лет.
II. Некоторые новые черты в развитии исторической науки
Освобождение от пут догматизма и начетничества, субъективизма и конъюнктурщины, рост творческой мысли, широкое развертывание исследовательских работ должны были привести и действительно приводят к постепенному изменению характера ведущихся сейчас исследований.
Одна из самых перспективных и интересных тенденций развития науки последних лет заключается в преодолении узости хронологических или национальных рамок специализации исследователя. Так случилось, например, при рассмотрении проблемы государственно-монополистического капитализма в России, когда обращение исследователей к вопросам экономической политики царского правительства второй половины XIX в. помогло понять причины раннего возникновения в России государственно-монополистических тенденций, а изучение практики проведения социалистических преобразований в промышленности позволило с большой полнотой уяснить структуру органов государственно-монополистического регулирования, сложившихся в годы Первой мировой войны.
Стала совершенно очевидной необходимость объединения усилий историков аграрных отношений эпохи империализма и советской эпохи, чтобы добиться правильного решения ряда весьма сложных проблем об уровне развития капитализма в сельском хозяйстве России до 1917г., о характере классовой борьбы в деревне, о соотношении буржуазно-демократических и социалистических задач Октябрьской революции, о содержании и итогах первых советских аграрных преобразований и о некоторых других вопросах.
Особенно много может дать выход за пределы собственной страны и обращение к изучению аналогичных или сходных явлений и процессов в других странах. Некоторые сдвиги уже есть. Сравнительный анализ стал применяться, например, при разработке проблемы генезиса феодализма и генезиса капитализма в России, при изучении особенностей «прусского пути» развития капитализма в сельском хозяйстве дореволюционной России. Может быть еще в большей мере это необходимо при исследовании истории социалистического общества - общества еще очень молодого, первое время развивавшегося только в одной Советской стране. Сравнительно-историческое изучение опыта социалистических стран - весьма эффективный способ решения проблемы общего и особенного в их развитии, раскрытия закономерностей социалистического преобразования общества и выяснения его специфики для каждой отдельной страны. Преодо-


396
левается сугубо ложная тенденция устанавливать разные критерии для оценки событий - один для происходящих в своей стране и другой - для происходящих в других странах. Особенно разительно эта антинаучная тенденция проявлялась в отношении оценки колониальной политики западных держав и царского самодержавия и шире - в оценке внешней политики русского царизма. Нельзя, к сожалению, сказать, что с этим ныне уже полностью покончено.
Наконец, выяснение специфики региональных и национальных процессов привело к более глубокому пониманию общего и особенного в закономерном развитии человечества. Следует поддержать авторов статьи «Высокая ответственность историков» Е. Жукова, В. Трухановского и В. Шункова, когда они пишут, что одной из главных задач исторической науки является «исследовать многочисленные варианты поступательного движения человечества от низших к более высоким общественным формам»2.
В возросшем интересе к теоретическим и методологическим проблемам и участии историков в их разработке мы видим один из существенных признаков современной полосы развития нашей науки.
Теоретические и методологические вопросы занимали определенное место на проходивших в последнее время конференциях и симпозиумах.
В январе 1964 г. на расширенном заседании только что созданной Секции общественных наук Президиума АН СССР историки и философы обсудили доклад академиков П. Н. Федосеева и Ю. П. Францева «О разработке методологических вопросов истории»3. Речь шла о разработке таких узловых вопросов, как взаимосвязь истории и социологии, соотношение общих закономерностей всемирно-исторического процесса и особенностей развития отдельных стран и групп стран и т. п., о необходимости объединения творческих усилий всех обществоведов для организации комплексных исследований наиболее актуальных проблем.
За истекшие два года в области методологии истории проделана определенная работа. Заслуживает внимания, что она ведется не только в Москве, но и в научных центрах других городов. Лишь один пример. Томский университет опубликовал уже три выпуска сборников статей «Методологические и историографические вопросы исторической науки».
В Институте истории АН СССР создан Сектор методологии истории, который сосредоточивает свои усилия на трех основных направлениях: марксизм и историческая мысль XIX-XX вв.; всеобщие законы истории и конкретные формы всемирно-исторического процесса; диалектико-материалистический метод и историческое исследование. Сектор сумел установить контакты с научными коллективами Института, с философами и представителями других смежных дисциплин, провел ряд интересных дискуссий. К сожалению, пробудившийся интерес к методологии истории пока еще явно недостаточно реализуется в научных работах нашего Института - коллективных трудах и монографиях.
Успешное продвижение вперед в области методологии немыслимо без творческого освоения теоретического наследства классиков марксизма-ленинизма. Ныне для научного марксоведения и лениноведения созданы благоприятные условия по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, борьба с догматизмом и цитатничеством, снятие наслоений, связанных с культом личности и субъективизмом, открывают простор для подлинно творческого подхода к наследию великих основоположников научного коммунизма. Во-вторых, завершение второго издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса и пятого, Полного собрания сочинений В. И. Ленина создают фундамент для более широкого и глубокого


397
изучения многих важнейших вопросов. Центральным для нас, историков, должно быть овладение марксовым и ленинским методом исторического исследования, раскрытие творческой лаборатории великих мастеров диалектического анализа и синтеза исторических явлений и процессов, что будет способствовать обогащению всей нашей работы в области методологии.
Дальнейшее развитие марксоведения и лениноведения нуждается в координации усилий сотрудников нашего Института, Института марксизма-ленинизма и других учреждений. Начата работа над статьями и книгами, призванными раскрыть те стороны деятельности Маркса, Энгельса, Ленина, которые связаны с созданием ими исторических концепций и трудов. При этом крайне необходимо преодолеть свойственные некоторым прежним работам своего рода схематизм и односторонность. Многое в наследии Маркса, Энгельса и Ленина останется непонятным, если не будет сделан акцент на динамику их мысли, если выдвижение ими тех или иных идей, теоретических положений, концепций не будет рассматриваться с всесторонним учетом полемики и борьбы, в которых они рождались, отстаивались, развивались, видоизменялись. В этой связи важно шире освещать также деятельность их соратников в борьбе, видных теоретиков международного коммунистического движения.
Необходимо поддержать постановку комплексных исследований по двум крупным проблемам: «Маркс и историческая наука» и «Ленин и пути развития исторической науки в XX в. », которые приобретают особо важное значение в свете приближающегося 100-летия со дня рождения Ленина. Важный шаг в этом направлении был сделан на сессии в Киеве, посвященной теме «Ленин и историческая наука». Исследования в этом направлении помогут не только познать всю глубину и масштабы переворота, совершенного Марксом и Лениным в мировой исторической науке, но и раскрыть закономерности ее развития на современном этапе, рост влияния марксизма-ленинизма в зарубежной историографии.
В свете современных достижений науки и исторического опыта стала очевидной необходимость дальнейшего совершенствования наших теоретических представлений об общественном развитии, серьезной разработки вопросов о всеобщих законах истории и конкретных формах всемирно-исторического процесса.
Общепринятая в настоящее время концепция всемирной истории в основных своих чертах была сформулирована в начале 30-х годов, когда советская историография находилась в стадии становления и иточниковедческая база во многих отраслях была еще узка. Появившиеся исследования расширили и углубили наши знания о развитии отдельных стран и народов, вплотную подвели к уточнению и обогащению общей теории. На основе учения Маркса о последовательной, прогрессивной смене общественно-экономических формаций конкретная схема всемирной истории приобретает ныне новые черты. Главной из них является учет реального многообразия и неравномерности исторического процесса, которые долгое время практически игнорировались.
Одной из важнейших задач марксистской исторической науки на современном этапе является изучение взаимосвязей и взаимовлияния народов в общем движении человечества, воздействия исторической среды на развитие отдельных человеческих коллективов. Влияние исторического окружения - один из основных факторов, порождающих многообразие форм процесса общественного развития, вариантов и типов общественных структур.


398
Изданная нашим Институтом совместно с другими гуманитарными институтами Академии наук десятитомная «Всемирная история» подвела своеобразный итог развития советской историографии как в плане конкретных исследований, так и в плане теоретического осмысления процесса общественного развития. Над «Всемирной историей» плодотворно трудились работники секторов и всеобщей, и отечественной истории. Но это лишь определенный этап той большой работы, которую еще предстоит выполнить. Сектор методологии истории и секции Научного совета по изучению закономерностей общественного развития наметили ряд дальнейших мероприятий, в том числе подготовку к печати изданий, ставящих коренные вопросы теории и методологии истории. В настоящее время ведется работа над серией выпусков «Всеобщие законы истории и конкретные формы всемирно-исторического процесса», историко-социологическим очерком «Революция в мировой истории», трехтомным обобщающим трудом «Генезис капитализма», многотомной «Историей СССР».
В этой связи полезно обсудить вопрос о постановке историко-социологических исследований. В последнее время стала общепризнанной полезность проведения конкретных социологических исследований.
Повышение теоретического уровня наших знаний предполагает активную разработку гносеологических проблем исторической науки, совершенствование методики исторических исследований. К сожалению, гносеологические вопросы не заняли должного места в работе Сектора методологии, что, несомненно, связано с отсутствием кадров, обладающих специальной философской подготовкой.
Важное значение имеют вопросы источниковедения и в первую очередь разработка его теоретической основы.
В последнее время активно выдвигаются и дебатируются предложения о внедрении в исследовательскую работу историков естественно-научных методов, прежде всего об использовании математики, кибернетики и т. д. Предпринимались попытки освоения новых методов обработки и анализа источников. Освоить новые методы, как показывает опыт, в порядке только внеурочной, сверхплановой работы невозможно.
С другой стороны, можно, конечно, понять тех товарищей, которые говорят, что для нас сейчас актуальнее добиться улучшения традиционной, «докибернетической» техники исследования, что мы еще вынуждены тратить 70-80 % времени на переписывание от руки источников в архиве или библиотеке, что для нас остается проблемой применение простейших технических средств быстрого копирования документов (электрофотография и др. ). Следует настойчиво добиваться решения этого важного вопроса в Главном архивном управлении, в библиотеках, в Президиуме Академии наук СССР.
III. О «падении престижа» исторической науки и его причинах
Вряд ли можно назвать какой-либо другой период в исторической науке, который оказался бы столь результативным, как период, прошедший со времени XX съезда партии. Никогда ранее наша наука не знала такого расширения фронта и углубления исследовательской работы. Но почему же именно сейчас стали особенно громко раздаваться среди нашей интеллигенции, преподавателей


399
истории, представителей издательств и книготоргующих организаций, наконец, среди самих историков-исследователей голоса о падении интереса к истории, о падении престижа исторической науки?
Правда, следует подчеркнуть, что подобные разговоры касаются не только исторической науки. В последнее время многие товарищи с тревогой отмечают снижение авторитета и других общественных наук. Называется ряд причин, вызвавших эти явления: известное пренебрежение к теории и научным кадрам, попытки отождествить науку и практику, узкий эмпиризм и субъективистские ошибки.
Все это верно. Устранение названных явлений действительно будет способствовать развитию общественных наук. Однако необходим дальнейший и более глубокий анализ объективного положения дел в каждой общественной науке, чтобы выяснить как общие, так и специфические причины падения их престижа. В частности, нам, работникам крупнейшего в стране исторического научно- исследовательского института, следует прежде всего уяснить сложившуюся ситуацию. Несмотря на успехи последних 10-12 лет, интерес к представляемой нами науке явно недостаточно высок. Почему это произошло? Самый общий ответ на вопрос может быть такой: мы нередко оказываемся не в состоянии дать достаточно полные и аргументированные ответы на вопросы, с которыми обращается сейчас к истории наше общество. Наблюдается также некий разрыв между сдвигами в творческой мысли историка и выражением этих сдвигов в готовой продукции. Этот разрыв особенно ощутим в обобщающих трудах. В результате читатель часто не получает ответов на наиболее волнующие его вопросы. Общепризнано, что после решений XX съезда и постановления ЦК от 30 июня 1956 г. историки до сих пор не создали исследований об условиях возникновения и развития культа личности, его соотношении с другими коренными процессами в жизни нашего общества, которое вопреки культу двигалось по пути, открытому Октябрьской революцией, по пути социалистических преобразований, осуществленных под руководством партии.
Падение престижа общественных наук произошло не вчера. Это явление восходит ко времени установления культа личности Сталина. Это важно подчеркнуть, поскольку падение престижа исторической науки часто связывается прежде всего с субъективистскими ошибками последних лет. Так, в частности, трактуют этот вопрос Е. Жуков, В. Трухановский и В. Шунков в уже упоминавшейся статье «Высокая ответственность историков».
Подчеркивая то большое положительное значение, которое имело для исторической науки развенчание партией культа личности, авторы статьи пишут, что в процессе преодоления «этого серьезного недостатка» были допущены некоторые новые ошибки субъективистского характера, которые «бросали тень на историческую науку». В чем же состоят эти «новые» ошибки? Оказывается, - мы цитируем статью, - «в отдельных работах на исторические темы появилось преувеличение роли тех или иных лиц в истории, была отдана дань беспринципной конъюнктурщине». Нетрудно видеть, что к разряду «новых» ошибок авторы относят те ошибки, недостатки и пороки, которые типичны как раз для культа личности, являются его последствиями. Те ошибки волюнтаристского и субъективистского характера, которые имели место в практике последних лет, были связаны с отступлениями от линии XX и XXII съездов КПСС, явились результатом не до конца изжитых последствий культа личности. Однако в объеме и ха¬


400
рактере воздействия на развитие исторической науки такого рода последствий культа личности до и после XX съезда КПСС имелись существенные различия.
Незыблемость сталинской исторической концепции охранялась режимом, созданным в общественных науках, исключавшим малейшие отступления от принятой трактовки тех или иных процессов, явлений и фактов. Из сферы изучения и анализа был устранен весьма обширный фактический материал, который мог бы поколебать «апробированную» Сталиным точку зрения. Даже ряд ленинских текстов и документов долгое время не был доступен для научного исследования. Длительное существование системы догматических построений Сталина и его субъективистских оценок обеспечивалось, наконец, атмосферой скованности и страха, что и привело к фактическому прекращению творческих дискуссий и обсуждений главнейших вопросов и проблем исторической науки. Отсюда тот застой в разработке ряда существенных проблем, та «робость мысли историков» в 30-40-х годах, о которой сказано в упомянутой статье.
Иное положение теперь. Под благотворным влиянием XX и XXII съездов КПСС коренным образом изменились условия, в которых проходило развитие исторической науки. Эти условия исключали такое вмешательство в решение научных проблем, которые позволял себе Сталин. Изменилась и общая обстановка в стране, что, кстати говоря, и позволило ЦК нашей партии быстро уяснить и решительно отбросить начавшие было возрождаться субъективистские методы и оценки. Вот почему никак нельзя согласиться с авторами уже упоминавшейся статьи в «Правде», пытающимися поставить знак равенства между последствиями культа Сталина и последствиями субъективистских ошибок последних лет в смысле их влияния на развитие советской исторической науки.
XX и XXII съезды КПСС, пробудив мысль, пробудив желание познать исторический процесс наиболее полно, должны были вызывать и действительно вызвали интерес к истории, к специальным историческим исследованиям. И если эти исследования отвечают на запросы общества, они читаются нарасхват, прорабатываются и изучаются, словно и нет вопроса о падении престижа. Если же читатель не находит в нашей работе действительного ответа, сталкивается с замалчиванием фактов, с искажением правды, то такая работа неизбежно будет отложена им в сторону.
Ввиду этого представляется необходимым специально остановиться на вопросе о не преодоленных еще последствиях культа личности, тем более что они- то и составляют основу современных субъективистских ошибок.
На первое место среди них нужно поставить фигуру умолчания. К настоящему времени сделано уже немало для устранения этой фигуры из арсенала историка. Однако еще больше предстоит сделать. Нет нужды, например, доказывать, что освещение внутрипартийной борьбы имеет весьма важное значение для понимания истории социалистического строительства, да и всего развития нашей страны в годы Советской власти. Это делается в нашей литературе, но с такими упрощениями и умолчаниями, которые неизбежно порождают недоумения, а подчас и недоверие ко всей трактовке проблемы. Нет нужды рассказывать о непримиримости, которая была свойственна в идейно-политической борьбе Марксу, Энгельсу, Ленину. Но никогда для них факт принадлежности того или иного лица к оппозиции не означал, что всегда и все его идеи и взгляды, действия и поступки были ошибочны и вредны. В. И. Ленин, борясь с меньшевизмом Г. В. Плеханова, с его постоянными колебаниями по вопросам тактики и


401
организации, даже в самый разгар полемики подчеркивал личные заслуги Плеханова в прошлом. После смерти Г. В. Плеханова В. И. Ленин счел необходимым заметить в скобках для молодых членов партии, которые знали Плеханова в основном как меньшевика, что «нельзя стать сознательным, настоящим коммунистом без того, чтобы изучать - именно изучать - все, написанное Плехановым по философии, ибо это лучшее во всей международной литературе марксизма»4. Страстная полемика, которую В. И. Ленин ведет с ренегатом Каутским на страницах «Государства и революции», не мешает ему вспомнить добрым словом о тех ранних работах Каутского, которые относились к «лучшим произведениям лучшей в мире социал-демократической литературы». Он отмечает (наряду с зародышами будущих неправильных взглядов) очень много чрезвычайно ценного в брошюре Каутского «Социальная революция»; специально обращается к последнему и лучшему произведению Каутского против оппортунистов - к брошюре «Путь к власти». В. И. Ленин вспоминал об этих прошлых заслугах идейных врагов большевизма не ради чистого академизма. Объективность помогала лучше уяснить суть идейных процессов, происходивших в партиях, - те же марксистские работы Каутского служили В. И. Ленину «мерилом для сравнения того, чем обещала быть германская социал-демократия перед империалистской войной и как низко она пала (в том числе и сам Каутский) при взрыве войны»5.
Ленинскому подходу к вопросу целиком отвечают те указания, которые были даны Центральным Комитетом нашей партии в связи с подготовкой многотомного труда «Истории КПСС». В статье «Правды», опубликованной в этой связи 22 июня 1962 г., говорилось: «В труде должна быть охарактеризована деятельность активных участников революционного движения, видных деятелей партии и Советского государства, в соответствии с той ролью, которую они играли, а также с той позицией, которую они в каждый данный момент занимали в принципиальных вопросах политики партии».
С сожалением приходится отмечать, что эти четкие указания Центрального Комитета партии реализуются медленно. До сих пор еще из поля зрения исследователей выпадает деятельность ряда организаций на том только основании, что во главе их стояли Каменев, Зиновьев, Бухарин, Пятаков, Троцкий и др. Только поэтому, например, у нас нет обстоятельных исследований по истории Петербургского Совета рабочих депутатов в 1905 г. и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в 1917 г. По тем же самым причинам не изучаются должным образом некоторые периоды истории Совета Народных Комиссаров и Совета Труда и Обороны, история Реввоенсовета республики. Явно сужено также изучение деятельности некоторых органов Коминтерна.
В последнее время фигура умолчания стала широко применяться и по отношению к самому Сталину. В этом можно видеть своего рода «историческое возмездие», но в результате проигрывает наука. Появилось мнение, что умолчание является наилучшим методом борьбы с культом личности. Но борьба с культом личности методами, им порожденными, не может дать положительных результатов. Хотелось бы подчеркнуть, что объективное изучение и освещение деятельности руководящих деятелей партии и Советского государства ни в коей мере не должно вести к концентрации внимания на этих лицах, чрезмерной акцентировки их ошибок или заслуг. Центр внимания, акцент должен лежать здесь на изучении объективных процессов, происходящих в стране, в развитии пар¬


402
тайной жизни, и только на фоне этих процессов, только в связи с ними должны изучаться и оцениваться действия тех или иных личностей. Между тем фигура умолчания распространялась и на научные проблемы. Вот несколько характерных примеров.
В теории и практике социалистического строительства важнейшее место занимает вопрос о содержании новой экономической политики, ее хронологических рамках и значении. Основы нэпа были разработаны В. И. Лениным. Он направлял осуществление этой политики на первых этапах. Партийные съезды и конференции, пленумы ЦК при жизни Ленина и после его смерти рассматривали нэп как политику, обеспечивающую разрешение всех основных задач перехода от капитализма к социализму. Однако с начала 30-х годов вопрос о нэпе все больше отодвигается в тень. Прежде всего, прекратилось теоретическое осмысление практики применения принципов новой экономической политики на завершающем этапе социалистического строительства.
За последние годы произошло известное улучшение в разработке истории новой экономической политики. Однако заключительный этап новой экономической политики, ее соотношение с политикой и практикой индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства все еще не освещены в нашей литературе. До сих пор в исследованиях на конкретные темы и в обобщающих трудах сохраняется удивительное положение: повсюду дается обстоятельная характеристика перехода к нэпу, но нигде нет анализа «выхода» из нэпа. Развитие страны с 1927-1929 гг. освещается безотносительно к новой экономической политике. В дальнейшем изложении исчезает даже упоминание о нэпе.
Между тем назрела необходимость анализа экономической действительности с точки зрения принципов, сформулированных В. И. Лениным при разработке основ нэпа. В наши дни совершенно очевидна прямая связь решений мартовского Пленума ЦК КПСС по сельскому хозяйству с ленинскими указаниями об использовании материальных интересов людей в строительстве нового общества. Вопрос о соотношении нэпа и социализма имеет животрепещущее значение для изучения истории не только СССР, но и стран, строящих социализм. Поэтому опыт нэпа в нашей стране должен быть изучен во всей полноте на его и начальной, и заключительной стадиях.
Применение фигуры умолчания часто наблюдается при характеристике ошибок, просчетов и извращений, которые допускались в ходе социалистического строительства, особенно в борьбе за индустриализацию страны и коллективизацию сельского хозяйства. В результате этого становится неполным, односторонним, безжизненным освещение коренных процессов в социально- экономическом и политическом развитии страны.
В последнее время часто можно слышать такого рода, например, суждения: нужно ли «ворошить» прошлое, подробно говорить о просчетах и ошибках. Так или иначе социализм построен, отсталая аграрная страна стала могущественной индустриальной державой. Не лучше ли показывать, разъяснять, пропагандировать этот главный, основополагающий факт? Разумеется, разъяснение, пропаганда главного и основополагающего факта - первостепенная задача. Но замалчивать ошибки или затушевывать их тоже нельзя. Во-первых, только осмысление просчетов и ошибок может дать более или менее прочную гарантию от их повторения. Во-вторых, только всесторонняя история строительства социализма в нашей стране со всеми его достижениями, ошибками и неудачами


403
может помочь нашим друзьям за рубежом добиться успеха быстрее и лучше, с меньшими издержками, сократить ошибки. Наконец, в-третьих, это позволит показать действительный масштаб трудностей, которые преодолевал наш героический народ в ходе строительства нового общества, что не ослабит, а, напротив, усилит воспитательное значение нашей науки.
Приведем еще один пример влияния фигуры умолчания на освещение исторического процесса. С середины 30-х годов в исследованиях по истории Октябрьской революции и Гражданской войны в СССР исчезает конкретный анализ положения, состава и идеологии контрреволюционных сил, исследование их эволюции. Было полностью свернуто изучение истории буржуазных и мелкобуржуазных партий (и не только в послеоктябрьское, но и дооктябрьское время). И здесь мы имели дело с прямым отступлением от марксистско- ленинских принципов изучения общественных явлений, да и от прямых указаний В. И. Ленина. Напомним следующий факт.
Летом 1919 г. к В. И. Ленину попадают «немногие разрозненные номера» эсеро-меньшевистских журналов и сборников, издававшихся на белогвардейском тогда юге. Это послужило поводом для написания большой статьи, специально посвященной анализу этих изданий. Примечательна первая же фраза этой статьи: «Товарищи привезли с юга несколько меньшевистских, эсеровских и т. п. изданий, позволяющих бросить взгляд на “идейную жизнь” по ту сторону баррикады, в том лагере»6. Это было необходимо, чтобы во всей полноте осмыслить такое чрезвычайно сложное, многогранное и драматическое явление, как революция.
Изучение враждебных сил, их состава и идеологии, их стратегии и тактики в борьбе против Советского государства необходимо, чтобы показать банкротство буржуазных и мелкобуржуазных партий в России, историческую неизбежность утверждения диктатуры пролетариата, чтобы во всей полноте познать сложный и трудный путь отсталой крестьянской страны к социализму.
Известный поворот к исследованию мелкобуржуазной революционности, к изучению истории мелкобуржуазных партий обозначился в самое последнее время. При этом выяснилось три характерных момента, о которых здесь необходимо сказать.
Во-первых, критика теоретических, программных, тактических воззрений и деятельности мелкобуржуазных партий стала более научной, глубокой, аргументированной. Прошедшая в декабре прошлого года научная сессия, посвященная 60-летию первой русской революции (ее инициатором выступил Институт истории совместно с Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС), специально отметила это обстоятельство.
Изучение истории мелкобуржуазных партий привело, во-вторых, к более глубокому пониманию ленинской тактики на этапе буржуазно-демократических революций в России. Во всяком случае, только сейчас вновь и со всей полнотой начинает восстанавливаться ленинское положение о трех лагерях в русской буржуазно-демократической революции - реакционно-монархическом, либерально-буржуазном и революционно-демократическом. Только сейчас во всей своей многогранности выступила одна из центральных идей ленинской тактики того же периода - тактика «левого блока».
И наконец, в-третьих, обращение исследователей к разработке указанной темы оказалось на редкость политически актуальной темой, ибо проблема блока


404
всех революционных сил является в настоящее время задачей непосредственной революционной практики братских компартий. И в данном случае марксистское изучение и освещение истории революции в России оказывается злободневной, политически острой задачей.
Приведенные факты с достаточной убедительностью свидетельствуют, что фигура умолчания в исторической науке занимает еще большое место. В работах историков она продолжает скрывать многие лица и факты, затрудняет освещение некоторых существенных проблем, порождает односторонность, схематизм в освещении важнейших процессов.
Искажение исторических фактов во имя предвзятого вывода нетерпимо. Оно ведет к уничтожению науки, противоречит духу времени, требованиям жизни. Выше мы уже говорили о следствиях фигуры умолчания для исторической науки, для познания и осмысления действительности. Но у исторической науки имеются еще воспитательные функции. Она может и должна выполнить большую и важную работу по воспитанию молодых поколений, всего населения «в духе научного коммунизма, добиваясь, чтобы трудящиеся глубоко понимали ход и перспективы мирового развития, правильно разбирались в событиях внутри страны и на международной арене, сознательно строили жизнь по-коммунистически»7.
Как можно справиться с этой задачей, не будучи в полной мере искренним, откровенным, правдивым? Фигура умолчания наносит колоссальный ущерб воспитательной работе, подрывая в массах, особенно в молодежи, доверие к воспитателю, к его идеям и аргументам. Слово преподавателя, исследователя станет пользоваться должным доверием лишь тогда, когда оно перестанет приходить в противоречие с фактами. Объективное, без упрощений и умолчаний, освещение событий прошлого и настоящего позволит молодому человеку овладевать марксистско-ленинскими взглядами на жизнь не в порядке зазубривания аксиом, а в порядке размышления, сделает его взгляды глубокими и прочными убеждениями.
Следует подчеркнуть и еще одну сторону вопроса. Без преодоления фигуры умолчания наша борьба с буржуазной реакционной историографией не сможет дать настоящего эффекта, которого требует долг работников идеологического фронта коммунистического движения.
Эта тема требует специального рассмотрения. Здесь мы отметим только, что буржуазная историография в особенности активно выступает именно в тех областях, где историками-марксистами не ведется исследовательская работа или где марксистские исследования не заняли своего подлинного места. Необходимо, следовательно, в интересах успеха идейной борьбы не ослаблять внимания к различным эпохам и разным разделам исторической науки, не представлять буржуазной историографии монополии ни на одну из проблем.
Не вполне изжиты наслоения культа личности и в понимании соотношения интернационализма и патриотизма. Мы знаем, что в исторической науке 30-х - 40-х годов проявилась тенденция принятия всего прошлого России целиком, без достаточной классовой дифференциации, с выпячиванием национальногосударственных традиций и умалением доминирующего значения традиций революционной, освободительной борьбы. В ряде случаев имел место прямой рецидив дворянско-буржуазных концепций, в особенности при изучении феодальной эпохи истории России. Очевидно также, что отход от ленинизма в оцен¬


405
ке исторических традиций сыграл немалую роль в формировании идеологии культа личности (апология сильных «правителей», царистско-великодержавных методов достижения и упрочения централизованной государственности).
В процессе преодоления последствий культа личности был восстановлен правильный принцип сочетания патриотизма и интернационализма. Но в последнее время появились тревожные признаки возврата отдельных историков к взглядам, казалось бы, уже преодоленным. Хотя эти взгляды получили отпор в печати8, они настораживают.
В наше время, когда позиции марксистско-ленинской идеологии атакуются, в частности, со стороны националистов, прикрывающихся марксистским флагом, особенно важно укрепить в сознании народа, молодежи революционные традиции партии, рабочего класса, народов СССР, традиции, являющиеся самым ценным национальным и вместе с тем интернациональным нашим историческим достоянием. К этим традициям принадлежит и непримиримость к любым проявлениям национализма.
Закономерен вопрос, почему же оказались столь устойчивыми такие явления, как неправильное понимание принципа партийности, соотношение патриотизма и интернационализма, использование фигуры умолчания и т. п.? Почему через десять лет после XX съезда КПСС приходится еще говорить о преодолении остатков неправильных взглядов? Ответ на этот вопрос не может быть однозначным. Здесь сказываются и живучесть традиций, и навыки, давно ставшие профессиональными, и стремление облегчить себе работу, и боязнь возможных неприятностей. За этими традициями и навыками стоят живые люди, которые с трудом расстаются с фигурой умолчания, поскольку она - их давний коллега и соавтор.
И среди историков, и среди деятелей литературы и искусства еще можно встретить людей, которые ищут различие между «правдой события» и «правдой жизни», между «правдой факта» и «правдой идеи». Им кажется естественной жертва «маленькой» правды ради вящей убедительности, чистоты и прямолинейности правды «большой». Оформленным выражением этих взглядов стала статья Евг. Вучетича «Внесем ясность»9. Здесь концепция двух правд - большой и маленькой, партийной и беспартийной - получила наиболее четкую формулировку. В этой статье говорится о литераторах, которые «усиленно напирают» на поражения и неудачи в начальный период войны и не видят, не учитывают главного - величайшей победы советского народа, социалистического государства над фашизмом. Не вдаваясь в спор о литераторах, отметим, что критика односторонних позиций совсем не нуждается в возрождении ложной концепции двух правд, в жертве «маленькой» правдой во имя «большой».
Автор статьи «Внесем ясность» затемнил действительно ясный вопрос. В истории есть только одна правда, и от нас, историков, наше марксистско- ленинское мировоззрение, наша коммунистическая партийность требует познания этой правды в полном объеме. Именно такой подход - исследование правды в возможно более полном объеме, со всей смелостью и глубиной - является ленинским подходом. Людям, которые выступают против правдивого освещения ошибок и поражений, считая, что такое изучение якобы порождает уныние, стоило бы поглубже изучить ленинскую постановку вопроса, скажем, в дни Брестского кризиса или перехода к нэпу. «Если бы мы допустили взгляд, что признание поражения вызывает, как сдача позиций, уныние и ослабление


406
энергии в борьбе, то надо было бы сказать, что такие революционеры ни черта не стоят», - говорил Ленин. И далее: «Сила наша была и будет в том, чтобы совершенно трезво учитывать самые тяжелые поражения, учась на их опыте тому, что следует изменить в нашей деятельности. И поэтому надо говорить напрямик. Это интересно и важно не только с точки зрения теоретической правды, но и с практической стороны. Нельзя научиться решать свои задачи новыми приемами сегодня, если нам вчерашний опыт не открыл глаза на неправильность старых приемов»10.
В условиях отчаянных трудностей для Советской власти Ленин не боялся говорить партии и народу всю правду. Он боролся за престиж марксистской теории только одним единственно верным способом - безбоязненно смелой партийной, принципиальной постановкой самых острых вопросов, и советские историки могут и должны идти только по этому пути.
Теории, подобные изложенной в статье «Внесем ясность», опираются на неправильное толкование принципа партийности в науке, соотношения партийности и объективности. С сожалением приходится констатировать, что четкого решения этих вопросов не содержится и в статье «Высокая ответственность историков». Авторы ее не раз подчеркивают, что «историки обязаны писать правдиво, безусловно, не отходить в своих работах от исторических фактов», что «наш народ ждет от историков безусловно объективного освещения истории советского общества». Вместе с тем в той же статье говорится и о том, что «абстрактной, внеклассовой исторической “правды” в классовом обществе не существует и не может существовать, как не может быть и беспартийного отношения к истории».
Вторая часть только что приведенного положения о том, что не может быть беспартийного отношения к истории, - является бесспорной. Но первая его часть вызывает недоумение. Поиски правды в исторической науке - это поиски объективной истины, т. е. истины, не зависящей от воли отдельных лиц и даже отдельных классов. И такая объективная истина существует вне зависимости от того, какой отрезок всемирно-исторического процесса исследует историк. «Правда не должна зависеть от того, кому она должна служить»11, - говорил Ленин. Другой вопрос, что эта правда, эта объективная истина наиболее полно и глубоко познается с позиции восходящих прогрессивных классов, что только таким классам, и прежде всего пролетариату, практически выгодно познать ее в наиболее полном объеме. «Искать истину нужно такой, как она есть, в ней ничего нельзя подправить, дополнить, изменить», - справедливо пишет акад. А. Александров в опубликованной «Правдой» статье «Коммунист в науке»12. Партийность в науке, т. е. исследование исторической действительности с позиции пролетариата, предполагает, следовательно, стремление познать истину в ее наиболее полном объеме. Именно всесторонность анализа отличает марксистскую объективность от буржуазного объективизма, создающего лишь внешнюю видимость полноты охвата предмета и всегда в той или иной мере страдающего односторонностью, однобокостью, неумением выделить ведущие тенденции исторического развития, за которыми стоят прогрессивные восходящие классы и силы. Имея это в виду, В. И. Ленин говорил, что марксист «последовательнее объективиста и глубже, полнее проводит свой объективизм»13.
Нужно, наконец, назвать еще один чрезвычайно важный фактор устойчивости субъективизма в исторической науке - конъюнктурщину. Необходимый


407
пересмотр ошибочных концепций и представлений не всегда подкреплялся глубоким научным анализом проблем, своевременным развертыванием исследовательской работы. В отдельных случаях сказывалось влияние новых субъективистских наслоений.
Для нас, историков-коммунистов, принцип партийности является обязательным, непреложным принципом научного исследования. Связь истории с современностью питает развитие нашей науки, обогащает ее проблематику, выдвигает новые аспекты исторического исследования. Но эта связь не имеет ничего общего с конъюнктурщиной, с искажением исторической правды в угоду сегодняшним настроениям, а тем более в угоду интересам отдельных лиц.
Сказанное приводит к выводу, что глубокая перестройка, начавшаяся в исторической науке на основе решений XX съезда, еще не завершена. Сделано уже немало. Мы видим, насколько значительны произошедшие сдвиги. Но вместе с тем становится все более очевидной необходимость решительного преодоления еще сохраняющихся субъективистских ошибок. Мы видим, что эти недостатки - прямое следствие неполного, недостаточно последовательного проведения линии XX-XXII съездов КПСС.
IV. О некоторых вопросах дальнейшего развития исторической науки
Из анализа развития и состояния исторической науки вытекают и некоторые соображения о путях ее дальнейшего развития. Сразу же скажем, что не считаем ни нужным, ни возможным предлагать перечень тем и проблем, разработкой которых следовало бы заняться в первую очередь. Для этого потребовался бы внимательный анализ каждой из отраслей исторического знания. Мы остановимся лишь на вопросах, касающихся общего направления и условий дальнейшего развития науки.
Здесь на первое место мы ставим вопрос о связи и зависимости между исторической наукой и практикой коммунистического строительства. В программе КПСС указывается, что общественные науки должны служить основой нашей политики, основой руководства всей жизнью страны. Именно поэтому мы не можем обходить молчанием то, что это важнейшее положение применительно к исторической науке очень часто трактуется крайне упрощенно, односторонне. Разве не об этом свидетельствует такая характерная черта нашей продукции, как комментаторство заранее принятых положений? Уместно вспомнить также, сколько было написано за последние годы о воспитательной функции исторической науки и как мало о ее главной задаче - о задаче познания исторической действительности. Между тем только через познание закономерностей и форм общественного развития историческая наука может наиболее полно, действенно, эффективно служить делу коммунизма, внося в сознание его строителей понимание путей дальнейшего движения, вселяя уверенность в правоте и в неизбежном торжестве идей коммунизма.
Ведь и воспитательную функцию свою историческая наука выполняет лучше и эффективнее через познание истины. Именно познание исторической действительности во всей полноте может воспитать и воспитывает молодежь в духе


408
марксистско-ленинской идейности, преданности коммунистическим убеждениям, советской социалистической Родине.
Большой вклад в строительство коммунизма историческая наука может внести разработкой проблем, связанных с практикой современности. Специалисты по истории советского общества должны уделять особое внимание проблемам, исследование которых могло бы оказать непосредственную помощь партии и правительству в решении вопросов текущей хозяйственной, политической и культурной жизни.
Одним из важных условий развития науки следует также считать ликвидацию - не на словах, а на деле - невнимания к изучению некоторых разделов исторической науки. Хотя сейчас никто не выступает с нигилистическими заявлениями по поводу изучения истории античного общества или эпохи феодализма, но фактически эти отрасли исторического исследования влачат довольно жалкое существование: ряды ученых редеют, а новые кадры почти не готовятся, завершенные работы с большим трудом включаются в издательские планы, целые отрасли вспомогательных дисциплин почти ликвидированы (нумизматика, палеография, папирология); все еще бытует неправильное понимание «актуальности», базирующееся на хронологическом принципе.
Важнейшим условием развития науки является сохранение и дальнейшее развертывание творческих дискуссий. Принципиально этот вопрос ясен. За научные дискуссии выступают все. Тем не менее приходится констатировать затухание научных дискуссий на страницах исторических журналов. За последние два-три года журнал «Вопросы истории» не смог организовать ни одного сколько-нибудь широкого обсуждения. Попытки вызвать обмен мнениями в 1964 г. по проблеме перехода к нэпу или в 1965 г. по вопросам источниковедения не привели к развертыванию дискуссий. Журнал «История СССР» после весьма полезной дискуссии о периодизации советской историографии также ослабил внимание к задаче проведения творческих обсуждений наиболее острых проблем. В последнее время исчезли материалы дискуссионного и теоретического характера и со страниц журнала «Новая и новейшая история».
И это в то время, когда в других научных журналах дискуссии приобретают все более и более важное значение. И поскольку потребность в дискуссиях по коренным проблемам развития исторической науки велика, наблюдается тенденция перенесения дискуссий по вопросам истории на страницы других, неисторических журналов. Так случилось, например, с проблемой азиатского способа производства и ранних классовых обществ - при участии сотрудников Института истории она обсуждалась на страницах журнала «Вопросы философии», «Народы Азии и Африки»14. То же самое приходится сказать и относительно обсуждения проблемы вариантов (или типов) общественно-экономических формаций - и здесь историки ушли к философам, не имея возможности выступить на страницах собственных журналов.
Основной трибуной творческих дискуссий стали в последние годы научные советы, на сессии которых и были вынесены наиболее важные и принципиальные вопросы. Однако и здесь есть моменты, которые тревожат. Во-первых, в последние годы сессии научных советов все чаще и чаще стали проводиться в связи с той или иной датой и приобретать тем самым в какой-то мере парадный характер. Во-вторых, обилие докладов и сообщений, выносимых на сессии, приводит и к тому, что действительно творческого обсуждения не получается. И на¬


409
конец, в-третьих, плохо, что в сборниках материалов сессий научных советов в последнее время публикуются только доклады и сообщения, а прения, столкновения мнений не освещаются.
Академик М. В. Нечкина в своей статье, опубликованной в журнале «Коммунист»15, правильно поставила вопрос об усилении внимания к монографическим исследованиям. Нет никакого сомнения в том, что последние должны служить прочной основой обобщающих коллективных трудов. Но в настоящий момент, когда в Институте закончена десятитомная «Всемирная история», когда наступает завершающая стадия работы над многотомной «Историей СССР», необходимо очень серьезно проанализировать их содержание и результаты с целью выявления нерешенных или недостаточно разработанных вопросов, требующих монографического исследования.
Говоря обо всем этом, следует со всей определенностью подчеркнуть, что обобщающие труды и в будущем должны занимать видное место в нашей работе и что сейчас нужно приложить максимум усилий для успешного завершения начатых коллективных изданий.
Разумное и более широкое использование международных связей в интересах всемерного развития нашей науки - важный вопрос. Речь идет об установлении прочных, деловых контактов с учеными социалистических стран и исследователями-марксистами капиталистических стран для совместного обсуждения конкретно-исторических и методологических проблем исторической науки, а также о кооперировании творческих усилий историков-марксистов различных стран при постановке конкретных исследований. Приходится с сожалением констатировать, что мы имеем далеко не полное представление о состоянии и развитии исторической мысли в братских социалистических странах. Одна из причин этого - неудовлетворительная постановка научной информации. Отсутствие специального научно-информационного журнала становится прямым тормозом развития нашей науки, и вопрос о создании такого журнала нужно решать безотлагательно. Однако и существующие исторические журналы нужно шире использовать для аннотирования, рецензирования и перепечатки наиболее интересных статей, выходящих за рубежом.
Историческая наука по мере своего развития - впрочем, как и любая другая - подвержена процессу все более глубоко идущей дифференциации. Приобретают определенную самостоятельность некоторые ее разделы и направления, возникает сравнительно узкая специализация по странам или по периодам. Это естественный и закономерный процесс. Но, строго говоря, это лишь одна сторона двуединого процесса и его можно признать закономерным лишь в том случае, если достаточно ярко представлена и другая сторона - интеграция научного знания. Отсюда вытекают такие задачи, как планирование и координация научной работы, постановка методологических проблем, подготовка обобщающих трудов и т. д.
Указанные процессы нашли определенное отражение и в организационных формах развития нашей исторической науки. Процесс дифференциации и отпочкования исторических институтов проходил в последние годы весьма интенсивно; были созданы Институт народов Азии, Институт Африки, Институт Латинской Америки. Это делает особенно настоятельным всемерное усиление внимания к интеграции исторических знаний. Роль интегрирующего центра (может быть, не всегда достаточно полно и эффективно) выполняет ныне Ин-


410
статут истории АН СССР. Поэтому при определении направлений дальнейшей работы Института особенно важно уделить большое внимание разработке методологических и историографических вопросов, узловых проблем всеобщей и отечественной истории, созданию обобщающих трудов.
* * *
Недавно состоявшийся XXIII съезд Коммунистической партии Советского Союза, подтвердив курс XX-XXII съездов КПСС, со всей остротой поставил вопрос о полном преодолении всех проявлений субъективизма, подчеркнул значение общественных наук в продвижении нашей страны к коммунизму. В Отчетном докладе ЦК партии выдвинуто требование «покончить с бытующим у части наших кадров представлением, будто общественные науки имеют лишь пропагандистское значение, призваны разъяснять и комментировать практику». В докладе указывается, что «развитие общественных наук и внедрение их рекомендаций в практику играют не менее важную роль, чем использование достижений естественных наук в сфере материального производства и развития духовной жизни народа».
Тем самым партия требует от общественных наук изучения действительности во всей полноте и конкретности, ибо эффективность рекомендаций находится в прямой зависимости от объективности и строгой научности предварительно проведенных исследований.
Нет сомнения, что историческая наука займет подобающее ей место в великой борьбе за торжество социализма и коммунизма.
Примечания
1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 316.
2 Правда. 30 янв. 1966.
3 Доклады и стенограмму дискуссии см. в сб.: История и социология. М., 1964.
I См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 290; см. также Т. 25. С. 222.
5 Там же. Т. 33. С. 110.
6 Там же. Т. 39. С. 139.
7 XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. Т. III. М., 1962. С. 316.
8 См.: Комсомольская правда. 20 июня, 5 авг. 1965; Известия. 29 окт. 1965.
9 См.: Известия. 14 апр. 1965.
10 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 205.
11 Там же. Т. 54. С. 446.
12 Правда. 12 февр. 1966.
13 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 418.
14 Статья уже была в наборе, когда вышел в свет второй номер журнала «Вопросы истории», где статьей О. М. Гарушянца открыта дискуссия по данной проблеме.
15 См.: Нечкина М. Монография: ее место в науке и в издательских планах // Коммунист. 1965. № 9; см. также: Коммунист. 1966. № 2. С. 128.


НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ НАУЧНОЙ СЕССИИ ПО ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ ДЕРЕВНИ
Годы, прошедшие между XX и XXII съездами Коммунистической партии, отмечены большим оживлением работы по исследованию истории советской деревни. Борьба против чуждого марксизму-ленинизму культа личности Сталина способствовала восстановлению во всей полноте учения о решающей роли народных масс в истории, поставила проблемы развития рабочего класса, крестьянства и интеллигенции, их жизни и созидательной деятельности в качестве важнейшей задачи историографии советского общества. Мероприятия ЦК КПСС по искоренению связанных с культом личности Сталина ошибок и по организации подъема сельского хозяйства позволили правильнее понять и оценить прошлое в развитии советской деревни и перспективы ее дальнейшего развития.
Восстановление ленинских норм в науке, творческое всенародное обсуждение основных вопросов теории и практики коммунистического строительства, оживление идеологической работы - все это подняло научный уровень изучения истории СССР эпохи социализма. Новый важный этап в исследовании проблем советского общества открылся после XXII съезда КПСС, принявшего грандиозную программу коммунистического строительства.
Глубокие перемены зримо проявились в разработке всех основных проблем истории советского общества, в том числе и в изучении истории аграрных отношений. За сравнительно короткий срок была создана значительная литература о социалистическом преобразовании и развитии советской деревни, поставлен ряд новых научных проблем. Назрела необходимость в широком обсуждении этих проблем, в проведении научной сессии специалистов.
Научная сессия по истории советского крестьянства и колхозного строительства в СССР состоялась 18-21 апреля 1961 г. в Москве. В ее работе приняли участие специалисты, работающие в научных учреждениях и вузах Москвы, столиц союзных и автономных республик, многих областных центров страны*.
В ходе работы сессии состоялся широкий обмен мнениями по таким важнейшим проблемам, как итоги и характер аграрных преобразований в первые годы Советской власти, сущность социально-экономических отношений в советской
На сессии был заслушано 27 докладов и сообщений. Из них 7 были подготовлены сотрудниками Института истории АН СССР, 6 - сотрудниками институтов экономики и этнографии АН СССР, Всесоюзного научно-исследовательского института экономики сельского хозяйства, Московского государственного университета и Главного архивного управления при Совете Министров СССР, 14 - сотрудниками научных учреждений и вузов союзных республик и различных областей РСФСР. В прениях выступили 65 человек (включая выступления с заключительным словом 16 докладчиков и председательствующего на сессии чл. -корр. АН СССР М. П. Кима).


412
доколхозной деревне, сплошная коллективизация и ликвидация кулачества как класса, развитие колхозного строя на новом этапе.
Насколько плодотворна была четырехдневная дискуссия, покажут будущие исследования. Однако уже сейчас могут быть сформулированы некоторые выводы, представляющие общий интерес.
* * *
Отличительной чертой развития советской исторической науки после XX съезда КПСС явилось более творческое и более полное освоение ленинского теоретического наследия. Борьба за преодоление культа личности, за ликвидацию его последствий способствовала более глубокому уяснению ленинской концепции развития революции в деревне. Среди историков в последние годы были широко обсуждены проблемы сущности и особенностей первых аграрных преобразований, проведенных Советской властью. Одним из первых результатов обсуждения этой проблемы был отказ от односторонней, упрощенческой схемы «Краткого курса истории ВКП(б)», игнорировавшей указания В. И. Ленина о сложном сочетании социалистических и буржуазно-демократических задач, решенных Октябрьской революцией в деревне, об основных этапах и характере осуществленных ею аграрных преобразований. Дискуссия по этой проблеме на апрельской научной сессии развернулась в связи с докладом Ю. А. Полякова (Москва) «Социально-экономические итоги аграрных преобразований Октябрьской революции (1917-1920 гг. )». Автор поставил перед собой задачу «выяснить изменения в соотношении классовых сил и в их расстановке в деревне к концу Гражданской войны, т. е. к тому времени, когда уже определились основные итоги революционных аграрных преобразований, когда деревня подошла к новому периоду социально-экономических сдвигов, происходивших уже на основе нэпа»*.
Анализируя статистические данные, относящиеся главным образом к Европейской России, Ю. А. Поляков показывает процесс осереднячивания крестьянства за счет сокращения и бедняцких, и кулацких слоев деревни как основной социальный итог аграрной революции. При этом он не ограничивается простым сопоставлением данных 1917 и 1919 гг. или 1917 и 1920 гг., а прослеживает динамику процесса осереднячивания на протяжении всего этого периода (хотя и не по всем группам крестьянского населения). Нельзя, однако, согласиться с решительным предпочтением Ю. А. Поляковым данных 1920 г. в сравнении с данными 1919 года. Правильно, конечно, что при подведении итогов аграрной революции данные 1919 г. «не отражают в полной мере происшедших изменений». Однако данные 1920 г. отражают уже не только результаты революционных преобразований, но и влияние военной разрухи. В частности, они значительно преуменьшают сокращение группы хозяйств безлошадных крестьян (в 1917 г. -
28, 7 %, в 1919 г. - 25, 1 %, в 1920 г. -27, 7 %)**.
Здесь и ниже доклады и сообщения цитируются по «Материалам для обсуждения», выступления в прениях - по стенограмме.
«Экономическое расслоение крестьянства в 1917 и 1919 гг. ». ЦСУ СССР. М., 1922. С. 18-19; «Групповые итоги сельскохозяйственной переписи 1920 г. ». ЦСУ СССР. М.,


413
Не учитывает Ю. А. Поляков воздействия этого фактора и на другие слои крестьянского населения.
Различной была социальная сущность возрастания удельного веса хозяйств с одной рабочей лошадью, за счет передачи скота многолошадных хозяйств безлошадным или за счет общего сокращения поголовья скота под влиянием войны. Увеличение количества хозяйств, не имевших рабочего скота, составляет существенное отличие 1919-1920 гг. от 1918-1919 годов. К сожалению, именно при анализе развития этой группы сельского населения Ю. А. Поляков опускает данные 1919 г. и сравнивает 1917 г. только с 1920 годом.
Наибольший интерес участников научной сессии привлек вопрос об этапах аграрной революции. Это узловой вопрос истории деревни в период социалистической революции. В его решении Ю. А. Поляков исходит из указаний В. И. Ленина о взаимосвязи и последовательности решения Великой Октябрьской социалистической революцией буржуазно-демократических и социалистических задач в деревне, о «переломе», наступившем в деревне летом - осенью 1918 г. и разграничивающем два этапа аграрных преобразований*.
Особое внимание автор уделил особенностям аграрных преобразований, совершенных Великой Октябрьской социалистической революцией. Как отмечает Ю. А. Поляков, впервые в истории аграрные преобразования осуществлялись под руководством пролетариата, являлись «составной частью общей социалистической революции, проходившей в стране». Именно руководящая роль рабочего класса обеспечила «завершение антикрепостнической революции в интересах трудящегося крестьянства, а затем осуществление социалистической революции в деревне, подорвавшей позиции капитала, включившей мелкобуржуазную деревню в систему советского народного хозяйства». В докладе отмечается возникновение социалистического уклада в сельском хозяйстве как «чрезвычайно важное завоевание социализма».
Проблеме соотношения буржуазно-демократических и социалистических задач, решенных революцией в деревне, посвятил свое выступление на сессии С. М. Дубровский (Москва). Он показал, что в деревне накануне Октябрьской революции очень ярко проявились обе социальные войны: и борьба всего крестьянства против помещиков, за ликвидацию феодально-крепостнических пережитков, и борьба деревенской бедноты против кулачества, за социалистическое переустройство общества. Однако поскольку до октября 1917 г. в деревне демократические задачи не были решены, постольку преобладала первая социальная война. Она нашла свое завершение на той стадии общедемократической борьбы, которую прошла Октябрьская социалистическая революция в деревне сразу же после 25 октября 1917 года.
Заслуживает внимания тезис С. М. Дубровского, что первая социальная война - война за ликвидацию феодально-помещичьего гнета - полностью исчерпала себя лишь в Гражданской войне. «Что касается второй социальной войны, то она была завершена с проведением сплошной коллективизации и ликвидацией
1926. С. 174-251. Данные за 1920 г. взяты только по сопоставимой территории, т. е. по тем же 24 губерниям, которые обследовались и в 1919 году.
* См.: Ленин В. И. Соч. Т. 28. С. 121-123, 155, 275-281, 316, 450-451; Т. 29. С. 168, 180, 187.


414
кулачества как класса». Этот тезис, как нам представляется, нуждается в дополнении, а именно в указании на то, что борьба пролетарских и полупролетарских слоев сельского населения против кулачества с лета - осени 1918 г. становится преобладающей, основной линией классовой борьбы в деревне, что Гражданская война для деревни явилась сложнейшим соединением и переплетением обеих социальных войн.
На необходимость различать два этапа аграрной революции и характеризовать их в соответствии с ленинскими оценками указывали в своих выступлениях А. К. Касьян (Омск) и Е. И. Медведев (Куйбышев).
В ходе дискуссии была подвергнута критике некоторая односторонность трактовки Ю. А. Поляковым отдельных проблем истории аграрной революции. Особенно это относится к освещению проблем первого этапа аграрной революции, задачи которого в его докладе оказались сведенными только к ликвидации помещичьего землевладения. С. М. Дубровский, указывавший на это, отмечал, что в ряде районов страны, особенно на Востоке и Юго-Востоке, помещичьего землевладения не было или почти не было. Однако отсюда нельзя сделать вывод о том, что в Сибири, в Заволжье, на Дону и на Кубани не было остатков феодализма, что там Октябрьская революция не решала общедемократических задач.
К сожалению, Ю. А. Поляков обошел вопрос о конкретном соотношении буржуазно-демократических и социалистических преобразований на различных этапах революции. В связи с этим представляется справедливым замечание Г. В. Шарапова, И. Б. Берхина, Ю. С. Борисова (Москва) и других о том, что автору следовало бы показать место колхозного и совхозного строительства в социальных преобразованиях, осуществленных Советской властью в деревне до и после организации комбедов.
Особого внимания заслуживает постановка в докладе Ю. А. Полякова вопроса о «третьем этапе аграрной революции» - с весны 1919 г. до весны 1921 года. Как говорится в докладе, этот этап «характеризуется дальнейшей нивелировкой крестьянства, дальнейшим ослаблением социально-экономических позиций кулачества в условиях военного коммунизма, началом известной стабилизации крестьянского землепользования». Автор считает, что 1919-1920 гг. «характерны большим своеобразием в государственной экономической политике... Однако в области социально-экономического положения крестьянства эта политика гораздо более тесно связана с политикой 1918 г., чем с последующими годами нэпа». Таким образом, Ю. А. Поляков рассматривает третий этап как органическое продолжение, развитие и завершение аграрной революции в первую очередь и главным образом там, где она успела пройти уже два этапа, а отнюдь не осуществление аграрных преобразований в районах, где они не могли быть произведены в 1917-1918 годах.
Как известно, определение двух этапов аграрной революции дал В. И. Ленин. Первый из них по своему социальному содержанию - это этап в основном буржуазно-демократических преобразований, осуществленных Советской властью «походя и мимоходом»; второй - этап развертывания уже собственно социалистических преобразований. С этой точки зрения, для третьего этапа нет места. Недаром в характеристике его у Ю. А. Полякова преобладает определение «дальнейший». Однако уравнительные переделы земли среди крестьянских хозяйств продолжались и после перехода к нэпу.


415
Дальнейшее осереднячивание крестьянства происходило не только в период военного коммунизма, но и в период нэпа. В этом смысле и тот, и другой периоды являются продолжением аграрной революции, хотя каждый из них имеет существенные, только ему присущие специфические черты. Нельзя полностью согласиться с Ю. А. Поляковым, что социальные сдвиги в деревне в 1919-1920 гг. «происходили в том же направлении, что и в 1918 г., продолжая и развивая определившуюся тогда тенденцию».
При анализе процесса в целом Ю. А. Поляков, как указывалось выше, опустил данные о количестве бедняцких хозяйств за 1919 год. Между тем именно динамика этой группы крестьянских хозяйств показывает, что развитие деревни в условиях военного коммунизма не было простым продолжением предшествующего периода. Если осереднячивание деревни в 1917-1918 гг. шло за счет сокращения и бедноты, и зажиточных слоев деревни, то в 1919-1920 гг. оно шло уже главным образом за счет сокращения зажиточных слоев при некотором росте бедняцких слоев, вызванном военной разрухой. Этот процесс настолько существенно отличает эпоху военного коммунизма от эпохи аграрной революции, что объединять их вместе не представляется возможным. Различие здесь не меньшее, чем, например, различие между этим процессом и процессом осеред- нячивания в годы нэпа, когда сокращались бедняцкие слои населения (как и в ходе аграрной революции) при некотором росте группы зажиточных крестьян*.
Переходя к вопросу о преемственности государственной политики в деревне за три указанных периода, следует отметить, что это была советская политика, и, конечно, на каждом из этих периодов развития она сохраняла определенные единые черты, особенно такие, как поддержка бедняцко-середняцких хозяйств, антикулацкая направленность, содействие социалистическим формам хозяйства. Однако конкретные формы и методы осуществления этой политики менялись в зависимости от конкретно-исторических условий. И с этой точки зрения утверждение, что политика военного коммунизма «гораздо более тесно связана с политикой 1918 г., чем с последующими годами нэпа», ничего не дает, поскольку политика нэпа - и это общеизвестно - еще более тесно связана с политикой 1918 г., чем политика военного коммунизма.
Пытаясь доказать аналогию в развитии всех социальных групп деревни за 1918— 1919 и 1919-1920 гг., докладчик опирается на примеры, которые не всегда убедительны. Неудачна, в частности, ссылка автора на Пермскую губернию, где за 1919-1920 гг. действительно очень заметно сократилось число бедняцких хозяйств. Однако известно, что эта губерния с лета 1918 г. стала прифронтовой, в декабре 1918 г. она была захвачена колчаковцами и освобождена только весной 1919 года. Ясно, что этот пример ничего не говорит в пользу выделения третьего этапа. Отдельные примеры не могут служить убедительным аргументом. Из 24 губерний, по которым имеются сопоставимые данные за 1917, 1919 и 1920 гг., в 19 удельный вес безлошадных хозяйств за 1917-1919 гг. уменьшился, а в 5 увеличился; за 1919-1920 гг. в 9 уменьшился, а в 15 увеличился (см.: Экономическое расслоение крестьянства в 1917 и 1919 гг. С. 18-19; Групповые итоги сельскохозяйственной переписи 1920 г. С. 174-251). Наконец, нужно учесть, что данные за 1917 и 1919 гг. сгруппированы в зависимости от наличия в хозяйстве лошади, а данные за 1920 г. - по такому признаку, как наличие рабочего скота в целом. При сопоставлении этих данных несколько приуменьшается рост низшей группы за 1919-1920 гг. и соответственно преувеличивается рост средних групп крестьянских хозяйств.


416
Ю. А. Поляков правильно подметил наступательный характер мероприятий Советского государства по отношению к кулачеству в 1919-1920 гг., свойственный и второму этапу аграрной революции. Однако этого наблюдения недостаточно, чтобы сделать общее заключение о характере государственной политики в деревне.
Для действительного выяснения развития советской аграрной политики необходим анализ основных законодательных актов по вопросу о земле. В период аграрной революции основные принципы этой политики были определены в декретах «О земле» от 26 октября 1917 г. и «О социализации земли» от 18 февраля 1918 г., в период военного коммунизма - в «Положении о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию» от 14 февраля 1919 г., в период нэпа - в «Законе о трудовом землепользовании» от 22 мая 1922 г. и «Земельном кодексе РСФСР», введенном в действие 30 октября 1922 года. Простое сопоставление этих документов показывает, что в них, как и в общей экономической политике Советского государства, переход к нэпу рассматривался как отмена политики военного коммунизма, продолжение и развитие политики, разработанной и осуществлявшейся партией в 1918 году.
Характерная для периода военного коммунизма попытка штурмом сокрушить капитализм и способом «самым сокращенным, быстрым, непосредственным перейти к социалистическим основам производства и распределения»* отчетливо проявилась (если говорить о деревне) не только в продразверстке, но и в земельной политике, основы которой были сформулированы в «Положении о социалистическом землеустройстве». Ни один другой законодательный документ Советского государства до перехода к политике коллективизации сельского хозяйства не ставил в качестве ближайшей, непосредственной и в то же время общей задачи в деревне «переход от единоличных форм землепользования к товарищеским», ни один из них не делал из признания преимуществ социалистических форм хозяйства вывода о том, что «на все виды единоличного землепользования следует смотреть как на проходящие и отживающие», и не закрывал возможности для их дальнейшего расширения**.
Если бы осуществление этого закона действительно привело к массовому переходу крестьян «от единоличных форм землепользования к товарищеским», то можно было бы говорить о полном завершении социалистического этапа революции в деревне. Однако крестьянство в массе своей не было еще готово к этому переходу. Потребовалось целое десятилетие, чтобы созрели необходимые условия для завершающего этапа социалистической революции в деревне. Переход к нэпу сопровождался частичным «отступлением» и в земельной политике. Законодательные акты о земле 1921-1922 гг. имеют много общего с соответствующими законами 1917-1918 годов. И те и другие, в отличие от «Положения о социалистическом землеустройстве», исходят из неизбежности сохранения на длительный период единоличного землепользования и, создавая определенные преимущества для социалистических форм хозяйства, подчеркивают в то же время свободу выбора форм землепользования, закрепляют уравнительный
* Ленин В. И. Соч. Т. 33. С. 69.
См.: Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР: 1917— 1954. М., 1954. С. 40, 41.


417
принцип распределения земли как все еще наиболее приемлемый для большей части трудящихся масс единоличного крестьянства, содержат ряд норм, допускающих и стимулирующих передачу новых земельных массивов в единоличное пользование*. Эта политика исходила из ленинского положения о том, что для перехода к социализму необходима «не штурмовая атака, а очень тяжелая, трудная и неприятная задача длительной осады... »**
Таким образом, и социально-экономическое положение крестьянства, и экономическая политика Советского государства в деревне в 1919-1920 гг. носят особые черты, резко отличающие этот период как от предыдущего, так и от последующего времени.
Разумеется, это не значит, что хронологические рамки первых аграрных преобразований Советской власти являлись для всех районов одними и теми же, поскольку в 1918 г. преобразования были осуществлены на практике лишь в Центральной России и в Поволжье. Во всех других районах страны аграрные преобразования были завершены после освобождения этих районов от сил контрреволюции (в 1919-1920 гг. ) и захватили не только период военного коммунизма, но и первые годы нэпа. В Сибири, например, как указывал А. К. Касьян в своем докладе на сессии, первые аграрные преобразования осуществлялись в 1919-1921 годах. Они сразу же особенно ярко выявили свою антикулацкую направленность. Здесь ввиду отсутствия помещичьего землевладения не было особого этапа ликвидации феодально-крепостнических пережитков. И буржуазно-демократические, и социалистические задачи решались одновременно. В то же время здесь не возникла необходимость в широкой организации комитетов бедноты.
Иное дело - Азербайджан. В выступлении А. Д. Рагимова (Баку) было показано, что аграрные преобразования, начавшиеся здесь в мае 1920 г. и отличавшиеся рядом особенностей, прошли тем не менее те же два этапа, что и в центральных районах России. Основным содержанием первого этапа (май - октябрь 1920 г. ) была конфискация земель ханов, беков, помещиков, монастырей, церквей и мечетей со всем живым и мертвым инвентарем. Конфискованные земли были переданы трудовому крестьянству на началах уравнительного пользования. На втором этапе (с октября 1920 г. до начала 1921 г. ) и здесь развернулся поход крестьянской бедноты против кулачества, и здесь были созданы комитеты бедноты, которые завершили ликвидацию помещичьего землевладения, нанесли удар по капиталистическим элементам и обеспечили перераспределение земли в интересах бедняцко-середняцких масс.
Даже эти два примера убедительно показывают, что осуществление аграрных преобразований в районах, где эти преобразования не были проведены в 1917-1918 гг., не составляет третьего этапа аграрной революции, который и логически, и исторически продолжал бы и завершал сделанное на первых двух. В границах этих районов аграрные преобразования начинались заново, решали те же задачи, подчас проходя те же два указанных В. И. Лениным этапа. Хронологические рамки аграрной революции для страны в целом расширяются не за
* См. там же. С. 11-12, 23-31, 140-144, 156-179.
** Ленин В. И. Соч. Т. 33. С. 70.


418
счет этапа «дальнейшего» развития процессов, совершившихся накануне, а за счет территории, на которой развертывалась эта революция.
Дискуссия показала необходимость всестороннего исследования социально- экономических и политических процессов в деревне в 1917-1920 гг., а также особенностей аграрных преобразований в районах, где они были осуществлены после изгнания белогвардейцев и иностранных оккупантов. Все более остро перед историками ставится задача изучения развития деревни в эпоху военного коммунизма. Ликвидация этого пробела является одним из условий правильного понимания и аграрной революции, и перехода к новой экономической политике, ее значения для развития деревни*.
* * *
Большое место в работе научной сессии заняло обсуждение характера социально-экономических отношений в советской деревне и их развития до коллективизации сельского хозяйства. Начавшаяся за последние годы работа по исследованию социально-экономического развития деревни очень скоро выявила ряд сложных и спорных вопросов. В числе их следует назвать прежде всего вопрос об оценке производственных отношений в доколхозной деревне, в особенности производственных отношений середняцкого хозяйства, его социального облика.
В исторической литературе ранее господствовала оценка производственных отношений крестьянства накануне коллективизации как отношений капиталистических. Такая оценка исходила от Сталина и была высказана со свойственной ему односторонностью и категоричностью**. Недостаточность этого определения стала очевидной очень скоро. В обобщающих трудах по политэкономии, философии и истории СССР оно стало уточняться и дополняться уже в 1954— 1957 гг.: наряду с наличием капиталистических производственных отношений стало отмечаться наличие мелкобуржуазных отношений, или отношений мелких товаропроизводителей.
На научной сессии вопрос о социальном облике различных групп сельского населения и характере их производственных отношений привлек значительное внимание. В докладах на сессии проблема социально-экономических отношений советского крестьянства в доколхозный период рассматривалась как в це¬
Мы не останавливаемся специально на обсуждении вопроса об оценке уравнительного землепользования. Вопрос этот можно считать решенным. В свое время была подвергнута справедливой критике необоснованная попытка представить систему уравнительного землепользования как систему, соответствовавшую требованиям большевистской аграрной программы и подготовившую условия для социалистического строительства в деревне. Краткая полемика на сессии показала правильность оценки уравнительного передела как революционного способа передачи конфискованных у помещиков земель единоличному крестьянству. Все также согласились с тем, что уравнительное землепользование изжило себя не в 1919 г., а только с возникновением массового колхозного движения в 1929 г., хотя, разумеется, наиболее передовые представители крестьянства - те. кто явился зачинателем колхозного строительства, - уже в годы революции отчетливо видели и сознательно критиковали коренные недостатки этой системы землепользования.
См.: Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952. С. 62.


419
лом, так и на материалах отдельных районов*. В докладе автора этих строк и в других выступлениях по этой проблеме социальный строй советской доколхозной деревни был охарактеризован как сложное сочетание различных по своему существу отношений - капиталистических и мелкобуржуазных, социалистических и переходных к социалистическим.
Принципиально важно и в то же время наиболее сложно выяснить степень распространения различных социальных отношений в деревне на разных этапах ее истории, выявить их удельный вес. Легко обнаруживаются социалистические производственные отношения, развивавшиеся в колхозах и совхозах. Ни у кого не вызывает сомнений также то, что производственные отношения между кулаками и занятыми в частном секторе батраками (сельский пролетариат) и бедняками (сельский полупролетариат) являются капиталистическими. Однако в капиталистические отношения втягивались в той или иной мере и отдельные слои середняков. При этом последние выступали не только в роли эксплуатируемых, но и в роли эксплуататоров, а весьма нередко в роли тех и других одновременно. Поэтому невозможно сферу капиталистических отношений ограничить лишь кулацкими (эксплуатирующими) и батрацко-бедняцкими (эксплуатируемыми) слоями. Необходим анализ конкретных отношений, складывавшихся и развивавшихся в деревне.
Из капиталистических отношений в области сельскохозяйственного производства того времени особенно отчетливо выражены отношения найма - сдачи внаем средств производства, земельная аренда и эксплуатация наемного труда. Анализ социального состава участников этих отношений показывает, что определяющую роль последние играли в хозяйственной деятельности полярных групп крестьянства - бедняцко-батрацкой и зажиточно-кулацкой. Основное ядро середняцких хозяйств вступало в подобные отношения реже. Тем не менее проходить мимо этих отношений середняцких слоев деревни нельзя. В них также находила свое выражение буржуазная сущность мелкого товарного хозяйства, как и в производстве продуктов на рынок. Ограниченность же этих отношений середняцкого хозяйства свидетельствует только о том, что перед нами мелкобуржуазное хозяйство.
Во время обсуждения указанной проблемы на сессии полемику вызвала сама по себе попытка определения сферы капиталистических отношений. В. Н. Яков- цевский (Москва) считает, что такая попытка ведет будто бы к «складыванию» нанимающих средства производства со сдающими их внаем, арендующих землю со сдающими ее в аренду, нанимающих рабочую силу и работающих по найму, т. е. бедняков с кулаками. Однако для подобных выводов нет никаких основа¬
* Данилов В. П. (Москва). О характере социально-экономических отношений советского крестьянства до коллективизации сельского хозяйства; Касьян А. К (Омск). Сибирская деревня в 1926-1929 гг.; Давыдов В. Н. (Сыктывкар). Социально-экономические отношения в Коми деревне накануне коллективизации; Дахшлейгер Г. Ф. (Алма-Ата). К характеристике социально-экономических отношений в казахском ауле (1921 — 1928 гг. ); Шерстобитов В. П. (Фрунзе). Социально-экономические отношения в ауле, кишлаке и деревне Киргизии до коллективизации сельского хозяйства; Аминова Р. X. (Ташкент). Аграрная политика Советской власти в Узбекистане (1917-1927 гг. ); Степи- чев И. С. (Иркутск). Некоторые вопросы истории классовой борьбы в период подготовки и начала сплошной коллективизации (по материалам Восточной Сибири).


420
ний. Как отмечали в своих выступлениях А. К. Касьян (Омск), Ю. С. Борисов и другие, анализируемые отношения являются двусторонними, и поэтому ограничить их сферу только одной эксплуатирующей стороной нельзя. В сферу буржуазных отношений втянут и кулак, и эксплуатируемый им бедняк, ибо это отношения эксплуатации человека человеком.
Возражения В. Н. Яковцевского имели бы основания, если бы выяснение масштабов распространенности буржуазных отношений вело к затушевыванию классового различия между бедняками и кулаками, к вычислению и использованию «средних» цифр, снимало вопрос об антагонистических, эксплуататорских отношениях в деревне. На деле же выяснение этого вопроса производится с целью определения удельного веса хозяйств, которые были непосредственно втянуты в отношения капиталистической эксплуатации человека человеком. Решение этой задачи тем более важно, что в осереднячившейся деревне значительная часть населения в такие отношения систематически не вступала.
Более существенное значение имела дискуссия о характере производственных отношений середняцких слоев деревни. В докладе, сделанном на сессии, отмечалась двойственность положения крестьянина-единоличника в условиях товарного производства: с одной стороны, это трудящийся, с другой - частный собственник, производящий продукты на рынок. При оценке классового облика крестьянина, его производственных отношений необходимо иметь в виду обе стороны, оба свойства его «души». Поскольку мелкое самостоятельное хозяйство непосредственного производителя ведется без эксплуатации наемного труда, постольку его производственные отношения нельзя отождествлять с производственными отношениями крупного капиталистического хозяйства. Однако на этом основании нельзя считать мелкотоварное хозяйство небуржуазным. Определяющую роль в данном случае играет, во-первых, то обстоятельство, что собственность на средства производства крестьянского хозяйства является одним из видов частной собственности, а во-вторых, подчинение такого хозяйства законам рынка. Отсюда можно сделать вывод, что производственные отношения мелких крестьянских хозяйств в условиях товарного производства относятся к системе буржуазных отношений и составляют одну из разновидностей последних. Точнее определить их можно было бы как мелкобуржуазные.
Ю. С. Борисов, поддерживая в целом основные положения доклада, в частности определение производственных отношений крестьянина-середняка как мелкобуржуазных, выступил, однако, против того, чтобы считать их разновидностью буржуазных отношений. Он утверждал, что мелкого товаропроизводителя нельзя относить к буржуазным классам, поскольку «частная собственность крестьянина-середняка на средства производства создана его личным трудом, в то время как собственность кулака на средства производства создана посредством эксплуатации чужого труда».
Разумеется, середняка нельзя отождествлять ни с кулаком, ни с рабочим, нельзя упускать ни одну из сторон, характеризующих его социальное положение. Однако среди многих признаков того или иного явления выделить определяющий - это не значит допустить односторонность, как утверждал Ю. С. Борисов. Сам Ю. С. Борисов не сделал попытки показать главную, определяющую черту в классовом облике крестьянина-середняка.
Известно, что В. И. Ленин, подчеркивая как главные, характеризующие социальный тип крестьянина черты - наличие частной собственности и произ¬


421
водство на рынок, в то же время отмечал, что крестьянин является трудящимся. В. И. Ленин относил «трудового земледельца» к буржуазным слоям*, но одновременно выдвигал и пропагандировал лозунг союза рабочего класса и крестьянства в революционном движении.
Великая Октябрьская социалистическая революция коренным образом изменила положение рабочего класса и трудового крестьянства. Однако крестьянство оставалось еще классом единоличников, мелких товаропроизводителей. Сущность частнособственнического мелкотоварного хозяйства коренным образом не изменилась: из буржуазного оно не превратилось в небуржуазное. Признание социальных отношений мелкого товаропроизводителя одной из разновидностей буржуазных отношений вовсе не означает ни отождествления их с капиталистическими, ни отрицания существенных изменений, которые внесла пролетарская революция в положение крестьянства.
На сессии было уделено большое внимание выяснению принципиального различия социального развития единоличного крестьянства в условиях советского строя и в условиях дореволюционного времени. Речь шла прежде всего о процессе осереднячивания деревни, о его масштабах и особенностях в стране в целом и в различных районах - в Сибири и Коми АССР, в Казахстане и Киргизии, в Азербайджане и Узбекистане. Как известно, отмечая основные социальные изменения в деревне после революции - осереднячивание крестьянства и особенно ослабление позиций кулачества, В. И. Ленин подчеркивал, что эти сдвиги наблюдались «в России больше, чем на Украине, в Сибири меньше»**. На сессии был поставлен вопрос о социально-экономических к политических причинах этих порайонных различий, указаны основные хронологические грани процесса осереднячивания в Сибири и в республиках Средней Азии. На большей части территории страны этот процесс прослеживается чрезвычайно отчетливо. Очевидно, могли быть и отступления от общей тенденции. В. П. Шерстобитов пишет, что «в южных и кочевых районах Северной Киргизии вплоть до конца 20-х годов шел процесс дифференциации в дехканской среде (в отличие от центра и оседлых районов Северной Киргизии, где происходило осереднячивание деревни)»***.
На наш взгляд, большое значение имеет выяснение источников осереднячивания деревни после аграрной революции, когда перераспределение имевшихся в сельском хозяйстве средств производства было завершено, когда восстановилось товарное производство и обращение, когда, следовательно, стихийное развитие мелкого частнособственнического хозяйства вело к социальному расслоению деревни. Источником процесса, противодействовавшего углублению классовой дифференциации крестьянства, как указывалось в докладах на сессии, было коренное изменение общественных условий в стране в результате установления диктатуры пролетариата. Анализ воздействия кооперации, кредита, снабжения орудиями производства, контрактации, налоговой политики, земельного
* См.: Ленин В. И. Соч. Т. 6. С. 235; Т. 15. С. 108; Т. 17. С. 76; Т. 18. С. 21-22; Т. 29. С. 156; Т. 32. С. 227 и др.
** Ленин В. И. Соч. Т. 32. С. 193.
Этот вывод сделан, однако, на весьма небольшом фактическом материале и нуждается в проверке.


422
и трудового права на хозяйственное развитие деревни конкретно показывает, как Советское государство воздействовало на процесс расслоения деревни, вытесняло кулачество, поддерживало середняка, содействовало подъему бедноты до середняцкого уровня, помогало трудящемуся крестьянину продержаться в своем мелком хозяйстве до тех пор, пока опыт не убедил его в необходимости перехода к социалистическим формам хозяйства.
В связи с этим на сессии обсуждался вопрос о системе перехода производственных отношений в деревне к социалистическим. Такими отношениями являлись отношения, складывавшиеся между бедняцко-середняцкими единоличными хозяйствами и социалистической промышленностью в области товарообмена (снабжение деревни средствами производства и промышленными товарами, кредитование, заготовки сельскохозяйственных продуктов через кооперацию и государственные организации). Наиболее отчетливо переходные отношения сложились в простейших производительных кооперативах - машинных, мелиоративных, посевных и т. п. товариществах. Переходные отношения заменяли на известный период буржуазные отношения, ограничивавшиеся и вытеснявшиеся благодаря всей политике Советского государства, и явились весьма существенной предпосылкой для торжества социалистических производственных отношений.
Особый интерес представляют доклады о социальной эволюции сельского населения в таких районах, как Казахстан и Киргизия, где преобладали феодально-патриархальные отношения, или Узбекистан, где эти отношения были очень значительны. Анализируя социально-экономические отношения внутри казахского аула накануне аграрных реформ, Г. Ф. Дахшлейгер (Алма- Ата) показал весьма своеобразное переплетение патриархально-феодальных и капиталистических отношений и форм эксплуатации у казахов. Однако на первых порах в кочевом и полукочевом ауле преобладали докапиталистические отношения, в сущности, отношения феодальные, но прикрытые и запутанные патриархально-родовыми пережитками. Прослеживая экономическое развитие казахского аула в 20-х годах, автор приходит к выводу, что его основной тенденцией было превращение натурального хозяйства в мелкотоварное.
Снижение удельного веса патриархального уклада и возрастание мелкотоварного отмечается и в докладе В. П. Шерстобитова (г. Фрунзе). К сожалению, в докладе не указывается, насколько далеко зашел процесс разложения докапиталистических форм. Вопрос о соотношении феодально-патриархальных элементов и элементов буржуазных в киргизском ауле автор не решает, что сказалось на обосновании его позиции в дискуссии о характере аграрной реформы 1927-1928 годов.
Ряд положений, выдвинутых В. П. Шерстобитовым, вызвал серьезные возражения участников сессии. Прежде всего это относится к характеристике земельного строя кочевого киргизского населения как свободного от феодальных институтов общинного землепользования на том основании, что помещичьего землевладения в таком виде, как в центральных районах России, в Средней Азии не было. На самом деле, как отмечалось выступавшими в прениях Ю. А. Николаевым (Душанбе), А. Ю. Ибрагимовой (Ташкент) и другими, земельный строй Средней Азии характеризовался наличием различных феодальных институтов, а их ликвидация была одной из основных задач советской аграрной политики. Интересен в этом отношении доклад Р. X. Аминовой (Ташкент), которая показа¬


423
ла, что даже в Узбекистане, где товарное производство было весьма развитым и где еще до революции быстро росли капиталистические отношения, «феодальные и полуфеодальные формы эксплуатации доминировали над капиталистическими», и Советское государство должно было в 1925 г. принять специальные меры в целях фактического осуществления национализации земли и ликвидации байского, т. е. по преимуществу феодального землевладения.
Отсутствие классических форм феодального землевладения отнюдь не говорит об отсутствии феодальных отношений у скотоводов-кочевников или о том, что в ходе аграрных преобразований у них не должны были решаться буржуазно-демократические задачи. Практическое пользование общинной землей находилось в прямом соответствии с количеством имевшегося у «общинника» скота. Скот же был в очень большой мере сконцентрирован у баев в качестве их собственности. И сам В. П. Шерстобитов в другой связи пишет об «огромных земельных владениях» киргизских манапов и баев, лишь маскируемых общинной формой землепользования.
Большие сомнения вызывает освещение В. П. Шерстобитовым вопроса о наемном труде. Создается впечатление, что буржуазное расслоение сельского населения в Киргизии было более глубоким, чем даже в центральных районах страны. Автор утверждает, что «в отличие от РСФСР, в Киргизии был распространен долгосрочный наем батраков; по найму и по стажу работы батраков Киргизия превосходила РСФСР; следовательно, батрацкие кадры в Киргизии были более постоянными, чем в центре... Работа по найму для подавляющего большинства батраков Киргизии и их семей являлась главным источником существования, в то время как в РСФСР для большей доли их - дополнительным источником дохода». Как явствует из дальнейшего изложения, в число батраков Киргизии оказались зачисленными чайрикеры: «... наиболее широкое распространение наемный труд получил в районах оседло-хлопководческого хозяйства Южной Киргизии (преимущественно в форме издольной аренды хозяйской земли, семян и инвентаря с приложением к земле труда чайрикера - издольщика)».
В центральных районах России арендатор-издольщик не зачислялся в число сроковых рабочих, т. е. батраков, и следовательно, сравниваемые В. П. Шерстобитовым явления несопоставимы по своему количественному выражению. Но главное все же заключается в другом: батрак в центральных районах страны - это капиталистически эксплуатируемый наемный работник, а чайрикер в Средней Азии - это крестьянин, эксплуатируемый полуфеодальными методами. Перед нами, таким образом, явления, различные по своей социальной сущности.
Выяснение социального облика основных групп населения в ауле, кишлаке и аиле - важное условие правильного решения вопроса о характере аграрных преобразований в Средней Азии и Казахстане, осуществленных во второй половине 20-х годов.
Большие споры развернулись на сессии вокруг проблемы о характере земельно-водных реформ 1925-1929 гг. на Советском Востоке. Здесь столкнулись с самого начала две точки зрения. В докладе В. П. Шерстобитова отстаивалась оценка аграрных реформ 20-х годов как последовательно социалистических, в докладах Г. Ф. Дахшлейгера и Р. X. Аминовой содержалась аргументация в пользу оценки их как буржуазно-демократических или революционно- демократических.
В. П. Шерстобитов исходит из рассмотренного выше положения об отсутствии феодального землевладения на территории, где проводились аграрные


424
реформы. «В Киргизии поэтому, - пишет он, - совершенно не стояла задача (после Октябрьской революции) ликвидации феодальных земельных институтов. Решая задачи аграрных преобразований в Киргизии, Советской власти не пришлось здесь в отличие от центра доводить до конца буржуазную революцию, все эти преобразования с самого начала имели сугубо социалистическую направленность и носили социалистический характер».
Прямым противоречием процитированному здесь является высказывание автора о «большей крепости и живучести патриархально-феодальных отношений» в послереволюционной Киргизии, о том, что «общинное землепользование в киргизской среде при огромном влиянии манапов и баев надежно маскировало их фактически огромные земельные владения», что в Киргизии сохранялось «в течение многих лет дореволюционное землепользование потому, что Советская власть в отношении ранее отсталых народов проявляла осторожность, дожидаясь развития внутренних процессов в самом дехканстве». Все это правильно, и все это убедительно опровергает тезис о том, что перед Киргизией буржуазно-демократические задачи «вовсе не стояли и стоять не могли».
Земельно-водная реформа в Северной Киргизии, осуществленная в 1921— 1922 гг., подчеркивает автор, - «мера сугубо социалистическая».
Однако, как говорится в докладе, «ее главной целью являлось уравнение фактического землепользования... русского и киргизского населения, ликвидация последствий насильственных земельных захватов царизма»; «реформа носила антиколонизаторский характер» и «затронула землепользование киргизского населения... лишь в части байских земель, обособившихся от общинных и использовавшихся под торгово-капиталистическое земледелие». Следовательно, добавим уже от себя, реформа не затронула байские земельные владения, маскировавшиеся общинным землепользованием. Больше того, основная часть конфискованных у русских колонизаторов земель была передана кочевому и полукочевому населению, значит, фактически использовалась также и манатами, и баями.
В. П. Шерстобитов считает, что наделение в результате внутриселенного землеустройства «всех без исключения русских хозяйств и особенно... кулацких» хозяйств землей, «исходя из трудовой нормы», «еще ярче подчеркивает социалистическую направленность» этой реформы. Почему? До сих пор в советской историографии подобное мероприятие (например, уравнительное перераспределение земель по «трудовой норме» весной 1918 г. ) оценивалось как буржуазно-демократическое. К этому остается добавить замечание докладчика, что «в оседлых киргизских районах внутриселенное землеустройство почти не проводилось (а следовательно, и «трудовая норма» не применялась по отношению к баям. - В. Д. ), не говоря уже о кочевых, где земельный строй был оставлен в неприкосновенности до самой коллективизации».
Реформа 1927-1928 гг. в Южной Киргизии, как отмечается в докладе, сопровождалась «необычайно ярким процессом осереднячивания дехканства». В результате сокращения землепользования «зажиточных групп» была подорвана «экономическая основа их политического влияния», резко ограничились «возможности капиталистической эксплуатации трудящихся». Заканчивая изложение вопроса, автор указывает, что «класс феодалов-скотоводов в Киргизии до конца ликвидирован не был, так как экспроприация коснулась только неболь-


425
шой части наиболее крупных манапов. Коллективизация развернулась при наличии остатков класса феодалов... »
Для решения вопроса о характере аграрных реформ 1925-1928 гг. важное значение, как показывает доклад Г. Ф. Дахшлейгера, имеет анализ основных партийных и советских документов, определивших задачи и методы осуществления этих реформ. Эти документы показывают, что уравнительный передел сенокосных и пахотных угодий и конфискация хозяйств крупных баев-полуфеодалов «имели своей целью уничтожение остатков патриархально-феодальных отношений в ауле, т. е. прежде всего имели антифеодальную направленность».
Фактический материал убедительно свидетельствует о том, что основным содержанием реформ было не обобществление, а перераспределение средств производства, повлекшее за собой осереднячивание аула, рост мелкотоварного производства. После реформ начинается более широкое распространение буржуазных отношений (аренда земли, наем - сдача живого и мертвого инвентаря, наемный труд), заменивших прикрытые и запутанные патриархально-родовыми традициями феодальные отношения.
Основной социальный итог аграрных преобразований 1926-1928 гг. в Казахстане, как показал Г. Ф. Дахшлейгер и выступивший в прениях А. Б. Турсунбаев (Алма-Ата), состоял в превращении значительных масс бедняцких и середняцких хозяйств, находившихся в зависимости от баев и эксплуатировавшихся в большинстве патриархально-феодальными методами, в хозяйства мелких товаропроизводителей. Отсюда и следует вывод о «буржуазно-демократическом или революционно-демократическом» характере названных преобразований.
По своим основным задачам и объективным последствиям социально- экономические реформы 1925-1928 гг. в казахском ауле при всем их своеобразии не вышли за рамки проведенного в 1918 г. в русской деревне уравнительного передела земли. Больше того, они еще не позволили полностью очистить казахский аул от феодально-патриархальных элементов и форм эксплуатации. Окончательно эта задача была решена уже в ходе социалистического преобразования сельского хозяйства.
К подобным же выводам приходит в своем докладе Р. X. Аминова и другие участники сессии, которые в своих выступлениях подчеркивали, что эти преобразования, поскольку они проводились в условиях начинавшейся социалистической реконструкции народного хозяйства, вышли за рамки решения чисто буржуазно-демократических задач, подготовив условия для социалистических преобразований. Однако их прямым результатом было установление не социалистических, а мелкобуржуазных форм производства, капиталистические элементы были затронуты ими лишь частично, основной удар они нанесли по патриархально-феодальному укладу.
Дискуссии по этой проблеме посвятил значительную часть своего заключительного слова на сессии председатель Научного совета чл. -корр. АН СССР М. П. Ким. Он подчеркнул прежде всего антифеодальную направленность аграрных реформ в Средней Азии и Казахстане. Их назначение состояло в том, чтобы «убрать с дороги феодальные аграрные отношения». Эти реформы должны были «разрешить нерешенные или решенные не до конца вопросы буржуазно-демократической революции ».
М. П. Ким также подчеркнул важность для оценки социальных преобразований их объективных результатов. «Важно не только то, что отрицается, но и


426
то, что утверждается», - говорил он. Он соглашается с тем, что в итоге аграрных реформ 20-х годов в Средней Азии и Казахстане «вместо ликвидированного феодального хозяйства приобретает массовое распространение мелкотоварное хозяйство». Однако, по мнению М. П. Кима, отсюда нельзя делать вывод о том, что и характер преобразований был буржуазно-демократическим, поскольку они осуществлялись в условиях диктатуры пролетариата «в ходе социалистических преобразований во всех областях жизни», поскольку «эти антифеодальные мероприятия непосредственно переплетались с уже чисто пролетарскими мероприятиями».
Аграрные реформы 1926-1928 гг. в Средней Азии и Казахстане, отмечал М. П. Ким, нельзя рассматривать «без политики Советов, без изгнания баев из кишлаков и аулов, без советизации аулов и кишлаков, без связи с наделением бедноты и батрачества землей, без создания кооперативов и колхозов, т. е. без связи с рядом задач, которые были в основном задачами социалистическими». Это мероприятие «исторически должно было быть проведено в период буржуазно-демократической революции», однако его проводило Советское государство в условиях осуществления социалистических преобразований, проводило его «по-советски, по-социалистически». Поэтому оно являлось «по своему характеру и назначению социалистическим».
Подводя итог изложенному, следует отметить значительное сближение взглядов обеих спорящих сторон. Выявилось единство в решении ряда важнейших вопросов, расхождение остается лишь в конечной оценке преобразований, которая делается из общих посылок. Суть ее сводится к тому, что считать определяющим: объективные итоги преобразований или метод их осуществления? Теперь, очевидно, задача состоит уже не в дискуссиях, поскольку точки зрения обеих сторон, сложившиеся на данном уровне научных знаний, как и их аргументация, выявлены полностью, а в создании конкретно-исторических трудов, которые послужили бы основой для решения проблемы в целом.
* * *
В ином направлении шло обсуждение на научной сессии основных проблем истории социалистического преобразования сельского хозяйства. На протяжении последних десяти-двенадцати лет эти проблемы занимали одно из центральных мест в историографии советского общества. Создана значительная литература по истории подготовки и проведения сплошной коллективизации сельского хозяйства. Поэтому проблемы сплошной коллективизации сельского хозяйства обсуждались на сессии прежде всего по линии подведения итогов проделанной ранее работы. Этому способствовала и постановка на сессии доклада М. Л. Богденко и И. Е. Зеленина (Москва) «Основные проблемы истории коллективизации сельского хозяйства в современной советской исторической литературе».
Обстоятельный обзор литературы в докладе и в выступлениях специалистов из союзных и автономных республик, из различных краев и областей нашей страны позволил составить представление о положении в этой отрасли историографии. Обсуждение показало, что в изучении социалистического преобразования сельского хозяйства наряду с известными достижениями еще немало слабоизученных или даже совсем не изученных вопросов. В исследованиях о


427
сельскохозяйственной кооперации не показываются органические изменения в положении крестьянина, подготавливавшие его переход на путь коллективизации. Слабо изучено развитие совхозов и колхозов с точки зрения их внутренней организации. По этим проблемам у нас еще нет крупных исследовательских работ, в которых раскрывалась бы проблема в целом. То же самое следует сказать об изучении развития материально-технической базы сельского хозяйства в годы сплошной коллективизации, хотя предшествующий (до 1929 г. ) и последующий (с 1933 по 1937 г. ) этапы исследованы довольно обстоятельно. Серьезным пробелом является слабая изученность процесса коллективизации крестьянских хозяйств в конце реорганизационного периода (после 1931 г. ). Совсем не изучается положение единоличников в период социалистического преобразования сельского хозяйства, даже в 1930-1931 гг., когда число их было еще очень велико. При весьма существенных достижениях в изучении перехода Коммунистической партии от политики ограничения и вытеснения кулачества к политике ликвидации его как класса конкретный ход классовой борьбы в деревне, ставшей на путь сплошной коллективизации и ликвидации сельской буржуазии, еще не изучен. Из поля зрения историков фактически выпала проблема сельских Советов как тема специального исследования.
В значительной мере по-новому был поставлен на сессии вопрос о разработке Коммунистической партией конкретной программы сроков и темпов проведения сплошной коллективизации. М. Л. Богденко и И. Е. Зеленин вполне обоснованно выступили против упрощенного освещения этого важного вопроса, поскольку историки обычно связывают разработку плана коллективизации только с постановлением ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г., «не учитывая дальнейшее уточнение и конкретизацию ориентировочно намеченных этим постановлением сроков и темпов коллективизации в решениях XVI съезда партии, декабрьского (1930 г. ) и июньского (1931 г. ) Пленумов ЦК и в постановлении ЦК от 2 августа 1931 г. ».
Сплошная коллективизация сельского хозяйства в СССР была первым в истории опытом социалистического преобразования деревни. Естественно, что в ходе ее были неизбежны уточнения, а в необходимых случаях и изменения ее конкретных сроков, форм и способов.
Нельзя полностью согласиться с М. Л. Богденко и И. Е. Зелениным в вопросе о причинах левацких перегибов на первом этапе сплошной коллективизации. Докладчики выступили против объяснения этих причин в монографии С. П. Трапезникова, который впервые в советской историографии отказался от взваливания на местных работников всей ответственности за допущенные тогда ошибки и перегибы.
В книге С. П. Трапезникова указывается, что «провозглашение новой классовой политики было для многих наших работников внезапным»; поскольку тогда не были проведены ни съезд, ни конференция, которые, подобно VIII или X съездам партии, собиравшимся в моменты крутых поворотов в политике, провозгласили бы новый политический курс и обеспечили бы максимальную мобилизованность партийных кадров*. М. Л. Богденко и И. Е. Зеленин ссылаются на
Трапезников С. П. Исторический опыт КПСС в социалистическом преобразовании сельского хозяйства. М., 1959. С. 175.


428
разработку плана коллективизации в Комиссии Политбюро ЦК, на провозглашение лозунга коллективизации и на разъяснение новой политики в выступлениях руководящих работников Коммунистической партии. Однако в данном случае речь идет не о субъективной готовности людей. Ни у кого не вызывает сомнения то обстоятельство, что лозунг сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса нашел подготовленную почву.
Объяснение, выдвинутое С. П. Трапезниковым, верно в том смысле, что в конце 1929 г. уже имелся достаточный материал, чтобы предупредить многие из тех нарушений и ошибок, которые почти повсеместно проявились в январе- марте 1930 г., не дать им достигнуть той степени, которая поставила колхозное строительство на грань дискредитации. Проведение съезда или конференции с широким обсуждением программы сплошной коллективизации имело бы в этом отношении чрезвычайно важное значение.
Обстоятельно была обсуждена на сессии периодизация истории социалистической реконструкции сельского хозяйства. Обобщая результаты ряда предшествующих дискуссий по этой проблеме, М. Л. Богденко и И. Е. Зеленин выделяют три основных периода социалистического переустройства в деревне:
1) непосредственная подготовка сплошной коллективизации (1927-1929 гг. );
2) сплошная коллективизация сельского хозяйства и ликвидация кулачества как класса (вторая половина 1929-1932 г. ); 3) завершение социалистической реконструкции сельского хозяйства (1933-1937 гг. ).
Эта схема обсуждалась уже и в прошлом. В целом на сессии она была поддержана всеми выступавшими по этой проблеме. Однако со стороны ряда участников (И. Ф. Ганжа, З. П. Шульга, А. Ф. Чмыга) были высказаны возражения в связи с тем, что в изложенной выше схеме не нашло места колхозное строительство в период с 1917 по 1927 год. Само по себе это замечание справедливо, хотя нельзя согласиться с требованием датировать историю социалистического преобразования сельского хозяйства только 1917-1937 годами. В выступлениях ряда участников сессии указывалось, что для страны в целом период перехода от капитализма к социализму датируется 1917-1937 гг., однако вполне естественным и правомерным является выделение реконструктивного периода (1926-1937 гг. ). Столь же правомерно выделение особого периода в истории социалистического преобразования сельского хозяйства (1927-1937 гг. ).
Наряду с подведением итогов изучения истории коллективизации сельского хозяйства на сессии были поставлены и обсуждены доклады по ряду слабо изученных проблем социалистического преобразования деревни*. За последние годы было уделено большое внимание изучению разработки В. И. Лениным основных положений кооперативного плана, послужившего генеральной программой социалистического преобразования сельского хозяйства. Сделанное в этой области существенно дополняется докладом И. Б. Берхина (Москва) об
Помимо рассматриваемых ниже докладов по отдельным проблемам, на сессии были заслушаны доклады начальника Главного архивного управления при Совете Министров СССР Г. А. Белова (Москва) «О состоянии публикации документальных материалов по истории коллективизации сельского хозяйства и перспективах этой работы на ближайшие годы», А. А. Барсова и В. С. Васюкова (Москва) «Зарубежная историография коллективизации сельского хозяйства и развития колхозного строя в СССР».


429
основных этапах формирования ленинского кооперативного плана. В докладе выделяются три этапа в процессе формирования этого плана. Первый из них относится к дооктябрьскому времени и характеризуется как период борьбы с оппортунистическими взглядами на кооперацию, борьбы за овладение рабочей кооперацией в качестве вспомогательного орудия в классовой борьбе пролетариата и т. п. Второй этап охватывает время с октября 1917 г. до конца Гражданской войны. Для него характерны, во-первых, начало колхозного строительства в деревне и, во-вторых, борьба за превращение старой, буржуазной кооперации в орудие социалистического строительства. Поскольку на практике оба эти процесса еще не были связаны, постольку «с самого начала социалистической революции строительство коллективных социалистических хозяйств в деревне рассматривалось вне связи с существовавшими простейшими формами кооперации, как прямой путь деревни к социализму». Третий этап охватывает первые годы нэпа. Отличительной чертой этого этапа, как указывается в докладе, является то, что «Ленин, Коммунистическая партия связывают воедино два русла кооперативного строительства в деревне».
Схема, предложенная в докладе И. Б. Берхина, вызвала ряд возражений на сессии как в определении хронологических рамок отдельных этапов формирования ленинского кооперативного плана, так и в характеристике их содержания. В. К. Медведев (Саратов) высказался против включения всей предреволюционной эпохи в число этапов разработки В. И. Лениным кооперативного плана. По его мнению, «произведения Ленина до октября 1917 г. были теоретической подготовкой основ кооперативного плана», однако только с момента победы пролетарской революции программные положения основоположников марксизма-ленинизма «приобрели значение практических указаний об организации социалистических форм в сельскохозяйственном производстве».
Серьезные возражения вызвала попытка И. Б. Берхина рассматривать 1917— 1920 гг. как единый этап в формировании ленинского кооперативного плана. В докладе оказались целиком стертыми различия в постановке В. И. Лениным вопроса о путях и формах социалистического строительства в первые месяцы Советской власти и в период военного коммунизма. В. М. Селунская (Москва) показала прямую связь постановки В. И. Лениным вопроса о кооперации с общей экономической политикой Коммунистической партии. Само положение кооперации, особенно сельскохозяйственной, в первой половине 1918 г., когда В. И. Ленин разрабатывал план приступа к социалистическому строительству, и в период военного коммунизма было принципиально различным. Выдвинутые В. И. Лениным в работе «Очередные задачи Советской власти» положения о роли кооперации в социалистическом преобразовании общества имеют самое широкое содержание и охватывают все формы кооперирования. Во всяком случае, они не дают оснований для утверждений о том, что до перехода к нэпу В. И. Ленин не видел связи между производственными и первичными формами кооперации.
Дискуссия со всей ясностью показала, что необходимо учитывать историческую обстановку, в которой выдвигались и разрабатывались основные положения ленинского кооперативного плана. Вместе с тем она показала, что особенную важность приобрела задача изучения дальнейшего развития кооперативного плана Коммунистической партией, что позволит лучше понять и правильнее оценить богатство ленинского теоретического наследия.


430
На сессии был заслушан доклад Ю. С. Борисова «Изменение социального облика крестьянства в результате коллективизации сельского хозяйства». Исходя из ленинского определения класса, докладчик указывает на коренные изменения в отношениях собственности и роли крестьянства в общественной организации труда, на перемены в способах получения материальных благ и в размерах той доли общественного богатства, которой располагает крестьянство. Интересна постановка задачи изучения отношений, складывающихся внутри колхоза (между членами сельскохозяйственной артели, между отдельными колхозниками и коллективом в целом), т. е. производственных отношений между людьми, относящимися к одному классу, в данном случае к колхозному крестьянству. К сожалению, в докладе не было сделано попытки ни теоретически, ни конкретно-исторически определить круг этих отношений, их характер и направление развития.
Одной из важнейших социальных проблем истории социалистического преобразования сельского хозяйства в СССР - ликвидации кулачества как класса и судьбе бывших кулаков - посвятил свое сообщение Л. П. Финаров (Красноярск). Опираясь на конкретный материал Красноярского края, автор опровергает измышления буржуазных фальсификаторов о физическом истреблении кулаков и их семей, показывает, что Коммунистическая партия и Советское правительство сумели перевоспитать значительную часть бывших кулаков, превратить их в тружеников нашего общества, вовлечь в социалистическое строительство.
В докладе Ю. А. Мошкова «Зерновая проблема в годы коллективизации сельского хозяйства» был обстоятельно освещен ход хлебных заготовок как средства удовлетворения растущих потребностей страны. Автор показал не только динамику абсолютных размеров государственных заготовок хлеба с 1929 по 1934 г., но и социальные изменения в источниках поступления хлеба (соотношение единоличного и колхозного секторов), а также развитие форм государственных заготовок в период сплошной коллективизации сельского хозяйства. Однако, как правильно отметил М. А. Вылцан (Москва), анализируя вопрос о решении зерновой проблемы, нельзя ограничиваться выяснением движения заготовок хлеба; необходимо прежде всего исследовать развитие производства зерна. Слишком фактографично изложен в докладе вопрос о переходе от контрактационной системы заготовок к обязательным поставкам, имевшим силу налога. Это мероприятие повлекло за собой крупнейшие экономические и социальные последствия, надолго предопределило направление и формы экономических взаимоотношений города и деревни. К сожалению, историки и экономисты до сих пор должным образом не занимались исследованием этого важного вопроса.
Одной из наиболее важных и сложных является проблема социалистического преобразования сельского хозяйства в ранее отсталых районах страны - бывших колониальных окраинах царской России. Данной проблеме были посвящены доклады о коллективизации сельского хозяйства в Азербайджане, Таджикистане, Туркмении и Удмуртии*. В этих докладах, как и в выступлениях ряда участников сессии, было показано, что основные этапы процесса социалистического
Мамедов Э. И. (Баку). О некоторых особенностях коллективизации сельского хозяйства Азербайджана; Дриккер X. Н. (Душанбе). Особенности коллективизации сельского хозяйства в Таджикистане; Куприкова Е. Н. (Ашхабад). О некоторых особенностях


431
преобразования сельского хозяйства, будучи едиными по своему содержанию, не совпадали во времени, имели существенные различия в формах и методах осуществления. В экономически отсталых районах страны, особенно в районах кочевого животноводства, сплошная коллективизация сельского хозяйства развернулась позднее, чем в центральных районах; она прошла ряд дополнительных ступеней и потребовала более широкого применения переходных, простейших форм производственного объединения. В ряде республик Средней Азии подготовительный этап коллективизации был наиболее продолжительным. Да и самый процесс сплошной коллективизации сельского хозяйства и ликвидации эксплуататорских классов потребовал здесь значительно больше времени. В Таджикистане, как это показала в своем докладе X. Н. Дриккер (Душанбе), эти задачи были в основном решены «не к концу первой пятилетки, как в большинстве районов СССР и по стране в целом, а только к концу второй пятилетки». Причем переход от тозов к сельскохозяйственной артели здесь завершился лишь в первые годы третьей пятилетки. В кочевых районах Туркмении переход к оседлости и коллективизация развернулись по-настоящему с 1932 года. Лишь с 1935 г. здесь начался постепенный перевод тозов на устав сельскохозяйственной артели.
Доклады А. А. Тронина, X. Н. Дриккер, выступление А. П. Текуева обратили внимание конкретностью анализа особенностей и, главное, дополнительных трудностей осуществления коллективизации, порожденных сохранением феодальных и родоплеменных институтов и культурно-бытовой отсталостью населения.
В связи с докладом А. А. Тронина был поставлен вопрос: применимо ли положение о переходе к социализму, минуя стадию капитализма, к истории социалистического строительства в автономных республиках Поволжья? М. В. Агеев (Мордовский государственный университет) утверждал, что «тезис о некапиталистическом развитии к Удмуртии неприменим», что в республиках Поволжья «победили капиталистические производственные отношения... патриархально-родовые пережитки не играли и не могли играть той роли, которую мы имели в республиках Средней Азии и Казахстане». Думается, однако, что нельзя брать за одну скобку все республики Поволжья, что этот вопрос должен решаться в каждом отдельном случае в зависимости от конкретно-исторической действительности.
Для правильного понимания социалистического преобразования сельского хозяйства в национальных республиках большое значение имеет решение проблемы общего и особенного на разных этапах этого процесса. Как это было показано в докладах и выступлениях на сессии, специфика сельских условий, многообразие форм и методов были наиболее ощутимы в период подготовки массового колхозного движения и в начале сплошной коллективизации. В дальнейшем, вместе с успехами социалистического преобразования, национальные особенности все более сглаживались.
Наиболее четко эта проблема была поставлена в докладе Э. И. Мамедова. «Особенности коллективизации сельского хозяйства Азербайджана... были характерны, - пишет Э. И. Мамедов, - не для всего процесса колхозного строитель-
коллективизации сельского хозяйства в Туркменистане; Тронин Л. Л. (Ижевск). Особенности социальной и технической реконструкции удмуртской деревни.


432
ства... По мере того, как усиливалась материально-техническая база сельского хозяйства, возрастал культурный уровень деревни, указанные факторы (слабое развитие производительных сил, культурная отсталость, недостаток национальных кадров, патриархально-родовые традиции и т. п. - В. Д. ) постепенно утрачивали свое значение. К моменту завершения сплошной коллективизации сельского хозяйства эти особенности уже не характеризовали лицо азербайджанской деревни... Сельское хозяйство Азербайджана стало развиваться в одинаковых условиях, в общей системе сельского хозяйства всей страны». Такая трактовка вопроса об общих закономерностях и особенностях в исследованиях по истории коллективизации сельского хозяйства является правильной и более полной.
Доклады Н. Г. Каротамма и С. Я. Афтенюка были посвящены коллективизации сельского хозяйства в Эстонии и Правобережной Молдавии*, где она была проведена в конце 40-х - начале 50-х годов. Анализ процесса социалистического преобразования сельского хозяйства привел Н. Г. Каротамма к выводу о наличии в Эстонии факторов, содействовавших более скорому переходу крестьян на путь колхозов и вместе с тем создававших дополнительные препятствия на этом пути. К числу условий, облегчавших проведение коллективизации сельского хозяйства, Н. Г. Каротамм относит прежде всего то обстоятельство, что Эстония вошла в Союз ССР, где колхозный строй уже победил и окончательно утвердился. Поэтому здесь подготовка и проведение коллективизации сельского хозяйства осуществлялись на базе богатейшего опыта колхозного движения старых советских республик. Кроме того, колхозное строительство в Эстонской ССР базировалось на индустриальной мощи всего Союза, обеспечившей быстрые темпы технического перевооружения сельского хозяйства.
С другой стороны, в результате многолетней антиколхозной клеветы и агитации эстонской буржуазии «предубеждение значительных слоев трудового крестьянства против колхозов в Эстонии, пожалуй, было сильнее, чем в других советских республиках». У эстонских крестьян были сильнее традиции привязанности к своему клочку земли, глубже укоренилось чувство частной собственности. Ряд дополнительных трудностей создавало почти исключительное господство хуторской системы землепользования. «В этом переплетении противоречивых факторов, однако, обстоятельства, облегчавшие коллективизацию сельского хозяйства Эстонской ССР, преобладали над теми обстоятельствами, которые создавали дополнительные трудности для коллективизации в республике. Это подтверждается более сокращенным сроком подготовки коллективизации в Эстонской ССР по сравнению со старыми советскими республиками».
Оригинально решается проблема в докладе С. Я. Афтенюка. По всем основным вопросам истории коллективизации сельского хозяйства он проводит прямое сопоставление конкретного материала по Левобережной и Правобережной Молдавии. Все основные условия социалистического преобразования сельского хозяйства были значительно более благоприятными в 1948-1952 гг., чем в 1929-1932 годах, поэтому на подготовку и проведение коллективизации в Правобережной Молдавии «потребовалось не 15, как в Левобережной части республики, а лишь 6 лет».
Каротамм Н. Г. (Москва). Коллективизация сельского хозяйства в Эстонской ССР; Афтенюк С. Я. (Кишинев). Характерные черты коллективизации сельского хозяйства Правобережья Молдавии.


433
По мнению С. Я. Афтенюка, за этот же период была в основном завершена и техническая реконструкция сельского хозяйства в Правобережной Молдавии. Если «в конце 20-х - начале 30-х годов темпы технической реконструкции в деревне в период массового колхозного движения отставали от темпов коллективизации» и «колхозы в первые годы должны были большую часть сельскохозяйственных работ проводить старыми орудиями труда», то «в Правобережье Молдавии и других молодых советских республиках и областях... колхозы создавались на базе новой, современной техники, и уже при завершении сплошной коллективизации в Молдавской ССР механизация основных сельскохозяйственных работ в колхозах составляла 66-92 %». Выступивший по этому докладу А. П. Ефременко (Вильнюс) возражал против распространения этого вывода на республики Прибалтики, в частности на Литву, где «социальная революция... опережала техническую реконструкцию, хотя большого разрыва между этими процессами уже не было».
Вопрос о соотношении социальной и технической реконструкции в ходе коллективизации сельского хозяйства в СССР в свое время вызвал немало споров. Для его разрешения применительно к истории коллективизации сельского хозяйства в Прибалтике, Западной Белоруссии, Западной Украине и Правобережной Молдавии необходимы исследования, которые бы всесторонне осветили этот процесс.
* * *
Решениями сентябрьского Пленума ЦК КПСС 1953 г. было положено начало новому этапу в развитии сельского хозяйства нашей страны, в истории советской деревни. Значительность происходящих перемен, их прямая связь с движением советского народа к коммунизму привлекли внимание многих исследователей. Разумеется, пока можно говорить лишь о первых шагах в изучении проблем нового этапа в истории советской деревни. На сессии в докладе Ю. В. Арутюняна (Москва) и в выступлении П. И. Климова (Москва) отмечалось, что работы, посвященные указанному этапу, в большинстве своем представляют обзор мероприятий партии и правительства, в большей или меньшей степени проиллюстрированный фактическим материалом. Имеются известные положительные результаты в освещении развития отдельных отраслей сельского хозяйства, борьбы за подъем производства продуктов земледелия и животноводства. Однако вопросы, связанные с жизнью и деятельностью колхозного крестьянства как класса советского общества, социально-экономические сдвиги в деревне еще не привлекли должного внимания историков. Не случайно поэтому, что на апрельской сессии как в докладах, так и в выступлениях участников прений на передний план была выдвинута одна из основных проблем развернутого строительства коммунизма: сближение крестьянства с рабочим классом, колхозной деревни - с социалистическим городом.
Сессия сыграла, на наш взгляд, положительную роль в определении основной проблематики истории нового этапа в развитии сельского хозяйства СССР. Решению этой задачи в особенности содействовали доклады советских экономистов В. Г. Венжера и Г. Г. Котова*, посвященные экономическим основам
Венжер В. Г. (Москва). Исторические закономерности развития колхозного строя при социализме и в период развернутого строительства коммунистического общества; Котов Г. Г. (Москва). О сближении колхозов и совхозов и о едином типе сельскохозяйственного предприятия.


434
стирания классовых различий между трудящимися города и деревни. По своему содержанию эти доклады представляют интересные попытки показать пути и формы дальнейшего сближения государственной и колхозно-кооперативной форм социалистической собственности. В докладах достаточно четко обрисованы проблемы, нуждающиеся в первоочередном исследовании на материале прошлого и настоящего.
Конкретно-историческим проблемам нового этапа в развитии сельского хозяйства СССР были посвящены доклады Ю. В. Арутюняна, А. Б. Турсунбаева, Ф. И. Колодина, Л. Н. Чижиковой*. Доклад Ю. В. Арутюняна привлек внимание прежде всего раскрытием своеобразия нового этапа в развитии сельского хозяйства, его качественного отличия от предыдущего времени. Автор исследовал большой статистический материал, в значительной мере им самим обработанный, и сумел показать глубокие сдвиги в развитии колхозов, подъем их производства и ускорение процесса социального сближения рабочего класса и крестьянства.
В докладе А. Б. Турсунбаева освещался героический подвиг советского народа, освоившего за небывало короткий срок миллионы гектаров новых земель, сделана попытка оценить значение этого подвига в борьбе за коммунизм. Особенности развития колхозов Казахстана после реорганизации МТС рассматривались в докладе Ф. И. Колодина. Значительный интерес представляет попытка Л. Н. Чижиковой конкретно показать на материалах кубанской этнографической экспедиции сближение колхозного крестьянства с рабочим классом в культурном и бытовом отношении, рост элементов городской культуры и городского быта в деревне.
В нашу задачу не входит изложение докладов. Мы ограничимся лишь указанием на ряд проблем истории колхозного крестьянства, разработка которых имеет существенно важное значение для понимания путей постепенного слияния рабочего класса и крестьянства в единый коллектив тружеников коммунистического общества**.
Анализируя основные экономические черты колхозного строя, В. Г. Венжер подчеркивает, что в результате победы социализма крестьянство «по всем коренным признакам сближается с рабочим классом», что основное различие между ними в настоящее время сводится к различию «в степени обобществления средств производства и труда», что повышение уровня обобществления средств производства и труда в колхозах является одним из основных путей подъема колхозной собственности до уровня общенародной. Совершенно очевидно, что степень сближения рабочего класса и крестьянства нарастала в ходе развития социализма, поднимался уровень обобществления средств производства в колхозах, возрастал объем колхозно-кооперативной собственности. В этом направлении воздействовали и рост неделимых фондов, и укрупнение колхозов, и пе-
* Арутюнян Ю. В. (Москва). Новый этап развития сельского хозяйства СССР и его место в истории советского общества; Турсунбаев А. Б. Освоение целинных и залежных земель и его значение для коммунистического строительства в СССР; Колодин Ф. И. (Алма-Ата). Реорганизация МТС и дальнейшее укрепление колхозного строя (на материалах Казахстана); Чижикова Л. Н. (Москва). Социалистические преобразования в быту и культуре колхозного крестьянства Кубани.
См.: Программа Коммунистической партии Советского Союза. М., 1961. С. 117.


435
редача им основных средств производства в результате реорганизации системы МТС, и возникновение межколхозных объединений, и увеличение роли общественного производства как источника средств существования колхозников. Выяснение этих процессов, их закономерностей, их социальных последствий предполагает глубокое исследование внутреннего развития колхозов.
Как указывается в новой Программе КПСС, колхозный строй имеет огромные возможности дальнейшего развития, сельскохозяйственная артель может и должна с успехом выполнить роль «школы коммунизма» для крестьянства. В связи с этим значительный интерес представляет постановка в докладе вопроса «о присущих колхозному строю возможностях саморазвития», основанная на анализе роста собственных энергетических мощностей колхозов, их главных производственных фондов, капитальных вложений и валовой продукции. Как подчеркивается в докладе, внутренние источники роста колхозного производства находятся в прямой зависимости от объективных условий их развития, прежде всего от условий реализации продукции.
Плодотворность такой постановки проблемы развития колхозного производства была подтверждена докладом Ю. В. Арутюняна, в котором показано, что изменение объективных условий развития колхозов положило начало новому этапу в развитии сельского хозяйства. Изучение действия этих факторов в их взаимозависимости на всем протяжении развития колхозного строя - задача большого теоретического и практического значения.
Весьма перспективно изучение проблемы возникновения значительных групп сельского населения, меняющих свой социальный облик. На сессии этой проблеме было уделено значительное место.
В докладе В. Г. Венжера указывалось, что с победой социализма «создаются условия свободного (по выбору или благодаря организованному набору) перехода из одного класса в другой по роду деятельности, а не вследствие социальной дифференциации». В связи с вопросом о частичном преобразовании колхозов в совхозы автор пишет, что «социалистический характер этих двух типов сельскохозяйственных предприятий выражается, между прочим, в том, что нет и не может быть никаких социальных препятствий как в переходе отдельных колхозов на положение совхозов, так и в переходе отдельных совхозов на положение колхозов. В практике социалистического строительства имели место случаи обоих видов указанных переходов». В отличие от условий антагонистического общества при социализме такие переходы безболезненны. Колхозник, например, превращаясь в рабочего совхоза, «продолжает свою производственную деятельность принципиально в тех же условиях крупного производства и коллективного труда, что и до преобразования».
На сессии говорилось, например, о вступлении в колхозы свыше двух миллионов механизаторов и сотен тысяч специалистов сельского хозяйства и о происшедшем в связи с этим сближении колхозного крестьянства и совхозных рабочих по профессиональному составу.
Были поставлены и некоторые другие проблемы, в разработку которых историки-аграрники могут внести значительный вклад. Мы имеем в виду прежде всего проблему индустриализации сельского хозяйства, как пути гармонического соединения промышленности и сельского хозяйства, и проблему развития колхозной демократии, которой предстоит в недалеком будущем выработать наиболее эффективные формы коммунистического самоуправления в деревне.


436
Большой научный интерес представляет проблема создания единой формы сельскохозяйственного предприятия, особенно обстоятельно рассмотренная в докладе Г. Г. Котова. В этом докладе прослеживается процесс сближения колхозов и совхозов, в котором автор с полным основанием видит один из факторов сближения двух форм социалистической собственности. Анализируя статистические показатели, характеризующие колхозы и совхозы в производственном отношении, докладчик указывает, что по размерам производства, по его специализации, по уровню механизации и особенно энергообеспеченности, наконец, по производительности труда за последние два десятилетия различия между ними существенно сгладились, причем этот процесс в дальнейшем будет развиваться еще интенсивнее. Наиболее значительны в настоящее время, как отмечается в докладе, различия между колхозами и совхозами в отношениях распределения, в формах их связи с обществом, государством, в управлении предприятием. Однако и здесь выявилась уже реальная тенденция к сближению.
В докладе, таким образом, поставлен вопрос о необходимости сравнительного изучения развития колхозов и совхозов, особенно в условиях победившего социализма и постепенного перехода к коммунизму. У нас же до сих пор исследовательская работа идет главным образом по линии узкоспециализированного изучения: либо колхозы, либо совхозы. Если же исследователь рассматривает развитие тех и других, то, как правило, ограничивается рассказом о помощи колхозам со стороны совхозов. Рассмотрение развития колхозов и совхозов в сравнительном аспекте может привести к интересным научным результатам.
На сессии не развернулось широкой дискуссии по проблемам нового этапа в истории советской деревни. В этом состоит основной недостаток ее работы. Выступавшие в прениях скорее дополняли доклады, чем обсуждали их содержание. Состояние историографии по проблемам нового этапа развития сельского хозяйства не дало еще материала для дискуссии. Вместе с тем постановка на сессии докладов по важнейшим теоретическим и конкретно-историческим проблемам развития деревни на новом этапе, их творческий, исследовательский характер, привлечение нового фактического материала, несомненно, будут содействовать подъему научно-теоретического уровня и этой отрасли историографии.
Говоря о результатах апрельской (1961 г. ) сессии Научного совета по проблеме «История социалистического и коммунистического строительства в СССР» в целом, следует отметить, что состоявшийся на ней широкий обмен мнениями специалистов-аграрников позволит лучше координировать исследовательскую работу в этой отрасли советской историографии, более отчетливо определить ее основные направления. Разумеется, апрельская сессия - лишь этап в творческом обсуждении истории советской деревни. Дискуссия, которая велась ее участниками, будет продолжена. Основные проблемы, вызвавшие споры участников сессии, нуждаются в дальнейшем обсуждении. Продолжению этой полезной дискуссии могли бы содействовать наши исторические журналы.
В центре внимания сессии были основные проблемы социально- экономической истории советской деревни, начиная с аграрной революции и кончая новым этапом в развитии сельского хозяйства нашей страны. Эта сессия свидетельствует о том, что преодоление чуждого марксизму-ленинизму культа личности, борьба партии за выкорчевывание пагубных его последствий возродили среди историков советского общества действительно глубокий интерес к социально-экономической проблематике. Это означает, что один из самых су¬


437
щественных недостатков в их работе стал после XX съезда КПСС успешно преодолеваться. Историки советского общества на практике переходят от общих рассуждений о роли народных масс в истории к глубокому изучению этой роли, прежде всего к изучению истории основных общественных классов.
Научная сессия по истории советского крестьянства и колхозного строительства в СССР благодаря отмеченной здесь особенности ее работы может служить одним из показателей благотворного влияния XX съезда КПСС на развитие советской исторической науки в целом. Вместе с тем сессия свидетельствует о том, что за истекшее шестилетие выросли кадры историков-аграрников, способные решать новые ответственные задачи, поставленные перед общественными науками XXII партийным съездом, новой Программой нашей партии.
В эпоху развернутого строительства коммунизма проблема социально- экономического развития деревни приобретает особый интерес. В нашей стране происходит невиданный в истории процесс сближения классов и классовых прослоек, процесс полного стирания социальных различий между рабочим классом, колхозным крестьянством и интеллигенцией. Как указывается в Отчетном докладе Н. С. Хрущева на XXII съезде КПСС, «различия между рабочим классом и крестьянством в решающем, главном преодолены; процесс окончательного стирания классовых граней будет протекать теперь все быстрее и быстрее»*.
Основные задачи дальнейшего изучения истории советской деревни определены в решениях XXII съезда КПСС. Исследуя возникновение и развитие колхозного строя, историки должны всесторонне раскрыть борьбу Коммунистической партии, трудящихся масс деревни за подъем социалистического сельского хозяйства, за создание изобилия продуктов в стране, проследить процесс стирания основных различий между рабочим классом и крестьянством, содействовать пониманию путей перехода к коммунизму.
* Хрущев Н. С. Отчет Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза XXII съезду партии. М., 1961. С. 101.


КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ КРЕСТЬЯНСКИХ ХОЗЯЙСТВ
В ОЦЕНКЕ СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
В нашем общественном сознании слово «коллективизация» всегда вызывало глубоко противоречивую реакцию. На протяжении десятилетий мы с убежденностью повторяли, что это была великая революция - вторая после Октябрьской революции, революция не только в социально-экономическом строе, но и во всем укладе сельской жизни, что она означала непосредственный переход к социализму для основной массы населения страны - для крестьянства, что она закрыла последние источники и каналы буржуазного расслоения и капиталистической эксплуатации в деревне, что, наконец, она позволила мобилизовать материальные и человеческие ресурсы для создания индустрии, для укрепления оборонной мощи, для социального и культурного прогресса всего общества. Подтверждение всему этому мы видели и в том, что колхозы и колхозники выдержали тяжелейшие испытания войны и внесли неизмеримый вклад в дело Великой Победы, и в том, что колхозное производство было и остается одной из основ экономики и всего общественного строя нашей страны. Не возникало даже мысли о том, что вклад деревни в общественное развитие мог быть намного значительнее и не стоить ей так дорого. На счет коллективизации относилось и то, что было получено благодаря ей, и то, что было достигнуто несмотря на нее.
В основе изложенного здесь понимания коллективизации сельского хозяйства лежала сталинская интерпретация развития советской деревни, прежде всего того производственного и социального переворота, который совершился между 1927 и 1937 годами. Коллективизация представлялась классическим «образцом» социалистического преобразования, осуществленного в соответствии с принципами марксизма-ленинизма и обеспечившего неуклонный рост сельского хозяйства. Сущность этого преобразования видели в приведении производственных отношений крестьянства «в соответствие» с характером производительных сил - с новой материально-технической базой в сельском хозяйстве. Утверждалось также, что это была антикулацкая революция, проходившая в ожесточенной классовой борьбе и уничтожившая последний и самый многочисленный класс эксплуататоров в нашей стране. Ошибки и «перегибы», допущенные местными работниками на первом этапе сплошной коллективизации, были быстро исправлены. Трудности последующего времени объяснялись преимущественно враждебными действиями «разбитого, но не добитого» кулачества, проникавшего «тихой сапой» в колхозы, а также вредителей и врагов народа. Итоговая оценка сплошной коллективизации отлилась в формулу: «Революция сверху при поддержке снизу». По преданию (не подтвержденному документально, но очень похожему на правду), в этой формуле соединилась часть реплики, брошенной в споре Н. И. Бухариным: «... Это революция сверху, осуществляемая методами Чингисхана», и сталинского добавления: «... при поддержке снизу». К настоящему времени сталинское дополнение не только отпало, но и забылось,


439
бухаринская же реплика все чаще приходит на память всем, кто обращается к истории коллективизации.
И откровенно предвзятая сталинская трактовка коллективизации, и отстра- ненно официальная оценка ее в литературе времени застоя (с ее изложения мы начали статью) предполагали умолчание о том, что коллективизация и ликвидация кулачества проходили в обстановке безудержного форсирования и сопровождалось «перегибами» и «извращениями», т. е. насилием по отношению к крестьянам, привели ко многим человеческим жертвам, что в ходе коллективизации и ликвидации кулачества подверглись сильнейшему разрушению важнейшие элементы производительных сил сельского хозяйства (наполовину истреблено поголовье скота и др. ). Молодые, только что созданные колхозы были поставлены по отношению к государству в такое положение, которое исключало самодеятельность и инициативу, а тем самым и сколько-нибудь успешный хозяйственный рост, обрекало сельское хозяйство на отставание от потребностей общества. В коллективизацию уходят корни многих проблем, которые сейчас с такой остротой стоят перед сельским хозяйством и с таким трудом находят свое решение. Это видели, но об этом не говорили вслух.
Раздвоение взгляда, глубокое противоречие в понимании столь важного события нашего недавнего прошлого отражает, конечно, и живучесть сталинских стереотипов в исторической памяти общества, и неполноту наших знаний, отсутствие продуманной и аргументированной системы представлений и оценок. Еще более важным источником противоречия во взглядах на коллективизацию является противоречие самой исторической действительности, двойственность самого события. Это обстоятельство неустранимо и означает, что указанное противоречие всегда будет свойственно нашим представлениям о том производственном и социальном перевороте, который совершился в деревне между 1927 и 1937 годами.
Чем бы ни объяснялась раздвоенность нашего понимания коллективизации, она сама по себе неудобна, даже болезненна для общественного сознания. И наверное поэтому на каждом значительном повороте нашей общественной жизни вопрос о понимании и оценке коллективизации очень скоро выдвигается на передний план. Так было после XX съезда партии, во второй половине 50-х - начале 60-х годов, когда исследование истории коллективизации развернулось очень широким фронтом, охватило весь комплекс проблем и в каждой из них дало первые научные разработки. Тогда были заложены основы научного знания об истории коллективизации - от ее условий и предпосылок до социально-экономических результатов. Исчезло представление о сущности этого процесса как приведения производственных отношений «в соответствие» с характером новых производительных сил, поскольку, как выяснилось, техническая реконструкция сельского хозяйства тогда только начиналась, материально- техническая база для коллективного земледелия отсутствовала. В начале 60-х годов перед исследователями встал вопрос о происхождении, характере и последствиях так называемых перегибов в политике сплошной коллективизации и об ответственности сталинского руководства за все то насилие, которое было учинено над крестьянством осенью 1929 - зимой 1930 гг. Опубликованные в 60-х годах работы Б. А. Абрамова, М. Л. Богденко, Н. А. Ивницкого, Н. И. Немакова и ряда других историков в полной мере сохраняют свое значение сегодня.


440
Наконец, историки стали задаваться вопросами о соотношении коллективизации с ленинским кооперативным планом и с новой экономической политикой.
Поворот середины 60-х годов практически снял с повестки дня изучение истории коллективизации. Ряд исследований подверглись суровой критике. Был ссыпан набор 1-го тома «Истории коллективизации сельского хозяйства в СССР» и прекращена работа над 2-м томом - они готовились небольшой группой авторов Института истории АН СССР и редакцией истории в издательстве «Мысль». Книга Н. А. Ивницкого о ликвидации кулачества (1972 г. ) была последней из вышедших в свет книг, подготовка которых началась еще в первой половине 60-х годов. И хотя содержание книги было в значительной мере выхолощено, но и в таком виде ее издание подверглось осуждению.
Характерна судьба статьи «Коллективизация... », публиковавшейся в 7-м томе «Советской исторической энциклопедии». В ней была сделана попытка обобщить итоги выполненных исследований и дать общий очерк истории коллективизации на уровне достигнутого к тому времени знания фактов. Статья не только рецензировалась, как это обычно делается, но и получила одобрение на совещании специалистов, проведенном в Главной редакции СИЭ. В составе упомянутого тома 17 сентября 1964 г. она была сдана в набор, а 11 марта 1965 г. подписана в печать. Однако в июне 1965 г. типографская верстка статьи была затребована главным редактором СИЭ академиком Е. М. Жуковым и послана С. П. Трапезникову, незадолго перед этим ставшему заведующим Отделом науки ЦК КПСС, с письмом, в котором говорилось: «В качестве главного редактора “Советской исторической энциклопедии” обращаюсь к Вам, в данном случае не как к работнику ЦК, а как к специалисту, с большой просьбой прочесть верстку статьи “Коллективизация сельского хозяйства в СССР”. У меня лично эта статья вызывает сомнения. Хотел бы знать, прав я или нет». Однако мнение у академика было вполне определенное и очень характерное для того времени, о чем свидетельствует посланное им в тот же день извещение в Главную редакцию: «Статья “Коллективизация”, которую я отправил тов. Трапезникову, на мой взгляд, не способствует популяризации идеи коллективизации и нашего опыта, а скорее предостерегает против его использования».
Время было переходное, поворот только начинался. Тем не менее едва ли удалось бы спасти основное содержание статьи, если бы не решительная поддержка, оказанная Л. С. Шаумяном - главным редактором издательства «Советская энциклопедия». Правке и сокращениям подверглись отдельные куски, вызвавшие наибольшую критику высокопоставленного «рецензента» и его консультантов. Статья стала противоречивой, но совсем не такой, какой ее хотело видеть тогдашнее руководство исторической наукой. На протяжении 1966-1969 гг. статья стала предметом непременной официальной критики как пример «недооценки» или даже «отрицания» классовой борьбы в деревне и, главное, «очернительства» в освещении исторического прошлого.
Исследования истории коллективизации стали практически невозможны. Их публикация прекратилась. Книжные полки магазинов были заставлены переизданиями пухлых трудов С. П. Трапезникова - вначале публиковавшихся порознь, затем в составе двухтомника «Ленинизм и аграрно-крестьянский вопрос». Их отличали пространные переложения всем известных материалов, воспроизводящие и утверждающие вновь и вновь сталинские стереотипы. Этот в общем и целом двадцатилетний перерыв не прошел бесследно для историче¬


441
ского сознания общества, т. е. для представлений о собственном прошлом. В нем обнаружились существенные провалы, возникли ложные связи и образы.
Новый поворот в нашей общественной жизни, ее всесторонняя перестройка на основе демократизации и гласности, естественно, нашли выражение и в новом обращении к опыту и последствиям коллективизации. При первых же признаках гласности она стала одной из самых главных и волнующих исторических тем и в художественной литературе, и в публицистике. Сразу же выявилось крайнее разнообразие, даже противоположность взглядов и оценок - от полного отрицания коллективизации как сплошного зла до утверждения, что иначе и быть не могло, что сплошная коллективизация в ее реальных методах, сроках и результатах явилась «платой» за построение социализма в отсталой стране. Началось широкое и открытое обсуждение одной из самых «закрытых» тем нашего прошлого, что само по себе явилось мощным стимулом к возобновлению исследований, прерванных два десятилетия тому назад.
В начавшемся обновлении взглядов на процесс коллективизации решающее значение имеют два обстоятельства, порожденные перестройкой. Во-первых, начавшаяся демократизация экономики на основе воссоздания и развития различных форм кооперации возвратила общественную мысль к ленинским идеям широкого использования кооперации в социалистическом обществе, а вместе с тем нового осмысления сущности и последствий коллективизации, заменившей замечательное многообразие форм кооперации в сельском хозяйстве одной, да к тому же и стандартизированной формой производственного объединения. Жизнь вносит качественные изменения в организацию и функционирование колхозов. Начался, таким образом, новый суд практики над коллективизацией.
Во-вторых, не менее глубокое влияние на понимание того, что произошло в советской деревне конца 20-х - первой половины 30-х годов, имеет реабилитация выдающихся политических деятелей и ученых, погибших в сталинских репрессиях, прежде всего Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова, А. В. Чаянова, Н. Д. Кондратьева и ряда других теоретиков и практиков крестьянского хозяйства, кооперации и аграрной политики. В общественное сознание всего общества включаются ныне новые мощные пласты идей и взглядов, исторических лиц и событий. Рушатся последние запреты и табу. Все это в огромной степени обогащает и обновляет понимание исторического процесса. Впервые после 20-х годов советские историки получают возможность вести подлинно научные исследования, руководствуясь только истиной и ограничиваясь только мерой своего понимания, своих способностей. (Конечно, при условии полного завершения реабилитации неправедно репрессированных, действительно полного открытия архивов, которое идет очень медленно, и, наконец, свободного высказывания мнений. )
Круг вопросов, требующих нового осмысления и решения, весьма широк и по мере развертывания перестройки продолжает расти. Охарактеризовать их в краткой публикации невозможно. Я ограничусь только. привлекшими наибольшее внимание общественности вопросами о соотношении ленинского кооперативного плана и коллективизации, а также о кулачестве и раскулачивании. Эти вопросы непосредственно связаны с тем или иным выбором путей и форм кооперирования крестьянских хозяйств, иначе говоря - с альтернативными вариантами социалистического преобразования советского сельского хозяйства.


442
Первый же опыт коллективизации крестьянских хозяйств, предпринятый в 1918-1919 годах, убедительно показал, что крестьянство не готово к прямому переходу к крупному коллективному хозяйству. Этот опыт был достаточен для того, чтобы точно определить и записать в решениях VIII съезда РКП(б) основные принципы коллективизации: добровольность, убеждение реальной выгодой и практическим примером, создание необходимых материально-технических и других объективных условий, объединение крестьян «по их собственному почину». Сказанные В. И. Лениным на этом съезде слова о том, что нужно «... учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю» (т. 38, с. 201), имели глубочайший смысл. В них заключена «в свернутом виде» генеральная идея будущего кооперативного плана.
Неверно сводить к кооперативному плану все ленинское учение о кооперации, как это делалось в партийно-государственных документах, а вслед за ними и во всей нашей литературе до самого последнего времени. Он лишь часть этого учения, относящаяся к путям перехода крестьянства к социализму.
Для понимания сущности ленинского учения о кооперации принципиальную важность имеет ее связь с нэпом как политикой переходного периода и ее роль в организации будущего социалистического общества в целом. В нашей литературе еще с 30-х годов роль кооперации представляется хотя и важной, но подчиненной, специфически деревенской формой осуществления нэпа как политики переходного периода от капитализма к социализму. Между тем для В. И. Ленина связь и соотношение понятий «нэп» и «кооперация» были совершенно иными: «Не кооперацию надо приспособлять к нэпу, а нэп к кооперации» (т. 54, с. 195). Развитию и обоснованию этой идеи и была посвящена статья В. И. Ленина «О кооперации», где ставилась задача «... достигнуть через нэп участия в кооперации всего населения», где был сделан принципиально новый вывод об организационных формах нового общества: «... строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией - это есть строй социализма» (т. 45, с. 372, 373).
Нэп по ленинскому замыслу должен был, следовательно, не только осуществляться через кооперацию, но и иметь в качестве положительной цели максимальное развитие кооперации и ее превращение во всеобщую форму социальной организации населения страны. Для Ленина не случайными были слова о «кооперировании России» (т. 45, с. 370). Конечно, в стране, где 4/5 населения составляло крестьянство, речь шла прежде всего о его пути к социализму через кооперацию. Смысл новой экономической политики состоял не в самом по себе восстановлении и развитии мелкого крестьянского хозяйства, а в том, что она открывала возможность строить социализм, учитывая положение и интересы основной массы населения, приноравливаясь к уровню самого обыкновенного крестьянина, строить, по словам Ленина, «так, чтобы всякий мелкий крестьянин мог участвовать в этом построении» (т. 45, с. 370, 372).
Кооперативный план преобразования крестьянской экономики был тесно связан (включал в себя как самое необходимое условие) с коренной технической реконструкцией сельского хозяйства и с ростом общей культуры народных масс, равноценным подлинной культурной революции, естественно, поэтому Ленин никогда не называл сколько-нибудь определенных сроков социалистического переустройства в деревне. Напротив, всегда подчеркивал, что речь идет


443
о задаче, решаемой «в неопределенный срок», что это «дело, требующее поколений» (т. 43, с. 60, 222).
Предусматривалось развитие всех видов кооперации. Добровольность кооперирования предоставляла возможность создания объединений любого типа. И в реальной жизни на протяжении всех 20-х годов наблюдался одновременный рост всех форм кооперации. При этом выявилась вполне определенная тенденция развития кооперации: широкое развитие потребительских, кредитных и сбытоснабженческих кооперативов послужило основой для распространения простейших производственных товариществ (машинных, мелиоративных, семеноводческих и др. ), которые, в свою очередь, становились почвой для возникновения и роста коллективных хозяйств, начиная с их простейших форм - товариществ по общественной обработке земли. Процесс производственного кооперирования наиболее успешно развивался в тех отраслях, где преимущества крупного производства стали понятны и практически достижимы для крестьян (главным образом в области зернового производства).
В целом развитие сельской кооперации в 20-х годах хорошо раскрывается концепцией «кооперативной коллективизации», которая была разработана А. В. Чаяновым. Отметим, что эта концепция появилась как ответ на вопросы, поставленные ходом революции, как результат критического анализа первого практического опыта коллективизации в 1918-1919 годах. Знание организационно-производственной структуры крестьянского хозяйства, а также работу различных форм кооперации позволило установить способность к выделению отдельных хозяйственных функций, операций, звеньев для кооперативной организации, причем «в той степени крупности и на тех социальных основах, которые наиболее к нему подходили». Таким образом рядом с крестьянским хозяйством возникало и частично (но все больше и больше) заменяло его «крупное коллективное предприятие кооперативного типа». При такой организации коллективного крестьянского хозяйства, вбирающей в себя преимущества крупного производства там и в той мере, где и в какой мере они действительно признаны самими крестьянами, предполагало самое широкое развитие и взаимодействие всех форм кооперации - и торговых, и кредитных, и производственных. Важность этого принципа «кооперативной коллективизации» наглядно продемонстрировал практический опыт развития колхозов: сейчас, полвека спустя, мы занялись воссозданием условий для деятельности всех форм кооперации, в том числе и в сфере рыночных отношений.
«Кооперативная коллективизация» как действительно происходивший в деревне 20-х годов социально-экономический процесс и была объективной основой реальных альтернатив осуществлению коллективизации в сталинском варианте. На первом месте здесь должна быть названа бухаринская альтернатива. Отправляясь от концепции «кооперативной коллективизации», Н. И. Бухарин считал, что в условиях нэпа кооперирование через рынок включает все более широкие слои крестьянства в систему экономических связей с обобществленным сектором народного хозяйства (госпромышленность, банки и т. д. ) и тем самым обеспечивает их «врастание» в социализм. В процессе развития кооперации и будет происходить постепенный переход крестьян «от организации торговли... к организации совместного производства». Переход «ко все более и более коллективной форме хозяйствования» очень длителен, связан с техническим перевооружением крестьянского труда и «получает свое наиболее полное


444
завершение» лишь с электрификацией сельского хозяйства. Благодаря этому кооперирование крестьянских хозяйств приобретало характер органического процесса, т. е. не просто добровольного и постепенного, но совершающегося в силу собственных, внутренних потребностей крестьянских хозяйств.
Бухаринская концепция социалистического преобразования сельского хозяйства исключала массовую коллективизацию как исходный пункт движения деревни к социализму, переносила образование крупного коллективного земледелия на будущее - оно должно было завершить это преобразование. При теоретическом анализе процесса кооперирования вопрос о времени перехода к системе коллективного земледелия не возникал. Времени для социалистического переустройства деревни отводилось столько, сколько потребуется крестьянину, чтобы по своей воле и своими силами его совершить. Однако нельзя сказать, что фактор времени целиком игнорировался. Не будем забывать о том, что Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и их сторонники были самыми активными участниками разработки решений XIV партсъезда (1925 г. ) о курсе на индустриализацию страны и решений XV партсъезда (1927 г. ) об ускорении реконструктивных процессов в экономике страны в целом, и особенно в сельском хозяйстве. Отмечу также, что накануне ХУ съезда именно Н. И. Бухарин выступил с обоснованием нового курса в аграрной политике партии. Не случайно на съезде наступление на кулачество связывали с «бухаринской постановкой вопроса» (см.: Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографич. отчет. Т. 2. М., 1962. С. 1229-1231). Это отнюдь не означало пересмотра взглядов Н. И. Бухарина на пути деревни к социализму, ибо речь шла об ускорении процесса преобразования сельского хозяйства на основе нэпа и через развитие всех форм кооперации. Складывавшаяся мощная кооперативная система (в 1927 г. она объединяла уже третью часть крестьянских хозяйств) обеспечивала осуществление кооперирования деревни в целом, ускорение ее производственного подъема, а тем самым и общего экономического роста страны. Трудности на этом пути были неизбежными, особенно в связи с задачей мобилизации средств на нужды индустриализации, но и преодолимыми, причем преодолимыми именно на путях созидательной работы, улучшения и развития производства, а не его волюнтаристского преобразования с самыми разрушительными последствиями.
В нашей литературе прочно сохраняется представление о том, что XV парт- съезд провозгласил курс на коллективизацию сельского хозяйства, однако такая трактовка решений этого съезда соответствует последующей практике, а не их подлинному содержанию. В действительности же речь на нем шла о развитии всех форм кооперации, о том, что перспективная задача «постепенного перехода» к коллективной обработке земли будет осуществляться «на основе интенсификации и машинизации земледелия», «на основе новой техники (электрификация)» (а не наоборот: к машинизации и электрификации через коллективизацию). Ни сроков, ни тем более единственных форм и способов кооперирования крестьянских хозяйств съезд не устанавливал. Точно так же решение съезда о переходе к политике наступления на кулачество имело в виду последовательное ограничение эксплуататорских возможностей и устремлений кулацких хозяйств, их активное вытеснение экономическими методами, а не методами разорения или принудительной ликвидации. Речь шла об относительном сокращении при «возможном еще росте» капиталистических элементов и в городе, и в деревне (см.: КПСС в резолюциях... Т. 4. М., 1984. С. 26, 35).


445
Хлебозаготовительный кризис зимы 1927-1928 гг. создавал, конечно, угрозу планам промышленного строительства. Однако подобного же рода «кризис» хлебозаготовок имел место и зимой 1925-1926 гг., в результате чего пришлось несколько сократить масштабы развертывания промышленного строительства. И что же? В 1926 и 1927 гг. сельское хозяйство дало новый заметный прирост продукции, обеспечило основу для промышленного роста. Нет оснований сомневаться в возможности сбалансированного (хотя бы и напряженного) развития промышленности и сельского хозяйства, тогда как не считающаяся с объективными возможностями сельского хозяйства, бездумная гонка индустриализации, как показал опыт, привела в конечном итоге не к ускорению, а к замедлению действительного роста индустрии.
С зимы 1928 г. берет начало широкое применение «чрезвычайных мер», т. е. грубого насилия по отношению к «держателям хлеба» - не только к кулацким и вообще зажиточным хозяйствам, но и к широким слоям среднего крестьянства, что означало слом нэпа в наиболее важной системе экономических отношений - отношений между городом и деревней. Резко ухудшилось продовольственное положение и стала быстро нарастать социальная напряженность, нагнетаемая политикой искусственного обострения классовой борьбы. Предложения Н. И. Бухарина и его сторонников о выходе из кризисной ситуации на путях нэпа (отказ от применения «чрезвычайных мер», сохранение курса на подъем крестьянского хозяйства и развитие торгово-кредитных форм кооперации, повышение цен на хлеб и др. ) были отвергнуты как уступка кулаку и проявление правого оппортунизма. С этого времени перевод сельского хозяйства на путь крупного обобществленного производства стал рассматриваться как средство решения хлебной проблемы в самые короткие сроки и одновременно ликвидации кулачества как главного врага Советской власти. Кооперирование крестьянских хозяйств и преодоление социального расслоения деревни трактовались не как самостоятельные задачи социалистического переустройства общества, имеющие свою внутреннюю логику и критерии успеха или неуспеха, а как средства разрешения других задач, что было принципиальным нарушением ленинской концепции строительства социализма, прямым отказом от ленинского кооперативного плана.
Различия между бухаринским и сталинским подходами к решению возникших проблем касались вопросов не о том, осуществлять или не осуществлять индустриализацию страны и социалистическое переустройство сельского хозяйства, наступать или не наступать на кулака и т. п., а о том, каким образом все это делать: экономическими методами, сохраняя и развивая принципы нэпа и кооперации, или же методами преимущественно волевыми, административнополитическими, не останавливаясь перед использованием принуждения и прямого насилия.
Однако бухаринский вариант развития деревни к социализму не был единственной альтернативой коллективизации по-сталински. Не менее важной, а главное, практической и прямо привязанной ко времени была альтернатива, разработанная в І-м пятилетием плане развития народного хозяйства СССР (1928/29-1932/33 гг. ). Этот план был широко обсужден общественностью, одобрен 16-й партийной конференцией в апреле и принят V съездом Советов СССР в мае 1929 г.


446
В то же самое время был фактически отброшен и 1-й пятилетний план: продуманные и хорошо сбалансированные задания стали произвольно пересматриваться, и уже на том же ноябрьском Пленуме ЦК дело дошло до провозглашения задачи проведения «сплошной коллективизации» в зерновых районах страны за год! Новые задания были оторваны от возможностей технической реконструкции сельского хозяйства и других объективных условий. Достаточно сказать, что в 1929 г. тракторами было обработано всего около 1 % пашни!
Выше уже отмечалось успешное развитие кооперации в 20-х годах. Столь же несомненно, что ни одна из форм кооперации того времени (сбытоснабженческих, кредитных, простейших производственных) не исчерпала возможностей. Тем не менее с осени 1929 г. развитие доколхозных форм кооперации было прервано. Для основной массы крестьян сплошная коллективизация, развернувшаяся в конце 1929-го - начале 1930-го года, представляла собой непосредственный переход от мелкого хозяйства к крупному без промежуточной подготовительной «школы» первичных ступеней кооперирования*.
Важнейшие указания Ленина, партийные решения о необходимости создания объективных и субъективных предпосылок для кооперирования, о его строгой добровольности, о недопустимости и пагубности насилия и спешки были преданы забвению сталинским руководством.
Безмерное форсирование коллективизации и связанные с этим методы грубого принуждения при организации колхозов и в ходе их организационнохозяйственного становления, искусственное обострение классовой борьбы и раскулачивание, которому подверглись не только действительные кулаки, но и часть середняков, привели к огромным жертвам и потерям, вызвали протесты крестьян вплоть до вооруженных восстаний, привели к истреблению половины поголовья скота и уничтожению важнейших элементов и приемов ведения традиционного сельского хозяйства, которые еще невозможно было заменить соответствующими новыми. Вся ответственность за насилие над крестьянскими массами при проведении коллективизации и гибель многих людей, за подрыв сельскохозяйственного производства целиком ложится на Сталина и его ближайшее окружение (Молотова, Кагановича и др. ), которые сознательно отбросили ленинский кооперативный план и перешли к политике безумной и бездумной гонки, не считаясь ни с объективными возможностями, ни с волей крестьян, ни с последствиями. В этой связи впервые в литературе подверглись критике постановление ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» от 5 января 1930 г. и ряд других постановлений, в которых находила выражение эта политика.
Текст данного абзаца почти дословно воспроизводит соответствующий текст из моей статьи «История и уроки коллективизации» (см.: Правда. 1987. 9 авг. ). Я оказался вынужденным это сделать, чтобы показать совершенную несостоятельность брошенного мне Ю. Н. Афанасьевым упрека в том, что я якобы в какой-то статье представлял дело так, как если бы коллективизация в целом-то была продолжением и реализацией ленинского кооперативного плана (см.: Литературная Россия. 1988. 17 июня).
В других моих выступлениях обо всем этом говорится намного конкретнее и резче, однако и самый неподготовленный читатель поймет, что сказанное означает отрицание там приписываемого мне утверждения.


447
Однако история коллективизации крестьянских хозяйств не сводится исключительно к насилию и нарушению ленинского кооперативного плана. Колхозы как форма крупного земледелия занимали важное место в ленинском учении о кооперации. Они могут и должны стать подлинно социалистической формой организации производства и распределения на кооперативных началах. Несмотря на все извращения и перегибы, в коллективизации проявлялось и революционное творчество масс, и подлинный энтузиазм строителей нового общества. В доколхозной деревне больше трети населения составляла беднота, не имевшая ни рабочего скота, ни других средств производства, находившаяся в кабальной зависимости и эксплуатируемая зажиточно-кулацкими слоями деревни. Как показал опыт сидения «вольными хозяевами на вольной земле», они не имели реальной перспективы вырваться из нищеты и кабалы. Они-то и явились той социальной силой, которая увидела выход из бедственного положения в объединении в колхозы и активно поддержала и коллективизацию, и ликвидацию кулачества. Без этой помощи и без содействия со стороны маломощного середняка, который жил немногим лучше, чем бедняк, никакая коллективизация не была бы возможной. Не нужно забывать, что на долю деревни приходилось тогда свыше 80 % населения страны.
Одной из самых запретных страниц в истории был голод 1932-1933 гг. в сельских местностях Украины, Северного Кавказа и Дона, Нижней и Средней Волги, Южного Урала и Казахстана. Даже после того как в произведениях Михаила Алексеева и Ивана Стаднюка были даны ужасающие картины вымирающей от голода деревни, для историков эта тема оставалась недоступной. Только в условиях гласности начали об этом говорить и историки. Их внимание сразу же сосредоточилось на происхождении голода, его масштабах и последствиях, политике сталинского руководства в вопросах голода. Первые же опыты конкретно-исторического анализа показали, что этот голод был самым страшным преступлением Сталина и его окружения, той катастрофой, последствия которой сказались во всей последующей истории советской деревни. Проще всего было бы думать, что голод - чудовищное порождение коллективизации сельского хозяйства, и такого рода утверждения уже появились в нашей печати. Но это всего-навсего результат весьма распространенной логической ошибки: после этого - вследствие этого. При всех трудностях в организации колхозного производства, урожаи 1931 и 1932 гг. были чуть ниже средних многолетних и сами по себе не грозили голодом. Хлеб принудительно изымался и в колхозах, и в единоличных хозяйствах в целях выполнения нереальных, произвольно установленных заданий индустриального развития. В январе 1930 г. сталинское руководство принимает решение об увеличении заданий по производству чугуна до 17 млн тонн в 1933 г, (вместо 10 млн тонн по плану). «Большой скачок» в металлургии (и в ряде других отраслей индустрии) привел к дезорганизации экономики страны и напрасной растрате человеческих и материальных ресурсов. Одним из результатов было невыполнение плана по индустриализации и в особенности по части металлургии: в 1932 г. (как известно, было объявлено о выполнении плана за четыре года) производство чугуна достигло всего 6, 2 млн тонн. Другим результатом явился голод: хлеб вывозился на внешний рынок для оплаты закупаемого промышленного оборудования. В условиях мирового экономического кризиса хлеб продавался за бесценок, и эффективность его экспорта была ничтожной. Сталинское руководство делало вид, что хлеб вывозится от


448
избытка, и упорно замалчивало голод, не только не организуя помощь голодающим, но даже блокировав пораженные голодом районы, что в огромной степени увеличило смертность.
К стыду нашему, советские статистики, демографы и историки не могут назвать число жертв этого голода. В западной литературе называются цифры от 3-4 млн до 6-7 млн человек умерших от голода в 1932-1933 гг. Научные исследования демографических изменений в 30-х - 40-х годах становятся возможными и у нас. Будем надеяться, что такие исследования будут проведены в ближайшем будущем.
Заметим, наконец, что именно голод 1932-1933 гг. (сопровождавшийся к тому же повышенными мясозаготовками) нанес последний удар по сельскому хозяйству в целом, по животноводству в особенности.
Чуждый социализму взгляд на колхозы как источник материальных и человеческих ресурсов для общества, государства укоренился надолго. В январе 1933 г. были введены обязательные, имевшие силу и характер налога поставки колхозной продукции государству по символическим ценам - в 10-12 раз ниже рыночных (они просуществовали до 1958 г. ). Машинная техника - важнейший элемент производительных сил крупного производства - не передавалась непосредственно колхозам, а была сосредоточена в государственных МТС, которые обрабатывали колхозные поля за весьма высокую натуральную плату. Одновременно вводилось директивное планирование колхозного производства, вплоть до установления сверху размеров посевов различных культур в каждом колхозе. Наконец, введение паспортов для всего населения страны за исключением колхозников лишило их возможности свободного перемещения и на деле означало их юридическое прикрепление к колхозам, придавало их труду принудительный характер. Все это исключало какую бы то ни было самостоятельность колхозов, фактически отрицало их кооперативную природу.
Сложилась командно-бюрократическая система управления колхозами, которая, несмотря на существенные изменения конца 50-х - начала 60-х годов, дожила до наших дней. С самого начала она стала мощнейшим тормозом развития колхозного производства. И это объясняет замедленное развитие сельского хозяйства, отставание от потребностей страны, бегство крестьян от земли и запустение деревень. Ее окончательный слом составляет ныне основу перестройки в колхозах и колхозном производстве.
Сталинский вариант коллективизации не был запрограммирован ни социалистической теорией, ни объективными обстоятельствами. Он, разумеется, имеет свое объяснение и в отсталости страны, и в отсутствии опыта, и в необходимости всемерного ускорения, и в ряде других причин, но история не исключала и других вариантов решения задачи социалистического переустройства сельского хозяйства, в основе которых лежали идеи ленинского кооперативного плана.
Современная аграрная политика КПСС, руководствуясь ленинскими идеями о кооперации, направлена на осуществление глубокой демократизации экономики - не только управления ею, но и самой ее организации. Речь идет о возрождении и дальнейшем развитии колхозов как кооперативных объединений, а также о перестройке их внутренней структуры и деятельности на кооперативных началах. С точки зрения внутренней организации колхозы становятся объединениями первичных коллективов (бригад и др. ), работающих на подрядных, хозрасчетных началах - своего рода кооперативы кооперативов.


449
Вместе с тем они объединяются с другими колхозами, совхозами и разного рода предприятиями в межхозяйственных кооперативах - производственных, сбытоснабженческих и др. В целом возникает кооперативная общественноэкономическая структура, являющаяся крупным шагом на пути практического осуществления ленинской идеи о социализме как строе цивилизованных кооператоров.


РУССКАЯ КРЕСТЬЯНСКАЯ ОБЩИНА ОТ РЕФОРМЫ 1861 г. ДО КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
Современную советскую историографию отличает заметное внимание к проблемам теории и истории общины. Наблюдающийся рост конкретно-исторических исследований, выполненных на общероссийском, региональном и местном материале, сопровождается углублением теоретического осмысления феномена общины, выходом за традиционные рамки ее понимания и трактовки как преимущественно или даже исключительно поземельной организации. Важнейшее значение в этом имело более полное и основательное освоение теоретического наследия классиков марксизма-ленинизма. Прошедшие в 60-х - 70-х годах обсуждения ряда проблем истории общины также послужили стимулом для конкретно-исторических и теоретических исследований. Современная литература все больше видит в общине институт, который регулировал жизнь крестьянства во всех ее проявлениях - производстве и повседневном быту, семейных и внутридеревенских отношениях, отправлении культа, соблюдении обрядов, обычаев, правовых, этических и эстетических норм и др. Начинают освещаться функции общины в накоплении, хранении и передаче производственного и в целом социального опыта, ее роль во включении крестьянства в широкую общественную связь, в борьбе с наступлением господствующего класса. Тем не менее работу по определению круга проблем, связанных с общиной и ее местом в русской истории, и по уяснению содержания этих проблем еще нельзя считать сколько-нибудь завершенной. В связи с этим попробуем, отвлекаясь от чисто описательной стороны историографии, оценить понимание общинной проблематики и задач ее разработки в современной литературе.
Опубликованные в последние годы исследования дают возможность гораздо яснее представить эволюцию общины, ее роль и место в системе общественных отношений на разных ступенях русской истории. При всех расхождениях в оценке отдельных этапов развития общины и ее конкретных форм, а равно и причин, вызвавших к жизни те или иные общинные институты, исследователи единодушны в главном - в том, что община являлась органической частью аграрного строя России с глубокой древности и до социалистических преобразований сельского хозяйства. Направление, в котором развивалась община, общий характер и этапы эволюции определялись общим ходом общественного развития.
В настоящее время особый, можно сказать, основной интерес представляют проблемы русской общины в пореформенный период. Именно они стали сейчас узловыми для историографии, т. е. такими проблемами, решение которых имеет значение и для предшествующего, и для последующего времени. Случилось так, что община конца XIX - начала XX века, наиболее широко изучавшаяся современниками, оказалась наименее привлекательной для историков. И хотя


451
определенные сдвиги наблюдаются, и здесь полученные результаты не затронули существа проблемы. Именно здесь мы и поныне встречаемся с пониманием «экономической стороны общины» как «мероприятий по распределению и эксплуатации земельного надела (переделы долей и лугов, использование пастбищ и лесов)», т. е. с трактовкой общины как поземельного механизма.
Земельная собственность как определенное сочетание семейноиндивидуального владения наделом с альмендой и верховным распоряжением общинным коллективом всем комплексом используемых им земель очень характерна и важна для общины. К тому же конкретный механизм организации и регулирования землепользования в общине, особенно механизм земельных переделов, настолько специфичен и интересен, что всегда появляется соблазн найти в нем измеритель жизненной активности общины и даже исчерпать им проблему в целом. Возражения против этого, все еще сохраняющегося сужения трактовки общины ни в коей мере не означают возражений против изучения поземельного механизма общины. Если, например, говорить о земельных переделах, то можно лишь пожалеть, что историки пореформенной деревни ими давно не занимались и многое оказалось прочно забытым. Сошлемся на свидетельство П. Н. Зырянова - он больше, чем кто-либо другой, занимается сейчас общиной того времени. Он должен был признать, например, невозможность объяснять переделы «по ревизским душам», проводившиеся в конце XIX - начале XX вв. «Суть таких переделов, - пишет он, - понять и объяснить довольно трудно, тем более что эта суть нигде ясно не описана».
Подобные пробелы в конкретном знании являются довольно острым сигналом о том, что, оказывается, можно вообще перестать понимать свидетельства очень близкого к вам времени.
Стоит ли напоминать, что передельному механизму общины принадлежала огромнейшая роль в практическом перераспределении земли после Великой Октябрьской революции. И тогда - в 1918-1920 гг. - отмечались случаи передела «по ревизским душам», суть которых, как оказалось, объяснить специалисты уже не могут.
Сведение отношений собственности в общине к поземельным отношениям крайне затрудняет понимание эволюции крестьянского хозяйства в условиях товарно-капиталистической перестройки аграрных отношений, приводит к ряду серьезных упрощений в трактовке этого процесса. Таким упрощением, на наш взгляд, является трактовка подворного землепользования как фактически буржуазного (поскольку оно было наследственным, потомственным и т. п. ) и соответственно интерпретация смены общинного землепользования подворноучастковым как перехода к буржуазным земельным порядкам. К сожалению, никем еще не подвергалась специальному анализу собственность крестьянского двора пореформенного времени. Между тем собственность крестьянского двора в общине и вне общины не была полной частной собственностью в буржуазном смысле слова - той частной собственностью, которая являлась и условием, и фактором капиталистического развития. Русское пореформенное право различало четыре вида крестьянской собственности: общественную (точнее: общинную), общую, семейную и личную, которая только и была в полной мере частной собственностью. Эта последняя с трудом пробивала себе дорогу в деревню, не случайно ставка на замену собственности двора как семейно-трудового объединения собственностью индивида-домохозяина как личности была исходным мо¬


452
ментом в столыпинской аграрной реформе. Провал этой ставки послужил одной из главных причин неудачи столыпинского наступления на общину. Все известные материалы определенно говорят, что в этом пункте крестьянство оказало наиболее широкое и решительное сопротивление, этот момент в литературе отмечен достаточно давно, однако, к сожалению, он не послужил побудительным толчком к осмыслению собственности крестьянского двора и общины, их взаимосвязи и соотношения.
Применительно к советскому периоду - и это также показано в литературе - последовательное проведение принципа собственности двора и отрицание личной частной собственности домохозяина было одной из главных идей революционного правосознания крестьянских масс, нашедших выражение во всех основных земельных законах Советской власти начиная с ленинского декрета о земле. В этом состоял один из важнейших факторов возрождения общины в ходе и после совершения Октябрьской революции.
Нужно подчеркнуть, что убеждение в превосходстве собственности двора как семейно-трудового объединении над собственностью входящих в него отдельных лиц, включая домохозяина, не было свойственно только русскому крестьянству. Маркс, например, показал, что такое же правосознание было присуще и мозельскому крестьянству в 40-х годах прошлого века и что оно отражало объективные условия его существования.
Роль общины в хозяйственной жизни крестьянина не исчерпывалась, а лишь начиналась с наделения землей вновь возникающих семей и обеспечения соответствия между составом семьи и площадью обрабатываемой ею земли. Экономическая роль общины проявилась и в организации производственного процесса (система севооборота, время проведения основных работ, организация выпаса скота и т. п. ), в создании хозяйственной инфраструктуры (дороги, мосты, водоемы, мельницы, кузницы), где была необходима мирская кооперация труда. Социальное расслоение начало отделять от общины мельничное дело, например, но как далеко зашел этот процесс, мы пока не знаем. В этой же связи следует напомнить о многообразных формах взаимопомощи в производстве и быту, о создании страховых фондов и т. д. Без учета всех этих обстоятельств нельзя понять с должной полнотой и ясностью, почему крестьяне не воспользовались правом выхода из общины, предоставленным еще в 1861 г., и оказали столь сильное сопротивление столыпинской аграрной реформе.
Слабое освещение внутрихозяйственных функций общины и прежде всего ее функций как гаранта существования и воспроизводства крестьянского хозяйства лишь частично связано с состоянием источников. Об этом свидетельствует, например, появление за рубежом специальных работ об общественных запашках в пореформенной общине, тогда как в нашей литературе работ по этой интересной и важной теме нет. (Следует учитывать, что в историографии советской деревни общественные запашки рассматриваются как одна из наиболее ярких предпосылок коллективизации, вызревавших внутри общины. )
Интересен поставленный А. М. Анфимовым и П. Н. Зыряновым вопрос о возможностях общины в развитии крестьянской агрикультуры на новом этапе, когда жизнь поставила задачу перехода от трехполья к многополью, приспособления к рынку и т. п. Известны факты перехода на многополье отдельных общин и даже целых групп их (например, большая группа селений Волоколамского уезда, где работал агроном Зубрилин), факты введения травосеяния и не¬


453
которых других агрикультурных мер, но эти случаи не носили массового характера и не отличались прочностью (слишком часты были «рецидивы» трехполки, отказа от «датского» кормления скота и тому подобных новостей).
Вопрос о способности общины к трансформации на пути агрикультурного прогресса и приспособления к рыночной экономике должен быть специально рассмотрен. Может быть, стоит поставить его в повестку следующего симпозиума, тем более что в последнее время он привлек повышенное внимание зарубежной историографии. На лондонской конференции по истории русской общины в июле этого года японский историк Хироси Окуда сделал доклад о так называемой усовершенствованной общине в пред- и послереволюционное время, главным образом во 2-й половине 20-х годов. В усовершенствованной общине он видит определенную альтернативу колхозам в решении и социальных, и производственных, в том числе агрикультурных проблем. Этой точки зрения за рубежом придерживается не только Окуда, но его работа наиболее серьезна, поскольку насыщена значительным материалом.
Полный и точный ответ на вопрос о способности общины к развитию в условиях товарной перестройки сельского хозяйства и перехода к интенсивным формам агрикультуры дадут конкретно-исторические исследования. Все же имеются достаточные теоретические и историографические предпосылки для того, чтобы предвидеть основные результаты таких исследований. Не смогут они поколебать представлений о глубинной сути общины как органического порождения аграрной экономики с присущей ей системой натуральных производительных сил, представлений об общине как непосредственном продолжении и дополнении мелкого натурального и полунатурального крестьянского хозяйства, обеспечивающем его воспроизводство и функционирование на собственной основе. Не поставят они под сомнение и представление о том, что товарно-капиталистическая перестройка сельского хозяйства обрекала общину на полный распад и исчезновение. Однако они - эти исследования - обогатят и конкретные знания, и теоретические представления.
В целом, подводя итоги характеристике наших знаний о хозяйственной жизни и роли общины, можно утверждать, что дальнейшее развитие историографии предполагает проведение исследований, которые показали бы конкретную связь эволюции общинных институтов России (сельских и волостных) со структурой и развитием крестьянского производства, с формами его включения в целостную социально-экономическую систему страны на разных этапах истории.
Понимание общины как института с широкими социальными функциями нашло выражение в исследованиях об организации и роли общинного самоуправления (работы Н. М. Дружинина, В. А. Александрова, Е. Н. Носова, Ю. Г. Алексеева, П. Н. Зырянова и др. ). Значение этих исследований состоит, в частности, в конкретном раскрытии двойственности социально-политических функций общины, отражавших особенности ее положения и развития в российских условиях. Если основная тенденция состояла в постепенном и все большем отчуждении общинного самоуправления и его присвоении государством, то в русской истории ей сопутствовала и с ней взаимодействовала тенденция интеграции общинного самоуправления в систему государственного местного управления - тенденция, со временем все более усиливавшаяся. Создавалась внутренне противоречивая система: она облегчала подчинение и подавление крестьянства господствующим классом и государством и вместе с тем во вре¬


454
мена народных возмущений служила крестьянству готовой организацией для совместных действий против господствующего класса и государства, хотя и в ограниченных местных масштабах. Эта противоречивость в положении общины с особой остротой проявилась в пореформенный период в условиях товарнокапиталистической перестройки деревни, совершавшейся при сохранении самодержавно-бюрократического строя.
Общинное самоуправление оживилось в ходе Великой Октябрьской революции. Современная литература показывает, что во многих случаях сельсоветы возникали как общинные органы и конструировались на основе общинных принципов, а сосредоточение всей полноты местного управления в руках сельских и волостных советов, ограничение сферы общинного самоуправления поземельными делами потребовало значительных усилий и времени; оно завершилось лишь накануне коллективизации. Однако проблема в целом ждет еще специального исследования.
В целостной жизнедеятельности общины была одна, чрезвычайно широкая и важная сфера отношений, которая не привлекала еще необходимого внимания исследователей - отношения между общиной и ее членами, между миром и индивидами, составляющими этот мир. В их основе лежал свойственный общине дуализм, который, как правило, прослеживается лишь в поземельных отношениях, тогда как им были проникнуты все сферы внутриобщинной жизни. Степень развития этого дуализма и его конкретные формы были, конечно, различны на разных этапах истории общины. В эпоху первобытного коммунизма индивид полностью поглощен общиной: у него нет интересов, целей, потребностей, отдельных от коллектива. Здесь нет индивида как личности. Вычленение последней начинается лишь с разложением родоплеменного общества и переходом к сельской общине. Но и на ранней стадии сельской общины (такой, например, на какой находилась восточнославянская ветвь) субъектом отношений с государственной властью выступала община, а не индивид. Человек, оказавшийся вне корпорации, был обречен на изгойство.
В позднефеодальный период и в эпоху перехода к капитализму определенные слои крестьянства, напротив, боролись за освобождение от общинных уз. Процесс постепенного вычленения личности в общине не был, разумеется, прямолинейным. Государственная и крепостная передельная община позднего феодализма в ряде отношений сильнее ограничивала своих членов, нежели община средневековая. В пореформенный период, когда, по В. И. Ленину, ликвидация крепостничества и развитие товарно-капиталистических отношений создали у крестьянина «подъем чувства личности» (ПСС. Т. 1. С. 434), повышали «гражданскую личность крестьянина» (ПСС. Т. 3. С. 577), а участие в революции 1905-1907 гг. привело к формированию «нового типа - сознательного молодого крестьянина» (ПСС. Т. 30. С. 316), взаимоотношения между общиной и индивидом приобретали все чаще конфликтный характер и получили общественное значение. Тем не менее власть общины над личностью крестьянина сохранялась вплоть до Великой Октябрьской революции и подкреплялась не только обычным правом, но и государственным законом (вплоть до телесных наказаний, пока они не были отменены, и административной высылкой по решению сельского схода, сохранившейся до 1917 г. ). Если говорить о пореформенном времени, то в распоряжении историка имеется очень интересный источник, который содержит своего рода кодификацию законодательно закрепленных ограничений


455
прав крестьянина в пользу общины - речь идет об Указе от 5 октября 1906 г., отменившем некоторые из этих ограничений. Там названы и ограничения, сохранявшиеся и после указа. Жаль, что этот любопытный документ у нас еще не изучался. Заметим, что не все ограничения прав индивида в пользу мира были зафиксированы законом. Великая Октябрьская революция превратила общину в свободный союз крестьян по совместному пользованию национализированной землей. Однако конфликт между личностью и миром не мог сразу исчезнуть; обычное право, традиционная система представлений и внутриобщинных отношений изменяются медленно. Наряду с продолжающимся процессом становления «гражданской личности» появился и быстро распространялся новый тип - действительно сознательный и передовой крестьянин, принявший идеалы Коммунистической партии и включившийся в активную борьбу за коренное переустройство не только собственной жизни, но и жизни всей общины.
Круг задач, стоящих перед историками российского крестьянства, чрезвычайно широк и разнообразен. Исследование истории общины является, понятно, лишь одной из этих задач, но эта задача важна и интересна. Она начинает привлекать все большее внимание специалистов по разным историческим эпохам, объединяет их не только в общем разговоре, но и в осмыслении исторического процесса в целом.


СОВРЕМЕННАЯ РОССИЙСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ: В ЧЕМ ВЫХОД ИЗ КРИЗИСА?
Если непредубежденно взглянуть на отечественную историческую литературу последних трех-четырех лет, примерно с осени 1989 г., то взору представится совершенно сюрреалистическая картина: в облаках дыма и пыли, поднявшихся над распадающимся общественным зданием, витают фантастические фигуры «спасителей» России и погубивших ее «злодеев», проплывают миражи «утраченных достижений» и «несбывшихся возможностей», мечутся в ожесточенной схватке «проклятая ментальность» и «роковая случайность»...
Распад советского общественного сознания, всей системы политических, идеологических и научных представлений сопровождается бурным историческим мифотворчеством, призванным обосновать и оправдать стремления и действия новых политических сил. Научная историография решительно отодвинута на задний план, оказалась в состоянии глубокого упадка, внешним выражением которого явилось сокращение и даже прекращение выпуска научных изданий.
Проще всего было бы сказать: состоялся распад советской историографии, пронизанной догматизмом и жестко подчиненной политике, и он сам по себе станет условием рождения новой историографии, которая будет в большей мере отвечать критериям научного знания. Хотелось бы надеяться на это, но, к сожалению, в действительности для подобных надежд нет оснований. Напротив, мы наблюдаем прямое сходство, буквальное совпадение в положении и использовании исторического знания в советской и современной (постсоветской) литературе. Налицо опасное повторение!
Возрождение исторической науки после сталинского разгрома, начавшееся столь ярко и мощно в конце 50-х - начале 60-х годов, было прервано реакционным брежневско-сусловским переворотом. Сопротивление, оказанное «шестидесятниками» в 1965-1974 гг., сыграло свою роль: партийная бюрократия не смогла возродить сталинский идеологический режим во всей полноте. Тем не менее развитие общественных наук, в частности исторической, было остановлено, в чем-то даже отброшено назад. Сложилась ситуация «застоя», точнее - «замораживания», возрождения «царства Холода».
Попытки исследования исторического процесса в его конкретности и противоречивости, тем более попытки его теоретического осмысления пресекались самым решительным образом. Обвинений в «очернительстве истории», в «ревизионизме» и «антипартийности» было достаточно для осуждения вышедшей в 1965 г. книги А. М. Некрича «1941. 22 июня» - о причинах поражений Красной Армии в первые месяцы Великой Отечественной войны, для ссыпки типографского набора большой работы по истории коллективизации, написанной группой авторов в Институте истории АН СССР, для разгрома «нового направления» в изучении истории предреволюционной России, представленного такими именами, как А. М. Анфимов, П. В. Волобуев, М. Я. Гефтер, К. Н. Тарновский.
Пожалуй, одним из самых драматических моментов в кампании травли самостоятельно мыслящих ученых явилась расправа над докторской диссертаци¬


457
ей К. Н. Тарновского. В этом талантливом историографическом исследовании была проанализирована обширная литература по социально-экономическому развитию предреволюционной России, раскрыта необходимость новых решений большого круга проблем, связанных с целостным осмыслением основы основ российской трагедии XX столетия. Создание такого труда было продиктовано потребностями науки и послужило бы сильнейшим стимулом для ее развития. Но именно этого не хотело допускать - и не допустило - идеологическое руководство, возглавлявшееся Сусловым и Трапезниковым.
Конкретно-исторические исследования стали быстро свертываться. Их подменяли созданием «обобщающих трудов», представлявших широкие возможности для догматических построений, призванных еще раз подтвердить то, что заранее считалось бесспорным. Начавшие открываться с середины 50-х годов архивные фонды опять становились недоступными для исследователей. Более того, было запрещено использовать «в открытой печати» документы из важнейших фондов, полученные историками во время хрущевской «оттепели». Возобновившаяся (прежде всего благодаря усилиям А. Л. Сидорова) активная публикация исторических документов резко сократилась, а ее характер из научной превратился в примитивно-пропагандистский. Сопротивление таким изменениям, конечно, оказывалось и со стороны архивистов, и со стороны историков. Однако оно не могло быть широким и эффективным. Приведу отнюдь не типичный, но выразительный пример: первые тома серийной публикации документов «Кооперативно-колхозное строительство в СССР» были подготовлены во второй половине 50-х годов, а вышли в свет в начале 90-х. За 30 с лишним лет они неоднократно рассматривались руководством и неизменно возвращались на доработку с требованием все большего исключения «негативных» материалов и включения всем известных и доступных официальных документов из «КПСС в резолюциях... » и других подобных изданий.
Особенную нетерпимость идеологического руководства вызывали любые попытки нового осмысления теоретических проблем общественного развития. Интересные и важные научные дискуссии об азиатском способе производства, начавшиеся в середине 60-х годов, были прекращены в первую очередь, поскольку перерастали в обсуждение коренных проблем теории общественноэкономических формаций и к тому же наводили на размышления о «сталинском варианте АСП». Едва начавшись, угасло обсуждение типологии исторического процесса в различных странах и регионах мира.
Вышедший в свет в 1968 г. в издательстве «Наука» первый том сборника статей «Проблемы истории докапиталистических обществ» был тут же грубейшим образом осужден за «ревизионизм», за «проповедь идеи конвергенции», за «антимарксизм». Подготовленный к печати второй том сборника сразу же был возвращен издательством как «идеологически порочный». Вся крамола этого труда состояла в стремлении освободиться от сталинской трактовки теории общественного развития, осмыслить на уровне современных знаний подлинное наследие марксизма: здесь и попытка охарактеризовать развитие и смену общественно-экономических формаций как результат всемирно-исторического процесса, и постановка проблемы исторического центра и периферии, и связанной с ней проблемы производных и переходных общественных форм, и осознание необходимости исследования природных компонентов в историческом процессе. Порочным был признан и анализ внутренней структуры социально- экономических формаций при постановке проблемы многоукладности российской экономики начала XX в. в работах историков «нового направления».


458
Свидетельством стремления к полному подавлению теоретического поиска явилась ликвидация в 1968 г. сектора методологии истории в Институте истории АН СССР - сильнейшего научного коллектива, подошедшего к пониманию необходимости «нового прочтения» Маркса*.
Одним из результатов замораживания марксистской теоретической мысли в общественных науках явилась ее неподготовленность к современному общественному кризису. Впрочем, ее ослабленность и безответность на критические атаки конца 80-х - начала 90-х годов имеют и политические корни: эти атаки организовали и возглавили официальные идеологи КПСС, занимавшие положение единственных охранителей и истолкователей того набора примитивных догм, который со сталинских времен назывался марксизмом. Совершенно очевидно, что именно подавление и замораживание марксистской мысли в сталинские и брежневско-черненковские времена подготовило ее современный разгром, от которого она не скоро оправится.
Наконец, несомненным свидетельством кризиса отечественной историографии, связанного со сталинистской реакцией второй половины 60-х и последующих годов, было резкое сокращение притока в науку новых, прежде всего молодых, сил как следствие административных ограничений и падения престижа занятий историей.
Из сказанного ясно, что основным источником кризиса исторической науки явилось ее подчинение политике вплоть до превращения в простое средство решения текущих задач (прямое командование, политический характер оценок работы историков и т. д. ). Этим же объясняется разрыв между догматическими представлениями и реальным историческим процессом, между обязательными схемами и живой действительностью прошлого и настоящего (уровень капитализма в предреволюционной России, развитый социализм 70-х - 80-х годов и т. п. ). Результатом была утрата научного характера деятельности в области изучения истории. Научное исследование стало уделом «чудаков» и «неудачников».
Перестройка на первых порах вызвала несомненное оживление и подъем исторической мысли, надежды на преодоление затянувшегося кризиса, на возможности подлинного свободомыслия и подлинно демократических условий научной деятельности. Не случайно общую тональность возобновившихся дискуссий, документальных изысканий и исследований на первых порах, по крайней мере до середины 1989 г., определяли «шестидесятники». Начали публиковаться работы, выполненные еще до 1965 г., или же реализовывались замыслы того времени. Однако очень скоро стало обнаруживаться новое и все более заметное усиление политизации всей обстановки, во многом воспроизводящее те же отрицательные черты, о которых речь шла выше, прежде всего идеологическую нетерпимость вплоть до баррикадной формулы «Кто не с нами, тот против нас! » Вновь официальное общество требует от истории лишь подтверждения его политики, пренебрегая действительным существом и ходом событий, явлений, процессов.
Прокатилась волна «обвальной» смены взглядов и убеждений, когда самые активные и даже официальные идеологи советского марксизма и социализма, включая партаппаратчиков высоких рангов, вдруг оказались самыми ярыми противниками марксизма и социализма в принципе, а не только созданной с их
См.: Гефтер М. Я. Введение к сб. Историческая наука и некоторые проблемы современности. М., 1969. С. 6 и сл.


459
участием модели. Отброшена одна идеологическая маска, второпях натянута другая - противоположная. Наиболее характерным примером может служить доклад А. С. Ципко об идеологии и практике большевизма, с которым он выступил на российско-американской конференции «Социокультурные истоки и историческая судьба большевизма» в марте 1992 г. Бывший сотрудник аппарата ЦК КПСС, нынешний сотрудник аппарата фонда Горбачева, близкий к руководству обеих этих организаций, в докладе на двух десятках страниц не затронул ни одной проблемы - ни теоретической, ни конкретно-исторической, связанной с происхождением, сущностью и ролью большевизма. Этот документ сопоставим только с идеологическими «разоблачениями» сталинско-брежневских времен.
Вот образцы содержания и языка: «Большевизм... это теория и практика грехопадения человечества, это история одного из самых омерзительных проявлений зла... разрушения цивилизации... собственности... труда, религии». «Речь идет о криминальной, человеконенавистнической теории... о преступной практике, направленной против основ человеческой цивилизации». За этим потоком брани по адресу большевизма обнаруживается и более широкий фон брани по поводу «иллюзий европейского Просвещения, сциентизма», «атеистической интеллигенции». Марксизм, оказывается, был проявлением «человеческой гордыни», его сущность - «в нежелании примириться с плотностью, непроницаемостью социальной жизни... в нежелании согласиться с тем, что есть исходные, неразрешимые проблемы человеческого бытия, что существуют неразрешимые проблемы».
Бывший пропагандист марксизма теперь требует его полного искоренения: «Нынешняя терпимость интеллигенции ко всем реликтам марксизма не может быть оправдана». Перед нами все тот же «указующий перст», лишь изменивший направление слева направо. Свобода мысли и слова, принципы демократии отбрасываются с порога.
Появись доклад Ципко в виде статьи на страницах журнала «Столица» или брошюры какой-нибудь религиозной организации, не стоило бы на него обращать внимание, но доклад был сделан на конференции, созванной фондом Горбачева. И это придает проповеди ненависти и антисциентизма общественную значимость.
Растущее вторжение политики становится главным препятствием на пути выработки новых теоретических концепций, научных исторических представлений. Именно с этим связано исчезновение со страниц журналов дискуссий и обсуждений. В этом же одно из главных препятствий постановке больших исследовательских программ по истории России, особенно с начала XX в. Естественной реакцией на сложившуюся ситуацию большинства активных историков стал уход в архивы, в публикацию документальных материалов.
Можно, пожалуй, утверждать, что для историков главнейшим позитивным результатом совершившихся за последний год перемен стало открытие ранее секретных архивных фондов. В этом проявился действительный прогресс, реальное демократическое завоевание и надежда на сохранение и рост научного знания. Открывается огромный и в массе своей никогда не изучавшийся историками материал. Мы могли лишь мечтать, например, о документах, исходящих из среды восстававших в 1918-1921 гг. крестьян, а сейчас совместно с историками и архивистами Тамбова готовим сборник об антоновском мятеже
1920-1921 гг. с документами «антоновцев». Мы и не мечтали получить информационные сводки ОГПУ о положении и настроении деревни - «земсводки», «коопсводки», «спецсводки»; теперь же ведем работу над изданием «Деревня


460
20-х - 30-х годов глазами ОГПУ». Для освоения открывающихся материалов потребуются немалое время и немалые силы. Здесь необъятное поле для международного сотрудничества. Не случайно наиболее масштабные и научно значимые проекты совместных работ историков разных стран связаны с публикацией архивных материалов.
Однако я вовсе не хотел бы создавать иллюзий полнейшего благополучия в нынешнем состоянии и работе архивов, включая их открытость. Остается недоступным важнейший архив, без которого открытие всех других архивов не может дать исследователю полную картину при изучении кардинальных проблем истории нашего государства. Я имею в виду Архив Президента Российской Федерации. Его можно было бы назвать архивом «особых папок»: он олицетворял систему бюрократической централизации архивного хранения документов по стране в целом. О чем бы ни шла речь - о политике, об экономике, об иностранных делах, о партии, о Коминтерне, об ОГПУ и репрессиях - по всем вопросам решения высшего руководства и материалы к ним находятся там, и только там*.
Полное открытие этого архива способствовало бы повышению уровня и публикаторской, и собственно исследовательской работы историков советского времени. Но этот архив остается вместе с тем основой той монополии на архивную документацию, которую сохраняет и тщательно оберегает чиновничество аппарата управления. В некоторых случаях документы архивов оказываются более доступными для зарубежных историков, нежели для российских. Думаю, что создание «единого фронта» историков, из какой бы страны они ни появлялись в российских архивах, могло бы ускорить решение проблемы.
Примерно в то же время, когда произносились эти слова, журнал «Slavic Review» опубликовал письма американских историков о положении в российских архивах**. Как справедливо замечают авторы, «архивная лихорадка» приняла ныне нездоровый характер. Проблемы, порожденные коммерциализацией исследовательской деятельности, останутся серьезными на необозримо длительный срок, ибо «никакие санкции и запреты не могут остановить рынок» и в повседневной действительности, увы, «каждый ученый сам определяет для себя, что этично, а что нет».
Тем не менее я считаю полезным напоминание о принципах поведения, сохраняющих свое моральное значение даже в условиях наступающего рынка и сопровождающего это наступление экономического, политического и духовного кризиса. Это напоминание можно было бы сделать в форме простого обращения группы историков и архивистов с призывом к отказу, например, от покупки «права первой ночи» (и утаивания «купленного документа» до его использования покупателем) и т. п.
Но публикация новых документов, как бы она ни была важна, не может исчерпать работу историка. Время требует от историков серьезного переосмысления своего прошлого и настоящего, критического самоанализа, выработки новых представлений. И такая работа, конечно, ведется прежде всего в конкретноисторических исследованиях. Многие убеждены, и я их понимаю, что новые концепции и теории должны быть «извлечены» из конкретно-исторического
О передаче отдельных фондов Архива Президента РФ в систему Государственной архивной службы России см. информацию «Об Архиве Президента РФ» в данном номере нашего журнала. - Прим. ред.
Slavic Review. V. 52, № 1, Spring 1993, р. 87-106.


461
анализа, а не «преподаны» заранее, как это было в советской историографии. Но, увы, это иллюзия: разработка историософских проблем, методологии исследования - самостоятельная задача.
Важнейшим фактором становления новой историографии является международное сотрудничество ученых: конференции и совместные работы прежде всего; переводы книг и статей, к сожалению, резко сократившиеся в последнее время из-за кризиса издательского дела; семинары специалистов, посвященные современным теоретическим и историческим концепциям. Можно привести немало примеров активного участия зарубежных коллег в наших обсуждениях. Вот один из них: весной 1992 г., в условиях начавшегося «обвального» отрицания марксизма, смелым вызовом прозвучало выступление известного британского социолога Теодора Шанина «Карл Маркс еще пригодится... »*
Опыт вновь и вновь подтверждает, что международное сотрудничество ученых - один из самых живительных источников научного творчества. Однако зачастую он сопровождается соблазном прямого заимствования зарубежных идей и концепций. Здесь у нас много примитивного, особенно в области рыночных теорий, когда договариваются до объявления рынка не условием, не средством экономического развития, а его «целью» и даже «сущностью». К таким же облегченным решениям следует отнести и попытки найти ключ к пониманию истории в весьма частной теоретической концепции «эргономики».
Предпринимаются и более серьезные заимствования, относящиеся к теории исторического процесса. В западной литературе разработаны интересные концепции различных вариантов исторического развития, связанных с существованием и взаимодействием цивилизаций. Эти концепции действительно заслуживают глубокого изучения и осмысления. Замечу, что в советской литературе, особенно философской и востоковедческой, было начато обсуждение и понятия «цивилизация», и его возможностей в анализе исторического процесса, прежде всего в связи с работами Арнольда Тойнби. Имеются, следовательно, известные предпосылки для работы в этом направлении. Однако политика торопит: общество нуждается в новой идеологии. И вот уже готово решение огромной задачи!
Догматическая пятичленная схема сменяющихся общественно-экономических формаций отбрасывается. Вместе с ней из арсенала историка выбрасывается вообще представление о единстве всемирно-исторического процесса, его стадиальности и многом другом. Главным, если не единственным, объявляется цивилизационная социокультурная принадлежность.
Вот пример из новейших: с точки зрения «способности к самоизменению» выделяются два типа общества, две цивилизации: «традиционная», бесконечно повторяющая заданные циклы развития, и «либеральная», ориентированная на свободу личности и поэтому постоянно самоизменяющаяся, динамичная. Само по себе различение обществ традиционного типа и обществ современных, если можно так выразиться, новационных, давно принято и в марксистской, и в немарксистской литературе. Причем различение этих двух типов общества всегда связывалось с определенными стадиальными различиями в характере воспроизводства общественной жизни. Ни для кого не было сомнения в том, что в той же Европе современному обществу предшествовали длительные стадии развития традиционного типа. Теперь же нам предложено жесткое распределение цивилизаций между континентами и народами, их предначертанность в со¬
* Неделя. 10. III. 1992.


462
циокультурном феномене. При таком распределении Россия оказалась страной «промежуточной цивилизации», отличающейся «деструктивным» характером и обреченной на систему «псевдо... »: «псевдоэкономика», «псевдорынок», «псевдокапитализм», «псевдоурбанизация», «псевдокооперация» и т. п., вплоть до «псевдоразвития» - всего-навсего «пульсации». Такой выглядит либеральная концепция истории России в недавно вышедшем трехтомнике А. С. Ахиезера*.
Молодые либералы идут еще дальше, объявляя российское общество - «псевдообществом», а этносы российского пространства - «псевдонациями», т. е. народами, которые не поднялись до уровня наций. В конечном итоге перед нами предстает «псевдострана», населенная «псевдолюдьми». Нам предлагают чисто идеологическую конструкцию, предназначенную для обслуживания новой политики. Будет интересно проследить процесс внедрения либеральной идеологии в общественное сознание и ее политическое функционирование. Но к науке она имеет отношения не больше, нежели идеология сталинско-брежневского социализма.
Имеются и несколько смягченные варианты «цивилизационной» интерпретации истории России, особенно советского времени. Такова, например, попытка объяснить Октябрьскую революцию 1917 г. и возникновение советской системы проявлением сущности российской цивилизации, которая состоит в общинности, в общинном самоуправлении прежде всего**. Сохранение общинных институтов, традиций, связей в крестьянской среде, конечно, сказывалось на ходе и исходе революции, но революция в России совершилась в силу социальных и исторических обстоятельств, связанных отнюдь не с общиной.
Обновление научного мировоззрения - самостоятельная творческая работа (ее сущность, на мой взгляд, будет состоять в синтезе), не дающая быстрого и к тому же отвечающего «заказу» результата.
Все то, о чем говорилось выше, - и многое другое, в чем проявляется кризис постсоветской историографии, - можно, пожалуй, признать неизбежным: слишком долго историческая наука, историки находились под политическим и идеологическим диктатом, слишком долгой была изоляция, оторванность нашей историографии от исторической науки других стран. Глубина и продолжительность кризиса будет, конечно, зависеть от общей ситуации в стране, а она отнюдь не благоприятна для ученых занятий. Потребуются немалые усилия для обеспечения и расширения возможностей исследовательской работы, для реализации и обсуждения ее результатов, для защиты ее от некомпетентного вмешательства. Главная опасность, а она уже не в будущем, а в настоящем, состоит в установлении нового «единомыслия», в новом диктате со стороны политики и идеологии. Выход из кризиса не в замене «пятичленки» «двухчленкой», не в перевертывании старой методологической формулы «экономика - базис... » в псевдоновую формулу «культура - базис... » и т. д. Подлинный выход - в свободе научной мысли и научного слова, равно гарантированной представителям всех мировоззренческих и научных направлений и школ.
Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта: в 3-х т. М., 1991. Т. 3. С. 266- 296, 322 и др.
См.: Семенникова Л. Н. Октябрь 1917-го... Что же произошло? // Свободная мысль. 1992. № 15. С. 5-18; Хасбулатов Р. И. Слово о Советах // Правда. 4. III. 1993; его же. Заглянем в истоки Отечества // Правда, 15. V. 1993; его же. Право по-царски... - Правда. 3. VII. 1993.


Раздел IV
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО И КРЕСТЬЯНСТВО СССР В ДОКОЛХОЗНЫЙ ПЕРИОД


ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ КРЕСТЬЯНСКОГО ХОЗЯЙСТВА*
Крестьянское производство - главная и всеохватывающая основа послеперво- бытных докапиталистических производственных структур. Даже в современных условиях крестьянство составляет еще свыше половины населения земли. Начав формироваться как особый социальный слой в ходе разложения первобытнообщинного строя и зарождения классовых антагонизмов, крестьянство проходит через всю историю классового общества. Наряду с общими чертами, вытекающими из положения крестьян, являвшихся главными сельскохозяйственными производителями, ведущими хозяйство силами семьи (или объединения семей) на доиндустриальном базисе труда, на разных исторических стадиях крестьянству присущи специфические черты, определяемые господствующими отношениями тех обществ, в недрах которых оно существует. В капиталистических обществах крестьянство - в массе своей подчиненный и эксплуатируемый, социально приниженный слой. Его верхушка вливается в правящий буржуазный класс. Только развитый социализм может принципиально и коренным образом перестроить крестьянское хозяйство и соответственно изменить его социальный облик в роли общественного класса. Мелкое индивидуальное хозяйство заменяется крупным кооперированным, т. е. общественным хозяйством. С этого момента крестьянство становится совокупностью членов сельскохозяйственных кооперативов, совместно владеющих средствами производства и ведущих коллективное хозяйство.
Настоящая статья содержит анализ крестьянского хозяйства в его ипостаси исторически определенной формы производства. Она посвящена выяснению процесса его возникновения, сочетания в нем естественных и исторически созданных производительных сил, а также присущих этой форме производства и определяющих ее положение в общественной системе. В центре исследования - механизм и формы включения крестьянского хозяйства в общественную связь на разных этапах исторического развития.
При рассмотрении проблемы разложения и исчезновения крестьянского хозяйства в условиях аграрно-капиталистического развития и его трансформации в ходе социалистических преобразований основное внимание уделяется факторам, имеющим решающее значение в эволюции крестьянства развивающихся стран - огромной массы непосредственных производителей, ведущих мелкое хозяйство, перед которыми история с такой остротой поставила вопрос о будущем. Особо важную задачу составляет выявление укладной принадлежности непосредственных производителей, занятых в сельском хозяйстве (в частности, выделение мелкотоварного уклада в деревне), ибо без этого затруднена выработка строгих и точных научных критериев, позволяющих определить основу, ** Статья написана в соавторстве с Л. В. Даниловой и В. Г. Растянниковым.


465
на которой осуществляется воспроизводство в сельском хозяйстве, и тенденции его развития.
* * *
В послепервобытных докапиталистических обществах парцеллярное хозяйство было необходимой, исторически обусловленной формой производства. Соответствуя определенному уровню развития производительных сил и общественного разделения труда, оно явилось материальной предпосылкой возникновения и существования крестьянства как особого социального слоя. Функционирование парцеллярного хозяйства в качестве господствующей формы организации производительных сил на докапиталистических стадиях обусловило роль крестьянства как главного производящего класса, чей труд создавал основную массу материальных ценностей, а тем самым формировал условия общественного прогресса. Выделение и развитие парцеллы, развязывающие инициативу и творческую энергию трудящегося индивида, создавали базу для появления в дальнейшем крупного производства, перехода к общественно-концентрированным условиям труда. В то же время парцеллярность производства в докапиталистических обществах предопределяла ту или иную степень несвободы непосредственных производителей, их положение как подчиненного и эксплуатируемого класса. В послепервобытную докапиталистическую эпоху парцеллярное хозяйство - основной объект эксплуатации и извлечения прибавочного продукта. Такую же роль оно играет в большинстве современных развивающихся стран.
Формирование мелкого семейного хозяйства началось еще в недрах первобытнообщинного строя. Но на той стадии такое хозяйство было нежизнеспособно вне общины, являвшейся производственным и социальным организмом. Прогресс в развитии средств производства, резко ускорившийся со времени неолитической революции (прежде всего, появление металлических орудий труда и простых механизмов и использование тягловой силы животных), рост общественного разделения труда вели к индивидуализации производства. По мере развития этого процесса парцеллярное хозяйство превращалось в источник частного присвоения, в результате чего закладывались основы для возникновения классового общества. С обособлением и укреплением семейно-индивидуального хозяйства, становящегося элементарной экономической ячейкой, приобретением им хозяйственной самостоятельности место кровнородственной общины с присущим ей коллективизмом производства и распределения постепенно, через ряд переходных ступеней занимает территориальная община, состоящая из отдельных домохозяйств (больших и малых семей). Параллельно происходит разложение архаической коллективной собственности, складывается мелкое семейно-индивидуальное владение, а затем и мелкая частная собственность, что порождает имущественную, а позднее и социальную дифференциацию общинников. Часть их вливается в состав господствующего класса*, а подавляющее большинство оказывается в положении зависимых и эксплуатируемых людей. ** Так, из групп бывших состоятельных общинников, возникших в ходе имущественной дифференциации общины в доколониальный и колониальный периоды, сформировался нижний, наиболее многочисленный слой нынешнего класса крупных землевладельцев,


466
Именно с этого исторического момента можно говорить о крестьянстве как об особом общественном слое. По определению К. Маркса, мелкое крестьянское хозяйство (как и независимое ремесленное производство) образует экономический базис феодального, а также античного общества в пору его расцвета, пока рабство не овладело производством; известное время оно существует и наряду с капиталистическим производством [5, 346].
Парцелла обретает свою адекватную, классическую форму там, где работник является свободным частным собственником условий труда [5, 771]. Однако в классовом обществе свободная крестьянская собственность преобладает лишь в исторически ограниченные периоды. (В древности - это период, непосредственно последовавший за разложением архаических форм собственности и социальности; в более близкое к нам время - канун капиталистической эры в некоторых западноевропейских государствах. ) Рост социальных антагонизмов, почва для которых создается с индивидуализацией производства, ставит предел развитию частной собственности трудящихся индивидов. Выделяющаяся из общины парцелла подпадает под власть государства и иных органов принуждения, которыми располагает господствующий класс. В рабовладельческих и феодальных обществах парцеллярная собственность неизбежно поглощается крупным землевладением.
При всем сходстве в принципах организации производительных сил и ведения хозяйства, а также в непосредственно связанных с производственной деятельностью сторонах материальной и духовной культуры парцелльные крестьяне Древнего мира, Средневековья, нового и новейшего времени существенно разнятся между собой. Роль крестьянства в экономике и в целом в общественной жизни, его социальный и духовный облик на разных стадиях исторического развития зависят от господствующего способа производства. Им определяется и общий строй социальных отношений крестьянских хозяйств, и направленность их расслоения. Господствующие на докапиталистических стадиях производственные отношения обусловливали положение крестьянства как класса-сословия, для которого характерны зафиксированные традицией либо законодательством объем прав и обязанностей, социально закрепленный вид производственной и всякой другой деятельности, место в общественно-политической системе, юридический статус [см.: 19, 311]. Конкретные формы сословности крестьянства менялись не только при переходе от одной докапиталистической формации к другой, но даже в пределах каждой из этих формаций*.
Парцеллярный характер производства определил двойственность социального облика крестьянства: это и непосредственные производители, труженики, и мелкие частные собственники, владельцы собственных средств производства. Имманентные мелкому производству общественные связи, весь образ жизни
образующих главную опору докапиталистических форм эксплуатации во многих развивающихся странах Азии.
* Особенно велика социальная пестрота крестьян в раннеклассовых обществах. Наряду с правами и обязанностями, свойственными всем свободным общинникам, отдельные группы крестьянства либо обладают привилегиями, либо, напротив, характеризуются утратой первоначального полноправия. Градуированность свободы - отличительная черта общества, переходного от первобытнообщинного строя к классовому. В известной мере она сохраняется и в зрелых классовых докапиталистических обществах.


467
крестьян изолируют их друг от друга. Отсюда специфические черты идеологии крестьянства и его классового самосознания. При всей многоликости крестьянства разных эпох и регионов, различии места в общественной системе ему свойственны такие черты, как приверженность традиции в производстве, быту, узость интересов, местная замкнутость, раздробленность. Характеризуя эти особенности крестьянства как общественного слоя, К. Маркс писал: «Поскольку миллионы семей живут в экономических условиях, отличающих и враждебно противопоставляющих их образ жизни, интересы и образование образу жизни, интересам и образованию других классов, - они образуют класс. Поскольку между парцелльными крестьянами существует лишь местная связь, поскольку тождество их интересов не создает между ними никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической организации, - они не образуют класса. Они поэтому неспособны защищать свои классовые интересы от своего собственного имени... » [4, 208].
В ходе общественного прогресса натуральная система производительных сил сменяется индустриальной, парцеллярное хозяйство претерпевает процесс разложения. «Этот способ производства, - отмечает К. Маркс, - предполагает раздробление земли и остальных средств производства. Он исключает как концентрацию этих последних, так и кооперацию, разделение труда внутри одного и того же производственного процесса, общественное господство над природой и общественное регулирование ее, свободное развитие общественных производительных сил. Он совместим лишь с узкими первоначальными границами производства и общества... Но на известном уровне развития он сам создает материальные средства для своего уничтожения» [5, 771]. Окончательное уничтожение мелкого крестьянского хозяйства происходит в эпоху развитого капитализма. С утверждением капитализма крестьянство утрачивает роль основного общественного класса, подвергаясь постоянному расслоению на социально неоднородные группы, в итоге - на пролетариат и буржуазию. Однако в силу присущих мелкокрестьянскому хозяйству особенностей оно длительное время сохраняется, сосуществуя с развитыми, индустриальными формами производства. Даже в эпоху монополистического капитала капиталистическое производство не сразу и не везде вытесняет семейно-индивидуальное хозяйство*. В развитых капиталистических странах интенсивное размывание слоя мелких производителей в сельском хозяйстве по существу лишь с 50-х годов XX в. вступило в завершающую стадию. В развивающихся странах, напротив, разложение крестьянства происходит крайне медленно, «застывая» на длительное время на промежуточных стадиях.
* * *
В своей наиболее типичной форме крестьянское хозяйство характеризуется универсальностью хозяйственной деятельности, сочетанием земледельческого производства с домашней промышленностью, натурально-потребительской
* Крестьянство перестало существовать как специфический общественный слой лишь в Великобритании. Применительно к началу 20-х годов XX в. В. И. Ленин отмечал: «... Почти во всех капиталистических странах, — может быть, за исключением Англии, — существует класс мелких производителей и мелких земледельцев» [28, 41].


468
направленностью. К. Маркс писал о таком хозяйстве: «Каждая отдельная крестьянская семья почти что довлеет сама себе, производит непосредственно большую часть того, что она потребляет, приобретая таким образом свои средства к жизни более в обмене с природой, чем в сношениях с обществом» [4, 207].
В марксистской политэкономии под натуральным хозяйством имеется в виду хозяйство, базирующееся на натуральной системе производительных сил, т. е. такой системе, при которой естественно возникшие средства производства доминируют над исторически приобретенными [об их различии см.: 13, 65; 5, 188-192 и др. ]. Главное средство производства при этой системе - земля со всеми относящимися к ней естественными факторами и процессами*. Будучи включенными в производство, они выступают как производительные силы. Несмотря на вложение овеществленного труда, такие средства производства остаются природными не только по происхождению, но и по характеру**. И человек как рабочая сила при натуральной системе производительных сил предстает прежде всего со своей природной, физической стороны, в качестве мускульной, энергетической силы, хотя само существование земледелия и вообще производящего хозяйства немыслимо без определенного производственного опыта человека, его навыков и знаний. Исторически созданные средства труда (земледельческие орудия, ирригационные сооружения, одомашненные животные, ремесленные инструменты, здания, дороги и пр. ) наряду с производственным опытом служат средствами включения природных факторов в трудовой процесс. Неизбежное следствие господства натуральной системы производительных сил - потребительский характер производства, сращенность непосредственного производителя со средствами производства и условиями труда.
Преобладание естественно возникших производительных сил над исторически приобретенными и соответственно живого труда над овеществленным, являющееся главной чертой натуральной системы производительных сил, предопределило внутренний строй крестьянского производства, его цель и направленность, характер трудовой кооперации, его осуществляющей, возможности и границы его развития и в итоге его место в общественной системе. С этой системой производительных сил тесно связано существование крестьян¬
* Развернутую характеристику натуральной системы производительных сил как принципиально отличной от последующих систем (индустриальной и научно- технической) не только по количественным (степень развития труда), но и по качественным (соотношение структурных элементов и их функциональная зависимость) признакам см.: [43, гл. II; 52, гл. I].
** Такова, например, пашня, т. е. земля, в которую уже вложен человеческий труд. Ее включение в производство в качестве фактора человеческого труда предполагает использование исторически созданных средств производства, высокого развития рабочей силы. Сказанное о земле относится также к культурным растениям, домашнему скоту и другим природным факторам и процессам [5, 189-192]. Само собой разумеется, что для каждого из естественных факторов производства существует свой предел вложения овеществленного труда. В земледелии, например, имеются более широкие возможности изменения изначального физического характера средств производства, нежели в животноводстве [специальное исследование этого вопроса см.: 60, гл. I]. С этим обстоятельством связана одна из причин того, что без контакта с земледельческими обществами общества кочевников не выходят из раннеклассового состояния.


469
ской семьи как трудового объединения, производственной кооперации, являвшейся существенным производственным фактором. Семейная кооперация представляла собой дополнительную производительную силу, увеличивала эффективность использования имеющихся в крестьянском хозяйстве средств производства, а при определенных благоприятных условиях служила источником расширенного воспроизводства [о роли кооперации как особой производительной силы см.: 5, 337 и сл. ].
В парцеллярном хозяйстве осуществляется половозрастное, естественно возникшее распределение трудовых функций. «... Индивидуальные рабочие силы с самого начала функционируют здесь лишь как органы совокупной рабочей силы семьи», труд выступает в своей специфической конкретной форме, а продукты труда - как потребительная стоимость [5, 88]. Состояние семейной кооперации в крестьянском хозяйстве (численность семьи, возрастной состав, внутренние взаимоотношения), направленность ее эволюции определяются господствующими общественными отношениями. Конкретные формы крестьянской семьи как трудового объединения широко варьировались в зависимости от социальной среды, а также от природных условий, прямо отражавшихся на естественно возникших производительных силах, формой организации и использования которых было крестьянское хозяйство. В свою очередь, численность и возрастной состав семьи воздействовали на развитие и функционирование крестьянского хозяйства, находились в определенном соотношении с мощностью крестьянского хозяйства, влияли на характер его сношений с внешним миром.
В экономической литературе на материалах о европейском крестьянстве выявлена следующая интересная и важная закономерность: с ростом численности крестьянского двора при прочих равных условиях, как правило, растут норма земельного надела, величина посева, количество скота и инвентаря (в расчете на двор и на душу населения), т. е. повышается мощность хозяйства*. Учет этой за-
* Эта закономерность частично проявляется и в современных развивающихся странах. Норма земельного надела с ростом численности двора здесь также нередко увеличивается в большей пропорции, чем растет сама численность двора. Так, в Индии, по данным 16-го национального выборочного обследования (1960/61 г. ), безземельные деревенские семьи насчитывали в среднем только 3, 86 человека; средний численный состав семей лиц, ведущих хозяйство, был таков [63, 77]:
Хозяйственная площадь на двор, акры
Число членов семьи
Менее 2, 5
4, 88
2, 5-5, 0
5, 46
5, 0-7, 5
6, 04
30-50
7, 51
50 и более
8, 35
Однако при увеличении нормы земельного надела мощность хозяйства отнюдь не всегда повышается. В подразделениях аграрной экономики, опирающихся на натуральные производительные силы, нередко действует такая закономерность: традиционная общественная психология (обусловленная, например, кастовым сознанием) препятствует семейным работникам непосредственно участвовать в трудовой деятельности, побуждая хозяев прибегать к использованию чужого труда, как правило, на условиях кабалы; в


470
кономерности, порожденной семейной кооперацией как дополнительным производственным фактором, совершенно необходим для различения имущественного расслоения, выраставшего на натурально-потребительской основе, и расслоения, возникавшего под воздействием развития товарного производства и обмена. Различия в имущественном положении крестьянства, как о том свидетельствуют исторические источники, выявляются на весьма ранних стадиях исторического развития, задолго до сколько-нибудь значительного вторжения товарно-денежных отношений в мелкое производство*. На этих стадиях неравенство в отношении хозяйственной мощности проистекало в основном из различий в численности и структуре крестьянской семьи как трудовой кооперации, а также из неоднородности конкретных условий хозяйствования, вызванных особенностями местных естественно-географических условий. На процесс имущественной дифференциации крестьянства в огромной степени влияли различия в методах внеэкономического принуждения, величине изымаемого прибавочного продукта и форме его отчуждения.
Традиционность крестьянского хозяйства, господство в нем простого воспроизводства ведут к тому, что его рост происходит по преимуществу вширь и находит выражение прежде всего в значительном увеличении численности крестьянского двора. Во всех странах, где сохраняется система парцеллярного хозяйства, наблюдается бесконечно повторяющийся процесс дробления крестьянских дворов в результате возникновения молодых семей и распада «материнских» семей на самостоятельные «дочерние». Этот процесс является следствием не только демографических, но и взаимодействующих с ними социально-экономических факторов. Дробление порождает тенденцию к измельчению хозяйства. В нынешних развивающихся странах, деревня которых перенасыщена «избыточным» населением в результате весьма медленного оттока из сельского хозяйства рабочей силы в прочие сферы общественного производства, с одной стороны, и продолжающегося высокого демографического давления - с другой, этот процесс выражает главным образом дальнейший рост аграрного перенаселения, увеличение массы крестьянских хозяйств, неспособных осуществлять простое воспроизводство.
В крестьянском хозяйстве докапиталистической эпохи производимый продукт, как правило, был результатом совместного труда семьи и выступал как
результате крупное по площади хозяйство весьма часто ведется гораздо хуже и получает валовой продукт с единицы площади значительно меньший, чем более мелкое хозяйство, семейные работники которого собственным трудом участвуют в процессе производства.
В 47-й главе «Капитала» при характеристике продуктовой ренты К. Маркс писал: «Вместе с этой формой появятся более крупные различия в хозяйственном положении отдельных непосредственных производителей. По крайней мере, является возможность этого и даже возможность того, что этот непосредственный производитель приобретает средства для того, чтобы в свою очередь непосредственно эксплуатировать чужой труд» [8, 359]. В приведенном отрывке речь идет о такой форме ренты, которая, как пишет К. Маркс, «по-прежнему предполагает натуральное хозяйство, то есть предполагает, что условия хозяйствования целиком или в подавляющей части производятся в самом хозяйстве, возмещаются и воспроизводятся непосредственно из его валового продукта. Она предполагает, далее, соединение сельской домашней промышленности с земледелием... » [8, 359].


471
общая собственность (или владение). Соответственно двор являлся носителем имущественных прав - права на землю, на постройки и инвентарь, на продукцию и предметы домашнего обихода. Практически только личные вещи (одежда, обувь и т. п. ) признавались собственностью отдельных членов двора. Однако патриархальная власть главы семьи во многих случаях достигала больших масштабов (он мог прогнать члена семьи со двора, лишить его наследства и т. д. ). Права членов двора при этом резко ограничивались или даже уничтожались. Патриархальная эксплуатация внутри двора часто принимала весьма грубые формы.
Крестьянская семья перестает быть трудовым объединением лишь на стадии развитого капитализма, когда исчезает мелкое крестьянское хозяйство как специфическая форма производства, а функции хозяйствующего субъекта целиком сосредоточиваются в руках частного собственника - чаще всего главы семьи. Мелкая семейная собственность крестьянского двора превращается в частную собственность домохозяина. В период товарно-капиталистической перестройки сельского хозяйства семейная кооперация становится исходным пунктом, базисом капиталистической кооперации*: рабочая сила семьи заменяется наемной рабочей силой.
* * *
Парцеллярный, семейный характер крестьянского производства обусловил наличие многих общих черт, присущих крестьянству на всех стадиях его развития до перехода к социализму, сущностное единство его социально-экономической природы. Со стороны организации производства и характера предметно-вещественных факторов производительных сил крестьянское хозяйство традиционно на всем протяжении его существования до момента перестройки его воспроизводственного процесса на товарно-денежной основе. Это своего рода продолжение примитивной экономики в классовом обществе, трансформированная первобытность [см.: 15, 495-518]. Однако, будучи замкнутым и самодовлеющим в своей основе, крестьянское хозяйство неспособно существовать вне более широкой трудовой кооперации и социальной общности. Многие работы (подъем нови, строительство ирригационных и мелиоративных сооружений, прокладка дорог и строительство мостов, постройка крупных зданий, использование простых механизмов и хозяйственных приспособлений, а в ряде регионов и некоторые сельскохозяйственные операции, например, уборка урожая) диктовали неизбежность объединения крестьян в различные общности, и прежде всего в сельские общины, служившие гарантом нормального функционирования и воспроизводства их хозяйств. Отдельные хозяйственные функции оказывались под силу лишь системе общин. С возникновением классового общества важнейшие из этих функций берет на себя государство. Последнее, как и предшествующие ему социальные общности (племена, союзы племен), обеспечивало также защиту от внешнего врага, потребности обмена, помощь в случае стихийных бедствий. Вместе с тем государство выступало орудием присвоения прибавочного
* На материалах России конца XIX в. В. И. Ленин установил, что «наиболее состоятельное крестьянство наилучше обеспечено и семейными рабочими. Семейная кооперация и здесь является базисом капиталистической кооперации» [17, 99].


472
труда классом эксплуататоров. В феодальном обществе место общины как низшего социально-экономического организма постепенно занимает крупное поместье, а крестьянское хозяйство превращается в его составную часть. Феодальное владение - не только организационный аппарат присвоения феодальной ренты, как это иногда изображается в литературе [см., например, 51, 23-33, 105-112], но и социально-экономическое целое, куда крестьянское хозяйство входит как элементарная хозяйственная ячейка, эксплуатируемая земельным собственником*. Отдельное крестьянское хозяйство, а равно и ремесленное производство - это лишь низшая хозяйственная ячейка, необходимо включенная в более крупные социальные общности - сельскую общину, феодальное владение и т. д. Общественное производство, помимо собственно процесса производства, охватывает также распределение, обмен и потребление, т. е. такие фазы воспроизводства, которые реализуются лишь в целостном социально-экономическом организме. Как само выделение семейно-индивидуального крестьянского хозяйства, так и его развитие имели своим базисом разделение труда в обществе. Отпочковывая одну за другой сферы и отрасли общественного производства, процесс общественного разделения труда вел к существенным изменениям в формах включения крестьянства в общественную связь. Сдвиги в процессе общественного разделения труда - отделение скотоводства от земледелия, а затем выделение ремесла и торговли, концентрация их в городе, дальнейшая специализация внутри обособившихся отраслей, смена способов производства - являлись вехами и в развитии крестьянского хозяйства. Уровень и характер общественного разделения труда, господствующие производственные отношения определяли положение крестьянского хозяйства в общей экономической системе.
В качестве элементарной экономической клеточки крестьянское хозяйство всегда подчинено господствующему способу производства, находится под его влиянием. Характер воспроизводства в крестьянском хозяйстве, направление его развития зависят от природы социально-экономической и политической системы в целом. На эту обусловленность социальных параметров мелкого (в том числе крестьянского) производства законами господствующего способа производства, когда первое оказывается в сфере влияния второго, К. Маркс обращает особое внимание. Так, касаясь положения мелкого производителя при капиталистическом способе производства, он пишет: «Независимый крестьянин или ремесленник подвергается раздваиванию. В качестве владельца средств производства он является капиталистом, в качестве работника - своим собственным наемным рабочим...
Разъединение выступает в нынешнем обществе как нормальное отношение. Поэтому там, где это разъединение не имеет места в действительности, оно предполагается... законом является то, что в процессе экономического развития эти функции** разделяются между различными лицами и что ремесленник - или крестьянин, - производящий при помощи своих собственных средств производства, либо мало-помалу превращается в мелкого капиталиста, уже эксплуатирующего чужой труд, либо лишается своих средств производства... и превращается
* Обстоятельное теоретическое обоснование этого содержится в трудах С. Д. Сказ- кина и Ф. Я. Полянского [см.: 57; 49; 50].
** К. Маркс имеет в виду «функцию капитала» и «функцию рабочей силы» [9, 419].


473
в наемного рабочего. Такова тенденция развития в той общественной формации, в которой преобладает капиталистический способ производства» [9, 417, 419].
Изменение социального строя крестьянского хозяйства в соответствии с законами доминирующего способа производства К. Маркс выявляет и при докапиталистических формациях, например, при «переносе» феодальной системы «в готовом виде» из одной страны в другую, в результате чего «в феодальном обществе приобрели феодальный облик даже и такие отношения, которые весьма далеки от существа феодализма» [9, 417].
В древневосточных государствах, являвшихся первыми известными классовыми обществами, крестьянство было объединено в общины, выступавшие в качестве низших социально-экономических организмов [7, 366; 11, 463-464; см. также 59]. Крестьянское хозяйство здесь - органическая часть общины как производственного и социального коллектива. Технологически отделившееся от земледелия ремесло в масштабах общества в целом здесь еще не обособилось в сколько-нибудь значительной мере; ремесленный труд составлял часть совокупного труда общинников, и обмен между земледельцами и ремесленниками был преимущественно натуральным (прямой обмен продуктами производства и взаимной деятельностью) [5, 369-370; 11, 456-457, 461-485; 12, 445; и др. ]. Связуя общины в единое целое, государство присваивало часть их прибавочного продукта и подчиняло в форме, которую К. Маркс охарактеризовал как «поголовное рабство» [11, 485]. Со временем господствующие сословия, организованные в государство, все более эксплуатировали общины через налоговоповинностную систему. Крестьяне платили денежные и натуральные оброки, выполняли большой объем общественных работ (строительство ирригационных сооружений, храмов, дворцов, военных укреплений и т. д. ) и несли различные повинности по обслуживанию хозяйств царей и знати. Постепенно образовался значительный слой крестьян, попавших в зависимость от частных лиц, храмов и других корпораций господствующего класса (в силу долговых обязательств, кабального найма и т. д. ).
Та или иная степень невычлененности семейно-индивидуального хозяйства из общины как экономического и социального организма оставалась характерной для многих стран Востока в Средние века и в Новое время, а частично свойственна им даже на современном этапе. В Европе с переходом к классовому обществу процесс превращения ремесла (в том числе и тех его видов, которые работали на сельскую округу) в особую сферу общественного производства сопровождался концентрацией его в городе и выделением городских ремесленников в особое сословие. Само собой разумеется, что при этом сохранялось и деревенское ремесло, в том числе общинное. Но если вести речь о главной, ведущей линии прогресса в области производства, то она проходила через город. На Востоке длительное время сохранялись натуральные формы обмена, основанные на соединении земледелия и ремесла в рамках деревенской или более широкой сельской общины. Развитие ремесла, рост дифференциации внутри отдельных видов промышленного производства в несравнимо меньшей степени вели к выходу ремесленников за пределы низших производственных и социально-экономических организмов, каковыми являлись общины. В Индии, например, ремесленники, обслуживающие нужды сельского населения, оставались членами деревенских и более крупных сельских общин, были подчинены высшим кастам, управляющим общинными делами [44, 99-166].


474
В отличие от первобытных коллективов, в рамках которых ремесленная специализация имела лишь чисто технологическое значение, в сельских общинах восточных государств уже на самом раннем этапе их существования профессиональное разделение труда перерастало в социальное. Но этот процесс имел место в границах низших социальных организмов и нередко протекал в формах кастовой стратификации. Консервация кастового строя, вызванная рядом конкретно-исторических причин, замедлила и осложнила процесс выделения парцеллы из недр общины, а соответственно и формирование крестьянства как особого общественного слоя. Общинник, ведущий земледельческое хозяйство, далеко не полностью превратился в парцелльного крестьянина.
Традиционная кооперация труда, натуральные формы обмена продуктами и трудовой деятельностью сдерживали дифференциацию земледельцев, разрушение общинного землевладения и становление крупного землевладения. Эти процессы, конечно, развивались, но оставались далекими от своего завершения. Накануне порабощения афро-азиатских стран колониальными захватчиками вычленявшееся крупное землевладение еще в огромной степени было обременено формами отношений, присущих общинной организации. Развитие крупного землевладения и частнособственнической эксплуатации происходило без существенного изменения самой организации общественного труда. Ряд важнейших функций общины как целостной системы, связанных с воспроизводством, распространялись и на крупное землевладение. Так, во многих развивающихся странах Азии до наших дней сохраняется натуральный обмен между земледелием и ремеслом, происходит перемещение части воспроизводимого в крестьянском хозяйстве продукта в фонд коллективного потребления - страховые резервы общины на случай недородов, фонд на отправление различных диктуемых традицией ритуалов и т. д.
Существенным фактором, замедлявшим вычленение парцеллярного хозяйства из общины и становление на этой основе крестьянства как особого общественного слоя, явились отмеченные К. Марксом особая роль и специфические особенности государства на Востоке [подробнее об этом см. 59]. Организация государственной властью общественных работ и развитая система государственных налогов и повинностей способствовали консервации общинного строя. В тех же странах Востока, где общинная система разрушилась на сравнительно ранней стадии, узурпировавшее функции и институты этой системы государство сдерживало свободное развитие крестьянской парцеллы. Наиболее яркий пример в этом смысле - история аграрных отношений в древнем и средневековом Китае. В результате неоднократных земельных реформ, проводимых государственной властью, на обширных территориях ликвидировалось крупное частное землевладение, устанавливалось первоначальное равенство в наделах, т. е. процесс дифференциации крестьянства отбрасывался к исходному пункту [см., например: 39; 40].
Более свободное развитие крестьянской парцеллы происходило в условиях античного общества. Крестьянин греческих и римских полисов, сохраняя членство в общине, являлся частным собственником своего надела. Однако сила общинной организации была еще такова, что только принадлежность к общине, права гражданства обусловливали самую возможность обладать земельной собственностью - как обрабатываемым наделом, так и долей в общественных землях (ager publicus) [11, 465-467]. До самого конца существования Римской


475
республики общинные начала были еще достаточно прочны, чтобы в определенной мере сдерживать социальную стратификацию крестьянства, предотвращать процесс утраты общинниками земельных наделов, а отчасти и личной свободы. По отношению к иноплеменникам и рабам полисная организация выступала еще как единая ассоциация свободных [13, 21-23; 11, 465]. Подвергаясь эксплуатации со стороны государства и привилегированных господствующих слоев, античное крестьянство в то же время присваивало часть прибавочного продукта, создаваемого рабами и покоренными народами. Утверждение рабовладельческого способа производства и рост частной собственности в конечном итоге подорвали экономическую базу свободного крестьянства. Конкуренция со стороны производства крупных землевладельцев, основанного на труде рабов, а также дешевизна хлеба, поступавшего из покоренных областей, разоряли непосредственных производителей. В поздних античных обществах крестьянство заметно дифференцируется. Растет контингент несвободных людей, получает распространение колонат, непосредственно предшествовавший феодальным формам зависимости.
При феодализме крестьянство - один из двух основных общественных классов, главный антагонист господствующего сословия феодалов. Эксплуатация крестьянства, отчуждение у него прибавочного продукта (или труда) осуществлялись через монополию на основное средство производства - землю. Крестьяне выступали как держатели обрабатываемых ими наделов. Поскольку крестьянин оставался фактическим владельцем не только орудий труда, скота и построек, но и земли, был органически сращен с ними, постольку изъятие прибавочного продукта могло происходить лишь путем внеэкономического принуждения, через экспроприацию личности непосредственного производителя. Личная и поземельная зависимость неразрывно связаны между собой как разные стороны основного производственного отношения при феодализме. Отношения земельной собственности по необходимости, диктуемой характером производства, выступали в качестве прямых отношений господства и подчинения, отношений политических [2, 301 и сл.; 3, 403; 5, 87-89; 10, 415].
Наиболее типичной, выражающей самую сущность феодальных производственных отношений, являлась частновладельческая зависимость. Однако крестьянство могло быть зависимо и от класса феодалов в целом в лице феодального государства. Формы личной зависимости крестьян широко варьировались в связи с различиями в степени зрелости феодального способа производства, в естественно-географических и исторических условиях. Зависимое положение крестьянства закреплялось обычным и публичным правом, долговыми обязательствами должников. На иерархической лестнице феодальных сословий крестьянство занимало низшую ступень, являясь самым неполноправным сословием. Вместе с тем происшедшее с переходом от рабовладения к феодализму изменение формы отношений господства-подчинения и принуждения к труду означало улучшение положения непосредственного производителя, его частичное освобождение. И раб, и крепостной приравнивались к предметновещественным факторам производства. Но если у раба отчуждались все связи, какими он включался в общественную систему, то при феодализме экспроприация личности крестьянина оказывалась не столь всеобъемлющей. Крестьянин был зависим прежде всего от своего сеньора (земельного, судебного, военного), в сношениях же с внешним миром и даже в вещном (товарно-денежном) обме¬


476
не с господином он пользовался известной свободой. Только при условии подобного прогресса в положении трудящегося индивида был возможен переход к капиталистическому обществу, к замене внеэкономического принуждения принуждением экономическим - через куплю-продажу рабочей силы.
Отчуждаемый у феодально-зависимого крестьянина прибавочный продукт взимался в виде докапиталистической земельной ренты - отработочной, продуктовой и денежной. Совершившийся к исходу Средних веков в западноевропейских странах переход от натуральных форм ренты к денежной, явившийся результатом роста в недрах феодального общества товарно-денежных отношений, сопровождался смягчением феодальной зависимости. В этих условиях крестьянское хозяйство получило более широкие возможности для своего развития, активизировались его связи с рынком. В тех странах и районах, где крестьянство не подверглось экспроприации, товаризация парцеллярного хозяйства в дальнейшем стала источником аграрно-капиталистической эволюции. В Восточной Европе начало капиталистической эры, напротив, ознаменовалось усилением барщины и крепостничества. Происходившее под влиянием развивающегося в передовых центрах капитализма становление новой системы потребностей у господствующего эксплуататорского класса способствовало втягиванию феодального поместья в рыночные отношения, развитию собственного владельческого хозяйства. Прямым следствием этого явился рост отработочной ренты и усиление внеэкономического принуждения. Непосредственная связь крестьянского хозяйства с рынком и сопутствующая ей имущественная и социальная дифференциация крестьянства были заторможены. Таким образом закладывались основы для возобладания в будущем консервативной формы аграрно-капиталистической эволюции [подробнее см.: 56; 57; 62; 30; 35].
Особую трансформацию претерпело крестьянское хозяйство в обществах, порабощенных колониальными захватчиками и насильственно включенных в мировую капиталистическую систему в качестве зависимого, эксплуатируемого капиталом метрополий звена. Разрушающее воздействие колонизаторов на крестьянское хозяйство шло по нескольким направлениям. Во-первых, массовые экспроприации земли, происходившие прежде всего там, где природные факторы при прочих равных условиях обеспечивали лучшее воспроизводство и большую массу прибавочного продукта (захват наиболее плодородных земель в ряде стран Африки и Азии), сокращали фронт распространения крестьянского хозяйства. Во-вторых, усиление действия налогово-повинностной системы, выражавшееся в увеличении колониальной дани, и одновременно использование методов насильственного приспособления производства в крестьянском хозяйстве к потребностям метрополий (например, введение системы принудительных культур в некоторых странах Азии), или, говоря иначе, внеэкономическое принуждение, реализовавшееся не просто в большей массе продукта, изымаемого из крестьянского хозяйства, но и в превращении этого продукта из натуральной формы в денежную, вело к прямому разрушению производительных сил в крестьянском хозяйстве, к созданию ситуации, когда значительно возросшая часть крестьян (по сравнению с доколониальной эпохой) могла поддерживать производство лишь в хиреющем состоянии [см., например: 42].
Крестьянское хозяйство порабощенных стран было, следовательно, включено в новую систему общественного разделения труда: оно стало первичной производственной ячейкой не только в пределах отдельного, экономически,


477
как правило, изолированного подразделения «своего» общества, или даже всего «своего» общества в целом, но и в пределах мирового рынка, где господствовал капитал метрополий. Монополия этого капитала на местных рынках, опиравшаяся на политическое господство колониальных захватчиков, перекрыла каналы для становления свободных рыночных отношений в порабощенных странах и вызвала такие деформационные процессы, при которых действие закона стоимости не могло играть в полной мере революционизирующую роль в разложении крестьянства, ибо не преобразовывало воспроизводственный процесс в крестьянском хозяйстве, остававшийся натуральным по своему характеру, а лишь способствовало по преимуществу перемещению части фонда необходимого продукта этого хозяйства к эксплуататорам различных рангов. Деформация крестьянского хозяйства проявилась и в том, что оно становилось средоточием аграрного перенаселения, гигантским резервуаром возрастающей «избыточной» рабочей силы.
Таким образом, товарный продукт крестьянского хозяйства порабощенных стран, отчуждаемый в значительной своей массе внеэкономическими методами, включался в мировой кругооборот промышленного капитала [подробнее см.: 6, 126], становился фактором расширенного воспроизводства капитала в «центрах» мировой капиталистической системы. Стагнация и упадок производительных сил в крестьянском хозяйстве колониальной «периферии» были оборотной стороной этого процесса*.
В специфических формах личная зависимость производителя проявляется в современной деревне развивающихся стран Востока. Это прежде всего зависимость групповая, основывающаяся на отчуждении воли одного социального коллектива другим через механизм традиционных институтов. В Индии, например, данная зависимость вытекает из фактически сохраняющейся до сих пор кастовой стратификации общества, которая возникла в древности как социальная форма, закрепившая еще весьма незрелое общественное разделение труда. Для положения социально наиболее приниженного слоя - «неприкасаемых» - характерна неполноправность не только по отношению к эксплуатирующему его труд собственнику или традиционной административной элите, но и по отношению к любому представителю других сословных групп общества. В рамках такой групповой личной зависимости и вне их широко развилась в странах Востока индивидуальная зависимость, проявляющаяся в прикреплении данного конкретного работника к данному конкретному эксплуататору через механизм долгового закабаления работника (это закабаление «неизбежно ставит производителя в зависимость личную, полукрепостническую» [16, 510])**.
* Именно в результате влияния деформационных процессов, вызванных колониальным порабощением, складывание в деревне многих «периферийных» стран элементов общественного разделения труда на национальной основе (например, в форме становления торгового земледелия), охватывающее крестьянское хозяйство, сильно запоздало и протекало в целом весьма медленно.
** Одним из центральных моментов «экономической программы из 20 пунктов», провозглашенной правительством Индиры Ганди в середине 1975 г., было полное уничтожение крепостнических отношений в деревне, в какой бы форме они ни проявлялись. С этой целью стали приниматься не только административные меры (например, введение наказаний за использование крепостного труда), но и меры социально-экономического


478
* * *
Увеличение овеществленного труда в составе предметных производительных сил сопровождалось изменением их качественной структуры (переход от примитивных систем земледелия к более эффективным, усовершенствование орудий труда, расширение и улучшение ассортимента возделываемых культур, выведение новых пород скота и др. ). Этот процесс, связанный с поступательным ростом общественного разделения труда и товарного обмена, постепенно подтачивал натуральность и замкнутость парцеллы, вовлекал ее в более широкую общественную связь. Но даже капитализм не сразу разрушает автаркизм крестьянского хозяйства, уничтожает его натурально-потребительскую направленность. Сращенность производителя с естественными производительными силами, возможность в силу этого предельно сократить обмен с обществом, низвести потребности до минимального уровня - до уровня нищеты объясняют длительное сохранение крестьянского хозяйства в изменившихся общественноэкономических условиях. (Именно этим прежде всего и были порождены многочисленные теории устойчивости мелкого крестьянского хозяйства. )
Как бы тесна ни была связь крестьянского хозяйства с рынком, сколь бы высокой ни оказалась доля производимой им товарной продукции, пока товарно-денежные отношения не разовьются настолько, чтобы вторгнуться в воспроизводство средств производства, это хозяйство в основе своей остается натуральным. В докапиталистическую эпоху крестьянское хозяйство сохраняет потребительскую направленность не только вследствие того, что оно базируется на натуральной системе производительных сил, но и из-за общего характера докапиталистических способов производства, экономической целью которых является потребление. Специфические закономерности эволюции классовых докапиталистических обществ, элементарной экономической ячейкой которых было крестьянское хозяйство, ставили границы его развитию, в том числе и проникновению в него товарно-денежных отношений.
При определении масштабов охвата сельского хозяйства товарными отношениями исследователи чаще всего оперируют данными об удельном весе натуральной и товарной частей валового продукта хозяйства. Установление процентного соотношения этих частей, безусловно, необходимо. Вместе с тем одни лишь количественные показатели недостаточны для решения проблемы. Гораздо важнее качественный анализ, выявление того, какие именно части продукта и почему становятся товарными. Подобный анализ должен быть проведен применительно к различным группам и категориям крестьянства. Не всегда связь крестьянского хозяйства с рынком, участие в торговле означают наличие товарного производства. Продукт, произведенный как потребительная стоимость для
характера: предоставление безземельным участков для устройства жилищ и осуществление программы сельского жилищного строительства для бедноты (то обстоятельство, что деревенские бедняки, особенно «неприкасаемые», не имели собственных участков для устройства жилищ и вынуждены были селиться на землях эксплуатирующих их труд земельных собственников, автоматически вело к воспроизводству личной зависимости работника); организация государством региональных сельских банков специально для кредитования мелких и мельчайших производителей деревни и др. [51а, 25. XII. 1975; 64, 23. VIII, 26. VIII, 2. IX, 8. IX, 25. X, 28. X. 1975].


479
самого производителя, временно может принимать форму меновой стоимости, возвращаясь затем в исходный пункт своего движения, т. е. здесь имеет место ситуация, при которой товарная форма продукта выступает лишь как момент простого товарного обращения, исходная и конечная точки которого совпадают. Например, бедный крестьянин нередко продает часть своего зерна вскоре после уборки урожая с тем, чтобы вновь купить его в начале следующего цикла сельскохозяйственных работ. Такого рода обращение к рынку - типичный пример товарного обращения без товарного производства, т. е. производства, которое в своем наивысшем развитии «во всем его объеме захвачено и определено меновой стоимостью», когда «все продукты выступают как продукты для торговли» [12, 446, 447]. Господство же докапиталистических способов производства ставит известные пределы развитию товарного хозяйства в рамках всей общественноэкономической системы, подчиняет его собственным законам*.
В условиях господства докапиталистических способов производства товарной частью валовой продукции обычно является прибавочный продукт [применительно к стадиям раннего и зрелого феодализма обоснование этого положения см.: 31, 49, 50, 51, 57]. Степень и конкретные формы вовлечения прибавочного продукта в сферу рынка зависят не только от общего уровня развития товарно-денежных отношений в обществе, но и от преобладающей формы земельной ренты**. Фонды возмещения средств производства и рабочей силы на этой стадии в минимальной мере втянуты в рыночный оборот (в Европе это чаще всего покупка металлических частей земледельческих орудий), т. е. воспроизводственный процесс характеризуется господством натуральных отношений. При наблюдающемся в период позднего феодализма возрастании удельного веса овеществленного труда в структуре производительных сил (хотя живой труд и на данной стадии безусловно преобладает) натуральный базис воспроизводства средств производства начинает подтачиваться: последние постепенно вовлекаются в рыночные отношения. Поэтому принципиальное значение приобретает различение крестьянина, выходящего на рынок с продуктом, чтобы выплатить феодальную ренту или приобрести предметы личного потребления, и товаропроизводителя, связанного с рынком и по линии возмещения основных фондов. Охват товарно-денежными отношениями воспроизводства средств производства означает качественно новую ступень в товаризации сельского хозяйства, действительную подготовку почвы для развития капитализма.
* Анализируя производство патриархальной крестьянской семьи, производящей хлеб, скот, пряжу, холст, предметы одежды и другие продукты для своего потребления, К. Маркс указывал, что «эти различные вещи противостоят такой семье как различные продукты ее семейного труда, но не противостоят друг другу как товары. Различные работы, создающие эти продукты: обработка пашни, уход за скотом, прядение, ткачество, портняжество и т. д., являются общественными функциями в своей натуральной форме, потому что это функции семьи, которая обладает, подобно товарному производству, своим собственным, естественно выросшим разделением труда»
** У барщинных крестьян вовлечение прибавочного продукта в рыночную связь опосредовано господским хозяйством. При оброчной ренте земельный собственник также является главным агентом рыночных отношений. Но при денежной ренте положение меняется: крестьянское хозяйство непосредственно реализует на рынке прибавочный продукт, выплачивая его в форме ренты земельному собственнику.


480
В определенных исторических условиях этот процесс - крупный (иногда решающий) шаг по пути индивидуализации производства, вычленения парцеллы из общины.
При выделении стадий товаризации крестьянского производства необходимо, на наш взгляд, учитывать, какая именно фаза воспроизводственного процесса охвачена товарно-денежными отношениями. Первоначальная стадия товаризации связана в основном с реализацией на рынке прибавочного продукта. На этой стадии меновая стоимость еще не затрагивает всей системы крестьянского производства. На второй стадии имеет место опосредование товарно-денежными отношениями сферы воспроизводства рабочей силы (личного потребления). С этой стадии начинается товарное производство в собственном смысле слова. На третьей стадии товарно-денежные отношения охватывают воспроизводство средств производства, что подрывает самые основы натурального хозяйства.
Отмеченная последовательность вовлечения отдельных частей воспроизводимого продукта крестьянского хозяйства в товарно-денежные отношения объясняется структурой его производительных сил. Неразвитость исторически созданных предметно-вещественных производительных сил на докапиталистических стадиях общественного развития обусловливала ту или иную степень сохранения коллективных форм труда. Естественно, что в процессе выделения парцеллярного хозяйства индивидуализация производственного потребления значительно отставала от индивидуализации личного потребления (хотя последнее в определенной части - например, общинные страховые резервы - имело коллективный характер). Поэтому объективные предпосылки для превращения в товар элементов фонда личного потребления закладывались раньше, чем для превращения в товар элементов фонда производственного потребления. Кроме того, и это существенно важно, внедрение товарно-денежных отношений в данную фазу воспроизводственного процесса в сельском хозяйстве могло происходить под влиянием исключительно экономических стимулов, а не внеэкономического принуждения. Более того, чем интенсивнее был гнет, давивший парцеллярное хозяйство, тем сильнее подчас мелкие производители цеплялись за традиционные формы воспроизводства средств производства. История стран Востока в новое и новейшее время эту закономерность наглядно подтверждает [см., например: 41, гл. I].
Окончательный распад натуральных отношений в крестьянском хозяйстве происходит, как правило, лишь на стадии перехода к индустриальным производительным силам, при которых овеществленный труд занимает место доминирующего элемента в рамках человеческой деятельности. Вторжение товарно-денежных отношений в сферу воспроизводства средств производства, свойственное этой стадии, порождает «раскрестьянивание», т. е. последовательную утрату парцеллярным производством комплекса присущих ему черт, как они сложились на докапиталистической стадии развития. Это длительный исторический процесс. Форма товарно-капиталистической трансформации мелкого парцеллярного хозяйства и изменения социальной природы крестьянства зависит от конкретно-исторической среды, от характера экономического развития данной страны и расстановки в ней классовых сил, при которых совершается становление и развитие капитализма.
Преобразование крестьянского хозяйства под влиянием капиталистического способа производства и процесс разложения крестьянства как класса добуржу-


481
азного общества может происходить на почве, свободной (или очищенной посредством революции) от докапиталистической эксплуататорской частной собственности и ее социальных представлений. На такой почве развитие свободных рыночных отношений, в сферу которых попадает крестьянское хозяйство, получает наибольший размах и силу. Крестьянское производство при этих условиях приобретает мелкобуржуазный характер с начальных этапов его вовлечения в систему товарно-капиталистических отношений. Парцеллярное хозяйство все более оказывается во власти законов капиталистической конкуренции. Если на первых порах, будучи вынужденным увеличить долю реализуемой на рынке продукции, мелкий производитель мог достигнуть этого путем интенсификации собственного труда и труда членов семьи, крайнего ограничения потребления, то со временем императивы законов свободной конкуренции ставят его перед необходимостью изменения технического базиса производства (замена примитивного инвентаря более совершенными орудиями, внедрение средств механизации и электрификации и т. д. ). В конкурентной борьбе выживают в конечном счете относительно немногочисленные группы крестьян, превращающиеся в сельскую буржуазию. Наибольшая же часть крестьянских хозяйств постепенно утрачивает свою самостоятельность, поставляя кадры наемного труда и для города, и для деревни. Разорение одних групп крестьянства, как и переход других его групп в ряды капиталистических эксплуататоров, осуществляется при данной форме разложения (взятой в ее чистом виде) через свободное действие закона стоимости.
При консервативной капиталистической эволюции, происходящей в условиях, когда еще не изжиты или даже господствуют докапиталистические общественные порядки, старые отношения собственности - внеэкономические отношения господства и подчинения искажают действие закона стоимости, в результате чего процессы разложения крестьянского хозяйства протекают в худших формах. (В зависимости от конкретных исторических условий степень деформации этих процессов по разным регионам, странам и даже отдельным районам тех или иных стран различна. ) Господствующие классы, опираясь на прежние отношения собственности, осуществляют и прямое насилие над крестьянами. О капиталистической эволюции данного типа В. И. Ленин писал, что она «характеризуется тем, что средневековые отношения землевладения не ликвидируются сразу, а медленно приспособляются к капитализму, который надолго сохраняет в силу этого полуфеодальные черты» [20 а, 129]. Данное ленинское определение замечательно тем, что здесь четко выделяется прямая и обратная связь между старыми отношениями собственности и капитализмом в период становления последнего.
При консервативном, «полуфеодальном» [21, 6] капитализме мы имеем дело с незавершенной формой капитала, когда капитал «сам еще ищет опору в прошлых или исчезающих с его появлением способах производства», еще не может отбросить «эти костыли» [12, 155]. Внеэкономические методы принуждения при такой форме применяются не только господствующим классом, но и рождающейся в процессе дифференциации крестьянства его верхушкой. В первоначальном накоплении капитала последняя активно использует старые отношения собственности - экспроприирует производителя через денежную кабалу, угнетает его методами торгового посредничества, присваивает часть фонда жизненных средств эксплуатируемых работников на основе традиционного механизма го¬


482
сподства и подчинения, сдает часть земли в кабальную аренду и т. д. На нижнем полюсе крестьянства вследствие этого развиваются процессы пауперизации, «непролетариатского обнищания», представляющие «низшую и худшую форму разложения крестьянства» [18, 56]. Часть пауперизированного населения превращается в сельскохозяйственных рабочих, при эксплуатации которых широко используются внеэкономические методы. В целом консервативный путь перехода к утверждению капиталистического способа производства «создает больше пауперов, чем пролетариев» [20, 370], «осуждая крестьян на десятилетия самой мучительной экспроприации и кабалы» [20, 216]. Пауперизация крестьянства в этих условиях есть разорение мелкого производителя на натуральной основе.
Становление предпринимателя при консервативном типе аграрнокапиталистической эволюции, когда во главе капиталистического развития оказывались крупные латифундии, было сопряжено с насильственной экспроприацией парцелльного крестьянства, выступавшей в различных формах. В Англии и Шотландии, например, лендлорды, опираясь на внеэкономические рычаги своего господства, в течение XVI-XVIII вв. практически ликвидировали крестьянскую парцеллу и крестьянство как особый социальный слой. О таких районах, где «феодальные отношения были отменены постепенно», Ф. Энгельс писал: «... превращение феодальной собственности в буржуазную, сеньориальной власти в капитал всякий раз является новым вопиющим обманом несвободного в пользу феодала. Несвободный должен каждый раз выкупать свою свободу и выкупать дорогой ценой. Буржуазное государство поступает по принципу: даром - только смерть» [14, 327-328]. В Пруссии в XIX в. перерождение юнкерского поместья породило значительные массы пауперизированного крестьянства, которое образовало слой сельских полупролетариев, привязанных земельным наделом к небольшому хозяйству, но в основном работавших по найму, зачастую несвободному. «Закабаленный кнехт» с земельным наделом был дешевой и к тому же постоянной рабочей силой капитализирующихся латифундий. Из крестьянства лишь небольшая часть смогла подняться до уровня мелких капиталистических предпринимателей - «гроссбауеров», широко эксплуатировавших труд своих обедневших соседей. В России до 1917 г. шла борьба двух путей аграрно-капиталистической эволюции. Наличие помещичьих латифундий и сильных пережитков феодально-крепостнических отношений в сочетании с политикой самодержавия создавали почву для утверждения прусского пути развития капитализма в сельском хозяйстве. Крестьянство же боролось за полное уничтожение помещичьих латифундий и всех пережитков феодально- крепостнических отношений*, что объективно означало борьбу за американский путь аграрно-капиталистического развития.
* По коренному для себя вопросу - о земле - российское крестьянство выступало в целом как класс феодального общества. Характеризуя классовую структуру дореволюционной русской деревни, В. И. Ленин писал: «Поскольку в нашей деревне крепостное общество вытесняется “современным” (буржуазным) обществом, постольку крестьянство перестает быть классом, распадаясь на сельский пролетариат и сельскую буржуазию (крупную, среднюю, мелкую и мельчайшую). Поскольку сохраняются еще крепостные отношения, - постольку “крестьянство” продолжает еще быть классом, т. е., повторяем, классом не буржуазного, а крепостного общества» [19, 312].


483
Особенно интенсивен процесс утраты парцеллярным хозяйством самостоятельности в развитых капиталистических странах на современном этапе. Под влиянием научно-технической революции сельское хозяйство этих стран переводится на индустриальный базис общественного труда. Семейные фермы в этих условиях все в большей мере становятся низшей ячейкой крупных высокомеханизированных предприятий, аграрно-промышленных комплексов, а владельцы ферм фактически превращаются в наемных работников. В связи с этим в развитых капиталистических странах резко падает удельный вес крестьянства как особого общественного слоя. Технический переворот в сельском хозяйстве, который влечет за собой научно-техническая революция, логически завершает длительный процесс вытеснения крупным капиталистическим производством сохраняющегося в этой отрасли экономики мелкого индивидуального хозяйства.
* * *
Коренным образом изменяются условия развития крестьянского хозяйства и крестьянства как особого общественного слоя в результате социалистической революции, ликвидации помещичьих латифундий и крупного капиталистического землевладения, передачи основного фонда сельскохозяйственных угодий трудящимся крестьянам.
В России само крестьянство требовало уничтожения частной собственности на землю, что и было сделано Великой Октябрьской социалистической революцией, осуществившей национализацию земли. В условиях диктатуры пролетариата это означало наиболее решительную ломку старого аграрного строя и первый шаг к социализму. Однако крестьянство еще не было готово к обобществлению собственного производства. Поэтому государственная собственность на землю сочеталась с единоличным ее использованием. Конфискованные у прежних господствующих классов земли, а затем постепенно и все земли, перешедшие в пользование крестьянства, подверглись уравнительному перераспределению.
В зарубежных социалистических странах также был осуществлен принцип: «Земля тем, кто ее обрабатывает». Земля перешла главным образом в мелкую трудовую частную собственность крестьян (в Монгольской Народной Республике, где она была национализирована, - в пользование трудящихся аратов). Установление предельного максимума владения землей серьезно ограничило крупные крестьянские хозяйства предпринимательского типа.
В результате первых аграрных преобразований произошли существенные сдвиги в социальной структуре крестьянства. В СССР основной фигурой в деревне стал середняк. «... Деревня нивелировалась, выравнилась, т. е. резкое выделение в сторону кулака и в сторону беспосевщика сгладилось. Все стало ровнее, крестьянство стало в общем в положение середняка» [25, 60]. В европейских социалистических странах кулацкие слои также были ослаблены и уменьшились численно, резко сократилось батрачество, возросло среднее крестьянство, особенно в результате образования слоя «новых середняков» - мелких хозяев из бывших безземельных крестьян и батраков, а частично и из промышленных рабочих, не полностью порвавших с земледелием. Во всех социалистических странах, несмотря на различия в степени перераспределения земли, поначалу


484
преобладающим в сельском хозяйстве стал мелкотоварный уклад. Двойственность социально-экономической природы крестьянского хозяйства сохранялась, что делало возможным как капиталистический, так и социалистический путь развития деревни. Борьба названных путей аграрной эволюции составляет характерную черту переходного от капитализма к социализму периода.
Для понимания природы крестьянского хозяйства и его социально- экономических связей в условиях перехода к социализму нужно учитывать характер и уровень аграрно-капиталистического развития разных стран ко времени установления власти рабочего класса. В странах Европы, вступивших на путь социализма после Второй мировой войны, крестьянские хозяйства в основном уже были глубоко и разносторонне втянуты в рыночный обмен, в значительной части приобрели фермерский облик. Более пестрым и сложным был состав крестьянских хозяйств в дореволюционной России. Стадиально ранний характер аграрно-капиталистической эволюции обусловил здесь наличие и переплетение в общей массе крестьянских хозяйств и капиталистического, и мелкотоварного, и натурально-патриархального укладов, сосуществовавших в рамках всей экономики страны с аналогичными «городскими», а также феодально-крепостническим и государственно-капиталистическим укладами.
Октябрьская революция уничтожила феодально-крепостнический уклад и наиболее развитые формы капиталистического уклада, лишила последний командных высот в народном хозяйстве страны, изменила условия развития и роль натурально-патриархального, мелкотоварного и государственно-капиталистического укладов, создала уклад социалистический, определивший перспективы общего экономического развития. Широко известна ленинская характеристика послеоктябрьской экономики России как многоукладной, как сложного сочетания и взаимодействия пяти различных социально-экономических укладов: патриархального («когда крестьянское хозяйство работает только на себя»), мелкотоварного («когда оно сбывает продукты на рынок»), капиталистического, государственного капитализма и социализма [26, 158].
Патриархальный и мелкотоварный уклады были представлены преимущественно крестьянскими хозяйствами и поэтому оказались связанными между собою всеми степенями перехода, практически сливались в единый мелкокрестьянский уклад. «Что в мелкокрестьянской стране преобладает “уклад” мелкокрестьянский, то есть частью патриархальный, частью мелкобуржуазный, - говорил В. И. Ленин, - это само собой очевидно» [27, 221]. Наличие общей обстановки товарного производства и обмена оказывало определяющее влияние на характер и направление развития крестьянского хозяйства [23, 304; 27, 221]. Именно поэтому В. И. Ленин пришел к выводу, что в мелкокрестьянской России «преобладает и не может не преобладать мелкобуржуазная стихия; большинство, и громадное большинство, земледельцев - мелкие товарные производители» [22, 296]. В этих условиях даже патриархальное крестьянское хозяйство не могло оставаться чисто натуральным. В. И. Ленин не случайно определял его как «в значительной степени натуральное» [22, 296], т. е. в какой-то мере все же связанное с рынком. Различия между патриархальными, во многом натуральными, хозяйствами и мелкотоварными хозяйствами состояли главным образом в разной степени связи с рынком.
Понятие «патриархальность» применительно к крестьянскому хозяйству отмечает его характерную натурально-потребительскую организацию и автар-


485
кизм, его опору на естественные производительные силы, его тесную связь с организацией и функционированием семьи. В той или иной мере эти черты мелкое крестьянское хозяйство сохраняет на протяжении всего своего существования. О патриархальных отношениях и «вековых традициях патриархальной жизни» в российском земледелии В. И. Ленин писал, например, в 1899 г. в связи с характеристикой происходивших тогда социальных сдвигов [17, 541]. Четверть века спустя, в 1922 г., на IV конгрессе Коминтерна, говоря уже о послереволюционной России, он вновь счел необходимым отметить патриархальность сельского хозяйства страны как выражение его отсталости и примитивности: «... мы отнюдь не рассматривали хозяйственный строй России как нечто однородное и высокоразвитое, а в полной мере сознавали, что имеем в России патриархальное земледелие, т. е. наиболее примитивную форму земледелия наряду с формой социалистической» [29, 280].
Патриархальный уклад не был всеобщим в сельскохозяйственном производстве в послереволюционной России. Однако патриархальщина пронизывала еще жизнь деревни, определяя многие стороны организации и функционирования крестьянских хозяйств, к каким бы укладам они ни принадлежали. Освобождение от буржуазно-помещичьего гнета даже усилило натуральнопотребительские черты крестьянского хозяйства, поскольку была резко ограничена «вынужденная товарность» - продажа продукции, необходимой для собственного потребления. В этом же направлении на крестьянское хозяйство воздействовало уравнительное землепользование и связанное с ним возрождение и оживление общины [подробнее см.: 34; 61].
Периодическое перераспределение земли между крестьянскими хозяйствами в соответствии с меняющимся составом членов двора (осуществлявшееся чаще всего по душам) сделало более непосредственной и заметной роль семейной кооперации в производственной и социальной жизни. В развитии крестьянских хозяйств усилилось влияние процессов, происходивших в сфере семьи, в частности возросла интенсивность дробления хозяйств на почве семейноимущественных разделов*. При этом на отдельных этапах размеры крестьянского хозяйства могли даже возрастать (например, как в первые годы Советской власти благодаря резкому увеличению землепользования), но в длительной перспективе неизбежным было бы его измельчание и как следствие - ослабление производственной базы, сокращение товарности производства, обострение проблемы аграрной перенаселенности.
* Аграрные преобразования Великой Октябрьской революции привели к демократизации внутрисемейных отношений. Согласно Земельному кодексу РСФСР 1922 г., все члены крестьянского двора «независимо от пола и возраста» имели равные имущественные права, домохозяин являлся лишь «представителем двора по его хозяйственным делам», любой член двора, достигший 18 лет, мог требовать выдела своей доли имущества или раздела двора (при условии личного трудового участия в хозяйстве на протяжении двух севооборотов) [55, 162]. Ослабление патриархальной власти домохозяина и демократизация отношений внутри крестьянского двора усилили семейно-имущественные разделы в деревне, что послужило основным фактором роста численности крестьянских хозяйств. На территории страны в 1916 г. их насчитывалось 21 млн, а в 1927 г. - 2 5 млн, причем средний состав двора уменьшился с 5, 8 человека до 5, 1 [46 а, 2-3].


486
Аграрная политика Советского государства была направлена на ограничение отрицательных последствий дробления крестьянских хозяйств. Совсем исключить их было невозможно, пока сельскохозяйственное производство сохраняло мелкокрестьянский характер. Введение недробимости крестьянских хозяйств означало бы своеобразное «огораживание» внутри крестьянского двора и пролетаризацию значительной части сельского населения. В некоторых странах Западной Европы недробимость крестьянских хозяйств и майорат сыграли не последнюю роль в становлении капитализма. Характерно, что эти меры, как правило, вводились сверху и встречали упорное сопротивление крестьян*.
Передача в Советской России земли в пользование крестьянству, возраставшая из года в год государственная помощь (в форме кредита, снабжения сельскохозяйственной техникой и т. д. ), освобождение от эксплуатации со стороны помещиков и крупного капитала способствовали росту производительных сил крестьянского хозяйства: к концу 20-х годов соха, например, повсеместно была заменена плугом, шире стали использоваться сеялки, молотилки, жнейки. Крестьянские хозяйства не только освоили бывшие помещичьи земли, но и увеличили общий объем посевных площадей. Выросла, хотя и незначительно, урожайность зерновых и большей части технических культур. Однако радикальных сдвигов в производственной структуре хозяйств не произошло. И в 20-х годах их основой оставались традиционные, естественные производительные силы. По бюджетным данным, на долю предметно-вещественных факторов труда приходилось 2-3 %, редко до 10 % стоимости материальных издержек производства в крестьянских хозяйствах. В 1927 г. только 15, 2 % из них имели те или другие сельскохозяйственные машины [подробнее см.: 33, 34, 37-40]. Когда в конце 20-х годов страна вступила на путь индустриализации, система мелких крестьянских хозяйств оказалась не в состоянии удовлетворить колоссально возросшие потребности в товарном хлебе и сырье. Коллективизация сельского хозяйства и его техническая реконструкция стали объективной необходимостью.
Отставание сельскохозяйственного производства от роста общественных потребностей было важнейшим фактором производственного кооперирования мелких крестьянских хозяйств и в других социалистических странах [см., например: 45; 46; 47; 48 и др. ].
Экономические диспропорции между городом и деревней в странах, приступавших к строительству социализма, усугублялись социальными противоречиями буржуазного расслоения крестьянства. Мелкотоварное крестьянское хозяйство продолжало рождать «капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе» [24, 6]. Аграрная структура в переходный от капитализма к социализму период резко ограничила возможность мобилизации земли сельской буржуазией (благодаря национализации в СССР и МНР, установлению земельного максимума в других странах). Земельная аренда имела место, но в узких рамках. Основную роль в социальном расслоении крестьянства стали играть концентрация рабочего скота, машин и орудий труда в кулацких хозяйствах и их недостаток или отсутствие в бедняц¬
* Социально-экономические результаты ограничения разделов крестьянских хозяйств были раскрыты К. Марксом на материалах жизни крестьян Примозельского края Германии [1, 203-204].


487
ких*. Бедняки, а отчасти и середняки вынуждены были арендовать (зачастую на кабальных условиях - под отработки и т. д. ) рабочий скот и инвентарь у кулаков и зажиточных середняков или сдавать землю в аренду и отправляться на работу по найму у тех же кулаков, в отхожий промысел и т. д. В советской доколхозной деревне отношения аренды средств производства являлись наиболее распространенным видом капиталистических отношений [подробнее см.: 32]. В Чехословакии, ГДР и ряде других стран Европы преобладали отношения свободного найма рабочей силы.
Условия переходного от капитализма к социализму периода существенно изменили формы и направление классовой борьбы в крестьянской среде. Борьба трудящихся крестьян против кулацкой эксплуатации сливалась с борьбой государства за вытеснение капиталистических элементов из экономики страны. Государство оказывало помощь беднякам и середнякам, ограничивало развитие кулачества, используя налоговую политику, землеустройство, снабжение инвентарем, кредит и т. д. Процесс стихийного расслоения единоличных крестьянских хозяйств сталкивался благодаря этому с процессом их осереднячивания. В целом социальное развитие крестьянских хозяйств в СССР характеризовалось в тот период сокращением полупролетарских слоев, ростом и укреплением среднего слоя и некоторым увеличением численности мелкокапиталистического и пролетарского слоев**. В других социалистических странах поддержка государства также позволила основной массе мелких и средних хозяйств продержаться до перехода к социалистическим формам производства, не допустила их разорения и торжества капитализма.
С самого начала строительства социализма развернулся процесс кооперирования крестьянских хозяйств, сперва преимущественно в сфере товарно- денежного обращения. Мелкие частнособственнические хозяйства крестьян в производственном отношении были замкнуты в себе, изолированы друг от друга. Даже наличие общины с присущими ей элементами кооперации и взаимопомощи не прорывало изоляции крестьянских хозяйств в сфере производства. Каждое отдельное хозяйство вступало в экономические отношения с другими хозяйствами и с другими отраслями общественного производства лишь в сфере товарообмена. Рыночные отношения были не только наиболее распространенным, но и наиболее понятным и приемлемым для крестьянина - мелкого собственника видом экономических связей. Именно поэтому осуществление ленинского кооперативного плана начиналось с обобществления рыночных связей, товарообменных операций и функций крестьянских хозяйств посредством развития торгово-кредитных форм кооперации. Последние не требовали от крестьянина отказа от мелкого индивидуального хозяйства, но вносили в его экономическую деятельность и общественные отношения элементы коллективизма, элементы общественной собственности и совместного труда, накопление кото¬
* В СССР среди 614 тыс. обследованных в 1927 г. крестьянских хозяйств 3, 8 % кулацких хозяйств владели 7, 5 % рабочего скота, 21, 7 % машин и орудий, тогда как
26, 1 % бедняцких - 6, 5 % рабочего скота, 1, 6 % машин и орудий, имевшихся во всех обследованных хозяйствах [32, 109].
** За 1924/25-1926/27 гг. доля средних крестьянских дворов возросла с 61, 1 до 62, 7 %, кулацких - с 3, 3 до 3, 9 %, батрацких - с 9, 7 до 11, 3 %, а доля бедняцких дворов снизилась с 25, 9 до 22, 1 % [55 а, 154-155, 162-163].


488
рых вело к образованию производственного кооператива, где индивидуальное мелкое хозяйство утрачивало самодовлеющее значение и постепенно низводилось до положения личного подсобного хозяйства. Первичные формы кооперации и послужили ступенями перехода крестьян от мелкого хозяйства к крупному коллективному хозяйству. В СССР в 1929 г. торгово-кредитные формы сельскохозяйственной кооперации объединяли 50-55 % крестьянских хозяйств, простейшие производственные товарищества (машинные, мелиоративные, семеноводческие и др. ) - около 25 %, колхозы - 3, 9 % [58, 228, 250]. В европейских социалистических странах, особенно в Болгарии и Чехословакии, торговые формы кооперации накануне социалистического преобразования охватывали практически все крестьянские хозяйства. Одновременно получили развитие и простейшие производственные товарищества. Повсюду процесс кооперирования крестьянских хозяйств развивался в тесной связи с индустриализацией экономики страны и культурной революцией.
Производственное кооперирование крестьянских хозяйств - основное звено социалистического преобразования деревни, глубочайшая революция в экономических отношениях, во всем укладе жизни крестьянства - совершается путем добровольного объединения группы мелких индивидуальных хозяйств (чаще всего в рамках селения) в крупное коллективное хозяйство, ведущееся совместным трудом его членов. Мелкотоварный уклад в деревне уступает место социалистическому. Индивидуальный труд сменяется коллективным. Развертывается процесс коренной технической реконструкции сельского хозяйства, создаются условия для его перевода на индустриальную основу. В ходе социалистического преобразования сельского хозяйства был ликвидирован последний эксплуататорский класс - кулачество. Деревня была избавлена от классового расслоения, от кулацкой эксплуатации. Крестьянство стало социально однородным классом, жизнь которого связана прежде всего с общественной собственностью на средства производства и коллективным трудом в общественном хозяйстве, оплачиваемым в зависимости от его количества и качества.
Крестьянство социалистического общества - новый класс, всеми основными признаками отличающийся от крестьянства предшествующих стадий исторического развития. Однако генетически они связаны. Эта связь находит свое выражение прежде всего в характере труда, лишь постепенно эволюционирующего от ручного к индустриальному, поскольку первоначально материальная база производственных кооперативов (в СССР - колхозов) создавалась преимущественно путем сложения живого и мертвого инвентаря крестьян, вступающих в кооператив.
Момент перехода мелкой частной собственности в одну из форм социалистической собственности представляет собой революционный скачок, принципиально меняющий сущность отношений собственности и, следовательно, весь социальный облик крестьянина. Тем не менее историческая связь производственного кооператива с объединенными в нем крестьянскими хозяйствами наглядно проявляется в специфике колхозно-кооперативной формы собственности как собственности групповой. Непосредственные отношения собственности крестьянина ограничены рамками отдельного кооператива. Уровень развития последнего определяет, в частности, размеры получаемой его членами доли общественного богатства [подробнее см.: 58, 534-535].


489
Наконец, в сельскохозяйственном производственном кооперативе мы находим и прямой дериват крестьянского хозяйства - крестьянский двор, который входит в состав кооператива как целое, т. е. как семейно-трудовое объединение. (В СССР - это колхозный двор*. ) В качестве такового он и ведет личное подсобное хозяйство. Колхозный двор выступает коллективным субъектом имущественных отношений с особым порядком налогового обложения, семейно-имущественных разделов и т. п. Специфика экономического и правового положения колхозного двора по сравнению с положением семей рабочих и служащих преодолевается по мере изживания личного подсобного хозяйства. С исчезновением последнего исчезнет и колхозный двор как социально- экономическое явление.
На первых этапах производственного кооперирования недостаточное развитие сельскохозяйственного производства, прежде всего его материально- технической базы, преобладание живого труда обусловили широкое применение натуральных форм оплаты внутри кооперативов и в их экономических отношениях с государством. Повсеместно была введена система обязательных государственных поставок сельскохозяйственной продукции кооперативами по твердым ценам. Оплата труда членов кооперативов производилась преимущественно натурой; размер оплаты определялся после расчетов с государством и отчислений в неделимые и производственные фонды. Подсобное личное хозяйство играло крупную роль в трудовой деятельности и бюджете крестьянина. Чтобы форсировать техническое перевооружение сельского хозяйства, государство первоначально сохраняло в своих руках собственность на тракторы и машины, сосредоточив их в машинно-тракторных станциях (МТС), которые на договорных началах за натуральную плату обслуживали кооперативы. В МТС и районных управлениях сельского хозяйства были собраны кадры квалифицированных специалистов. Через МТС осуществлялось непосредственное государственное руководство кооперативами. Рост сельскохозяйственного производства и укрепление кооперативов как социалистической формы хозяйства создали предпосылки для дальнейшего совершенствования и развития системы социально-экономических отношений кооперированного крестьянства, для выравнивания экономических условий в государственном и кооперативном секторах народного хозяйства, в частности для денатурализации отношений внутри кооперативов и между ними и государством. Обязательные поставки были постепенно заменены плановыми закупками сельскохозяйственной продукции по ценам, которые значительно повышались и дифференцировались по зонам. Система МТС была реорганизована, а сельскохозяйственная техника стала продаваться кооперативам. Механизаторы и другие специалисты сельского хозяйства непосредственно вошли в состав членов кооперативов. Изменение порядка планирования производства существенно расширило рамки хозяйственной самостоятельности и инициативы кооперативов. Была введена гарантированная государством денежная оплата по тарифным ставкам не реже одного раза в месяц с дополнительными выплатами деньгами по итогам года и натурой в
* Особое экономическое и правовое положение колхозного двора зафиксировано Конституцией СССР (ст. 7), Примерным уставом сельскохозяйственной артели 1935 г. (ст. 2, 5), Примерным уставом колхоза 1969 г. (ст. 42-44), гражданскими кодексами союзных республик (в ГК РСФСР ст. 126).


490
сроки получения продукции. Значительно выросла роль общественного хозяйства в жизни крестьянина; нагляднее выявилось подчиненное место личного подсобного хозяйства. Все это привело к укреплению и расширению объема кооперативно-групповой формы собственности, повысило материальную заинтересованность крестьянства в развитии общественного хозяйства, усилило его трудовую активность.
Выдающимся достижением социализма является интенсивно развивающийся процесс постепенного преодоления существенных различий в социально- экономическом положении и материальном благосостоянии кооперированного крестьянства и рабочих. Развитие производительных сил ведет к постепенному преобразованию сельскохозяйственного труда в разновидность индустриального и, в конечном счете, к преодолению социально-экономических различий между городом и деревней. Крупным шагом на этом пути являются образование межкооперативных, а также смешанных государственно-кооперативных объединений, формирование аграрно-промышленных комплексов для производства определенных видов продукции на современной технической основе с применением индустриальных методов и прогрессивной технологии. В СССР практический опыт последних полутора-двух десятилетий показал высокую эффективность новых форм экономического сотрудничества колхозов, совхозов и связанных с ними предприятий промышленности. Принятое в развитие директив XXV съезда КПСС постановление ЦК КПСС «О дальнейшем развитии специализации и концентрации сельскохозяйственного производства на базе межхозяйственной кооперации и агропромышленной интеграции» [см.: 51 а, 2. VI. 1976] придает этому процессу «планомерный характер» и тем самым кладет начало новому этапу в развитии колхозного строя и всего социалистического сельского хозяйства. В постановлении указывается, что наступающий «качественно новый этап творческого применения ленинского учения о кооперации в практике коммунистического строительства является исторически закономерным, назрел объективно, его нельзя игнорировать или обойти стороной».
Специализация и концентрация сельского хозяйства в условиях социализма как по характеру, так и по последствиям принципиально отличается от аналогичного процесса в условиях капитализма. «При капитализме, - говорится в рассматриваемом документе, - усиливаются кризисные явления в сельском хозяйстве, господство монополий в этой отрасли и разорение миллионов мелких и средних крестьян. В социалистическом сельском хозяйстве, основанном на общественной собственности на средства производства, специализация и концентрация - планово организуемый процесс, направленный на ускорение роста производительных сил в интересах повышения благосостояния всего народа». Объединение усилий колхозов и совхозов в деле создания крупных высокотоварных предприятий индустриального типа обеспечивает ускорение технического прогресса и роста производства сельскохозяйственных продуктов, ведет к возникновению новых форм межотраслевых связей, к коренным изменениям в структуре и характере производства, способствует «решению большой социальной задачи: повышению уровня обобществления колхозного производства, совершенствованию общественных отношений, сближению двух форм социалистической собственности, постепенному устранению существенных различий между городом и деревней». Межхозяйственная кооперация и агро- индустриальная интеграция интенсифицируют процесс стирания социальных


491
различий между рабочим классом и колхозным крестьянством, создают материальные условия и организационно-хозяйственные формы слияния их в социально однородную общность тружеников коммунистического общества.
* * *
Рядом особенностей отличается эволюция крестьянского хозяйства в развивающихся странах, где крестьянство - главный и самый массовый представитель традиционных социально-экономических структур, находящихся в различных странах на разных стадиях разложения и распада. Магистральные направления этой эволюции определяются здесь всемирно-исторической борьбой двух мировых систем - социализма и капитализма, той ориентацией общественно-экономического развития, которую избирает та или иная освободившаяся страна.
В обществах, включенных в мировую капиталистическую систему в качестве подчиненного, эксплуатируемого мировым капиталом звена, динамику парцеллярного хозяйства, его общий социальный облик, место в многоукладной структуре аграрной экономики необходимо оценивать прежде всего в свете того факта, что доминирующий элемент этой системы, оказывающий решающее воздействие на движение укладных комплексов «периферийных» обществ, находится за пределами самих этих обществ, будучи представлен зрелой стадиальной формой капитала - капиталом «центра» капиталистической системы, в связи с чем эволюции крестьянского хозяйства таких обществ (как и всей их аграрной экономики в целом) присуща особая группа противоречий, а именно противоречия, развивающиеся на почве зависимого капиталистического развития [об этом понятии см.: 43, гл. 1; 52, гл. 1].
Разложение традиционных способов производства, с одной стороны, консервация мировым капиталом продуктов их распада - с другой, есть имманентное следствие и результат данного типа развития. В итоге на «периферии» мировой капиталистической системы формируются такие общественные условия, при которых включенное в нее в качестве зависимого звена общество «по своей внутренней структуре завершенно капиталистическим так и не становится» [43, 34]. В сфере крестьянского хозяйства это диалектическое противоречие наиболее разительно проявляется именно в том, что различные фазы его воспроизводственного процесса (производство, распределение, обмен, потребление) выступают не как последовательно связанные фазы в пределах одной укладной формы, а как отдельные фазы различных укладных форм. Тем самым парцеллярное хозяйство включается в систему общественных связей не как единое целое, а как раздробленный между социально разнокачественными звеньями системы объект. Разорванность фаз воспроизводственного процесса в парцеллярном хозяйстве развивающихся стран с вытекающей отсюда «многолико- стью» его представителей - феномен, отличающий эволюцию этого хозяйства от развития парцеллярного хозяйства в его классической форме.
Втягивание различных фаз воспроизводства крестьянского хозяйства Востока в разные укладные формы вызвано влиянием ряда взаимосвязанных и взаимообусловленных процессов.
Колониальное порабощение афро-азиатских стран, как отмечалось выше, превратило их натуральное крестьянское хозяйство в элементарную производ-


492
ственную ячейку мировой капиталистической системы, эксплуатировавшуюся колонизаторами внеэкономическими методами через систему национальных «приводных ремней» (торгово-ростовщическая, рентальная, налоговая эксплуатация и т. д. ). Результатом огромных неоплачиваемых изъятий продукта из крестьянского хозяйства была задержка развития товарных форм в его воспроизводственном процессе. Например, в Индии даже в середине 60-х годов лишь 30 % всего потребляемого в сельскохозяйственном воспроизводстве продукта поступало с рынка, причем подавляющая часть этой товарной доли формировалась за счет средств существования, а не средств производства; в потреблении же товарных средств производства господствующее место занимали традиционные их виды (тягловый скот и корм для него, примитивный земледельческий инвентарь и т. д. ) [подробнее см.: 53, гл. III].
Более того, товарное производство и соответственно товарный обмен в афро-азиатских странах складывались в колониальный период и складываются ныне в таких условиях, при которых закон стоимости проявляется в искаженном виде. Раньше свободному развитию рыночных отношений в аграрной экономике препятствовали монополия колонизаторов на внутреннем рынке порабощенных стран и действовавшие в ее рамках и усугублявшие их влияние низшие и худшие формы местного капитала. Теперь в деревне, освобожденной от прежней, колониальной монополии, все интенсивнее развивается особая форма внестоимостных отношений и обмена, являющаяся результатом утверждения в сфере обращения монополии национального государства, в зависимости от конкретных обстоятельств - при устранении с рынка частного капитала или при опоре на него. Но во всех этих случаях на внутридеревенском рынке доминируют монопольные цены - как правило, ниже стоимости при монополии «покупателя» (представители различных форм частного капитала или государство) на уходящий из деревни товарный продукт и выше стоимости при монополии «продавца» (те же силы) на поступающий в деревню товарный продукт. Поэтому типичнейшей чертой товарного обмена там, где он уже сложился, было и остается именно нарушение его стоимостных пропорций, действующее, как правило, в ущерб сельскохозяйственному товаропроизводителю, особенно мелкому*.
В итоге по характеру отношения к рынку крестьянские хозяйства в развивающихся странах можно разделить на ряд качественно различных подразделений. Одно из них представлено хозяйствами, где воспроизводимый продукт целиком расходуется на нужды производителя и его семьи, минуя какие-либо товарные метаморфозы. Таких полностью замкнутых в себе натуральных комплексов в развивающихся странах сохранилось сравнительно немного. Поляр¬
* В последнее десятилетие, однако, в ряде стран, переживающих «зеленую революцию», вследствие образования крупнейших диспропорций в национальной экономике, вызванных отставанием сельского хозяйства, характер обмена претерпевает существенные изменения: через государственные монополии безвозмездно перемещается часть продукта, созданного в других секторах, в некоторые узкие подразделения богатых (в том числе - богатых крестьянских) хозяйств с целью их расширенного воспроизводства на базе индустриальных производительных сил. В некоторых странах политика субсидирования цен на современные средства производства для сельского хозяйства осуществлялась еще до начала «зеленой революции».


493
ное данному подразделению - то, в котором продукт с самого начала производится как товар, предназначенный для обмена на рынке. Зоны двусторонних связей производителя с рынком уже сложились и продолжают складываться в ряде развивающихся стран (особенно там, где в процессе специализации земледельческого хозяйства выделились значительные районы производства специфических продовольственных или технических культур, продукция которого предназначена для реализации на внутреннем или мировом рынке). Мощный импульс становлению двусторонних связей производителей с рынком сообщает «зеленая революция» в районах своего распространения. Но такие связи еще, как правило, не заняли господствующего положения в воспроизводстве хозяйственного организма деревни в целом.
Здесь нужно подчеркнуть, что в существующей обстановке мелкое товарное производство обычно не образует на доиндустриальной стадии труда базис для процессов свободного крестьянского разложения. Закон стоимости действует в собственно мелкокрестьянском товарном хозяйстве, как упоминалось выше, под «колпаком» монополии - частнособственнической (местного капитала или международного монополистического) или государственной (национального государства). Поэтому сам процесс товарного обмена сопряжен, как правило, с присвоением части стоимости обмениваемого мелким товаропроизводителем продукта социальными силами, утвердившими данную монополию. В результате доминирующая общественная тенденция мелкого товарного хозяйства в подавляющей части его ареалов состоит не в обогащении производителя, не в производстве им меновых стоимостей ради их увеличения, а лишь в получении производителем потребительных стоимостей для самого себя (произведенный продукт обменивается на рынке на предметы первой необходимости). В этой форме мелкого товарного производства, выделяющегося из системы традиционных отношений, обычно действует закон: «Производство... всюду подчинено потреблению, являющемуся его заранее данной предпосылкой... » [11, 504].
Наконец, следующее подразделение - оно-то и есть наиболее распространенное - образуют такие хозяйства, которые осуществляют воспроизводство на натуральном или полунатуральном (т. е. с вкраплением отношений товарного обмена) базисе и функционируют почти исключительно ради получения средств к жизни, однако под воздействием различных форм внеэкономического принуждения расстаются с той или иной частью своего (главным образом - необходимого) продукта; последняя принимает форму меновой стоимости, реализуется на рынке, воплощая односторонний, безвозмездный отток продукта из крестьянского хозяйства. Поэтому характернейшей чертой аграрной экономики развивающихся стран является разительная диспропорция (сложившаяся еще в колониальный период и не устраненная и поныне) между уровнем товаризации результатов производства (превращение продукта в товар в фазе выхода его из процесса производства) и уровнем товаризации воспроизводственного процесса (потребление товарного продукта во всем потребляемом в производстве продукте): первый намного выше второго*.
* Например, удельный вес товарного продукта, изымаемого из крестьянского хозяйства внеэкономическими методами, составлял на территории нынешнего Пакистана в начале 60-х годов до ½ общей массы товарного сельскохозяйственного продукта, в рисо¬


494
На доиндустриальной стадии труда крестьянское хозяйство представляет собой, следовательно, такой производственный организм, у которого фаза производства остается принадлежностью традиционных укладов, в то время как фазы распределения и обмена включены в орбиту движения доминирующих укладов (мирового капитала вообще и его различных национальных подразделений в частности или такой национальной государственной собственности, при которой общественные интересы подчиняют себе частнособственнические, пока не устраняя их целиком) и обеспечивают расширенное воспроизводство этих доминирующих укладов: существенная часть товарного продукта крестьянского хозяйства - и мелкотоварного, и натурального - втягивается в процесс обращения во внедеревенских (национальных и вненациональных) сферах экономики и оседает в них. Такой природой воспроизводства в крестьянском хозяйстве определяется и одна из важнейших целей нынешней борьбы развивающихся стран за новый международный экономический порядок: обеспечить такую систему распределения и обмена вовлекаемого в кругооборот мирового капиталистического рынка крестьянского продукта, при которой максимально возможная его часть возвращалась бы обратно, в развивающиеся страны, органически входя в воспроизводственный процесс все более крепнущих здесь государственных секторов.
Зависимое капиталистическое развитие определяло и определяет и социальный облик крестьянского хозяйства. Процесс первоначального накопления в развивающихся странах отличался и отличается рядом особых черт, главная из которых - внутренняя (стадиальная) незавершенность. Этот процесс устремлялся как бы вширь, втягивая в свою сферу все новые сегменты аграрной экономики, все новые группы крестьянских хозяйств, разлагая традиционные структуры, но он не реализовывался в равноценной степени в становлении капиталистического производства и соответствующих ему классовых образований. Иначе говоря, результаты интенсивной экспроприаторской миссии, осуществлявшейся эксплуататорами всех рангов на протяжении многих десятилетий колониального гнета и впоследствии в эпоху независимости, не были адекватно «сняты» капиталистической формой социально-экономического процесса. Итогом такого развития было огромное разрастание промежуточных социальных структур, принимавших застойный характер*.
Отсюда - формирование гигантской массы пауперизированного населения, превращавшегося в устойчивый социальный конгломерат «периферийных» обществ. Пауперизированный производитель - мелкий хозяин - становится одной из центральных фигур данного социального конгломерата: это мелкий арендатор-издольщик, мелкий земельный собственник, имеющий вследствие ростовщического закабаления только «призрачную собственность» [11, 502], и прочие подобные категории крестьян. На другом полюсе крестьянства оказыва¬
производящих районах Лусона на Филиппинах в конце 50-х годов - до 4/5 такой массы [37, 53-54].
* Такие традиционные структуры «периферийных» обществ, задержавшиеся в фазе «полураспада», ученый из ГДР Клаус Эрнст метко характеризует как «деформированный продукт» и «функциональный элемент колониальной и неоколониальной эксплуатации» [см.: 36, 161-164].


495
ется зажиточный хозяин, активно использующий, помимо капиталистических, старые способы присвоения.
Таким образом, в «периферийных» обществах, включенных в орбиту мирового капитализма, развивается наиболее консервативная форма капитала, проявляющаяся именно в неспособности последнего преобразовать на свой лад аграрную экономику и самый массовый ее элемент - крестьянское хозяйство - во всех их пластах и звеньях.
Крестьянское хозяйство существенно трансформируется под влиянием «зеленой революции», знаменующей становление в сельском хозяйстве индустриальной формы капитала. Как процесс, предполагающий в качестве своей основы производство исключительно меновой стоимости, «зеленая революция» интенсивно разрушает еще сохраняющиеся традиционные натуральные отношения в деревне; тем самым она на всей глубине индивидуализирует крестьянское хозяйство как элементарный производственный организм, завершает процесс его вычленения из остаточных форм общинного, «коллективного производства» (уничтожение натуральных фондов, предназначенных для содержания вовлекаемого в производство беднейшего населения, и в частности, страховых резервов, выделяемых для этой цели на неурожайные годы; распад отношений натурального обмена между земледелием и ремеслом и др. ).
В зонах «зеленой революции» (10-15 % сельскохозяйственных земель Азии к началу 70-х годов) крестьянское хозяйство постепенно включается в принципиально новые общественные связи. Оно интегрируется через посредство государства и его социальных институтов в промышленно-капиталистические экономические комплексы с урбанистическими центрами в качестве основных «нервных узлов» этих комплексов.
В развитии крестьянского хозяйства все большую роль начинает играть рыночный механизм в противовес системе внеэкономических отношений господства-подчинения. Данный механизм здесь может «работать» лишь при мощной поддержке государства, при его направляющем и регулирующем воздействии. Государство стремится установить жесткий контроль над фазами распределения и обмена в воспроизводственном процессе, порой весьма существенно ущемляя интересы действующих здесь частных собственников - эксплуататоров различных рангов (создание протекционистского «зонта» над анклавами «зеленой революции», защищающего возникающую здесь новую систему хозяйств от разрушительного влияния мирового капиталистического рынка; контроль над движением товарных потоков при создании государственно-кооперативных институтов сбыта и снабжения; огосударствление кредитных средств; покрытие части стоимости внедряемого основного капитала безвозмездными субсидиями и др. ).
Формирование новой системы потребностей, порождаемое импульсами, идущими из внедеревенских экономических комплексов, существенно изменяет структуру потребления в части крестьянских хозяйств. Главная тенденция, порождаемая «зеленой революцией», - полностью «осовременить» эту структуру, хотя на первых этапах становления индустриальной формы аграрного капитала структура потребления принимает «лоскутный» характер, испытывая воздействие со стороны различных укладных форм (так, потребление современных средств производства может соседствовать с типично традиционными формами


496
личного потребления, определяемыми, например, требованиями престижа традиционного типа*).
Весь этот экономический прогресс охватывает, однако, преимущественно группу богатых крестьянских хозяйств, выделившихся в ходе длительной предшествующей имущественной дифференциации, в частности, в результате эволюции аграрной экономики по пути консервативного капиталистического развития. Социальная трансформация основной массы крестьянских хозяйств идет по принципиально иному направлению.
«Зеленая революция» является мощным катализатором процессов экспроприации мелкого хозяйствующего крестьянства (неимущим крестьянам перекрывается доступ к земле вследствие роста ренты; происходит «чистка» помещичьей земли от арендаторов; мелкие собственники лишаются своей земли под воздействием торгово-ростовщической эксплуатации). В ходе «зеленой революции» традиционное мелкое производство превращается в лишенное потенций саморазвития «болото», куда экспроприаторы сбрасывают «избыточную» рабочую силу. Таким образом, крестьянство не просто дифференцируется, сама социальная дифференциация одновременно выступает как процесс «осовременивания» по преимуществу лишь его эксплуататорской верхушки при удержании трудящегося населения деревни (массы мелкого крестьянства в том числе) в рамках традиционного производства с его доминированием внеэкономических отношений господства-подчинения в частнособственнической эксплуатации над экономическими.
Подобному закрепляющему многоукладность аграрной экономики типу капиталистической эволюции крестьянского хозяйства противостоят иные (общественные) формы его социальной трансформации, складывающиеся ныне в ряде развивающихся стран. Одна из этих форм реализуется посредством утверждения государством своей монополии в сфере товарного обращения в деревне, откуда выбивается частный капитал независимо от его национальной окраски. В результате может возникнуть такая система товарного обмена, при которой мелкий производитель - владелец собственных средств производства возмещает лишь фонд своей заработной платы, но не в состоянии присваивать создаваемый им прибавочный продукт. Это происходит при установлении монопольно низких цен на товарную сельскохозяйственную продукцию. Иначе говоря, в данном случае мелкая собственность фактически отчуждается государством, но номинально сохраняется за производителем. Тем самым мелкий производитель превращается в рабочего, отличающегося от наемного пролетария двумя основными признаками: индивидуальным характером производства, сохраняющего видимость самостоятельного производства, и наличием в таком производстве средств производства, которые выступают как предметно подчиненные производителю факторы труда. Здесь мы имеем дело с тенденцией к образованию гигантской рассеянной мануфактуры, в пределах которой оказывается все мелкое производство сельскохозяйственной отрасли [подробнее см.: 43, 168-170].
* Так, в конце 60-х годов в самом развитом в Индии районе «зеленой революции» - Пенджабе - у крупных крестьянских хозяйств (с землепользованием 15-27 акров) престижные затраты (на свадьбы, религиозные обряды и др. ) составляли 27 % их совокупных расходов на личное и производственное потребление [38, 35].


497
Именно социальной природой непосредственно правящего слоя определяется то, становится ли возникающая в деревне форма государственной собственности простым придатком частной эксплуататорской собственности или она превращается в инструмент создания такой экономической системы, в которой общественные интересы начинают подчинять себе частнособственнические, пока не устраняя их до конца. И именно это «внешнее» для крестьянского хозяйства обстоятельство предопределяет его место и роль в общественной структуре.
При утверждении примата общественных интересов над частнособственническими государство призвано выступать основным организатором процесса воспроизводства в сельском хозяйстве, в первую очередь в секторе мелких производителей, перераспределяя часть аккумулируемого самим государством продукта в пользу этой отрасли экономики. Тем самым общественная форма накопления постепенно приходит на смену частнохозяйственной. В данной ситуации процесс общественного воспроизводства расчленяется на два социально различных потока: функции воспроизводства жизненных средств осуществляет само индивидуальное крестьянское хозяйство; функции воспроизводства предметно-вещественных (средства производства, как правило, индустриального типа) и духовных (прежде всего, наука) производительных сил в интересах расширенного воспроизводства всей аграрной хозяйственной системы берет на себя государство, использующее в выполнении этих функций и ресурсы, поступающие извне.
Естественно, что процесс такой общественной трансформации аграрной экономики может развиваться тем активнее, чем глубже осуществляется реформа земельных отношений как предпосылка становления «самостоятельного» крестьянского хозяйства, с одной стороны, и чем прочнее утверждаются в деревне различные социальные институты (кооперация, организации снабжения, пункты технического обслуживания и др. ), контролируемые государством и образующие систему его «приводных ремней» по отношению к индивидуальному хозяйству, - с другой.
В ходе аграрных преобразований нарастает тенденция к становлению различных форм непосредственного коллективного труда и коллективной собственности (в виде, например, различных кооперативов по совместной обработке земли, объединяющих мелкое крестьянство). Эта тенденция наиболее ярко проявляется, естественно, в странах социалистической ориентации; напротив, в странах капиталистической ориентации ее развитию препятствуют эксплуататорские классы, а возникающие здесь элементы коллективной трудовой крестьянской собственности попадают в подчиненное частнособственническим интересам положение.
Только учет всей совокупности разнонаправленных общественных процессов, в которые включено крестьянское хозяйство развивающихся стран Востока, позволяет избежать преувеличения степени развития мелкотоварного уклада и соответственно завышения степени мелкобуржуазности крестьянства и увидеть, что в наибольшей массе своей крестьянство этих стран объективно питает не капиталистическую, а антикапиталистическую тенденцию общественного развития, уже частично реализуемую либо, напротив, пока подавляемую (в зависимости от социально-политической ориентации непосредственно правящих в той или иной стране слоев).


498
Литература
Маркс К. Оправдание мозельского корреспондента. Т. 1.
Маркс К. К критике гегелевской философии права. Т. 1.
Маркс К. К еврейскому вопросу. Т. 1.
Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. Т. 8.
Маркс К. Капитал. Т. I. (Т. 23. )
Маркс К. Капитал. Т. II. (Т. 24. )
Маркс К. Капитал. Т. III. Ч. 1. (Т. 25, ч. I. )
Маркс К. Капитал. Т. III. Ч. 2. (Т. 25, ч. II. )
Маркс К. Теории прибавочной стоимости. Ч. 1. (Т. 26. Ч. I. )
Маркс К. Теории прибавочной стоимости. Ч. 3. (Т. 26. Ч. I. )
Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов. Ч. 1. (Т. 46. Ч. I. )
Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов. Ч. 2. (Т. 46. Ч. II. )
Маркс К. и Энгельс Ф. Немецкая идеология. Т. 3.
Энгельс Ф. Дебаты по поводу действующего законодательства о выкупе. Т. 5.
Энгельс Ф. Франкский период. Т. 19.
Ленин В. И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве. Т. 1.
Ленин В. И. Развитие капитализма в России. Т. 3.
Ленин В. И. Рецензия // Гвоздев Р. Кулачество-ростовщичество; его общественноэкономическое значение. (Т. 4. )
Ленин В. И. Аграрная программа русской социал-демократии. Т. 6.
Ленин В. И. Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905-1907 годов. (Т. 16. )
Ленин В. И. Аграрный вопрос в России к концу XIX века. (Т. 17. )
Ленин В. И. Землеустройство и деревенская беднота. Т. 24.
Ленин В. И. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности. Т. 36.
Ленин В. И. Речь на III Всероссийском съезде профессиональных союзов 7 апреля
1920 г. Т. 40.
Ленин В. И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме. Т. 41.
Ленин В. И. Доклад о замене разверстки натуральным налогом 15 марта [X Съезд РКП (б) 8-16 марта 1921 г. ]. Т. 43.
Ленин В. И. Доклад о продовольственном налоге на собрании секретарей и ответственных представителей ячеек РКП(б) г. Москвы и Московской губернии 9 апреля
1921 г. Т. 43.
Ленин В. И. О продовольственном налоге. (Значение новой политики и ее условия). Т. 43.
Ленин В. И. Доклад о тактике РКП 5 июля [III конгресс Коммунистического Интернационала 22 июня - 12 июля 1921 г. ]. Т. 44.
Ленин В. И. Пять лет российской революции и перспективы мировой революции. Доклад на IV конгрессе Коминтерна 13 ноября [IV конгресс Коммунистического Интернационала 5 ноября - 5 декабря 1922 г. ]. Т. 45.
Анфимов А. М. Крупное помещичье хозяйство Европейской России (конец XIX - начало XX века). М., 1969.
Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII-XIII вв. М., 1969.
Данилов В. П. Социально-экономические отношения в советской деревне накануне коллективизации // Исторические записки. Т. 55. М., 1956.
Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957.
Данилов В. П. Об исторических судьбах крестьянской общины в России // Ежегодник по аграрной истории. Вып. VI (Проблемы истории русской общины). Вологда, 1976.


499
Данилова Л. В. К вопросу о причинах утверждения крепостничества в России // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965 г. М, 1970.
Дискуссия в Институте востоковедения АН СССР о роли общины и перспективах ее эволюции в развивающихся странах // Советская этнография. 1975, № 6.
Зарубежный Восток и современность. Т. 1. М., 1974.
Зеленая революция (Реферативный сборник). М., 1974.
Илюшечкин В. П. Аренда в системе частнособственнической эксплуатации древнего и средневекового Китая // Аграрные отношения и крестьянское движение в Китае. М., 1974.
История Китая с древнейших времен до наших дней. М., 1974.
Колонтаев А. П. Разложение сельского ремесла и возникновение новых отраслей мелкой промышленности в Индии. М., 1968.
Комаров Э. Н. Бенгальская деревня и крестьянское хозяйство во второй половине XVIII в. // Ученые записки Института востоковедения. Т. XVIII. М., 1957.
Крылов В. В. Производительные силы развивающихся стран и формирование их социально-экономической структуры. М., 1974 (канд. дисс. ).
Кудрявцев М. К. Община и каста в Хиндустане. М., 1971.
Марьина В. В., Мурашко Г. П. Путь чехословацкого крестьянства к социализму. М., 1972.
Общие закономерности и особенности перехода к социализму в различных странах. М., 1962.
Основные элементы сельскохозяйственного производства СССР. 1916 и 1923— 1927 гг. М., 1930.
Победа ленинского кооперативного плана в странах социализма. М., 1963.
Покивайлова Т. А. Социалистическое преобразование сельского хозяйства в Румынии. М., 1974.
Полянский Ф. Я. Экономическая история зарубежных стран. Эпоха феодализма. М., 1954.
Полянский Ф. Я. Товарное производство в условиях феодализма. М., 1969.
Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964.
Правда. 1976. 2 июня.
Развивающиеся страны: закономерности, тенденции, перспективы. М., 1974.
Растянников В. Г. Аграрная эволюция в многоукладном обществе. Опыт независимой Индии. М., 1973.
Рыбаков Б. А. Ремесло в древней Руси. М.; Л., 1948.
Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917-1954. М., 1954.
Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. М., 1929.
Сказкин С. Д. К вопросу о генезисе капитализма в сельском хозяйстве Европы // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1959 г. М., 1961.
Сказкин С. Д. Избранные труды по истории. М., 1973.
Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917-1970). Изд. 2-е. М., 1973.
Тер-Акопян Н. Б. Маркс и Энгельс об азиатском способе производства и земледельческой общине // Из истории марксизма и международного рабочего движения. М., 1973.
Толыбеков С. К. Кочевое общество казахов в XVIII - начале XX в. (Опыт политэконо- мического анализа). Алма-Ата, 1972.
Трапезников С. П. Ленинизм и аграрно-крестьянский вопрос. Т. 1. Изд. 2-е. М., 1974.
Яцунский В. К. Генезис капитализма в сельском хозяйстве России // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1959 г. М., 1961.
The National Sample Survey. 16th Round, July 1960 - June 1961. № 122. Tables with Notes on Agricultural Holdings in Rural India. Calcutta, 1963 (draft).
Patriot. New Delhi.


СЕЛЬСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ СОЮЗА ССР НАКАНУНЕ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ
(по данным общенародной переписи 17 декабря 1926 г. )
Советская историография за последние два-три десятилетия мало занималась проблемой народонаселения. Важность демографических процессов в историческом развитии игнорировалась. Догматически усвоенное положение о решающей роли способа производства материальных благ в жизни общества послужило основанием для прямого пренебрежения к природно-географическим и демографическим условиям, столь характерного для схематизма и односторонности сталинской трактовки общественного развития. Только в последние годы, в обстановке постепенного освобождения от начетничества и схематизма, интерес к проблеме народонаселения вновь стал возрождаться и в исторической литературе. Об этом свидетельствует появление ряда весьма ценных политико- экономических и историко-статистических работ, среди которых прежде всего следует назвать книги и брошюры А. Г. Рашина, Б. Ц. Урланиса, А. А. Дольской, И. Ю. Писарева*.
Проблемы народонаселения в условиях советского общества специально рассматриваются в работе И. Ю. Писарева. В этой брошюре прослеживаются наиболее общие демографические изменения в стране за годы советской власти. Выводы брошюры построены преимущественно на сопоставлении показателей 1913 и 1959 гг., промежуточные звенья сколько-нибудь обстоятельно не характеризуются. Интересен политэкономический очерк А. А. Дольской, в котором для подтверждения или иллюстрации теоретических суждений привлекаются и конкретные сведения.
Начавшийся в советской исторической науке поворот к всестороннему изучению жизни народных масс, прежде всего рабочего класса и крестьянства, настоятельно требует исследования демографических процессов на каждом этапе развития советского общества. Отсутствие исследований этого рода в очень большой степени осложняло изучение социально-экономической истории, в особенности же изучение глубочайших преобразований, осуществленных в ходе строительства нового общества.
Наиболее полным и точным источником по проблеме народонаселения являются материалы всенародных переписей. За годы советской власти были проведены четыре общих переписи населения - в 1920, 1926, 1939 и 1959 гг., за¬
* Рашин А. Г. Население России за 100 лет (1811-1913 гг. ). Статистические очерки. М., 1956; Урланис Б. Ц. Войны и народонаселение Европы. (Историко-статистическое исследование). М., 1960; Дольская А. А. Социалистический закон народонаселения (на примере СССР). М., 1959; Писарев И. Ю. Народонаселение СССР. (Социально-экономический очерк). М., 1962; Подьячий П. Т. Население СССР. М., 1961.


501
фиксировавших четыре важнейших ступени в развитии нашей страны на пути от капитализма к коммунизму: конец Гражданской войны, переход к реконструктивному периоду, победа социализма и начало развернутого строительства коммунизма. Материалы общих переписей представляют собой богатейший источник по истории народа. Изучение их - одна из наиболее интересных и актуальных задач историков советского общества.
Всенародные переписи являются единственным источником, дающим наиболее полные и точные данные о численности населения не только по стране в целом, но и по отдельным районам, о его расселении и национальном составе. Вместе с тем они дают чрезвычайно важные сведения о трудовой деятельности и социальном облике населения. В этом отношении материалы переписи 1926 г., программа которой была наиболее широкой, представляют особый интерес. При изучении социально-экономических процессов в доколхозной деревне историку чаще всего приходится оперировать материалами весенних опросов, выборочных обследований и бюджетов, опирающихся на весьма ограниченный круг обследуемых хозяйств (от 10 % крестьянских хозяйств, учитываемых в ходе весенних опросов, до 0, 03 % и даже 0, 01 % хозяйств, дававших бюджетные сведения). Всенародная перепись не может, разумеется, дать столь детальные сведения о крестьянине и его хозяйстве, какие выяснялись в результате названных выше методов статистического наблюдения. Сведения всенародных переписей неизбежно относятся к ограниченному кругу вопросов, зато покоятся они на показаниях всего населения.
Настоящая статья посвящена характеристике сельского населения нашей страны накануне коллективизации. В ее основе лежат материалы всенародной переписи 1926 г., содержащей ценнейшие сведения по весьма широкому кругу вопросов, которые позволяют выяснить особенности сельской демографии как важнейшего объективного условия социально-экономического развития доколхозной деревни и ее преобразования на социалистический лад: численность сельского населения и его удельный вес в различных районах страны, крестьянские поселения, национальные группы и их расселение, занятия и социальный состав. Учитывая ограниченный объем статьи, мы отвлекаемся от выяснения таких собственно демографических характеристик, как рождаемость и смертность, соотношение полов и возрастов сельского населения и т. п.
Численность сельского населения
Численность той или иной группы населения, численность общественного класса является одной из важных социальных характеристик. Ей принадлежит не последнее место среди факторов, определяющих место класса в хозяйственной, политической и культурной жизни страны, силу его воздействия на развитие общества.
Роль класса в общественном развитии, сила его воздействия на жизнь определяется, конечно, не только численностью. Решающее значение имеет место класса в процессе производства и распределения, его организованность и политическая активность, образование. Как известно, рабочий класс, представляющий самую передовую форму общественного производства - машинную индустрию и не имеющий ничего, что связывало бы его интересы с уходящим строем,


502
даже не составляя большей части населения, может осуществить победоносную социалистическую революцию, когда он политически организован и просвещен, когда его революционная активность не подорвана соглашательской идеологией. Однако чтобы взять власть в свои руки, рабочий класс, как наиболее передовая и сознательная часть общества, должен добиться поддержки громадного большинства непролетарских слоев трудящегося населения страны, стать гегемоном революции. Чем меньше численность рабочего класса в стране, идущей по пути социалистической революции, тем острее проблема его гегемонии.
Особенно большое значение количественная характеристика приобретает, когда речь идет о таком классе, как мелкое единоличное крестьянство, связанное с самыми отсталыми формами производства, разобщенное, оторванное от основных центров политической жизни, культуры и просвещения. Место мелкого крестьянства в жизни страны определялось прежде всего его численностью. Его общественная сила была по преимуществу силой массы. И если масса эта была чрезвычайно велика, то страна получала своеобразный крестьянский облик. Не случайно целые группы стран, к числу которых в свое время относилась и Россия, стали определяться как крестьянские*.
Первая в истории пролетарская, социалистическая революция победила в стране с преобладающим деревенским населением. Россия начала XX в. характеризовалась сравнительно слабым развитием городской жизни, малочисленностью индустриальных центров, где концентрировались кадры промышленного пролетариата. Накануне Первой мировой войны ее население (в границах СССР до 17 сентября 1939 г. ) насчитывало, по данным ЦСУ СССР, 139, 3 млн человек. Из них 114, 5 млн, т. е. 82, 3 %, жило в деревне** и в громадном большинстве было занято в мелком крестьянском хозяйстве. Показательны в этом отношении произведенные А. Л. Вайнштейном исчисления основных категорий сельского населения дореволюционной России. На 1 января 1914 г. в составе 113, 1 млн, проживавших в сельской местности А. Л. Вайнштейн насчитал 109, 1 млн собственно крестьянского населения (96, 5 %), 2, 5 млн населения владельческих хозяйств - владельцы, наемный персонал, сельскохозяйственные рабочие (2, 2 %) и 1, 5 млн посторонних (1, 3 %)***. Дореволюционная деревня по составу насе¬
* В. И. Ленин, определяя социальный облик России в эпоху революции, неоднократно говорил о ней как стране крестьянской (см.: Соч. Т. 23. С. 361; Т. 28. С. 317; Т. 30. С. 92. 174 и др. )
** «ЦСУ СССР. Народное хозяйство СССР за 1961 год». М, 1962. С. 7. Цифра общего количества населения в этом справочнике в точности повторяет прежние издания ЦСУ. Незначительная поправка внесена в цифры о городском и сельском населении. Раньше число сельского населения определялось в 114, 6 млн (см., напр.: ЦСУ СССР. Достижения Советской власти за 40 лет в цифрах. М., 1961. С. 9).
*** Вайнштейн А. Л. Народное богатство и народно-хозяйственное накопление в предреволюционной России. М., I960. С. 453-454. Автор исходит в данном случае из расчетов городского и сельского населения для территории СССР в границах до 17 сентября 1939 г., произведенных Б. А. Гухманом. Последним не было дифференцировано население города и деревни, призванное в армию (1, 2 млн человек), а также несколько преувеличивалось, по сравнению с современными данными ЦСУ, городское население (25, 4 млн) (см.: Гухман Б. А. Динамика численности и занятий населения СССР // Плановое хозяйство. 1926. № 8).


503
ления была почти исключительно крестьянской. Крестьянство же являлось и основным контингентом трудящихся масс страны в целом.
Пролетарская революция положила начало коренному преобразованию социальной структуры всего общества. Она ликвидировала классы помещиков и крупной буржуазии, передала их средства производства и все богатства народу, создала условия для полного искоренения системы эксплуатации человека человеком, для построения социалистического общества. Решение этой задачи могло быть обеспечено лишь на пути могучего подъема производительных сил всей страны, создания мощной индустрии в первую очередь.
Гражданская война и хозяйственная разруха лишили советский народ возможности сразу же после победы Великой Октябрьской революции приступить к социалистической реконструкции всего народного хозяйства. Выполнению этой задачи должно было предшествовать восстановление экономики.
В годы войны Россия понесла колоссальные людские потери. Империалистическая и особенно последовавшая за ней Гражданская война, сопровождавшаяся вторжением войск империалистических государств, небывалыми зверствами белогвардейской контрреволюции и иностранных интервентов, многократными передвижениями фронтов чуть ли не по всей территории страны унесли миллионы жизней. К концу 1920 г. население страны по сравнению с 1917 г. сократилось со 143, 5 млн человек до 136, 8 млн, т. е. на 6, 7 млн*. Вслед за войной на истерзанную страну обрушились бедствия голода, явившиеся прямым следствием ограбления и разорения страны белогвардейщиной и интервентами. В голодный 1921 год, по приблизительным данным, умерло 5, 2 млн**. Численность населения СССР в марте 1923 г. составляла всего 133, 9 млн***.
С 1922 г. начался исключительно быстрый «компенсаторный» рост населения, обычный после больших потерь. К концу восстановительного периода численность населения в стране была уже несколько выше, чем в дореволюционной России.
Начало реконструктивному периоду было положено в середине 20-х годов. Когда в декабре 1925 г. Коммунистическая партия на XIV съезде провозгласила курс на социалистическую индустриализацию, экономическое развитие страны, в том числе соотношение промышленности и сельского хозяйства, городской и сельской жизни, было примерно на уровне довоенной России (см. табл. 1).
Подавляющее большинство населения в стране по-прежнему составляло крестьянство. В 1926 г. согласно общей переписи населения в СССР жило 147 млн. Из них в городах было 26, 3 млн (17, 9 %). Остальные 120, 7 млн, т. е. 82, 1 % всего населения страны, проживали в деревне. Такое соотношение городского и сельского населения нарушалось лишь в немногих промышленных районах страны: в Северо-Западном районе удельный вес городского населения был равен
34, 5 %, в Центрально-Промышленном районе - 25, 6, в Уральской области - 20, 7, в горнопромышленном районе Украины (Донбасс, Кривой Рог) - 41, 8, в Азербайджане - 28, 1 %. Однако и в этих районах вокруг промышленных губерний
* ЦСУ СССР. Народное хозяйство СССР в 1961 году. С. 7.
** НКФ СССР. Народное и государственное хозяйство Союза Советских Социалистических Республик к середине 1922-1923 гг. М., 1923. С. 5.
*** Писарев И. Ю. Указ. соч. С. 57.


504
лежали губернии сплошь «крестьянские». В Северо-Западном районе рядом с Ленинградской губернией, где в городах жило 67, 2 % населения, находились Новгородская и Псковская губернии, в которых удельный вес городского населения падал до 13, 4 и 8, 8 %. В Центрально-Промышленном районе с Московской губернией (59, 2 % городского населения) соседствовали Калужская (9, 3 %) и Рязанская (8, 0 %) губернии*. На огромных пространствах, окружавших центральные промышленные районы нашей страны, крестьяне составляли девять десятых ее населения: Северный край и Центрально-Черноземная область, Среднее Поволжье и Сибирский край, автономные республики Башкирии, Казахстана и Киргизии (удельный вес сельского населения от 87 до 91, 7 %).
Таблица 1
Население СССР и союзных республик по переписи 1926 г. *
(в тыс. чел. об. пола)
Территория
Все
население
Городское
население
Сельское
население
абс.
В %
абс.
в %
Союз ССР
147 027, 9
26 314, 1
17, 9
120 713, 8
82, 1
РСФСР
100 891, 2
17 442, 6
17, 3
83 448, 6
82, 7
Северный р-н
2 368, 4
234, 3
9, 9
2 134, 1
90, 1
Ленинградско-Карельский р-н
6 659, 7
2 299, 1
34, 5
4 360, 6
65, 5
Западный р-н
4 299, 2
511, 9
11, 9
3 787, 3
88, 1
Центрально-Промышленный р-н
19 314, 0
4 951, 3
25, 6
14 362, 7
74, 4
Центрально-Черноземный р-н
10 825, 8
1 024, 7
9, 5
9 801, 1
90, 5
Вятский р-н
3 463, 2
236, 1
6, 8
3 227, 1
93, 2
Уральская область
6 786, 3
1 407, 0
20, 7
5 379, 3
79, 3
Башкирская АССР
2 665, 8
234, 2
8, 8
2 431, 6
91, 2
Средне-Волжский р-н
10 268, 2
1 170, 7
11, 4
9 097, 5
88, 6
Нижне-Волжский р-н
5 529, 5
977, 2
17, 7
4 552, 3
82, 3
Крымский р-н
713, 8
330, 3
46, 3
383, 5
53, 7
Северо-Кавказский край
8 363, 5
1 655, 1
19, 8
6 708, 4
80, 2
Дагестанская АССР
788, 1
85, 0
10, 8
703, 1
89, 2
Казахская АССР
6 503, 0
539, 2
8, 3
5 963, 8
91, 7
Киргизская АССР
993, 0
121, 1
12, 2
871, 9
87, 8
Сибирский край
8 687, 9
1 131, 9
13, 0
7 556, 0
87, 0
Бурят-Монгольская АССР
491, 2
45, 6
9, 3
445, 6
90, 7
Якутская АССР
289, 1
15, 3
5, 3
273, 8
94, 7
Дальневосточный край
1 881, 4
472, 5
25, 1
1 408, 9
74, 9
Украинская ССР
29 018, 2
5 373, 6
18, 5
23 644, 6
81, 5
* ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. С. 2-13.


505
Окончание таблицы 1
Территория
Все
население
Городское
население
Сельское
население
абс.
в %
абс.
в %
Белорусская ССР
4 983, 2
847, 8
17, 0
4 135, 4
83, 0
Азербайджанская ССР
2 314, 6
649, 6
28, 1
1 665, 0
71, 9
Армянская ССР
880, 5
167, 1
19, 0
713, 4
81, 0
Грузинская ССР.
2 666, 5
594, 2
22, 3
2 072, 3
77, 7
Узбекская ССР
5 272, 8
1 102, 2
20, 9
4 170, 6
79, 1
Туркменская ССР
1 000, 9
137, 0
13, 7
863, 9
86, 3
* ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XVII. М., 1929. С. 2-3; Т. IX. М., 1929. С. 2-13.
Крестьянские поселения
Вся эта громадная масса населения, составлявшая по преимуществу крестьянство, характеризовалась прежде всего разобщенностью, крайне затруднявшей экономическое развитие, политическое просвещение, распространение культуры. В стране насчитывалось 613 587 сельских мест - сел и деревень, станиц и выселков, кишлаков и аулов и т. п. На каждое из них приходилось в среднем около 200 жителей*, т. е. примерно по 40 крестьянских семейств-хозяйств. Однако за этой средней цифрой скрывается колоссальное разнообразие, порожденное природно-географическими, производственными и национальными условиями. Различие в характере и размерах крестьянских поселений существенно сказывалось на социально-экономическом развитии деревни, а впоследствии и на ходе социалистического преобразования сельского хозяйства.
От природно-географических условий в значительной мере зависело производственное направление крестьянского хозяйства, а вместе с тем и размер крестьянского поселения. Наличие удобных для земледельческих занятий земель и водных источников, соотношение леса и степи, характер климата - все это предъявляло к сельскому населению свои требования, специфичные для каждого крупного района страны.
Проблемам сельского расселения посвящен ряд географических и историкогеографических исследований, в которых раскрывается связь типа и размера крестьянского поселения с естественно-географическими и производственными условиями, с историческим прошлым (характер колонизации, структура сельской общины, назначение населенных пунктов и т. п. )**. Эти исследования
* ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. С. 24-25; Т. XVII. С. 6-7.
** См.: Саушкин Ю. Г. Географические очерки природы и сельскохозяйственной деятельности населения в различных районах Советского Союза. М., 1947; Ковалев С. А. Географическое изучение сельского расселения. М., 1960; его же. Об экономикогеографическом положении сельских поселений и его изучении // Вопросы географии.


506
имеют исключительно важное значение для понимания специфики деревенской жизни, особенностей экономического, социального и культурного развития крестьянства в различных районах страны. Используется при этом, правда, в весьма малой степени, и материал демографических переписей.
В рамках небольшого раздела статьи нет возможности сколько-нибудь обстоятельно проанализировать конкретные условия и формы сельского поселения. Изучаемый в данном случае статистический источник позволяет выяснить размеры сельских поселений для каждого района страны, а следовательно, и ряд существенных особенностей их размещения. Порайонная группировка сельских населенных мест по числу жителей, т. е. по их размерам (см. таблицу 2), показывает характерное укрупнение сел и деревень по мере продвижения от севера к югу, по мере перехода от леса к степи*.
Районы Северо-Востока, Севера и Северо-Запада европейской части СССР представляют собой лесистую местность, покрытую большим количеством рек, озер и болот. Удобные для пашни земли здесь были невелики по площади и перемежались огромными пространствами лесов и болот. Естественно, что среди крестьянских поселений абсолютно преобладали мелкие деревни, разбросанные по берегам многочисленных рек и озер. Особенности расселения в северных лесных районах (размеры поселков, их размещение и т. п. ) во многом предопределялись и характерным совмещением сельскохозяйственных занятий населения с лесными промыслами, рыболовством и охотой. В крестьянском хозяйстве более южных районов Северо-Запада (как и на всей территории Запада, Белоруссии, Центрально-Промышленного района) издавна получили развитие трудоемкие культуры (лен, картофель), нормальная обработка которых могла быть осуществлена лишь на близко расположенных к селению полях. Подзолистые почвы требовали внесения больших количеств навозного удобрения, что также побуждало крестьянина селиться в непосредственной близости к пахотно-пригодным участкам, а следовательно, и по возможности ограничивать размер отдельной деревни**.
В Северо-Западном районе деревня насчитывала в среднем 14-15 дворов с населением около 70 человек. Однако третья часть деревень этого района (20, 8 тыс. ) состояла из 2-3 дворов и имела меньше 20 человек населения.
14, 4 тыс. деревень (22, 9 % их общего количества) имели от 5 до 10 дворов с населением от 20 до 50 человек. В Северном районе при среднем размере поселения в 18 дворов (90 человек населения) на эти две мельчайшие группы приходилось
43, 8 % деревень. В Вятском районе среднее поселение насчитывало 23 двора и
Сб. 41, М., 1960; его же. Типы сельских поселений СССР // Вопросы географии. Сб. статей, изданный к XVIII Международному географии, конгрессу АН СССР. М., 1956; Ляшков Н. П. Типы сельских расселений СССР // География в школе. 1948. № 3, 5; 1949. № 2, 3; Валов В. С. Обзорная карта сельских расселений СССР // Вопросы географии. Сб. 45. М., 1959; Витов М. И. Гнездовой тип расселения на русском Севере и его происхождение // Советская этнография. 1955. № 2; и др.
* Это явление на материалах начала XX в. было весьма обстоятельно показано в работах П. М. Першина (см. его статью в сб. «О земле». Вып. 1. М., 1921; а также монографию «Земельное устройство дореволюционной деревни». Т. I. М.; Воронеж.
** См.: Ковалев С. А. Географическое изучение сельского расселения. С. 35-46.


507
около 115 жителей, однако 35, 1 % деревень имели меньше 10 дворов. Это были поистине медвежьи углы, отрезанные бездорожьем от центров экономического прогресса, культуры и политического просвещения. Здесь была особенно сильна патриархальщина. Мелкие размеры селений и их разбросанность в огромной мере осложняли объединение крестьянских хозяйств и создание крупного социалистического производства.
По мере продвижения на юг и восток постепенно сокращались пространства, занятые лесами и болотами, увеличивалась площадь земельных участков, пригодных для обработки, возрастала плотность сельского населения, а вместе с тем росли и размеры селений. Западный район и Белорусская ССР, Центрально- Промышленный район и Уральская область характеризовались уже более крупными поселениями. В Западном районе средний размер деревни достигал 28 дворов с населением в 140 человек, в Белоруссии - 20-22 дворов с населением в 100-110 человек, в Центрально-Промышленном районе - 30 дворов с 150-160 жителями, на Урале - 35-36 дворов с 180 жителями. И в этой полосе до 40 % поселений относились к числу мельчайших (до 10 дворов, до 50 человек жителей). Однако здесь уже не редкость и большое село - свыше 100 крестьянских дворов, 500 жителей и более. В Западном районе насчитывалось 1283 таких села. В них проживала третья часть всего крестьянского населения района (32, 8 %). В Центрально-Промышленном районе 36, 2 % сельского населения находилось в 5, 3 тыс. селах с числом жителей в 500 и более, в Белоруссии - 29, 8 % крестьянского населения, на Урале - 55, 3 %, тогда как в северных районах удельный вес крестьянского населения, проживавшего в таких селах, колебался от 6, 2 % (Северо-Запад) до 11, 8 % (Вятский район).
Коренным образом характер и размеры сельских поселений изменялись с переходом от зоны лесов в зону лесостепи и степи основных земледельческих районов страны - Черноземного центра, Среднего и Нижнего Поволжья, Северного Кавказа и Украины. Здесь были огромные пространства удобной для возделывания плодородной земли, но по мере продвижения на юго-восток все меньше становилось водных источников, необходимых для равномерного заселения, а сельскохозяйственное производство все более приобретало экстенсивнозерновое направление.
Крестьянские поселения располагались здесь по берегам редких рек, количество их резко сокращалось, зато сами они становились все более многолюдными. В Северном, Северо-Западном и Вятском районах вместе сельского населения было примерно столько же, сколько в одном Центрально-Земледельческом районе (соответственно 9716, 2 тыс. и 9801, 6 тыс. ), однако число селений в земледельческом центре было в 4, 5 раза меньше (114 тыс. и 25 тыс. селений). В Северо-Кавказском крае крестьянского населения было больше, чем в Северном и Северо-Западном районах, вместе взятых (6708, 4 тыс. против 6489, 3 тыс. ), но поселений было в 5, 5 раза меньше (15, 7 тыс. против 68, 4 тыс. ).
Среднего размера крестьянский населенный пункт в этих районах насчитывал около 400 жителей (примерно 80 дворов). Однако свыше ⅔ крестьянского населения проживало в селениях с числом дворов от 100 и выше. Село или станица в 100-200 дворов здесь не считались уже крупными. В Центрально- Земледельческом районе было 854 села с числом жителей от 2 до 5 тыс. чело¬


508
век (от 500 до 1000 дворов), 130 сел - от 5 до 10 тыс. (от 1000 до 2000 дворов) и 17 сел свыше 40 тыс. (более 2000 дворов). В этих селах было сосредоточено
35, 7 % всего крестьянского населения этого района. На Северном Кавказе насчитывалось 410 станиц с населением от 2 до 5 тыс., 187 с населением от 5 до 10 тыс. и 105 с населением свыше 10 тыс. В них проживало свыше половины (58, 7 %) сельского населения. В Среднем Поволжье удельный вес населения таких больших сел был равен 23, 2 %, в Нижнем Поволжье - 37, 3 %, на Украине - 43, 1 %. Обособленность мелких поселений резко ослабляется. В этих районах они были представлены выселком или хутором, тяготевшими к крупному селу или станице, непосредственно с ними связанными.
Крупный размер селений, концентрация больших масс крестьянства в каждом отдельном селении облегчали политическую и культурно-просветительную работу. Классовое размежевание здесь происходило более четко, классовые противоречия были нагляднее, классовая консолидация бедноты и середнячества достигалась быстрее и легче. Процесс возникновения крупного общественного хозяйства в этих районах не встречал препятствий в расселении крестьянства, в природно-географических условиях.
Существенными особенностями отличался характер расселения крестьянства в азиатской части СССР. Для Сибирского края (так же как и для юго- востока) была характерна концентрация основной массы крестьянства в крупных селах. 62, 7 % крестьян проживало в селах, имевших свыше 500 жителей (более 100 дворов). Однако система заимочного землепользования, широко распространенная в Сибири и на Дальнем Востоке, приводила к тому, что здесь заметным был удельный вес и мелких поселений. Мелкими были также размеры поселений отсталых народностей, сохранявших кочевой или полукочевой быт. Из 32 тыс. поселений Сибирского края 11, 8 тыс. имели меньше 20 жителей,
4, 4 тыс. - от 20 до 49 жителей, 3, 5 тыс. - от 50 до 99, т. е. свыше половины селений (19, 7 тыс. ) насчитывали в своем составе меньше 20 семей-хозяйств.
Пожалуй, наиболее мелкими по размерам были поселения кочевого скотоводческого населения - аулы Казахстана и Туркмении, аулы Киргизии. Из 77, 3 тыс. сельских поселений Казахстана 21, 4 тыс. имели меньше 20 жителей, 27 тыс. - от 20 до 49 жителей. Это были по преимуществу кочевые и полукочевые аулы местного населения. Но здесь имелись и крупные русские и украинские переселенческие села, насчитывавшие от 2 до 10 тыс. жителей.
Узбекский и таджикский оседлый кишлак был намного крупнее кочевого аула. В среднем он насчитывал по 250-270 жителей.
Многообразие природно-географических условий отнюдь не исчерпывало различий в положении и быте миллионных масс крестьянства. Особенности сельской жизни в различных районах страны, порождаемые природно-географическими условиями, были лишь фоном, на котором развертывалась пестрая картина различий национальных, социально-экономических и культурно-бытовых.


509
Сельские поселения в 1926 г., их число и размеры*
Таблица 2а
Территория
Группы населенных мест по числу жителей
до 19 жителей
от 20 до 49
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
населенных мест (тыс. )
В них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
1
2
3
4
5
6
7
Союз ССР
160, 9
1441, 8
8, 8
115, 6
3841, 5
33, 2
РСФСР
134, 2
1208, 8
8, 9
96, 7
3208, 1
33, 2
Северный район
6, 1
49, 4
8, 1
4, 3
145, 8
33, 9
Ленинградско-Карельский р-н
20, 8
191, 4
9, 2
14, 4
478, 7
33, 3
Западный р-н
5, 4
49, 9
9, 2
5, 4
183, 8
34, 0
Центрально-Промышленный р-н
23, 2
194, 2
8, 4
14, 4
481, 4
33, 5
Центрально-Черноземный р-н
5, 8
44, 4
7, 7
2, 8
94, 1
33, 6
Вятский р-н
4, 3
37, 3
8, 6
5, 4
187, 4
34, 7
Уральская обл.
8, 4
74, 5
8, 8
5, 9
194, 2
32, 9
Башкирская АССР
2, 4
20, 2
8, 4
1, 3
42, 4
32, 7
Средне-Волжский р-н
4, 5
33, 9
7, 5
2, 0
70, 6
35, 3
Нижне-Волжский р-н
2, 8
22, 5
7, 9
1, 5
49, 8
33, 2
Крымская АССР
0, 660
5, 1
7, 7
0, 371
12, 7
34, 3
Северо-Кавказский край
4, 5
34, 9
7, 8
2, 2
73, 9
33, 6
Дагестанская АССР
0, 271
2, 8
10, 2
0, 308
10, 5
34, 1
Казахская АССР
21, 4
250, 9
11, 7
27, 0
881, 1
32, 7
Киргизская АССР
0, 361
4, 0
10, 8
0, 847
29, 7
35, 1
Сибирский край
11, 8
94, 0
7, 9
4, 4
142, 6
32, 4
Бурят-Монгольская АССР
0, 310
3, 9
12, 5
0, 439
14, 9
33, 9
Якутская АССР
8, 3
73, 5
8, 9
2, 3
68, 7
29, 9
Дальне-Восточный край
2, 9
23, 9
8, 1
1, 4
45, 8
32, 7
Украинская ССР
13, 9
106, 9
7, 7
6, 5
217, 2
33, 2
Белорусская ССР
10, 8
106, 6
9, 8
9, 3
306, 2
33, 0
ЗСФСР
1, 19, 6
8, 4
1, 2
43, 6
34, 9
Узбекская ССР
0, 343
3, 9
11, 2
1, 5
51, 8
35, 5
Туркменская ССР
0, 470
5, 0
10, 5
0, 456
14, 7
32, 1
* ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. С. 24-25; Т. XVII. С. 6-7. Округление числа селений до сотен производилось в том случае, когда оно превышало одну тысячу.


510
Группы населенных мест по числу жителей
Таблица 2б
от 50 до 99
от 100 до 199
от 200 до 499
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
8
9
10
11
12
13
14
15
16
7644, 7
72, 7
97, 0
13 738, 6
141, 7
80, 5
24 870, 9
309, 1
87, 3
6257, 8
71, 7
76, 8
10 850, 5
141, 3
59, 1
18 144, 4
306, 8
5, 7
411, 3
72, 1
5, 2
723, 8
139, 2
2, 2
628, 9
286, 0
13, 5
966, 7
71, 6
9, 8
1 351, 6
137, 9
3, 9
1 103, 4
283, 0
5, 6
402, 6
71, 9
5, 9
838, 2
142, 1
3, 7
1 095, 1
296, 0
16, 1
1174, 5
73, 0
18, 3
2 625, 1
143, 2
15, 5
4 678, 5
237, 3
3, 4
242, 5
71, 3
3, 6
519, 8
144, 3
4, 4
1 416, 4
322, 0
6, 8
490, 6
72, 2
6, 5
917, 4
141, 1
4, 1
1 210, 3
295, 1
4, 9
350, 9
71, 6
4, 1
577, 2
140, 8
3, 8
1 204, 7
317, 2
1, 4
101, 6
72, 6
1, 7
242, 8
142, 8
2, 1
667, 6
318, 2
2, 3
170, 9
74, 3
2, 7
391, 5
145, 0
4, 0
1 316, 7
329, 2
1, 4
103, 5
74, 0
1, 6
237, 9
149, 0
1, 9
607, 7
319, 8
0, 528
38, 9
73, 7
0, 556
77, 9
140, 0
0, 355
104, 6
294, 6
2, 1
153, 0
72, 9
2, 2
310, 9
141, 2
2, 5
777, 0
310, 8
0, 394
28, 4
72, 1
0, 472
69, 8
148, 0
0, 558
176, 9
317, 0
16, 3
1126, 7
69, 2
7, 8
1 061, 0
136, 0
3, 3
985, 4
298, 5
1, 099
78, 1
71, 1
0, 929
133, 6
143, 8
0, 840
260, 1
309, 6
3, 5
253, 3
72, 4
3, 5
505, 6
144, 5
4, 5
1 442, 2
320, 5
0, 648
47, 9
73, 9
0, 727
101, 1
139, 0
0, 441
128, 8
292, 0
0, 765
52, 8
69, 1
0, 344
45, 8
133, 1
0, 087
22, 5
258, 6
0, 910
63, 8
70, 1
0, 838
119, 9
143, 0
0, 979
317, 6
324, 4
6, 7
484, 6
72, 5
7, 8
1 119, 1
143, 7
8, 5
2 706, 8
318, 1
7, 5
531, 9
70, 9
5, 2
725, 0
139, 2
4, 0
1 230, 9
309, 3
1, 6
119, 8
73, 9
2, 4
345, 6
144, 7
3, 4
1 087, 0
324, 2
2, 9
214, 2
74, 3
4, 2
608, 7
145, 9
4, 6
1 417, 7
308, 8
0, 499
36, 4
73, 0
0, 613
89, 8
146, 4
0, 906
284, 0
313, 5


511
Группы населенных мест по числу жителей
Таблица 2в
от 500 до 999
от 1000 до 1999
от 2000 до 4999
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед)
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
17
18
19
20
21
22
23
24
25
30, 2
20 960, 2
693, 9
15, 2
20 927, 7
1 375, 3
6, 7
19 154, 9
2 891, 1
20, 9
14 498, 3
692, 0
9, 8
13 407, 7
1 327, 3
3, 9
10 986, 0
2 849, 0
0, 187
119, 6
639, 5
0, 027
36, 2
1 341, 0
0, 005
14, 3
2 860, 0
0, 321
210, 1
654, 5
0, 035
47, 9
1 368, 6
0, 005
11, 2
2 600, 0
0, 878
630, 1
717, 6
0, 334
442, 3
1 324, 2
0, 070
166, 7
2 381, 4
3, 8
2 562, 2
674, 2
1, 180
1 575, 3
1 334, 0
0, 348
988, 4
2 840, 2
2, 5
1 784, 9
714, 0
1, 573
2 189, 7
1 392, 0
0, 854
2 454, 3
2 873, 9
0, 472
305, 9
648, 0
0, 051
65, 2
1 278, 4
0, 050
12, 8
2 560, 0
2, 0
1 360, 4
680, 2
0, 839
1 134, 7
1 352, 0
0, 177
456, 2
2 577, 4
0, 960
666, 8
694, 4
0, 349
463, 4
1 327, 7
0, 072
204, 8
2 844, 4
3, 1
2 238, 2
722, 0
2, 0
2 767, 0
1 383, 5
0, 709
1 948, 0
2 748, 5
1, 1
782, 4
711, 2
0, 745
1 051, 3
1411, 2
0, 438
1 274, 8
2 910, 5
0, 106
72, 6
685, 0
0, 460
62, 7
1 363, 5
0, 004
9, 2
2 600, 0
0, 969
673, 9
695, 4
0, 540
745, 5
1 380, 8
0, 410
1 277, 3
3 155, 3
0, 242
165, 3
683, 0
0, 101
138, 6
1 372, 2
0, 037
97, 9
2 645, 9
0, 860
600, 7
698, 1
0, 413
564, 0
1 365, 6
0, 144
411, 3
2 856, 2
0, 248
166, 7
672, 1
0, 071
96, 8
1 349, 3
0, 026
79, 5
3 057, 7
2, 5
1 707, 1
628, 2
1, 2
1 699, 7
1 415, 5
0, 493
1 420, 3
2 881, 0
0, 113
75, 8
670, 8
0, 028
39, 3
1 403, 5
0, 012
34, 8
2 900, 0
0, 006
3, 8
633, 3
0, 001
1 193, 0
1 193, 0
0, 002
5, 5
2 755, 0
0, 575
398, 6
693, 2
0, 220
286, 9
1 304, 1
0, 045
118, 6
2 635, 5
4, 7
3 310, 3
711, 2
3, 9
5 509, 6
1 408, 4
2, 4
7 097, 7
2 948, 8
1, 2
828, 3
679, 2
0, 290
363, 2
1 252, 3
0, 017
43, 3
2 545, 5
1, 7
1 176, 8
695, 1
0, 721
985, 9
1 367, 9
0, 217
587, 1
2 705, 7
1, 4
919, 5
678, 1
0, 386
514, 8
1 333, 7
0, 141
384, 9
2 730, 0
0, 332
227, 1
683, 0
0, 108
146, 6
1 357, 5
0, 022
55, 8
2 538, 3


512
Группы населенных мест по числу жителей
Таблица 2г
от 5000 до 9999
Свыше 10 000
Всего
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (тыс. )
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
населенных мест (тыс. )
в них
жителей
(тыс. )
жителей на 1 пос. (ед. )
26
27
26
29
30
31
32
33
34
0, 902
0, 902
0, 902
0, 773
2 208, 9
12 768, 0
613, 6
120 658, 4
196, 6
0, 478
0, 478
0, 478
0, 134
1 695, 9
12 656, 0
489, 4
83 392, 6
170, 4
-
-
-
-
-
-
23, 7
2 128, 7
89, 8
-
-
-
-
-
-
62, 7
4 360, 6
69, 2
0, 001
0, 001
0, 001
-
-
-
27, 3
3 787, 1
140, 2
0, 014
0, 014
0, 014
-
-
-
92, 8
14 363, 0
154, 4
0, 130
0, 130
0, 130
0, 017
194, 4
11 200, 0
25, 0
9 801, 6
392, 1
-
-
-
-
-
-
27, 6
3 226, 9
115, 2
0, 005
0, 005
0, 005
-
-
-
30, 1
5 379, 8
179, 3
0, 004
0, 004
0, 004
-
-
-
10, 3
2 431, 6
243, 0
0, 020
0, 020
0, 020
0, 003
35, 7
11900, 0
21, 4
9 096, 8
433, 0
0, 055
0, 055
0, 055
0, 007
78, 3
11185, 7
11, 6
4 552, 5
410, 0
-
-
-
-
-
-
2, 6
383, 6
147, 5
0, 187
0, 187
0, 187
0, 105
1 369, 0
13 041, 2
15, 7
6 708, 6
431, 1
0, 002
0, 002
0, 002
-
-
-
2, 4
703, 1
293, 0
0, 010
0, 010
0, 010
0, 002
22, 1
11 050, 0
77, 3
5 963, 4
77, 4
0, 004
0, 004
0, 004
-
-
-
4, 4
872, 0
198, 2
0, 045
0, 045
0, 045
-
-
-
32, 0
7 532, 4
235, 4
-
-
-
-
-
-
2, 7
445, 7
165, 1
-
-
-
-
-
-
11, 7
273, 8
22, 8
0, 001
0, 001
0, 001
-
-
-
7, 9
1 381, 2
172, 6
0, 400
0, 400
0, 400
0, 038
502, 3
13 219, 7
54, 8
2 646, 2
431, 7
-
-
-
-
-
-
38, 3
4 135, 3
107, 9
0, 015
0, 015
0, 015
-
-
-
12, 4
4 447, 7
359, 0
0, 008
0, 008
0, 008
0, 001
10, 6
10 639, 0
15, 3
4 172, 1
272, 0
0, 001
0, 001
0, 001
-
-
-
3, 4
864, 6
253, 8


513
Национальный состав сельского населения
При первом же ознакомлении с обликом сельского населения нашей страны обращает на себя внимание его многонациональный состав, огромное количество больших и малых национальных групп, живущих частью компактно на определенной территории, частью рассеянно среди других народностей. Перепись 1926 г. установила в составе сельского населения Союза ССР наличие 174 национальных и этнических групп, в том числе 110 групп с коренной территорией заселения в пределах СССР. Среди последних 44 группы насчитывали (каждая) меньше 10 тыс. человек сельского населения, в том числе 13 групп - меньше одной тысячи (малые народы Чукотки, Камчатки, Дагестана и ряд других)*.
Наиболее многочисленной национальной группой сельского населения являлось русское крестьянство, достигавшее 61, 2 млн человек. Это составляло половину (50, 7 %) сельского населения страны (см. таблицу 3).
Границы расселения русского крестьянства почти совпадали с границами Российской Федерации. За пределами РСФСР проживало всего 2, 8 % русского сельского населения, в том числе на Украине 1333, 5 тыс., в Белоруссии -
251, 6 тыс., в Закавказье - 85, 8 тыс., в Узбекской ССР - 37, 8 тыс. и в Туркменской ССР - 11, 4 тыс. человек. В составе сельского населения этих республик русские занимали очень небольшое место (на Украине - 5, 6 %, в Белоруссии - 6, 1, в ЗСФСР - 1, 9, в Узбекской ССР - 0, 9, в Туркменской ССР - 1, 3 %). На территории же РСФСР русским было 71, 3 % сельского населения. Однако здесь наряду с районами, в которых преобладало русское население, имелись значительные районы, населенные только другими народностями, и районы со смешанным национальным составом.
Преимущественно русским было население северных и центральных районов европейской части СССР. Свыше 90 % русских насчитывалось в составе сельского населения Северного (1931, 3 тыс. человек), Северо-Западного (3942 тыс. ), Западного (3600, 6 тыс. ), Центрально-Промышленного (13 979, 7 тыс. ) районов, а также Уральской области (4857, 2 тыс. )**. Но и на этой территории жили значительные группы сельского населения других народностей. В состав Северного района входила автономная область Коми с крестьянским населением в
191, 5 тыс. (8, 9 %). Значительная часть сельского населения коми находилась в Уральской области и на севере Западной Сибири. В Северо-Западном районе, кроме карельского населения, жившего на территории Карельской АССР, имелись и другие, правда, немногочисленные этнические группы. Всего в составе сельского населения этого района было 150 тыс. карел, вепсов, води, ижоры (3, 4 %) и 83, 1 тыс. человек латышей, латгальцев, эстонцев и литовцев (1, 9 %). Около 140 тыс. карельских крестьян проживало в Тверской губернии (потомки переселенцев первой половины XVII в. )
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. С. 46-51, 65-79; Т. XII. С. 18, 25, 38-41. Следует отметить, что при переписи 1926 г. выяснялась «народность» (в смысле племенного происхождения), а при переписях 1920, 1939 и 1959 гг. «национальность» (см.: Писарев И. Ю. Указ. соч. С. 87).
** ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. IX. С. 46-79. Отсюда же взяты все приводимые ниже сведения о национальном составе сельского населения по районам РСФСР.


514
Кроме них на территории Центрально-Промышленного района имелись небольшие группы татарского (91, 8 тыс. ) и мордовского населения (84, 3 тыс. ).
Таблица 3
Национальный состав сельского населения по СССР и союзным республикам в 1926 г. (в тыс. чел. )*
СССР
РСФСР
УССР
БССР
ЗСФСР
Узбекская
ССР
Туркменская
ССР
1
2
3
4
5
6
7
8
Русские
61 208, 9
59 488, 8
1 333, 5
251, 6
85, 8
37, 8
11, 4
Уд. вес на данной территории в %
50, 71
67, 98
5, 61
6, 09
1, 93
0, 97
1, 32
Украинцы
27 908, 0
7 174, 0
20 682, 4
27, 3
13, 4
8, 5
2, 5
Уд. вес в %
23, 12
8, 20
87, 47
0, 66
0, 30
0, 24
0, 22
Белорусы
4 249, 8
525, 0
38, 6
3 684, 4
0, 8
0, 7
0, 1
Уд. вес в %
3, 52
0, 60
0, 16
89, 21
0, 02
0, 02
0, 01
Грузины
1 512, 9
5, 3
0, 2
0, 0
1 507, 3
-
Уд. вес в %
1, 25
0, 00
0, 00
0, 00
33, 87
-
-
Армяне1
1 012, 5
79, 3
1, 0
0, 0
931, 3
0, 5
0, 4
Уд. вес в %
0, 8
0, 09
0, 00
0, 00
20, 93
0, 01
0, 05
Азербайджанцы
(тюрки)2
1 520, 6
19, 3
-
-
1479, 6
21, 4
0, 03
Уд. вес в %
1, 26
0, 02
-
-
33, 24
0, 51
0, 03
Узбеки
3 176, 2
213, 4
-
-
0, 0
2866, 3
96, 5
Уд. вес в %
2, 63
0, 24
-
-
0, 00
68, 73
11, 11
Таджики
829, 4
10, 1
-
-
-
818, 9
0, 5
Уд. вес в %
0, 69
0, 01
-
-
-
19, 63
0, 06
Туркмены
752, 6
17, 5
0, 0
-
0, 0
25, 1
710, 0
Уд. вес в %
0, 62
0, 02
0, 00
-
0, 00
0, 60
82, 20 Казахи
3 881, 7
3 768, 4
0, 0
0, 0
0, 0
101, 3
9, 0
Уд. вес в %
3, 21
4, 31
0, 00
0, 00
0, 00
2, 43
1, 04 Киргизы
751, 9
663, 2
0, 0
-
0, 0
88, 7
Уд. вес в %
0, 62
0, 76
0, 00
-
0, 00
2, 13
Татары3
2 826, 5
2 813, 3
5, 5
0, 6
0, 5
5, 5
1, 1
Уд. вес в %
2, 34
3, 22
0, 02
0, 01
0, 01
0, 13
0, 12
Мордва
1 311, 1
1 309, 8
0, 1
0, 0
0, 5
0, 3
0, 3
Уд. вес в %
1, 09
1, 49
0, 00
0, 00
0, 01
0, 01
0, 03
Чуваши
1 099, 6
1 098, 9
0, 3
0, 0
-
-
0, 3
Уд. вес в %
0, 91
1, 26
0, 00
0, 00
-
-
0, 03
Башкиры4
725, 7
725, 4
0, 0
0, 0
-
0, 1
0, 2
Уд. вес в %
0, 60
0, 83
0, 00
0, 00
-
0, 00
0, 02
Удмурты5
508, 2
508, 1
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
Уд. вес в %
0, 42
0, 58
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00


515
Продолжение таблицы 3
СССР
РСФСР
УССР
БССР
ЗСФСР
Узбекская
ССР
Туркменская
ССР
1
2
3
4
5
6
7
8
Марийцы
424, 6
424, 6
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
Уд. вес в %
0, 35
0, 49
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
Коми (зыряне и пермяки)
366, 7
366, 6
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
Уд. вес в %
0, 30
0, 42
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
Карелы, вепсы, ижоры, водь
290, 1
290, 1
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
0, 0
Уд. вес в %
0, 24
0, 33
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
Молдаване
265, 3
18, 6
246, 4
0, 0
0, 2
0, 10, 0
Уд. вес в %
0, 22
0, 02
1, 04
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
Народы Северного Кавказа6
1 677, 5
1 442, 7
0, 2
0, 0
234, 5
0, 1
0, 0
Уд. вес в %
1, 39
1, 65
0, 00
0, 00
5, 27
0, 00
0, 00
Калмыки
127, 7
127, 6
0, 1
-
0, 0
0, 0
-
Уд. вес в %
0, 11
0, 15
0, 00
-
0, 00
0, 00
-
Якуты
235, 4
235, 4
0, 0
-
-
-
-
Уд. вес в %
0, 20
0, 27
0, 00
-
-
-
-
Буряты
235, 0
235, 0
-
-
-
-
-
Уд. вес в %.
0, 20
0, 27
-
-
-
-
-
Народы Севера7
120, 9
120, 9
-
-
-
-
-
Уд. вес в %
0, 10
0, 14
-
-
-
-
-
Народы Южной Сибири и Алтая8
108, 8
108, 8
-
-
-
-
-
Уд. вес в %
0, 09
0, 12
-
-
-
-
-
Народы Приамурья и Сахалина9
13, 5
13, 5
-
-
-
-
-
Уд. вес в %
0, 01
0, 02
-
-
-
-
-
Малые народы Средней Азии и Казахстана10
230, 2
117, 4
-
-
-
111, 3
1, 5
Уд. вес в %
0, 19
0, 13
-
-
-
2, 67
0, 17
Народности с коренной территорией заселения за пределами СССР
Западные и южные славяне11
650, 3
91, 8
478, 9
78, 4
0, 6
0, 4
0, 1
Уд. вес в %
0, 54
0, 11
2, 03
1, 90
0, 002
0, 01
0, 01
Немцы
1 053, 8
679, 8
359, 7
4, 8
7, 8
1, 1
0, 6
Уд. вес в %
0, 87
0, 78
1, 52
0, 12
0, 18
0, 03
0, 07
Евреи12
466, 9
35, 3
355, 8
66, 9
9, 1
0, 7
0, 1
Уд. вес в %
0, 39
0, 04
1, 50
1, 62
0, 21
0, 02
0, 01


516
Окончание таблицы 3
СССР
РСФСР
УССР
БССР
ЗСФСР
Узбекская
ССР
Туркменская
ССР
1
2
3
4
5
6
7
8
Эстонцы, латыши, литовцы, латгальцы
224, 5
202, 7
4, 5
16, 3
0, 0
0, 1
0, 0
Уд. вес в %
0, 19
0, 23
0, 02
0, 39
0, 00
0, 00
0, 00
Греки
168, 4
28, 0
93, 9
46, 5
0, 0
0, 0
0, 0
Уд. вес в %
0, 14
0, 00
0, 31
1, 13
0, 00
0, 00
0, 00
Финны
120, 5
120, 3
0, 1
0, 1
0, 0
0, 0
0, 0
Уд. вес в %
0, 10
0, 14
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
Цыгане
48, 4
32, 0
11, 0
2, 2
0, 4
2, 6
0, 2
Уд. вес в %
0, 04
0, 04
0, 05
0, 05
0, 001
0, 05
0, 02
Проч. народности Зап. Европы13
11, 7
5, 9
5, 5
0, 1
0, 1
0, 1
0, 0
Уд. вес в %
0, 01
0, 01
0, 02
0, 00
0, 00
0, 00
0, 00
Проч. народности Азии14
343, 0
153, 5
0, 3
0, 1
98, 3
71, 4
19, 4
Уд. вес в %
0, 28
0, 17
0, 01
0, 00
2, 25
1, 71
2, 25
Иностранцы (подданные других государств)
192, 9
147, 3
8, 9
0, 2
26, 8
1, 3
8, 4
Уд. вес в %
0, 16
0, 16
0, 02
0, 00
0, 60
0, 03
0, 98
Всего
120 713, 8
87 448, 6
23 644, 6
4135, 4
4450, 7
4170, 6
863, 9
Уд. вес в %
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
* ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XVII. С. 18-25, 38-41. При составлении настоящей таблицы, прежде всего при группировке данных по этническим группам, автор исходил из классификации, разработанной Институтом этнографии АН СССР («Народы СССР. Краткий справочник», М.; Л., 1958; «Численность и расселение народов мира». М., 1962). Большую помощь оказали консультации профессора Б. О. Долгих.
В таблицу не включены данные о «прочих» (62 884 чел. ), а также о народностях боша (23 чел. ) и караимы (457 чел. ) ввиду трудностей определения их этнической принадлежности.
1 В число армян включены хемшины (небольшая компактная группа армян, живущая в Западной Грузии).
2 В число азербайджанцев включены карапапахи (азербайджанцы, живущие в Армянской и Грузинской ССР), а также талыши, назвавшие себя при переписи 1959 года азербайджанцами.
3 В число татар включены мишари и бухарцы сибирские (этнографические группы татарского народа, отдельно показанные в материалах переписи 1926 г. ), а также кряшены и нагайбаки (крещеные татары), живущие на территории Татарской АССР и Челябинской области.


517
4 В число башкир включена этнографически близкая к ним группа тептярей.
5 В число удмуртов (вотяков) включены бессермяне (этнографическая группа, входящая в состав удмуртского народа).
6 Чечено-дагестанская группа народностей: чеченцы, ингуши, аварцы, андийцы, кара- тинцы (в материалах переписи 1926 г. - каратаи), тиндинцы (тиндии), ахвахцы, чамалин- цы (чамалады), ботлихцы, квандинцы (багулалы), цезы (дидои), бежетинцы (капучины), годоберинцы, хваршинцы, арчинцы, гунзибцы (хунзалы), лаки, даргинцы, кайтаги (кай- таки), кубачинцы, лезгины, табасараны, цахуры, рутульцы, агулы, удины, хиналуги, бу- дуги, крызы (джеки).
Адыгейско-абхазская группа народностей: абхазы, кабардинцы, черкесы, адыгейцы, абазины (бескесек - абаза).
Тюркская группа народностей: карачаевцы (карачаи), балкарцы, кумыки, ногайцы.
Из иранской этнической группы в состав народов Северного Кавказа вошли осетины. Кроме того, в число северо-кавказских народов включены «тавлинцы» (бытовавшее ранее их общее название).
7 В состав народов Севера включены саамы (лопари), ненцы (самоеды и юраки), манси (вогулы), ханты (остяки), селькупы (остяко-самоеды), эскимосы, чукчи, коряки, ительмены (камчадалы, включая русскую группу), эвенки (тунгусы, орочены и мане- гры), эвены (ламуты), кеты (енисейцы), чуванцы, алеуты, юкагиры, долганы, а также ка- рагассы. Последние не упоминаются совсем в современной этнографической литературе. Но имеются документы 20-х годов, говорящие о карагассах, как народности, заселявшей часть территории Тулуновского округа на севере РСФСР. (Сошлемся на постановление СНК СССР от 1 декабря 1929 г. об условиях кредитования для «некоторых районов на северных окраинах РСФСР», в том числе «для Тулуновского округа на территории, занятой карагассами». См.: ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 1. Д. 51. Л. 196). В материалах переписи не указаны нганасаны и энцы, которых, по сведениям Б. О. Долгих, насчитывалось соответственно 867 и 300 человек.
8 В состав группы вошли хакасы, алтайцы (собственно алтайцы, а также телеуты, те- ленгеты, кумандинцы, ойроты и черневые татары), шорцы. Тофалары, которых в 1926 г. насчитывалось около 400 чел., в материалах переписи не выделены.
9 В группе учтены нанайцы (гольды и самогиры), нивхи (гиляки), удэгейцы (удэхе), ульчи (ольчи), орочи, негидальцы, ороки и айны.
10 Учтены каракалпаки, курама, кипчаки, сарт-калмыки, ягнобцы, тюрки ферганские и самаркандские.
11 Поляки, чехи, словаки, болгары и сербы.
12 В общее число евреев включены также евреи грузинские, горские, среднеазиатские и крымские.
13 Албанцы, румыны, мадьяры, голландцы, шведы, гагаузы, французы, итальянцы, англичане.
14 Курды, курды-езиды (иезиды), арабы, персы, белуджи, ирани, тюрки османские, афганцы, айсоры, корейцы, уйгуры (вместе с таранчи и кашгарцами), дунгане, китайцы, джемшиды, монголы, тувинцы (сойоты), берберы, индусы, японцы, манчжуры.
В состав народностей с коренной территории заселения за пределами СССР входят также саамы, эскимосы, алеуты и айны, показанные нами в составе народов Севера, Приамурья и Сахалина.
В Западном районе среди сельского населения помимо русских было небольшое число украинцев (3, 4 %) и белорусов (0, 7 %).
В Центрально-Черноземном районе основная группа сельского населения также была русской (8243, 7 тыс. человек, т. е. 84, 1 %), но здесь уже сказывалось


518
соседство с Украиной. Свыше 1, 5 млн крестьян (15, 7 %) в этом районе были украинцы.
Намного сложнее был национальный состав сельского населения: бассейна Камы и среднего течения Волги. Здесь среди значительных пространств, занятых русским населением, располагались крупные национальные автономии - Татарская, Чувашская, Мордовская и Башкирская республики, Вотская (Удмуртская) и Марийская области. На северо-востоке, в Вятском районе, где находились Вотская и Марийская автономные области, было 2404, 5 тыс. русских крестьян (74, 5%), 441, 9 тыс. удмуртов (13, 4%), 308, 9 тыс. марийцев (9, 6%), 50, 9 тыс. татар (1, 6 %), 13, 8 тыс. коми-пермяков (0, 4 %). Среди деревенского населения Средне-Волжского района русских насчитывалось 5443, 4 тыс., т. е. 59, 9 %; татар (включая мишарей и кряшен) - 1520, 1 тыс., т. е. 16, 7 %; чувашей - 939, 5 тыс., т. е. 10, 3 %; мордвы - 881, 5 тыс., т. е. 9, 6 %; украинцев - 195 тыс., т. е. 8, 1 %, и представителей других национальностей (башкиры, марийцы, немцы и т. п. ) -
217, 8 тыс., т. е. 3, 6%. В расположенной рядом Башкирской АССР основные национальные группы сельского населения были представлены башкирами (637, 4 тыс., т. е. 26, 2 %), русскими (881, 1 тыс., т. е. 36, 2 %) и татарами (569, 1 тыс., т. е. 23, 6 %). В уральской деревне вместе с русским крестьянством проживало 158, 3 тыс. татар (2, 9 %), 139, 6 тыс. коми - преимущественно пермяков (2, 6 %),
58, 2 тыс. башкир (1, 1 %), 18, 7 тыс. марийцев (0, 3 %), 14, 0 тыс. хантов (0, 2 %),
13, 3 тыс. удмуртов (0, 2 %) и др.
В Нижне-Волжском районе сельское население также отличалось значительной национальной пестротой. Кроме русских, удельный вес которых исчислялся в 71, 7 % (3263, 6 тыс. ), здесь было много украинцев (401, 6 тыс., т. е. 8, 8 %), немцев (385, 1 тыс., т. е. 8, 4 %), татар (146, 2 тыс., т. е. 3, 2 %), калмыков (115, 5 тыс., т. е. 2, 6 %). Калмыцкое и немецкое крестьянское население было сосредоточено главным образом на территории Калмыцкой автономной области и АССР немцев Поволжья.
При характеристике национального состава сельского населения в бассейне Камы и Волги следует особо отметить отсутствие четких границ расселения различных этнических групп. Территории автономных национальных республик и областей определялись по месту наиболее компактного расселения основной части народности. Однако большие и малые народности этого района за несколько столетий жизни «бок о бок» успели сильно перемешаться. Русские, татарские, мордовские и т. д. селения перемежались друг с другом, во многих селах население давно уже стало многонациональным.
Особое место по национальному составу занимал Северо-Кавказский край. Его равнинная часть от Дона до Кубани и Терека была заселена преимущественно русскими и украинцами. Кавказское предгорье и горы служили местом расселения большого числа горских народов. Советское государство, проводя ленинскую национальную политику свободы и равенства больших и малых народов, создало здесь национальные автономные области - Ингушскую, Кабардино- Балкарскую, Карачаевскую, Северо-Осетинскую, Черкесскую и Чеченскую. Всего на территории края жило тогда 2831, 7 тыс. русского сельского населения (43, 8 %), 2753, 1 тыс. украинцев (41, 0 %) и 912 тыс. народностей Северного Кавказа (13, 6 %).
Сложнейшим конгломератом этнических образований являлся Дагестан. Здесь, так же как и в соседних горских республиках, русских крестьян было не-


519
много - 65, 1 тыс. (9, 2 %), украинских - 1, 8 тыс. (0, 2 %). Основное сельское население - горцы (501, 5 тыс., т. е. 71, 2 %). В равнинной части республики жили, кроме того, калмыки (81, 4 тыс., т. е. 11, 6 %), ногайцы (26 тыс., т. е. 3, 7 %) и азербайджанцы (15, 3 тыс., или 2, 2 %).
Сельское население Сибирского края характеризовалось количественным преобладанием русских (5786, 4 тыс., или 76, 6 %) при наличии большого числа малых народов. В их числе назовем прежде всего южную группу - хакасов (45, 1 тыс., или 0, 6%), алтайцев (51, 2 тыс., или 0, 7 %), шорцев (12, 5 тыс., или 0, 2 %). Северную группу составляли ханты (8, 1 тыс., или 0, 1 %), манси (5, 7 тыс. ), тунгусы (7, 9 тыс., или 0, 1 %) и др. Кроме того, в Сибирском крае имелись заметные группы украинского крестьянского населения (797, 7 тыс., или 10, 5 %), белорусского (311, 3 тыс., или 4, 1 %), татарского (79, 1 тыс., или 1, 0 %), коми (20 тыс., или 0, 3 %) и др. Следует отметить также наличие большого числа сельских поселений эмигрантов из Прибалтики, Польши и других стран Центральной и Западной Европы (163, 1 тыс., или 2, 1 %).
Весьма четко очерчиваются границы расселения якутского и бурятского народов. В пределах Якутской АССР жило и вело свое хозяйство 98, 3 % якутского сельского населения (261 тыс., или 84, 3 % ко всему сельскому населению республики). Кроме них здесь было 21, 9 тыс. русских крестьян (8 %), 13, 1 тыс. тунгусов (4, 0 %), 1, 3 тыс. чукчей (0, 5 %) и т. д. Бурятское сельское население также обитало почти исключительно (91 %) в пределах Бурят-Монгольской АССР, но в составе всего крестьянства республики оно занимало 48 % (213, 6 тыс. ). Примерно таким же был удельный вес русского сельского населения (220, 6 тыс., или
49, 5 %).
На Дальнем Востоке основная масса сельского населения была представлена русскими (827, 3 тыс., или 58, 7 %) и украинцами (280, 9 тыс., или 19, 9 %). Среди пришлого населения следует отметить также наличие 77, 3 тыс. корейцев (5, 5 %). Коренное население - чукчи, коряки, нанайцы, камчадалы, нивхи, тунгусы и др. - насчитывало 59. 3 тыс. (4, 2 %).
Па юге Сибирский край граничил с Казахстаном и Киргизией - в то время автономными республиками в составе Российской Федерации. Здесь основная масса сельского населения была представлена коренной национальностью. В составе сельского населения Казахстана было 3635, 8 тыс. казахов (60, 9 %), 996, 2 тыс. русских (16, 7 %), 829, 1 тыс. украинцев (13, 9 %), 155, 2 тыс. узбеков (3, 6 %). Крестьянство Киргизии насчитывало в своей среде 655, 6 тыс. киргизов (75, 2 %), 71. 4 тыс. русских (8, 1 %), 60, 3 тыс. украинцев (6, 9 %), 58 тыс. узбеков (6, 6 %).
Другие национальности (дунгане, уйгуры, туркмены, немцы и т. д. ) были представлены небольшими группами. Для характеристики расселения казахского и киргизского крестьянства важно отметить, что их территория почти полностью ограничивается границами республики (в пределах своей республики обитало 93, 7 % казахского и 87, 2 % киргизского аульного населения). Значительные группы казахского (101, 3 тыс. ) и киргизского (88, 7 тыс. ) сельского населения имелись только в Узбекской ССР.
На территории Украинской ССР перепись 1926 г. зарегистрировала 23 644, 6 тыс. сельского населения. Из них украинцев было 20 682, 4 тыс. (87, 5 %), русских - 1383, 5 тыс. (5, 6 %), молдаван - 246, 4 тыс. (1, 0 %), поляков, болгар, чехов, словаков и сербов 478, 9 тыс. (2, 0 %), немцев - 359, 7 тыс. (1, 5 %), евреев -


520
355. 8 тыс. (1, 5 %). Выше, при характеристике национального состава Российской Федерации, мы уже встречали значительные группы украинского крестьянства на Северном Кавказе, в Центрально-Черноземном крае, в Сибири и на Дальнем Востоке, в Казахстане и Киргизии. Всего за пределами УССР проживало тогда
7225, 6 тыс. украинских крестьян - 25, 9 % к их общему количеству.
Более высокой была компактность белорусского сельского населения. Из
4249, 8 тыс. крестьян белорусской национальности на территории своей республики проживало 3684, 4 тыс. (86, 7 %). За пределами республики наиболее значительная группа их поселилась в Сибирском крае (7, 3 %). Небольшие группы крестьян-белорусов жили на Украине, в Западном и Центрально-Промышленном районах, на Урале, на Северном Кавказе, в Казахстане и на Дальнем Востоке. На территории Белорусской республики удельный вес коренной национальности среди крестьян был равен 89, 1 %. Кроме них здесь было 251, 6 тыс. русского сельского населения (6, 1 %) и небольшие группы украинского, прибалтийского, польского и немецкого.
Наибольшей компактностью расселения крестьянства отличались республики Закавказья и Средней Азии. Грузинское сельское население в 1926 г. исчислялось в 1512, 9 тыс., из них 1507, 3 тыс. (99, 6 %) жило на территории Закавказья. Из 1012, 5 тыс. армянского крестьянства в Закавказье находилось 931, 3 тыс. (92, 0 %), из 1520, 6 тыс. азербайджанского крестьянства - 1479, 6 тыс. (97, 2 %). В границах Узбекской ССР проживало тогда 2886, 3 тыс. узбекского сельского населения из 3176, 2 тыс., т. е. 90, 2 %, а также 818, 9 тыс. таджикского сельского населения из 829, 4 тыс., т. е. 98, 9 % (в то время таджики входили в состав Узбекской ССР). Наконец, туркменское сельское население насчитывало тогда
752, 6 тыс., из них на территории своей республики жило 710 тыс., т. е. 94, 3 %. Точно так же и поселения крестьян других национальностей на территориях этих республик не были значительны. Если взять русских, украинских и белорусских крестьян вместе, то окажется, что в Закавказской Федерации в целом насчитывалось 100 тыс. (2, 2 %), в Узбекской ССР - 47 тыс. (1, 1 %), в Туркменской ССР - 14 тыс. (1, 6 %).
Территориальная обособленность была немаловажным условием сохранения патриархальных форм земледелия и скотоводства, отживших социальных отношений консервативных особенностей сельского быта.
Многонациональный состав крестьянского населения, разноязычие, сложные отношения между различными народностями, особенно на бывших колониальных окраинах царской России, создавали огромные трудности на пути социалистического преобразования сельского хозяйства. Эти трудности были особенно значительны в связи с тем, что национальные группы сельского населения были различны не только по языку, но и по социально-экономическому строю, по культурно-бытовому укладу и образу жизни.
В зависимости от уровня общественного развития сельское население того времени можно разделить на три основные группы. К первой из них относятся народности, крестьянское население которых до октября 1917 г. находилось уже на стадии капиталистического развития, глубоко втянулось в буржуазные отношения. Таким было русское, украинское и белорусское крестьянство, население татарских, мордовских и чувашских деревень в Поволжье и на Урале. Сюда же должно быть отнесено крестьянство Грузии и Армении, земледельческое население Азербайджана. В составе этой группы, по приблизительным под¬


521
счетам, в 1926 г. было около 100-105 млн человек сельского населения страны (80-85 %).
Пережитки феодализма в дореволюционной деревне сохранялись повсюду, но значение их было далеко не одинаковым в различных районах страны.
В крестьянской среде названных выше национальных групп ко времени Октябрьской революции буржуазные отношения стали преобладающими.
Вторую группу составляло сельское население тех национальностей, которые до Октябрьской революции не утвердились на капиталистическом пути развития, сохранили в сельском хозяйстве патриархальные и феодальные отношения как преобладающую систему. В состав этой группы входило узбекское, казахское, киргизское, таджикское и туркменское крестьянство, коренное население Дагестана, автономных республик Северного Кавказа, а также Башкирии, Марийской и Удмуртской автономных областей, Бурят-Монгольской и Якутской автономных республик. Конечно, уровень социально-экономического развития этих народов не был одинаков. В сельском хозяйстве Узбекистана и Башкирии капиталистические отношения получили значительное развитие. Напротив, в среде якутского и бурят-монгольского крестьянства были еще очень велики патриархально-родовые пережитки. Однако общим для народов этой группы было сохранение патриархально-феодальной системы отношений.
Именно эта группа народов должна была пройти путь от феодализма к социализму, минуя капиталистическую стадию развития. Она насчитывала в своем составе примерно от 15 до 18 млн человек сельского населения.
Наконец, третью группу составляли малые народы Севера, Сибири и Дальнего Востока, сохранившие еще основные устои родового строя, - ненцы, ханты, эвенки, чукчи, коряки, нанайцы и др., насчитывавшие в целом около 240- 250 тысяч человек.
Предложенная группировка, разумеется, весьма условна, поскольку социально-экономический строй сельского населения целого ряда национальностей отличался сложным переплетением различных по характеру отношений.
К тому же социальный облик национальных групп сельского населения изучен у нас еще далеко не достаточно.
Опыт многонационального крестьянства нашей страны наглядно показал, что переход к социализму возможен не только для тех народов, которые прошли стадию капитализма, но при наличии благоприятных условий (помощи государства диктатуры пролетариата прежде всего) и для народов, находящихся еще на стадии феодальных и даже родовых отношений. Однако конкретные формы, пути и сроки перехода к социалистическому способу производства должны были видоизменяться в зависимости от уровня общественного развития народов.
Трудовая деятельность сельского населения
Трудовая созидательная деятельность - основа общественного прогресса, главная движущая сила развития экономики и культуры. Поэтому данные переписей населения о числе и удельном весе лиц, ведущих трудовую деятельность, об их распределении по отраслям общественно полезного труда, об их профес¬


522
сиональном составе представляют первостепенную важность для изучающего историю народа, его жизнь в прошлом и настоящем.
Обратимся прежде всего к данным переписи 1926 г. о работающем и неработающем, о «самодеятельном» и «несамодеятельном» населении советской доколхозной деревни*. Известно, что соотношение работающего и неработающего населения является одним из показателей уровня экономического развития. Чем более развиты производительные силы, тем меньше число рабочих рук, необходимых для удовлетворения потребностей общества в том или ином продукте материального производства, тем большее число людей получает возможность отдаться работе в сфере нематериального производства (в области воспитания подрастающего поколения, просвещения, здравоохранения, науки и т. д. ), тем продолжительнее «нерабочий» период в начале и в конце жизни каждого человека, тем больше срок обучения и подготовки к трудовой деятельности (а следовательно, и общий уровень культуры и квалификации будущего работника).
Перепись 1926 г. очень точно зафиксировала низкий уровень развития производительных сил сельского хозяйства страны. По Союзу ССР в составе самодеятельного, т. е. принимающего непосредственное участие в производственной деятельности, оказалось 61, 4 % сельского населения (см. таблицу 4). Столь высокий показатель «занятости» сельского населения объясняется прежде всего тем, что крестьянские дети с десятилетнего возраста включались в работу, т. е. оказывались уже самодеятельными. При обработке материалов переписи в соответствии с деревенской практикой из числа самодеятельного населения прежде всего были исключены дети «моложе 10 лет» (26, 8 % жителей села). Правда, и среди них нашлись «самодеятельные»: 1033 тыс. детей в возрасте до 10 лет было записано «в качестве членов семьи, помогающих в сельском хозяйстве»**. Отдел переписи ЦСУ СССР с полным основанием отнес их к группе иждивенцев. Однако для нас в данном случае важна не степень «прокормления своим трудом» ребенка в возрасте 8-9 лет, а сам факт крайне раннего вовлечения крестьянских детей в трудовую деятельность семьи. Верхний предел самодеятельности вообще установить невозможно: крестьянин, если только он не был тяжело болен, трудился изо всех сил до последнего дня, до смертного часа. Среди тех, кто достиг десятилетнего возраста и перевалил через тот рубеж, «несамодеятельных» оказалось всего 11, 8 %. Сюда были отнесены все, кто по тем или иным причинам
* Как указывается в приложениях к материалам переписи, «самодеятельными» считались «те, кто имеет свой источник существования, несамодеятельными... те, кто живут на средства других лиц». Самодеятельными считались также «имеющие свой заработок и в то же время частью живущие на средства родных» (см.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам, Отдел II. Занятия. М, 1929. С. 6, 11). Следовательно, данные переписи не учитывали занятия в домашнем хозяйстве и в семейном воспитании детей. В этом отношении сведения переписи 1926 г. не отличаются от сведений общенародных переписей 1939 и 1959 гг., которые лиц, занятых в сфере индивидуальных услуг, также отнесли к числу иждивенцев. См.: ЦСУ СССР. Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. СССР. (Сводный том). М, 1962. С. 10-41, 96-99.
** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. 1930. С. 3. В комментариях Отдела переписи отмечается, что записи о занятиях лиц моложе 10 лет встречались лишь «в некоторых листках», что не везде переписчики учитывали труд этой группы населения. Следовательно, приводимые сведения неполны (см.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложение к XVII-XXXIV томам. С. 6).


523
не мог участвовать в производительном труде (многодетные матери в более или менее зажиточных семьях, больные и т. п. ).
Таблица 4
Сельское население самодеятельное и несамодеятельное*
Территория
Моложе 10 лет
10 лет и старше, самодеятельное
10 лет и старше, несамодеятельное
Союз ССР
26, 8
61, 4
11, 8
РСФСР
26, 7
61, 9
11, 4
Северный р-н
25, 8
65, 1
9, 1
Ленинградско-Карельский р-н
25, 8
64, 6
9, 6
Западный р-н
28, 8
61, 1
10, 1
Центрально-Промышленный р-н
26, 4
63, 4
10, 2
Центрально-Черноземный р-н
26, 6
65, 1
8, 3
Вятский р-н
25, 9
65, 4
8, 7
Уральский р-н
25, 4
63, 4
11, 2
Башкирский р-н
27, 9
61, 9
10, 2
Средне-Волжский р-н
26, 6
65, 4
8, 0
Нижне-Волжский р-н
24, 8
60, 1
15, 1
Крымский р-н
27, 3
55, 5
17, 2
Северо-Кавказский р-н
25, 2
62, 0
12, 8
Дагестанский р-н
30, 6
53, 1
16, 3
Казахстанский р-н
27, 1
52, 6
20, 3
Киргизский р-н
26, 7
53, 1
20, 2
Сибирский р-н.
29, 3
59, 0
11, 7
Бурят-Монгольский р-н
25, 6
61, 9
12, 5
Дальневосточный р-н
29, 8
53, 9
16, 3
УССР
26, 7
65, 5
7, 8
БССР
27, 7
66, 7
5, 6
Азербайджанская ССР
33, 3
36, 3
30, 4
Армянская ССР
31, 7
52, 5
15, 8
Грузинская ССР
29, 1
45, 2
25, 7
Узбекская ССР
24, 6
43, 9
31, 5
Туркменская ССР
27, 2
49, 8
23, 0
* ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 17 декабря 1926 г. Краткие сводки. Вып. 10. М., 1929. С. 4, 7-9.
Порайонные отличия в соотношении самодеятельного и несамодеятельного населения, как показывает приведенная выше таблица, были весьма существенны. Однако отражали они не столько различия в уровне производительных сил, сколько различия в быту сельского населения, национальные особенности в


524
первую очередь. В районах с русским, белорусским и украинским населением разница в удельном весе «работающих» и «неработающих» была незначительна: от 61 % самодеятельных в Западном районе РСФСР до 65-66 % в среднем по Северному, Вятскому, Центрально-Черноземному, Средне-Волжскому районам Российской Федерации, Украине и Белоруссии. Резко сокращался удельный вес самодеятельного сельского населения в национальных республиках и районах Советского Востока (в среднем до 45-50 %). Здесь прежде всего резко увеличивалась доля детей до 10 лет (в Дагестане 30, 6 %, в Азербайджане - 33, 3, в Армении - 31, 7, в Грузии - 29, 1 %). Повышенным здесь был и удельный вес несамодеятельного сельского населения в возрасте от 10 лет и выше (в Дагестане - 16, 3 %, в Казахстане - 20, 3, в Киргизии - 20, 2, в Азербайджане - 30, 4 %). В значительной мере это объясняется особенностями быта, сохранением сильнейших патриархальных и религиозных традиций, ограничивавших или даже исключавших участие женщины в общественной жизни, возлагавших на нее особенно большие обязанности в домашнем хозяйстве. К тому же здесь домашнее хозяйство в гораздо большей мере включало элементы производства материальных благ, чем в более развитых центральных районах страны. Учет различий в содержании понятия «домашнее хозяйство» существенно сблизил бы показатели занятости взрослого сельского населения различных районов страны.
Сельский житель, таким образом, с малых лет был занят в хозяйстве, включался в тяжелый физический труд. В таких условиях даже распространение грамотности, не говоря уже о школьном образовании, представляло колоссальные трудности. Отсюда неизбежность низкого уровня общей культуры и просвещения сельского населения, политическая отсталость, сохранение патриархальных традиций в быту. Без коренной перестройки всего уклада сельской жизни, без создания новой материально-технической базы в земледелии и резкого повышения производительности крестьянского труда не могло быть и речи о ликвидации противоположности города и деревни, о приобщении деревни к культуре и знанию. Без реконструкции сельского хозяйства не могло быть и речи о сколько-нибудь быстром развитии индустрии и городской жизни вообще. Низкий уровень производительности труда приковывал к сельскому хозяйству громадное большинство населения страны.
Перепись 1926 г. выяснила не только соотношение городского и сельского населения, не только размещение населения по месту жительства (город или деревня), она раскрыла и его распределение по отраслям народного хозяйства. Эти показатели отнюдь не совпадали (как не совпадают они и сейчас), поскольку основным источником существования для определенной части сельского населения была работа в промышленности, в строительстве и на транспорте. В то же время трудовая деятельность некоторой части горожан была связана преимущественно с сельским хозяйством.
Согласно разработке данных о занятиях населения в 1926 г. из 147 млн человек, проживавших на территории Союза ССР, 115, 1 млн человек (в том числе 112, 1 млн человек сельского населения и 3 млн городского), имели основным источником средств существования сельское хозяйство. Самодеятельного населения, работавшего в сельском хозяйстве, оказалось 71, 7 млн*. На каждого из них приходилось 1, 05 человека, не занятого непосредственно в сельскохозяй¬
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 2-3.


525
ственном производстве, иначе говоря, каждый работник в сельском хозяйстве «кормил» кроме самого себя только одного человека*. Низкий уровень сельскохозяйственного производства сдерживал общее экономическое развитие страны, ставил серьезнейшие преграды начинающейся индустриализации, строительству социализма в целом.
Перейдем к анализу показателей о занятиях сельского населения и его социальной группировки в каждом данном занятии и в целом.
В таблице «Сельское население Союза ССР по роду занятий и социальному положению» (табл. 5) приведены сведения о межотраслевом разделении труда и социальном положении, относящиеся ко всему населению в целом, к «самодеятельным, имеющим занятия», и к «иждивенцам самодеятельных, имеющих занятия». Однако, чтобы не усложнять изложения и анализа статистического материала, в дальнейшем мы будем пользоваться преимущественно данными о самодеятельном населении, используя данные двух других разделов таблицы в качестве подсобных. Кроме того, следует учесть, что в материалах переписи были особо выделены три сравнительно небольшие группы населения, данные о которых не расчленялись ни по отраслям народного хозяйства, ни по социальному положению. Это, во-первых, военнослужащие **. В селах и деревнях их проживало всего 70, 5 тыс. человек (в том числе 60, 1 тыс. самодеятельных и 10, 4 тыс. иждивенцев), что составляло всего 0, 06 % сельского населения. Вторая такая группа - безработные***, которых в деревне насчитывалось 119, 5 тыс. человек, а вместе с членами их семей - 188 тыс. Наконец, сложнейшая по социальному
* Для сравнения приведем соответствующие исчисления по данным переписи 1959 г. Из 208, 8 млн человек населения страны непосредственно в сельскохозяйственном производстве трудилось 38, 4 млн человек. Кроме того, 9, 9 млн человек - членов семей колхозников, рабочих и служащих было занято в личном подсобном сельском хозяйстве (см.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. СССР. С. 96, 104). В наше время каждый работник сельского хозяйства «кормит» кроме себя еще 4, 4 человека, а с учетом занятых в личном подсобном сельском хозяйстве - 3, 3 человекам. Если же учесть различный уровень производительности труда в общественном и личном подсобном хозяйстве, то исчисляемый показатель будет равен примерно 4 человекам на одного работника в сельском хозяйстве. Было бы, однако, неверно считать, что производительность труда в советском сельском хозяйстве выросла только в 2, 5 раза, поскольку этот показатель не учитывает ни громадного облегчения труда, ни сокращения времени, затрачиваемого на сельскохозяйственные работы.
** Как указывалось в комментарии к материалам переписи, «военнослужащие выделены в особый класс, так как состояние на военной службе не может рассматриваться как занятие в обычном смысле слова, но является выполнением определенной общественной обязанности». Они не могут быть присоединены к какой-либо одной социальной группе населения, поскольку «объединяют в себе представителей различных социальных групп» (Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 12).
*** Безработные объединяли самые разнородные социальные элементы. К ним были отнесены: 1) «лица, утерявшие работу по найму», 2) «бывшие самостоятельные производители (крестьяне, кустари), впервые вступающие на путь наемного труда», 3) «лица, впервые вступающие в производство», прежде всего «окончившие курс студенты и несамодеятельные, достигшие рабочего возраста» (Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 12, 27).


526
составу группа «без занятий»* - 676, 4 тыс. человек (в том числе 491, 7 тыс. самодеятельных). Две последние группы вместе охватывали всего 0, 72 % сельского населения.
Таким образом, удельный вес населения, не связанного по разным причинам с трудовой деятельностью, был ничтожно мал. Практически все население советской доколхозной деревни - 119 778, 6 тыс. человек - было занято в тех или иных отраслях народного хозяйства, в государственных и общественных учреждениях.
Рассмотрим в первую очередь распределение сельского населения по основным отраслям народного хозяйства, по роду занятий.
С сельским хозяйством, как основным источником существования, была связана жизнь 112 102, 3 тыс. человек деревенского населения (93, 5 %). В том числе 70 135, 6 тыс. человек являлись самодеятельными, имевшими занятие, и 41 967, 7 тыс. человек - иждивенцами. В составе этой группы сельского населения трудилось, следовательно, 62, 5 %. На долю же полностью находившихся на иждивении трудившихся приходилось всего 37, 5 %. Как мы сейчас увидим, ни одна другая группа сельского населения не ставила подрастающее и старческое поколение в столь неблагоприятное положение. Во всех других группах населения соотношение трудившихся и иждивенцев было резко отличным - повсюду это соотношение изменялось в пользу иждивенцев.
Следующая по численности группа сельского населения была занята в кустарно-ремесленной промышленности. В ее составе было 1916 тыс. человек (1, 6 %), в том числе 869, 7 тыс. самодеятельных и 1046, 3 тыс. иждивенцев. Кустарь и ремесленник по характеру своего производства не отличались от мелкого крестьянина. Они представляли собой один социально-экономический тип мелкого товаропроизводителя. Однако производительность и доходность труда кустаря и ремесленника была все же заметно выше. И это сразу же сказалось на соотношении принимавших и не принимавших непосредственное участие в производстве: удельный вес самодеятельных снизился здесь до 45, 4 %, а иждивенцев, напротив, повысился до 54, 6 %. Естественно, что здесь расширялись возможности для обучения детей, улучшались условия для старческого поколения.
Фабрично-заводская промышленность давала средства к существованию
1300, 4 тыс. человек сельского населения (1, 1 %). Из них в производстве было за-
* Среди «не имевших занятий» выделяются, во-первых, «иждивенцы государства и общественных учреждений»: 1) «содержащиеся в приютах и детских домах», 2) учащиеся- стипендиаты, 3) пенсионеры, 4) «инвалиды в интернатах и прочие призреваемые», 5) «больные в больницах» 6) «заключенные в местах заключения».
Вторая категория лиц, «не имевших занятий», - «живущие на нетрудовые доходы» (от сдачи внаем домов, комнат и других помещений, от процентных бумаг и вкладов), а также «живущие на алименты». По поводу последних Отдел переписи ЦСУ отмечал, что они не могут быть отнесены «к категории доходов, получаемых от занятий, хотя бы платящие алименты имели занятия, так как получающие алименты не могут рассматриваться, как члены семьи плательщика».
Наконец, третья категория - «деклассированное население» (нищие, беспризорные, воры, проститутки, знахари, а также «лица, живущие на частную благотворительность»). См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 12, 27.


527
нято 543 тыс. человек, т. е. 41, 8 %. Связанные с самой передовой формой материального производства - с машинной индустрией, фабрично-заводские рабочие, естественно, могли создать более благоприятные условия для семьи. К тому же характер машинного производства не позволял ни слишком рано включиться в трудовую деятельность, ни слишком долго продолжать ее. Поэтому здесь удельный вес иждивенцев поднимался до 58, 2 %.
В составе неземледельческого сельского населения заметное место принадлежало занятым постоянной работой на транспорте и в строительстве*. На транспорте работало 311, 6 тыс. самодеятельных. Их иждивенцев насчитывалось 690 тыс. человек. Всего, следовательно, с транспортом была связана жизнь
1001, 6 тыс. человек сельского населения (0, 8%). Строительство было главным источником средств к существованию для 443, 6 тыс. человек, отнесенных переписью в состав сельского населения (0, 4 %). Работавших среди них было 162 тыс. человек, а иждивенцев - 281, 6 тыс. Обе группы были очень близки по соотношению самодеятельных и несамодеятельных. Среди первых из них «кормильцы» составляли 31, 4 %, среди вторых - 36, 5 %.
Названные выше группы сельского населения были связаны с различными отраслями материального производства - с сельским хозяйством, кустарноремесленной и фабрично-заводской промышленностью, транспортом и строительством. Все вместе они составляли 97, 5 % всего сельского населения (98, 2 % самодеятельных и 96, 6 % иждивенцев). Вне сферы материального производства трудилась, следовательно, очень небольшая часть сельского населения - 1, 8 % самодеятельных.
Среди сельского населения, не занятого в сфере материального производства, первое место принадлежит служащим различных государственных и кооперативных учреждений, школ и общественных организаций. В 1926 г. численность работающих в учреждениях и организациях составляла 507, 7 тыс. человек, на их иждивении было 542, 8 тыс. несамодеятельных. Всего в составе этой группы сельского населения оказалось 1050, 5 тыс. (0, 9 %).
Торговля и кредит были постоянным и главным занятием 222, 6 тыс. самодеятельных, имевших 374, 2 тыс. иждивенцев (всего, следовательно, 596, 8 тыс. - 0, 5 %). Соотношение работающих и иждивенцев в этой части сельского населения было более благоприятным, чем у сельскохозяйственной группы, но существенно не отличалось от пропорций, характерных для более передовых отраслей материального производства (удельный вес самодеятельных был равен 48, 3 % в «учрежденской» группе и 37, 3 % в «торгово-кредитной»).
Рассмотренный выше статистический материал убедительно показывает, что отраслевое разделение труда в советской деревне накануне коллективизации проявлялось в весьма слабой степени. Ее население почти целиком было
* Нужно иметь в виду, что в число сельских населенных пунктов включаются не только собственно крестьянские поселения (село, деревня, хутор и т. д. ), но, например, и железнодорожные будки, население которых весьма условно можно считать сельским.
В материалах переписи выделено население, занятое на железнодорожном транспорте: 791, 4 тыс. человек (242 тыс. самодеятельных и 549, 4 тыс. иждивенцев). Трудовая деятельность остальных 209, 5 тыс. человек этой группы была связана с другими видами транспорта - водным и гужевым (см.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 2-3).


Сельское население Союза ССР по роду занятий и социальному положению1 (в тыс. чел. )
528


529


530
Таблица 5 (окончание)
1 ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. М., 1930. С. 2-3. В настоящей таблице абсолютные данные округлены с точностью до сотен. Поэтому в отдельных случаях сумма индивидуальных показателей отличается от итоговых в ту или другую сторону на 0, 1-0, 2.
‘ Отмеченные группы не имели занятий на железнодорожном транспорте.


Население Союза ССР (без Якутской АССР), занятое в сельском хозяйстве
(в тыс. чел. об. пола)*
531
* ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 2-3.


532
занято сельским хозяйством, как постоянным и главным источником средств к существованию. Вовлечение сельского населения в другие отрасли народного хозяйства, а также на постоянную работу в органах административного управления, учреждениях просвещения, культуры и здравоохранения, не было сколько- нибудь значительным. На долю несельскохозяйственных профессий приходилось всего 4, 5 % самодеятельных и 6, 4 % общей массы деревенского населения*.
При столь слабом межотраслевом разделении труда неизбежным были своеобразное «совмещение» профессий: работа в промышленности, на транспорте и в строительстве, служба в учреждениях, торговля и кредит большей частью служили дополнительным занятием сельскохозяйственного населения.
Социальная структура сельского населения
Помимо рода занятий населения, в ходе переписи 1926 г. выяснялось «положение в занятии», признаки которого частично совпадают с признаками социального положения, хотя и не тождественны им. В материалах переписи население по «положению в занятии» распределено на следующие группы: 1) рабочие, 2) служащие, 3) лица свободных профессий, 4) хозяева с наемными рабочими, 5) хозяева с помогающими членами семьи и члены артелей, 6) одиночки, 7) члены семьи, помогающие главе в его занятии (таблица 5). При такой группировке, разумеется, нет возможности точно установить соотношение бедняцких, середняцких и кулацких слоев населения. Нельзя, к сожалению, определить численность и удельный вес населения, перешедшего к коллективным формам хозяйства.
Важное достоинство материалов переписи 1926 г. состоит в том, что распределение населения по перечисленным выше группам дается не только для деревни в целом, но и для каждой основной отрасли общественно полезной деятельности. Вместе с тем они содержат развернутую классификацию по профессиональным признакам каждой группы населения в каждой отрасли деятельности, в каждом роде занятий. Возможность установить социально-профессиональную структуру населения позволяет преодолеть в известной мере недостатки группировки по «положению в занятии», определить хотя бы приблизительно социальный облик «хозяев с помогающими членами семьи», «одиночек» и т. д.
Самой многочисленной среди них была группа «членов семьи, помогающих главе в его занятии» - 47 425, 2 тыс. человек, т. е. 64, 6 % самодеятельного населения деревни. Однако «самодеятельность» этой группы была относительной**. Вся эта огромная масса работающего, но не самостоятельного деревенского люда при классовой группировке неизбежно должна распадаться на те же группы, на
* Для сравнения приведем современные данные по этому вопросу. В 1961 г. в сельской местности проживало 50 % населения нашей страны, занято же было в сельском и лесном хозяйстве (включая личное подсобное хозяйство) всего 37 % «самодеятельных» (см.: Народное хозяйство СССР в 1961 году. С. 8, 565).
** Отметим, что в социально-экономической статистике 20-х годов термин «самодеятельный» гораздо чаще использовался для определения не вообще работающего человека, а только главы семейства, социальное положение которого в громадном большинстве случаев определяло положение всех других работающих и неработающих членов семьи.


533
какие делятся и главы семей, которым они помогали. Подавляющее большинство «помогавших» было сосредоточено в хозяйствах «с помогающими членами семьи». Имелись они и в хозяйствах с наемными рабочими. Их не было совсем в группе «одиночек». Сомнительно их наличие у рабочих и служащих, поскольку труд за пределами собственного хозяйства (если даже оно имелось) исключал или почти исключал помощь главе семьи «в его занятии». Показательно полное отсутствие «помогавших» у рабочих и служащих фабрично-заводской промышленности, железнодорожного транспорта и учреждений*. 99, 6 % «помогавших» (47 232, 9 тыс. человек) было занято в сельском хозяйстве, где преобладало мелкособственническое производство. Из остальных подавляющая часть (149, 4 тыс. человек) была сосредоточена в мелком кустарно-ремесленном производстве. В строительстве, на транспорте (кроме железнодорожного), в торговле «помогавших» было ничтожно мало, но и здесь они присутствовали лишь постольку, поскольку имелись частные предприятия.
Перейдем к характеристике тех групп сельского населения, социальное положение которых являлось определяющим для советской доколхозной деревни, - к характеристике «хозяев». Среди самодеятельного сельского населения их было зарегистрировано 22 672, 6 тыс. («хозяев с помогавшими членами семьи», «хозяев с наемными рабочими» и «одиночек»). Общее число индивидуальных хозяйств - дворов в деревне, согласно данным весеннего опроса 1927 г., составляло 25 015, 9 тыс.** Между показаниями переписи и весеннего опроса нет противоречий, поскольку многие рабочие и служащие имели в деревне свои дворы, вели небольшое подсобное хозяйство. Материалы переписи 1926 г. позволяют установить действительное число «хозяев», для которых собственное, главным образом мелкое, производство было основой существования, основой всего жизненного уклада.
Среди хозяев выделялась своей численностью группа с «помогающими членами семьи» - 19 703, 4 тыс. В громадном большинстве своем они представляли мелких самостоятельных товаропроизводителей, ведущих свое хозяйство на основе семейной кооперации***. Характерны распределение этой группы по хозяйственным отраслям и ее профессиональный состав.
* Согласно «Наставлению о том, как писать ответы на вопросы личного листка» в ходе переписи 1926 года занятия «в своем домашнем хозяйстве» не отмечались. «Помогавшими» считались «те, кто постоянно помогает главам своих семей своим трудом в их промыслах и занятиях». В сельском хозяйстве к числу «помогавших» относились, «независимо от возраста, те, кто участвует в основных работах по сельскому хозяйству (полевые работы, молотьба, пастьба скота и т. д. ), хотя бы одновременно работали и по домашнему хозяйству» (см.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 10).
** Основные элементы сельскохозяйственного производства в СССР 1916 и 1923— 1927 гг. М., 1930. С. 2.
*** Нужно иметь в виду, что сюда же перепись отнесла и членов коллективных хозяйств, которых по данным на лето 1927 г., насчитывалось 194, 7 тыс. (0, 9 % от указанного числа хозяев). См.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. М.; Л., 1931. С. 22-23.


534
Сельскохозяйственное производство было основой 19 492 тыс. хозяйств (98, 9 %) с помогавшими членами семьи*. Их специализация была выражена крайне слабо. Главное занятие 18 763, 7 тыс. (96, 3 %) хозяйств этого типа составляло земледелие. Огородниками и садоводами являлись 58, 8 тыс. (0, 3 %), скотоводами - 562, 8 тыс. (2, 9 %). Кроме того, 56, 4 тыс. хозяйств (0, 3 %), расположенных почти исключительно на Севере, в Сибири и на Дальнем Востоке, имели главным занятием рыболовство и промысел зверя, 50, 2 тыс. (0, 3 %) - лесной и другие промыслы**.
В других отраслях экономики была занята ничтожная часть хозяйств с помогавшими членами семьи: в кустарно-ремесленной промышленности - 157, 2 тыс. хозяйств (0, 8 %), в строительстве - 17, 7 тыс. (0, 09 %), на транспорте -8, 4 тыс. (0, 04 %), в торговле и кредите - 26, 5 тыс. (0, 1 %)***. Их профессиональный состав, естественно, был более многообразен. В кустарно-ремесленной промышленности они были представлены хозяевами 19, 8 тыс. заведений по обработке металла (в том числе 13, 8 тыс. кузниц), 17, 9 тыс. заведений по обработке дерева (столярные, бондарные, тележные и колесные, корзиночные, рогожные и т. д. ), 39, 8 тыс. текстильных заведений (ткацкие, суконно-валяльные, веревочно-канатные, кружевные и т. д. ), 14, 3 тыс. швейных, 27, 5 тыс. кожевенных (в том числе 19, 1 тыс. сапожных) и т. д. **** В торговле они также являлись главным образом владельцами мелких торговых заведений.
Иное дело - занятия таких «хозяев» в строительстве и на транспорте. Здесь их занятия более близки к рабочим профессиям. В строительстве «хозяин», работавший только с помогавшими членами семьи, уже не владелец заведения, а рабочий, выполняющий частный заказ своими орудиями труда, - плотник (59, 9 %), каменщик (11, 8 %), печник (6, 2 %) и т. д. На транспорте он всего лишь возчик (52, 4 %), грузчик (22, 4 %) и т. д. *****В социальном облике «хозяев с помогающими членами семьи», таким образом, чрезвычайно наглядно проявляются черты мелкой буржуазии. В сельском хозяйстве, кустарно-ремесленном производстве и в торговле «семейная кооперация» служила основой развития мелкого товарного производства, готового при наличии благоприятных условий вырасти в «заведение», стать предприятием. Однако в строительстве и на транспорте, где создание «заведения» требовало больших средств и предполагало переход к эксплуатации наемного труда, эта категория сельского населения непосредственно сближалась с рабочим классом.
* Следует отметить, что с сельскохозяйственными промыслами, как побочным занятием, было связано еще 574, 3 тыс. хозяев с помогавшими членами семьи (см.: Всесоюзная перепись населения в 1926 году. Т. XXXIV. С. 165). Однако в это число входят представители и иных социальных групп (служащих и рабочих и т. д. ), если в этом побочном занятии они пользуются помощью жены, детей или родителей.
** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 164-165.
*** Кроме того, 308, 5 тыс. таких хозяйств в качестве подсобного промысла вели рабо¬
ту в кустарно-ремесленной промышленности, 41, 7 тыс. - в строительстве, 28, 9 тыс. - на транспорте и 17, 4 тыс. - в торговле. (См. там же. С. 165, 167. )
**** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 164.
***** Там же. С. 166.


535
Большой интерес представляет группа «одиночек». Эта категория сельского населения отличалась от основной его массы тем, что ее представители не имели «помогавших» членов семьи. К их числу относились, в частности, крестьянские вдовы и вдовцы, оставшиеся с малолетними детьми, бобыли и т. д. Рабочий, служащий, хозяин с наемными работниками, лицо «свободной профессии», жившее в одиночку или не имевшее помогавших членов семьи, зачислялись переписчиками в состав соответствующей социальной группы*. И здесь характерно, что в материалах переписи «одиночки» не значатся среди рабочих и служащих фабрично-заводской промышленности, железнодорожного транспорта и учреждений. 72, 4% работавших «одиночек» (1 603, 3 тыс. ) входили в состав сельскохозяйственного населения, 19, 5 % (431 тыс. ) вели кустарно-ремесленный промысел, 4, 4 % - строительный, 2, 6 % - торгово-посреднический, 0, 9 % - транспортный. Обращает на себя внимание весьма высокое участие «одиночек» в кустарно-ремесленной промышленности, в строительстве и даже в торговле. Это отнюдь не было случайным.
Деревенский кустарь - преимущественно «одиночка». 431 тыс. кустарей, т. е. 49, 5 % самодеятельных и 69, 3 % из числа хозяев (за исключением рабочих, служащих и «помогавших»), в кустарно-ремесленной промышленности были «одиночками». Наиболее распространенные профессии - сапожники (21, 8% кустарей-одиночек), портные (15, 5 %), кузнецы (7, 6 %), столяры (5, 5 %)**. Столь же велик удельный вес «одиночек» среди строителей (60, 5 %). И здесь их профессия преимущественно рабочая - плотники, каменщики, маляры, кровельщики, стекольщики и т. п. На транспорте 71, 4 % «одиночек» являлись возчиками, 15, 2 % - извозчиками, 6, 2 % - грузчиками и носильщиками***.
Состав профессий «одиночек» убедительно свидетельствует об их полупролетарском облике. Как правило, это рабочий, выполняющий частные (разовые) заказы собственным инструментом. Граница, отделяющая его от рабочего в полном смысле слова, очень условна и легко пересекается в обе стороны.
Роль «одиночек» заметно снижалась в сельском хозяйстве, где рабочая сила одного человека была недостаточна. Среди самодеятельных, занятых в сельском хозяйстве, они составляли всего 2, 3 %, а среди «хозяев» - 7, 3 %. По своему профессиональному составу они мало отличались от мелких товаропроизводите-
* «Наставление о правилах заполнения личного листка» следующим образом определяло эту категорию населения: «Одиночками считаются как работающие у себя на дому, без рабочих и без чьей-либо помощи, так и ходящие в одиночку по домам и выполняющие какую-либо работу по заказу, не нанимаясь на срок (напр., поденные прачки, дровоколы, стекольщики, чинящие посуду и т. п. ), а также торгующие в одиночку и лица свободных профессий» (см.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к
XVIII-XXXIV томам. С. 10). Однако «лица свободных профессий» практически не были включены в состав «одиночек», если даже оказывались единственными работниками в своих семьях. Решение бесспорно правильное, поскольку наличие или отсутствие «помогающих» членов семьи ничего не давало для определения социального облика церковников, частно практикующих врачей и учителей, а также адвокатов, художников, литературных работников и прочих, отнесенных переписью к числу «свободных профессий».
** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 166-167.
***Там же. С. 168.


536
лей*. Однако и здесь их действительный социальный облик был полупролетарским. «Одиночки» в сельском хозяйстве представляли собой один из отрядов деревенской бедноты. Все же они еще не порвали окончательно с собственным хозяйством, что необходимо учитывать при определении масштабов мелкого сельскохозяйственного производства.
Мелкий товаропроизводитель после Октябрьской революции стал основной фигурой земледелия. Согласно переписи 1926 г. в мелком крестьянском хозяйстве трудилось 66 658 тыс. человек, т. е. 95 % «самодеятельных», занятых в сельском хозяйстве. Вместе с иждивенцами их насчитывалось 106 630, 5 тыс. человек, т. е. 95, 1 % сельскохозяйственного населения (88, 3 % всего населения деревни)**.
Чтобы полностью учесть общее население и работников мелкотоварного уклада в сельскохозяйственном производстве, к исчисленным выше показателям следует добавить соответствующие показатели городского населения, ведущего сельскохозяйственный промысел. Перепись 1926 г. зарегистрировала среди этой категории горожан 454 тыс. «хозяйств с помогающими членами семьи» и 132 тыс. хозяев-одиночек (см. табл. 6). Иначе говоря, 586 тыс. мелких земледельческих хозяйств размещалось в городах. Отнеся к этой категорий пропорциональное число членов семей, помогавших главе в его занятии (836, 6 тыс. ), получим общее число трудившихся в городских земледельческих хозяйствах мелкотоварного уклада - 1 422, 6 тыс. человек. Все же население этих хозяйств (вместе с иждивенцами) исчисляется в 2 575, 2 тыс. человек.
Таким образом, по стране в целом мелкотоварный уклад в сельскохозяйственном производстве был представлен 21 681, 3 тыс. хозяйств, имевших 68 080, 6 тыс. работников (в среднем по 3, 1 работника на хозяйство) и 109 205, 7 тыс. человек населения (в среднем по 5 душ).
В материалах переписи 1926 г. выделена группа «хозяев с наемными рабочими», которую можно считать основным ядром капиталистического уклада в деревне. В эту группу были отнесены хозяйства с постоянным использованием наемного труда, поэтому она не полно отражает число кулацких хозяйств***. Часть
* 1413, 8 тыс. человек (89, 2 % из них) были земледельцами, 24, 5 тыс. (1, 5 %) - огородниками и садоводами, 111, 4 тыс. (6, 9%) - скотоводами, 37, 4 тыс. (2, 3 %) - охотниками и рыболовами, 5, 8 тыс. (0, 3 %) - лесозаготовителями. См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 166.
** При подсчетах населения крестьянских хозяйств «помогающие» члены семьи были пропорционально распределены между «хозяевами с помогающими членами семьи» (сюда было отнесено 45 562, 7 тыс. «помогающих») и «хозяевами с наемными рабочими» (1 670, 2 тыс. ). Распределение, конечно, условное, поскольку зажиточные хозяйства чаще всего были лучше обеспечены и собственной рабочей силой. Однако учесть это различие пока не представляется возможным.
*** Отвечая на вопрос Воронежского губстатотдела: «Считать ли хозяевами с наемными рабочими временно применяющих поденных наемных рабочих в сельском хозяйстве? », - Отдел переписи ЦСУ СССР в специальном циркуляре разъяснял, что считать указанных в опросе хозяевами с наемными рабочими не следует», что переписным листом «имеются в виду отнюдь не случайные, единичные случаи найма, а постоянное, хотя бы и сезонное применение наемной силы в хозяйстве» (Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 11).


537
последних попала в разряд «хозяев с помогающими членами семьи». Однако несомненный интерес представляет выяснение места тех кулацких хозяйств, которые базировались уже на систематической эксплуатации наемного труда. Их предпринимательский, эксплуататорский характер выявлялся наиболее отчетливо.
Перепись зарегистрировала в деревне всего 754 тыс. хозяйств с наемными рабочими. Кроме того, 83, 1 тыс. самодеятельных вели хозяйство с помощью наемной рабочей силы в качестве побочного занятия*. Такие хозяйства имелись у отдельных крестьян в кустарном промысле или в торговле, у отдельных кустарей и торговцев в земледелии. И в торговле, и в земледелии заводили «подсобные» хозяйства с использованием наемного труда «лица свободной профессии», отдельные служащие и даже рабочие-отходники.
Основная масса мелкокапиталистических хозяйств деревни была сосредоточена в сельскохозяйственном производстве. Из 754 тыс. хозяев, использовавших наемный труд в своем главном занятии, 714, 5 тыс. (94, 8 %) вели сельское хозяйство. Среди тех, у кого предпринимательская деятельность была зарегистрирована в побочном занятии, таких насчитывалось 46, 8 тыс. (56, 3 %). Их производственная специализация мало отличалась от основной массы крестьянских хозяйств. 710, 6 тыс. кулаков (по главному и побочному занятию вместе) были заняты в земледелии. Перепись не смогла выделить в их хозяйствах какую-то одну, преобладающую отрасль. Предпринимателей-скотоводов было зарегистрировано 29, 8 тыс., огородников и садоводов - 8, 6 тыс., рыбо- и зверопромышленников - 2, 2 тыс. **
В кустарно-ремесленной промышленности деревни перепись установила наличие 33 355 заведений с постоянным использованием наемного труда. В общей массе деревенских кустарей их удельный вес был равен 5, 4 %. В действительности такого рода мелких предпринимателей в деревне было намного больше, так как кустарные заведения с постоянным использованием наемного труда имелись и у тех хозяев, для которых кустарный промысел был побочным занятием; их насчитывалось 32 594***. Число предприятий мелкокапиталистического уклада в кустарно-ремесленной промышленности деревни оказывается почти вдвое больше. Среди кустарно-ремесленных промыслов можно отметить ряд отраслей, где удельный вес «заведений», основанных на наемном труде, был особенно заметным, точно так же как и отрасли, менее приглянувшиеся начинающим предпринимателям. Так, например, в деревообрабатывающих промыслах среди столярных и мебельных заведений было 24 % мелкокапиталистических, среди
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 160-161.
Суммировать сведения о числе лиц, ведущих предпринимательское хозяйство в качестве главного и в качестве побочного занятия, нельзя, поскольку среди них могли быть одни и те же лица (например, мелкокапиталистическое хозяйство одним лицом могло быть организовано и в земледелии, и в торговле или в кустарном промысле. Другое дело, отдельные отрасли деятельности (сельское хозяйство, кустарные промыслы, торговля и т. д. ): здесь сумма тех и других дает более полное и точное представление о числе и удельном весе капиталистических элементов в каждом из них.
** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 160-161.
***Там же.


538
смолокуренных - 14, 9, а среди бондарных - 6, 7, среди корзиночных - только
1, 5 %. Характерно также, что в кожевенных промыслах 31, 8 % заведений использовало наемный труд, в швейной - 29, 1, а в текстильных - только 7, 5 % (среди ткацких заведений таких было еще меньше - 0, 9 %)*. Такое распределение мелкокапиталистических элементов в деревенских кустарных промыслах частично определялось позициями крупной промышленности на рынке (сравнительно развитое текстильное производство и резко отстававшее швейное и обувное). Сказывался и характер промысла, его доходность.
О размерах использования наемного труда предпринимателями в мелкой промышленности дает представление следующий расчет. В 65 949 мелкокапиталистических заведениях было занято всего 158 427 наемных рабочих (зарегистрированных как по главному, так и по побочному занятию)**. В среднем на каждом из них трудилось, следовательно, по 2, 4 наемных рабочих.
Среди деревенских капиталистов имелись и владельцы более крупных промышленных предприятий, входивших уже в разряд фабрично-заводской промышленности (659 семей, в том числе 115 семей, для которых предпринимательская деятельность в промышленности была побочным занятием). Кроме того, в деревне было 2197 владельцев строительных и 2031 транспортных предприятий, применявших наемный труд (по главному и побочному занятию вместе). Хозяев капиталистических торгово-кредитных предприятий насчитывалось тогда 4622 (в том числе для 3669 этот вид деятельности был главным занятием).
Население капиталистического уклада в деревне по переписи 1926 г. можно исчислить по данным о «главном занятии», поскольку сведения о «побочном занятии» относятся исключительно к самодеятельным. К этой категории сельского населения, согласно нашим расчетам, относилось 3834, 7 тыс. человек (754 тыс. «хозяев», 1748, 2 тыс. «членов семьи, помогающих главе в его занятии», и 1332, 6 тыс. иждивенцев). В общей массе сельского населения они составляли 3, 2 %. Если же учесть хотя бы половину населения тех семей, для которых хозяйствование с использованием наемного труда было побочным занятием, то общее число сельского населения, живущего за счет постоянной эксплуатации наемных рабочих, составит не менее 4 млн человек.
В сельскохозяйственном производстве (по главному и побочному занятиям вместе) насчитывалось 761, 3 тыс. хозяйств с постоянным наймом рабочей
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 160, 161. Без учета заведений, организованных в качестве побочных занятий.
**Там же. Следует иметь в виду, что в число кустарно-ремесленных заведений были отнесены все мелкие промышленные предприятия, не достигавшие ценза, т. е. имевшие до 15 рабочих при наличии механического двигателя и до 29 рабочих при отсутствии механического двигателя (за исключением предприятий горной промышленности, а также свеклосахарных, винокуренных, пивоваренных, табачных, папиросных, нефтеперерабатывающих и т. п. заводов, которые включались в число цензовых «при всяком числе рабочих» и независимо от наличия двигателя; кожевенных заводов, имевших более 10 дубильных чанов или 3 дубильных барабанов; мельниц, имевших 5 и более поставов, и др. ) См.: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 12, 14-15.


539
силы*, т. е. 3, 4 % от общего числа индивидуальных земледельческих хозяйств деревни. Кроме того, в сельскохозяйственном производстве было занято
29, 7 тыс. горожан, постоянно использовавших наемный труд (для 23, 9 тыс. из них это являлось главным занятием и для 5, 8 тыс. - побочным)**. В целом в сельском хозяйстве по материалам переписи 1926 г. было 791 тыс. предпринимательских хозяйств, систематически эксплуатировавших наемный труд. Они составляли основное ядро капиталистического уклада в сельскохозяйственном производстве.
Группа рабочих в материалах переписи 1926 г. также была представлена своим основным ядром, теми, для кого работа по найму была основным источником существования, для кого собственное хозяйство, если даже оно сохранялось, имело значение побочного занятия***. Таких рабочих в деревне перепись насчитывала 2318, 5 тыс. человек (3, 1 % от общего числа «самодеятельных»), а вместе с иждивенцами - 4688, 1 тыс. человек (3, 9 % в общей массе сельского населения).
В отличие от «хозяев» рабочие были меньше связаны с сельскохозяйственным производством, нежели с другими отраслями экономики страны. В сельском хозяйстве трудилось меньше половины проживавших в деревне рабочих-
1032, 4 тыс. человек (44, 5 %). В фабрично-заводской промышленности в качестве постоянных рабочих были заняты 459, 8 тыс. деревенских жителей, на транспорте - 213, 5 тыс., в кустарно-ремесленной промышленности - 87, 2 тыс., в строительстве - 33, 7 тыс., в учреждениях - 14, 7 тыс., в торговле - 8, 3 тыс. и т. д.
Действительное количество рабочих, занятых как в самой деревне, так и за ее пределами, было намного больше. Весьма многих рабочих, имевших собственное мелкое производство, переписчики относили в разряд мелких хозяев. Этот недостаток переписи в значительной мере восполняется данными о «побочных занятиях», хотя таким считалось только второе (после главного) занятие****. Чис-
* Комиссия СНК СССР по изучению тяжести обложения населения считала, что в 1926/1927 г. в СССР было 8, 6 тыс. кулацких хозяйств из 22 773, данные о которых были включены в разработку. См.: Тяжесть обложения в СССР (социальный состав, доходы и налоговые платежи населения Союза ССР в 1924/25, 1925/26 и 1926/27 годах). М., 1929. С. 74-75.
** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 160-161.
*** Согласно классификации занятий для разработки материалов переписи 1926 г., утвержденной коллегией ЦСУ СССР, «к рабочим относятся лица, занятые непосредственно по производству и перемещению материальных ценностей или по уходу за производительными механизмами». В соответствии с этим принципом весовщики, приемщики и курьеры, например, относились к служащим, а кондуктора железной дороги - к рабочим.
Весьма сложной задачей было определение социального облика сезонных рабочих- отходников. Сезонные занятия учитывались переписчиками, «если они носят постоянный характер и повторяются из года в год», причем это занятие записывалось опрашиваемому «или в качестве главного, или в качестве побочного в зависимости от того, чем он главным образом живет» (Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 11-12).
**** Остальные побочные занятия не регистрировались. См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 8.


540
ло работавших по найму в порядке побочного занятия, установленное переписью, было весьма велико - 1080, 2 тыс. человек. В сумме с теми, для кого работа по найму была главным занятием, эта группа дает 3398, 7 тыс. человек.
Работавшие по найму в качестве побочного занятия составляли в основном промежуточную группу между рабочим классом и крестьянством. Однако это не случайный конгломерат. По характеру трудовой деятельности они очень близки к рабочим. Об этом говорит и распределение их по отраслям народного хозяйства, и их профессиональный состав. Из этой группы рабочих сельским хозяйством занималось меньше половины (531, 1 тыс., т. е. 49, 1 %). Работой по найму в качестве побочного заработка было занято в фабрично-заводской промышленности 192, 2 тыс. сельских жителей (17, 8 % группы), в кустарно-ремесленной промышленности - 71, 2 тыс. (6, 6 %), на транспорте - 68, 1 тыс. (6, 3 %), в строительстве - 44, 3 тыс. (<4, 1 %), в учреждениях - 8, 8 тыс. (0, 8 %), в торговле -
6, 9 тыс. жителей (0, 6 %)*.
Материалы переписи о профессиональном составе рабочих столь значительны, что сколько-нибудь обстоятельный анализ их в рамках настоящей статьи невозможен. Для выяснения характерных особенностей мы рассмотрим данные о наиболее крупных и важных профессиональных группах рабочих (горнорабочие, металлисты, текстильщики, строители и железнодорожники), занятых вне сельского хозяйства. В этих группах состояло 506, 7 тыс. сельских жителей, для которых работа по найму служила главным занятием (39, 4 % постоянных рабочих, занятых вне сельского хозяйства), и 230, 9 тыс. человек, работавших по найму в порядке побочного занятия (42 % представителей этой категории). Группы деревообделочников, швейников, кожевников, пищевиков, писчебумаж- ников, местнотранспортников и других рабочих профессий были сравнительно невелики.
Таблица 7
Производственная квалификация рабочих, занятых вне сельского хозяйства*
Профессия
Группы рабочих
по главному занятию
по побочному занятию
1. Горнорабочие
55 116
36 291
в т. ч. квалифицированные
29 696
9 443
полуквалифицированные
15 273
8 326
неквалифицированные
10 127
18 522
2. Металлисты
140 865
34 276
в т. ч. квалифицированные
105 798
23 143
полуквалифицированные
33 249
10 604
неквалифицированные
1818
529
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 121-141.


541
Окончание таблицы 7
Группы рабочих
Профессия
по главному
по побочному
занятию
занятию
3. Текстильщики.
118 458
38 111
в т. ч. квалифицированные
75 617
29 749
полуквалифицированные
36 412
7 181
неквалифицированные
6 429
1 181
4. Строители
70 409
96 415
в т. ч. квалифицированные
56 521
75 610
полуквалифицированные
2 988
6 258
неквалифицированные
10 900
14 547
5. Железнодорожники
121 858
25 843
в т. ч. квалифицированные
30 025
4 663
полуквалифицированные
20 402
9 276
неквалифицированные
63 431
11914
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 122-141. Профессиональные группы учтены по всем отраслям народного хозяйства (кроме сельского хозяйства). В состав металлистов включены также «рабочие силовых установок», не отличающиеся по характеру своих профессий.
Обращает на себя внимание, во-первых, сходство квалификационного состава рабочих по главному и побочному занятию (за исключением горнорабочих), что убедительно свидетельствует и о близости их социального облика.
Характерно, во-вторых, что в основных отраслях фабрично-заводского производства и на железнодорожном транспорте, действующих на протяжении круглого года, группа рабочих по главному занятию решительно преобладает над группой рабочих по побочному занятию. Постоянство работы и заработка в этих отраслях создавало возможность для более быстрого и полного отрыва от сельского хозяйства. В строительстве, где работы велись сезонно, напротив, преобладали рабочие, имевшие и другие занятия. Для большей части их работа как строителей была вторым, дополнительным источником средств к существованию, главным оставалось еще сельское хозяйство.
Наконец, в-третьих, данные таблицы говорят о значительной «кадрово- сти» рабочих, зарегистрированных переписью в деревне. Среди металлистов, текстильщиков, строителей основную часть (примерно две трети) составляли квалифицированные рабочие, овладевшие уже известной индустриальной профессией. В действительности число неквалифицированной рабочей силы, поставляемой деревней, было во много раз больше. Однако в большинстве случаев неквалифицированный труд за пределами сельского хозяйства не мог быть ни первым, ни вторым источником средств для жизни и поэтому переписью не регистрировался. В среде деревенского населения перепись выявила только основное ядро рабочих, в значительной мере уже оторвавшихся от сельского хозяйства. (Нужно отметить, что значительная часть кадровых горнорабочих,


542
металлистов, текстильщиков проживала скорее в рабочих поселках, чем в собственно деревенских поселениях. Таких рабочих поселков сельского типа было немало в районах Иваново, Шуи, Нижнего Новгорода, уральских промышленных центров, Донбасса).
Точно так же и сельскохозяйственные рабочие учитывались переписью только в своем основном, более или менее кадровом ядре. Работа по найму в сельском хозяйстве служила главным занятием для 1032, 4 тыс. деревенских жителей и побочным занятием для 531, 1 тыс. жителей. Однако в сельском хозяйстве помимо рабочих «из деревни» были рабочие и «из города». Перепись насчитала
70, 6 тыс. горожан - постоянных сельскохозяйственных рабочих и 3, 5 тыс. горожан, работавших по найму в сельском хозяйстве в качестве побочного занятия*.
Таким образом, в целом было зарегистрировано 1637, 6 тыс. сельскохозяйственных рабочих - всего 2, 3 % самодеятельного населения, занятого земледельческим трудом. Между тем, по данным комиссии СНК СССР по определению тяжести налогового обложения, общее число сроковых рабочих в сельском хозяйстве составляло 3, 2 млн человек**. Почти половину сельскохозяйственных рабочих материалы переписи относили к другим категориям населения, поскольку работа по найму для них не была основным или первым подсобным видом трудовой деятельности.
Что же собой представляло основное ядро сельскохозяйственных рабочих? Каков был его социальный облик и профессиональный состав? Материалы переписи позволяют в известной мере ответить на эти вопросы.
В условиях переходного от капитализма к социализму периода в сельском хозяйстве сохранялся еще весьма значительный капиталистический уклад, в борьбе с которым возникал и развивавшийся новый уклад - социалистический. Наличием этих двух социально-экономических укладов предопределялись социальная структура сельскохозяйственных рабочих, их положение в общественном производстве, основные направления развития.
Наряду с батраком - капиталистически эксплуатируемым рабочим в частнособственническом хозяйстве появился рабочий государственного и кооперативного предприятия, перешедший к социалистическим формам производства. Перепись 1926 г. позволяет определить количественный состав этих двух основных групп сельскохозяйственных рабочих и их профессиональную структуру.
Основная масса сельскохозяйственных рабочих тогда была занята еще в частнособственническом секторе***. Как показывают данные нижеследующей таблицы, 62, 6 % рабочих, зарегистрированных переписью 1926 г., в сельском и лес¬
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 120-121.
** Доклад комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения отдельных социальных групп населения СССР в 1924/25 г. и 1925/26 г. М., 1927. С. 30.
*** В материалах переписи сельскохозяйственные рабочие распределены на рабочих в хозяйствах крестьянского типа и на «рабочих сельскохозяйственных предприятий», причем в первую группу включались как рабочие собственно единоличных хозяйств, так и рабочие крестьянских (земельных) обществ, во вторую же группу вошли «рабочие совхозов, коммун, агропунктов и т. п. ». См.: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 33.


543
ном хозяйстве подвергалось еще капиталистической эксплуатации*. К новым отношениям в производстве к этому времени смогло перейти немногим больше третьей части сельскохозяйственных рабочих.
Сельскохозяйственные рабочие**
Таблица 8
По главному занятию
По побочному занятию
Профессия
сельские
городские
сельские
городские
Всего
местности
поселения
местности
поселения
Частнособственнический
сектор
852 770
29 669
140 838
1354
1 024 631
Уд. вес в %
82, 6
42, 1
39, 7
38, 8
62, 6
Обобществленный сектор
179 686
40 940
320 217
2 131
612 974
Уд. вес в %
17, 4
57, 9
60, 3
61, 2
37, 4
В том числе рабочие лесного дела
69 541
9 272
283 898
1 131
363 842
Уд. вес в %
6, 7
13, 2
53, 4
32, 5
22, 2
Всего:
1 032 456
70 609
531 055
3 485
1 637 605
Уд. вес в %
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 120-121.
Интересно распределение по социальным секторам рабочих в зависимости от места жительства. Четыре пятых рабочих, проживавших в сельских местностях, нанималось единоличными хозяйствами или их объединениями (земельными обществами). Значительное преобладание обобществленного сектора в использовании труда работавших по найму в качестве побочного занятия создавалось за счет лесных разработок. Если же учесть только сельскохозяйственные работы, то и здесь соотношение обобществленного и частного секторов останется тем же. Иное дело - горожане. В большинстве своем они работали на предприятиях социалистического сектора. Горожане, как правило, обладали более высокой квалификацией, и труд их пользовался большим спросом в крупных социалистических хозяйствах, начинавших использовать машинную технику. Политический кругозор, понимание преимуществ социалистических форм хозяйства у городских рабочих были намного выше, а кабальная зависимость на почве займов, «найма» рабочего скота и т. п., привязывавшая батраков к кулацким хозяйствам, отсутствовала. Сказывалось, конечно, и размещение совхозов, испытательных станций, агрономических и зоотехнических пунктов вокруг городов.
* По материалам специального учета наемного труда за 1926 г. в индивидуальном секторе сельского хозяйства (также вместе с земельными обществами) было занято 2275, 3 тыс. сроковых рабочих. См.: ЦСУ СССР. Батрачество и пастушество в СССР. М., 1929. С. 122-129.


544
Сельскохозяйственные рабочие в частнособственническом секторе в массе своей принадлежали к наименее квалифицированной, к самой низкооплачиваемой категории рабочего класса. Представление об их профессиональном составе дает следующая таблица.
Таблица 9
Рабочие в хозяйствах крестьянского типа*
По главному занятию
По побочному занятию
Профессия
сельские
городские
сельские
городские
Всего
местности
поселения
местности
поселения
Трактористы
596
179
711
46
1532
Прочие
квалифицированные
3 000
821
476
И
4 308
Пастухи, подпаски
169 215
5 719
66 394
456
241 784
Прочие сельскохозяйственные рабочие
679 959
22 950
73 257
841
777 007
Всего
852 770
29 669
140 838
1354
1 024 631
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 120-121.
Квалифицированные рабочие почти не находили применения для своего труда в единоличном секторе сельского хозяйства; лишь отдельные земельные общества и наиболее крупные кулацкие хозяйства прибегали к найму трактористов и других рабочих-специалистов. Удельный вес квалифицированных рабочих в частнособственническом секторе сельского хозяйства не превышал 0, 5 %.
Существенно другим был состав рабочих на государственных и кооперативнообщественных предприятиях в сельском хозяйстве.
В материалах переписи 1926 г. в число рабочих сельскохозяйственных предприятий включены рабочие лесных промыслов (главным образом лесозаготовок), занимающие особое место как в производственном, так и в социально- экономическом отношении. В производственном отношении лесозаготовки занимают промежуточное положение между сельским хозяйством и промышленностью, причем по своему характеру ближе к последней**. Преобладание ра-
** Современная статистика при характеристике отраслей народного хозяйства относит лесозаготовки к промышленности, а при характеристике распределения трудовых ресурсов либо выделяет лесное хозяйство особо, либо относит его работников к числу занятых в промышленности, либо же дает его вместе с сельским хозяйством, выделяя графу «сельское и лесное хозяйство». См. например: ЦСУ СССР. Народное хозяйство СССР в 1961 году. С. 174, 180, 184, 232-236, 565-567, 569-570, 578-579. Лесное хозяйство не исчерпывается лесозаготовками, однако включает и их. В 1926 г. лесозаготовки занимали 74, 7 % рабочих лесного хозяйства (считая только рубщиков и пильщиков). См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 120-121.


545
бочих, занятых на крупных государственных предприятиях*, также существенно отличало лесное хозяйство от сельского, где решающая роль оставалась за мелким товаропроизводителем. Все это не могло не сближать рабочих лесного хозяйства с такими же крестьянами-сезонниками на промышленных предприятиях и в строительстве. Поэтому из общей массы рабочих сельскохозяйственных предприятий, как они представлены в материалах переписи, представляется необходимым выделить прежде всего рабочих лесного хозяйства, занимающих промежуточное положение между промышленным и сельскохозяйственным рабочим.
Таблица 10
Рабочие сельскохозяйственных предприятий обобществленного сектора**
По главному занятию
По побочному занятию
Профессия
сельские
городское
сельские
городское
Всего
местности
население
местности
население
Сельскохозяйственные
рабочие:
46 048
10 973
25 720
278
83 019
в т. ч. трактористы
2 197
590
951
26
3 764
прочие квалифицированные
2 009
2 222
310
17
4 558
полуквалифицированные
2 317
1 761
756
30
4 864
пастухи и подпаски
1817
557
462
14
2 850
конюхи
6 981
1 182
1 196
31
9 390
скотники, доильщики
8 440
1278
937
20
10 675
прочие неквалифицированные
22 287
3 383
21 108
140
46 918
Рабочие лесного дела
69 541
9 272
283 898
1 131
363 842
Рабочие в рыболовстве и охоте
17 865
5 659
4 877
32
28 433
Металлисты
5 175
1061
434
10
6 680
Деревообделочники
1959
717
1736
75
4 487
Пищевики
976
309
234
5
1524
Строители
3 683
1434
1292
35
6 444
Местнотранспортники
10 896
5 142
61492
321
77 851
в т. ч. возчики
7 800
3 068
59 067
267
70 202
Прочие
23 543
6 373
10 534
244
40 694
Всего
179 686
40 940
390 217
2 131
612 974
* В материалах переписи не указано число рабочих, занятых на частных предприятиях в лесном хозяйстве, однако такие были. Перепись зарегистрировала в числе «хозяев
с наемными рабочими» 1117 лесопромышленников (в том числе 534 по главному занятию). См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 160-168.
** Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 120-123.


546
Согласно данным табл. 10, больше половины рабочих сельскохозяйственных предприятий было занято в лесном хозяйстве - 59, 2 %. Среди постоянных рабочих в этой группе было всего 35, 7 %, зато среди сезонников, среди тех, для кого наемный труд был побочным занятием, здесь оказывалось 72, 6 %. Почти 4/5 работников лесного хозяйства - сезонники. Однако в лесном хозяйстве использовались и металлисты (механики, кузнецы, слесари и др. ), и строители, и пищевики (пекари и др. ), и деревообделочники (столяры и др. ), возчики и прочие*. Перепись не указывает, сколько именно этих указанных специальностей трудилось в лесном хозяйстве. Но, очевидно, мы не сделаем большой ошибки, если отнесем сюда часть, пропорциональную общему удельному весу рабочих лесного хозяйства в составе рабочих сельскохозяйственных предприятий (отдельно по главному и побочному занятию). Можно считать приблизительно равными потребности сельских и лесных предприятий в этих категориях рабочих. Если наша предпосылка верна, то общее число рабочих лесного хозяйства возрастет примерно до 430-440 тыс. человек (в том числе около 95-100 тыс. человек по главному занятию и около 330-340 тыс. человек по побочному занятию) и составит свыше двух третей общего числа рабочих сельскохозяйственных предприятий.
Целесообразно выделить также группу рабочих, занятых в рыболовстве и охотничьем промысле как специфической отрасли производства, отличающейся от собственно сельскохозяйственного производства. Здесь трудилось 28, 4 тыс. рабочих, т. е. 4, 6 % общего числа рабочих сельскохозяйственных предприятий**. Рабочие - рыбаки и охотники, в отличие от рабочих лесного хозяйства, в основной своей массе являлись постоянными. Здесь было их главное занятие. Поэтому среди постоянных рабочих удельный вес рыбаков и охотников составлял
10, 7 %, тогда как среди сезонников только 1, 2 %. Здесь также находили себе применение и деревообделочники (бочары, бондари и др. ), и строители, и пищевики, и возчики, и металлисты (механики, слесари и др. ), и прочие. Включение в состав этой группы пропорционального числа представителей других профессий (кроме сельскохозяйственных и лесных рабочих) увеличивает ее численность примерно до 35 тыс. человек - около 5, 5 % рабочих всех сельскохозяйственных предприятий (в том числе до 30 тыс. постоянных рабочих, т. е. около 14 %).
Таким образом, примерную численность рабочих собственно сельскохозяйственных предприятий можно определить в 140 тыс. человек (около четвертой части от всех учтенных в приведенной выше таблице). Основную часть их составляли постоянные рабочие (свыше 90 тыс. человек). Профессии, исполнение которых требовало известной квалификации (трактористы, металлисты, строители и др. ) или было связано с теми отраслями хозяйства, где работы велись на протяжении всего года (конюхи, скотники, доилыцики), почти це¬
*В составе «прочих» материалы переписи называли браковщиков, сортировщиков, упаковщиков, чернорабочих и т. п. См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 122.
**Сюда не входят рабочие, занятые в частнопредпринимательских рыболовецких и охотничьих хозяйствах, число которых было равно 6672 (5012 человек по главному занятию и 1660 человек по побочному занятию). См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 120-121.


547
ликом относились к числу главных занятий рабочих сельскохозяйственных предприятий. Число исполнявших эти обязанности в порядке побочных занятий было невелико (от 3-7 до 20-25 % по разным профессиям). Только среди неквалифицированной рабочей силы, набиравшейся на сельскохозяйственный сезон или на выполнение отдельных работ, временный работник занимал видное или даже доминирующее положение. В группе неквалифицированных сельскохозяйственных рабочих перепись отметила 45, 8 %, нанимавшихся в поисках побочного заработка. В группе местнотранспортников (без лесного хозяйства, рыболовства и охоты) их было не меньше двух третей. На самом же деле, как указывалось выше, масштабы использования временной, подчас поденной рабочей силы были намного больше, однако переписью эти виды труда по найму не учитывались.
Особый интерес представляет профессиональный состав рабочих на собственно сельскохозяйственных предприятиях социалистического сектора. Непосредственно на сельскохозяйственных работах, в земледелии и животноводстве было занято 83 тыс. человек, т. е. около 60 % рабочего персонала, в том числе 57 тыс. человек по главному занятию. Сфера производительной деятельности у них и у рабочих «в хозяйствах крестьянского типа» совпадала. Однако в их облике, наряду с коренными социальными отличиями, уже к середине 20-х годов появились существенные производственно-технические отличия. На крупных социалистических предприятиях концентрировались наиболее квалифицированные кадры сельскохозяйственных рабочих, способных использовать новую машинную технику, применить достижения научной агрономии, обладающих специальными знаниями и навыками в различных отраслях земледелия и животноводства. В общей массе сельскохозяйственные рабочие, овладевшие той или иной производственной квалификацией, занимали 10, 2 %, а вместе с полуквалифицированными - 15, 9 %.
Вместе с тем на сельскохозяйственных предприятиях трудилось около 10 тыс. (примерно 12 %) квалифицированных рабочих - металлистов (кузнецов, слесарей, механиков и проч. ), деревообделочников (столяров, бондарей, бочаров и др. ), строителей и пищевиков (в том числе рабочих мельниц)*.
Возникновение в сельском хозяйстве крупного производства, использующего машинную технику, неизбежно вело к появлению в составе работников сельскохозяйственных предприятий рабочих индустриальных профессий. В середине 20-х годов к их числу относились главным образом металлисты и трактористы. Однако крупные социалистические предприятия в сельском хозяйстве тогда только еще возникали. Отряд формирующегося там нового рабочего класса по социальному и культурно-техническому облику был невелик. В массе своей сельскохозяйственный рабочий того времени - неквалифицированный работник физического труда, занятый преимущественно в частнособственническом секторе и подвергаемый капиталистической эксплуатации.
Материалы переписи 1926 г. выделили в особую группу населения служащих. В составе сельского населения их было 970, 4 тыс. человек (1, 3 % «самодея¬
* Среди рабочих этих профессий на сельскохозяйственных предприятиях переписью были учтены и неквалифицированные. Однако их удельный вес был невелик (от 8 до 12 % в составе деревообделочников, строителей и пищевиков, 0, 4 % в составе металлистов). См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 120-123.


548
тельных»). Кроме того, в сельской местности проживало 312 тыс. служащих по побочному занятию, основная масса которых составлялась частью из лиц, занимавших выборные должности в советах и кооперативных организациях, частью из лиц, исполнявших обязанности младшего и среднего технического, хозяйственного и обслуживающего персонала (например, десятники и мастера в бригадах или артелях сезонников-строителей, заведующие магазинами и складами, продавцы и кладовщики, весовщики и комиссионеры в торговле, дворники и сторожа, уборщицы и рассыльные в разных учреждениях и на предприятиях)*. Среди них большое место должны были занимать «члены семьи, помогающие главе в его занятии», чей заработок вне своего хозяйства не мог покрыть расходов на собственное существование.
Трудно считать людей, отнесенных переписью 1926 г. к числу служащих, единой социальной группой или прослойкой. Одним понятием в данном случае были объединены, например, «руководители и заведующие учреждениями» советского управления и «кухонные рабочие», служащими были также «профессора, академики, преподаватели вузов», с одной стороны, и прачки - с другой. Здесь же были инженеры, архитекторы, агрономы и дворники со сторожами**. Поэтому в общей массе «служащих» необходимо выделение профессиональных групп, различающихся по своему социальному положению. Прежде всего следует отделить группу профессий, которая скорее всего может быть отнесена к рабочим самой низкой квалификации. Это «младший обслуживающий персонал и работники гигиены» (прачки, дворники, сторожа, швейцары, курьеры, уборщицы, истопники, кухонные рабочие и др. ). В составе служащих, проживавших на селе, их было 139, 4 тыс. человек по главному занятию и 55, 6 тыс. по побочному. Сюда же по характеру трудовой деятельности следует отнести и младший медицинский персонал (санитары, сиделки и др. ) - соответственно 16 тыс. и
1, 9 тыс. человек, и «личную прислугу» - 135, 5 тыс. и 11, 8 тыс. человек. Вместе эти родственные по характеру трудовой деятельности группы составляли 29, 8 % служащих по главному занятию и 22, 5 % служащих по побочному занятию***.
Особое место занимают средний технический персонал и различные категории конторских служащих, которые в настоящее время все чаще определяются как специфические группы рабочего класса, как «рабочие в белых воротничках»****. К сожалению, вопрос о социальном облике этих категорий населения, как и ряда других, нельзя еще считать разработанным. Материа-
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 142-160. Отсюда же взяты данные о профессиональном составе служащих, приводимые ниже.
** Отдел переписи ЦСУ признавал, что в разработанной им классификации занятий «отнесение отдельных занятий в разряд рабочих или служащих может считаться спорным», поскольку «граница между обоими понятиями не вполне устойчива» (см.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. Приложения к XVIII-XXXIV томам. С. 12).
*** В материалах переписи 1959 г. эти группы населения отнесены к числу «занятых преимущественно физическим трудом» (см.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. СССР. С. 161, 163-164).
**** См.: «Какие изменения происходят в структуре рабочего класса? » // Проблемы мира и социализма. 1960. № 5. С. 39-60; Грант Эндрю. Социализм и средние классы. Пер. с англ. М., 1960; и др. работы.


549
лы переписи 1959 г. относят их, однако, к числу служащих, т. е. к занятым «преимущественно умственным трудом»*.
Средний технический персонал - мастера и техники, бригадиры и десятники - по своему месту в процессе производства, по социальному облику представляет собой рабочих наиболее высокой квалификации, выполняющих определенные организаторские функции. По данным переписи 1926 г., в сельских местностях проживало 51, 2 тыс. человек этой категории служащих по главному занятию и 10, 4 тыс. по побочному. Из них в сельском и лесном хозяйстве было занято всего 9, 7 тыс. человек (в том числе 7, 2 тыс. по главному занятию). Остальные работали по преимуществу на транспорте и в промышленности. С еще большим основанием к числу рабочих могут быть отнесены работники связи (телефонисты, телеграфисты, радиотелеграфисты), которых на селе перепись 1926 г. насчитала 8, 2 тыс. человек по главному и 0, 5 тыс. человек по побочному занятию.
Сложнее вопрос о социальном облике младшего и среднего учетно-планового, делопроизводственного, хозяйственного и торгового персонала. В современной литературе процесс перехода учетно-планового и делопроизводственного персонала из «средних слоев» в ряды рабочего класса связывается с механизацией и автоматизацией счетно-вычислительных и канцелярских работ, развернувшихся лишь в последние годы. К тому же эта новая постановка вопроса о социальном облике отдельных категорий служащих не находит еще применения в практике. ЦСУ СССР, обрабатывая материалы переписи 1959 г., отнесло и эти категории работников, как и прежде, к числу служащих. Поэтому мы выделяем учетноплановый (бухгалтеры, счетоводы, кассиры, статистики, ревизоры, плановики и др. ) и делопроизводственный (секретари, машинистки, судебные исполнители и др. ) персонал в особую группу конторских служащих. В 1926 г. их насчитывалось 146, 5 тыс. человек по главному занятию и 41, 8 тыс. по побочному (удельный вес в общей массе служащих соответственно равен 15, 1 % и 13, 4 %).
В громадном большинстве своем конторские служащие, проживавшие в деревне, были заняты в учреждениях и в торговле. На сельскохозяйственных предприятиях их было немного (11, 1 тыс. служащих по главному занятию и 2, 1 тыс. по побочному), поскольку и предприятий, требовавших специального аппарата планирования, учета и делопроизводства, было мало. Крестьянин-единоличник в своем мелком хозяйстве не нуждался в подобном аппарате.
Точно так же и хозяйственный персонал (завскладами, кладовщики, весовщики, экспедиторы и т. п. ) не был в сколько-нибудь значительной мере связан с сельскохозяйственным производством. Из 48, 5 тыс. служащих этой категории (в том числе 35, 7 тыс. по главному занятию) на сельскохозяйственных предприятиях работало всего 7, 3 тыс. человек, т. е. 15 %. По роду занятий, по социальному облику ничем не отличались от хозяйственного персонала торговые работники (продавцы, заведующие магазинами и торговыми складами), занятые в кооперативной и государственной торговле. Эта группа служащих насчитывала тогда в своем составе 73 тыс. человек.
Рассмотренные выше категории служащих характеризовались резким (двухтрех и более кратным) преобладанием работников по главному занятию. В ка-
* См.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. СССР. С. 90-91, 131; и др.


550
честве побочного промысла эти виды занятий использовались в небольшой степени. Существенно отличным, с этой точки зрения, был состав торговых работников. Главным видом трудовой деятельности торговля была для 40, 7 тыс. человек, побочным - для 32, 3 тыс. Повышенное участие работавших в порядке побочного занятия здесь было связано как с более широкими возможностями совмещения торговой деятельности с трудом в собственном хозяйстве (стационарность, малая степень физической нагрузки, большая свобода в выборе часов рабочего дня и т. д. ), так и со спецификой кооперативной торговли (непосредственное участие населения, выборные должности и т. д. ).
Младший обслуживающий персонал и конторские служащие, технические, хозяйственные и торговые работники средней и низшей квалификации составляли основную массу самодеятельного сельского населения, отнесенного переписью 1926 г. к разряду служащих (58, 8 % служащих по главному занятию и
53, 5 % по побочному). Их социальный облик во многом близок к социальному облику рабочих; в их трудовой деятельности преобладают исполнительские функции.
В хозяйственной, политической и культурной жизни качественно отличную роль выполняют специалисты и организаторы производства, работники культуры, просвещения и здравоохранения, работники государственного аппарата. Эти группы служащих объединяли работников умственного труда.
Производственная интеллигенция в составе сельского населения была представлена двумя категориями: «высший технический персонал» и «руководящий персонал». Их общая численность в то время была равна 43, 2 тыс. человек, что составляло всего 4, 4 % служащих по главному занятию. Были среди них и служащие по побочному занятию - 23 тыс. человек (7, 7 % в своей группе), однако почти все они входили в разряд «руководящего персонала» (22, 1 тыс. ).
Руководящий персонал был представлен управляющими сельскохозяйственными, промышленными и строительными предприятиями, заведующими «частями этих предприятий» (отделениями, цехами и т. д. ), руководителями торгово-кредитных учреждений и их отдельных частей, начальниками правлений железных дорог, линейных служб и их частей. Из проживавших в сельской местности 46 тыс. служащих этой категории (по главному и побочному занятию вместе) 35, 6 тыс. работали вне сельского хозяйства и, следовательно, практически вне деревни.
Руководители сельскохозяйственных предприятий (включая опытнопоказательные), а также лесных и рыболовецких хозяйств и их отделений составляли вместе 10, 4 тыс. человек сельского населения (в том числе 7, 1 тыс. человек по главному занятию). Правда, город в свою очередь предоставлял сельскому хозяйству часть руководящих кадров: 5, 3 тыс. человек (из них 5, 1 тыс. по главному занятию). Однако руководимые горожанами предприятия располагались в большинстве случаев в непосредственной близости к городам (пригородные хозяйства предприятий, опытные хозяйства и поля научно-исследовательских учреждений и т. п. ).
Кадры специалистов высокой квалификации в деревне были крайне малочисленны. В сельской местности проживало всего 20 208 служащих этой категории, в том числе 8409 агрономов, 2825 землемеров и землеустроителей, 5180 лес¬


551
ничих и таксаторов, 254 инженера*. Непосредственно же в сельском и лесном хозяйстве было занято тогда 5191 агроном, 519 землемеров и землеустроителей, 5180 лесничих и таксаторов, 36 инженеров и 602 специалиста других профессий**. Вместе с ними работало небольшое число специалистов, проживавших в городах (3595 специалистов лесного дела, 2545 агрономов, 490 землемеров и землеустроителей, 136 инженеров и 515 прочих)***. Почти половина из перечисленных здесь специалистов была занята в лесном хозяйстве. В сельском хозяйстве насчитывалось не более 9-10 тыс. служащих высокой квалификации. Кадры же их непосредственных помощников - среднего технического персонала (техников, бригадиров и др. ) в сельском хозяйстве, как мы видим выше, были не более многочисленны (также около 10 тыс. человек).
Прямое воздействие производственной интеллигенции на развитие сельского хозяйства, в особенности на развитие мелкого крестьянского хозяйства, было ничтожно малым. Необходима была коренная перестройка всего сельского хозяйства, необходима была культурная революция, чтобы самое отсталое земледельческое производство перевести на научные основы.
Одна из главных задач интеллигенции состоит в обучении и воспитании подрастающего поколения народа. Поэтому учителю всегда принадлежит особенно большое место в составе интеллигенции. В советской деревне накануне коллективизации учитель был основным, а подчас и единственным представителем интеллигенции в крестьянской деревне. Перепись 1926 г. зарегистрировала в деревне 170, 9 тыс. учителей по главному занятию и 10, 3 тыс. по побочному. Иначе говоря, свыше половины интеллигенции в составе сельского населения было представлено учителями. Кроме них в деревне проживало еще 19, 6 тыс. работников культуры и просвещения (по главному и побочному занятию вместе), в том числе 2, 7 тыс. работников библиотек и музеев, 0, 9 тыс. работников искусства (музыканты, певцы, хористы, актеры, художники и др. ), 263 преподавателя вузов, профессора и академика, 212 литераторов, редакторов и журналистов и т. д.
Крайне бедна была деревня медицинскими кадрами. На 120 млн сельского населения в 1926 г. приходилось всего 6939 врачей (в том числе 553 зубных) и 1855 ветеринарных врачей. Средний медико-санитарный персонал (фельдшера, акушерки, фармацевты, медсестры) насчитывал 28, 7 тыс. человек. Не удивительно, что крестьянин обращался за медицинской помощью лишь в случаях серьезных заболеваний, что чаще всего он должен был при этом отправляться в город. Не удивительно, что повитуха и коновал сохранялись в деревне. Эти две
* В этой группе служащих мы не выделяем побочно занятых, поскольку их было всего 884 человека.
** В сельских учреждениях работало 5180 специалистов, в том числе 3228 агрономов, 2306 землемеров, землеустроителей и топографов, 218 инженеров.
*** В городских учреждениях, прежде всего в земельных органах, начиная с уездных и окружных и кончая общесоюзными, было занято 6066 агрономов, а также 9703 землемеров, землеустроителей и топографов (в это число не входят преподаватели вузов, профессора и академики).


552
профессии были главным или первым побочным занятием для 5, 7 тыс. сельских жителей*. В действительности их было намного больше.
Наконец, последняя группа служащих - работники государственного управления. К этой группе в материалах переписи были отнесены прежде всего руководители и заведующие «учреждениями... управления и их частями» (от уездного или окружного и выше), руководящий персонал районных и волостных исполнительных комитетов и сельских Советов. В сельской местности проживало в 1926 г. 32, 8 тыс. работников этой категории по главному занятию и 55, 2 тыс. работников по побочному занятию**. Однако работники уездных и вышестоящих органов управления в среде сельского населения были редким явлением. Перепись насчитала их всего 1, 7 тыс. человек.
При характеристике состава руководящего персонала волостных и сельских Советов особенно важно отметить высокий удельный вес работников, исполнявших обязанности по государственному управлению в порядке побочного занятия. Руководящие работники волисполкомов, по данным переписи, состояли из 10, 8 тыс. служащих по главному занятию и 6 тыс. - по побочному. В сельских же Советах служащий-профессионал занимал намного более скромное место. Из проживавших в деревне 80, 2 тыс. человек руководящего персонала сельсоветов*** служащих по главному занятию было всего 20, 4 тыс. человек. Остальные
59, 8 тыс. человек главным занятием имели либо крестьянское хозяйство, либо работу на промышленных предприятиях, на транспорте и т. д. Эти цифры довольно точно показывают участие «рабочих от станка» и «крестьян от сохи» в повседневном управлении государственными делами.
К работникам управления по переписи был отнесен также руководящий персонал месткомов и фабзавкомов (в составе сельского населения - 4, 2 тыс. служащих по главному и 1, 1 тыс. по побочному занятию), а также руководители культурно-просветительных, медицинских, социально-правовых и других государственных учреждений (по главному занятию - 32, 1 тыс. человек, по побочному - 7, 8 тыс. ). Большая часть последних в то же время исполняла и специальные обязанности (директора школ вели преподавание, руководители медицинских учреждений - лечебную практику и т. д. ).
Сюда же должен быть отнесен и инструкторский аппарат, в материалах переписи объединенный с учетно-контрольным аппаратом. Однако инструкторский аппарат выполнял особую роль в управлении, осуществлял непосредственно организаторскую работу в массах. В составе сельских служащих инструкторов- организаторов насчитывалось, по данным переписи, 9, 5 тыс. человек (в том числе по главному занятию - 8, 4 тыс. ). Из них в органах государственного управления работало 7, 3 тыс. человек, остальные же находились в аппарате управления промышленными (360 человек), транспортными (80), сельскохозяйственными (640) и торговыми (927 человек) предприятиями.
По своему месту в общественно-политической жизни общества к работникам государственного управления близко примыкают работники суда и прокурату¬
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XXXIV. С. 160.
**Там же. С. 153-154.
*** Кроме того, 2, 5 тыс. руководящих работников сельских Советов проживало в городах.


553
ры, которых перепись 1926 г. насчитала среди проживавших на селе служащих всего 3, 5 тыс. человек (судей, прокуроров, следователей и проч. ).
Таким образом, в советском государственном аппарате на организаторской работе находилось 157 тыс. сельских жителей, т. е. 12, 2 % общего числа служащих (по главному и побочному занятию вместе).
В целом среди самодеятельного сельского населения по материалам переписи 1926 г. насчитывалось 318, 3 тыс. работников умственного труда по главному занятию. Их удельный вес среди кадровых служащих был равен 32, 8 %, а в общей массе работающего деревенского люда - всего 0, 4 %. Кроме того, около 100 тыс. человек входили в различные группы работников умственного труда в порядке побочного занятия. Однако даже с учетом этой группы служащих место интеллигенции в деревне останется ничтожным (около половины процента самодеятельного населения). Большая часть деревенской интеллигенции трудилась непосредственно в крестьянской среде (в сельской школе, волостных и сельских органах власти и т. д. ) - около 250 тыс. человек из служащих по главному занятию и около 80 тыс. из служащих по побочному занятию. Определенная часть интеллигенции, постоянно работавшая в деревне, относилась к городскому населению. Однако их было немного - около 15 тыс. человек.
Интеллигентная прослойка в сельском населении была настолько тонка, что без непосредственной помощи со стороны города (т. е. без резкого увеличения масштабов подготовки квалифицированных кадров специалистов и организаторов, работников культуры и здравоохранения, без перемещения таких кадров на постоянную или временную работу из города в деревню) для проведения культурной революции в крестьянской среде, для социалистической перестройки всего сельского хозяйства потребовались бы многие десятилетия.
Социальная характеристика сельского населения по материалам переписи 1926 г. позволяет выяснить ряд важных моментов, недоступных для изучения по данным других источников. Социально-профессиональная структура населения и его распределение между социально-экономическими укладами и отраслями народного хозяйства раскрывают существеннейшие черты развития классов в советской доколхозной деревне, их место в общественной жизни страны.
Материалы переписи свидетельствуют об абсолютном преобладании мелкого товарного производителя в деревне. Полностью сложившиеся и обособившиеся социальные группы - рабочие, интеллигенция, капиталисты - занимали сравнительно небольшое место в сельском населении. Размежевание классовых сил в деревне было затруднено той бесконечной цепью промежуточных ступеней и форм, которая соединяет мелкого товаропроизводителя с кулачеством, с одной стороны, и пролетариатом - с другой. Это чрезвычайно осложняло задачу отделения трудящегося крестьянина от кулака, которую пришлось решать в годы коллективизации. Вместе с тем результаты переписи 1926 года убедительно подтвердили правильность основной идеи ленинского кооперативного плана: главная проблема социалистического переустройства деревни - это проблема переделки мелкого крестьянского хозяйства, перевоспитания трудящегося земледельца, а не проблема ликвидации, «снятия» капиталистической верхушки (как это было в городе). Соотношение «созидательных» и «разрушительных» задач революционного преобразования в деревне было существенно иным, чем в городе.


СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ УКЛАДЫ В СОВЕТСКОЙ ДОКОЛХОЗНОЙ ДЕРЕВНЕ:
ИХ СООТНОШЕНИЕ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ
Нэп как политика переходного от капитализма к социализму периода имела своей главной задачей создание единой социалистической экономики, что предполагало преодоление многоукладности, доставшейся советской власти в наследство от буржуазно-помещичьей России. Обобществление крупной промышленности, железных дорог и банков в ходе Октябрьской революции, создание социалистического уклада в ведущих отраслях народного хозяйства обеспечили возможность и служили объективной предпосылкой развития многоукладной экономики по пути к социализму. В то же время сложность и продолжительность социалистического преобразования страны были связаны именно с мно- гоукладностью экономики.
Многоукладность сама по себе не была особенностью экономики России: она присуща экономике всех классовых обществ. В России многоукладность достигала особенно больших масштабов, поскольку здесь натурально-патриархальные и полукрепостнические формы хозяйства соединялись с мелкотоварным производством и капитализмом в его различных стадиях и формах, включая империализм. «Самое отсталое землевладение, самая дикая деревня - самый передовой промышленный и финансовый капитализм!»1 - писал Ленин. Механизм развития и взаимодействия социально-экономических укладов в России начала XX в. определялся капитализмом. Дореволюционная российская экономика отнюдь не представляла собой механическую сумму различных укладов, замкнутых в себе и противостоящих друг другу. Это была капиталистическая экономика, в которой даже самые отсталые уклады оказывались включенными в общую систему капитализма, обслуживали его, становились его продолжением. Использование пережиточных порядков и форм относится к общим свойствам империализма1а. В России это свойство империализма проявилось чрезвычайно ярко, собрав в ее социально-экономической структуре все противоречия империалистической эпохи.
Великая Октябрьская революция разбила систему взаимосвязи и взаимодействия социально-экономических укладов, сложившуюся в буржуазнопомещичьей России, и положила начало процессу социалистического преобразования многоукладной экономики.
Исследование развития и взаимодействия различных социально- экономических укладов в условиях пролетарской революции и социалистических преобразований позволяет полнее раскрыть богатство исторического опыта нашей страны, его актуальность для решения социальных проблем современного мира. Этот момент специально отмечает М. А. Суслов, характеризуя международное значение ленинизма: «Накануне революции в России были фактически представлены самые разнообразные социально-экономические уклады.


555
Здесь имелись крупные очаги капиталистической индустрии со сложившимся рабочим классом и полуфеодальная помещичья система в деревне, и колониальный или полуколониальный режим в Средней Азии, и почти первобытная отсталость на Крайнем Севере - уклады и условия жизни, свойственные для самых различных стран. Многоукладная и многонациональная предреволюционная Россия олицетворяла собой характерные особенности многих стран на разных континентах.
В ленинизме отразился огромный опыт большевистской партии, которой на различных этапах своей борьбы приходилось решать задачи, встающие как в экономически развитых, так и в отсталых районах, как в индустриальных, рабочих центрах, так и в нищей, разоренной деревне, как в районах высокой культуры, так и в обширных зонах неграмотности и бескультурья»2.
Проблема преодоления многоукладности экономики в процессе социалистического преобразования нашей страны стала теперь привлекать все большее внимание исследователей2а. Нельзя, разумеется, сказать, что это совершенно новая проблема, однако она еще не подвергалась специальной разработке ни в конкретном, ни в теоретическом аспектах. Конечно, исследования социальных отношений города и деревни в 20-х годах имеют прямое отношение к исследованию общественно-экономических укладов, поскольку последние представляют собой особые системы производственных отношений прежде всего.
Точно так же исследование торговли, кооперации, госкапитализма имеет прямое отношение к исследованию взаимодействия укладов, поскольку это по существу и есть исследование форм и способов их связи.
Однако постановка проблемы общественно-экономических укладов предполагает, во-первых, известную полноту, больше того, известную законченность анализа данной системы (или данных систем) производственных отношений, данной общественной формы (или данных форм) хозяйства, выявления всех основных признаков и свойств, выделяющих данные отношения (или данные формы хозяйства) в особый уклад; во-вторых, постановка этой проблемы требует исследования места уклада в общественно-экономической структуре страны, исследования его взаимосвязей с другими укладами, его взаимодействия с ними.
В современной обществоведческой литературе термин «уклад» наряду с употреблением для обозначения более или менее сложившейся системы производственных отношений все шире используется для определения особой системы общественного производства (формы хозяйства), включающей производственные отношения во взаимосвязи с их материальной основой - производительными силами в широком смысле слова. В учебном пособии по политэкономии социализма дается, например, такая формулировка: «Социально-экономический уклад - это форма общественного хозяйства, которое характеризуется соответствующими отношениями, материальной базой и действием определенных экономических законов»3. Ю. И. Семенов, посвятивший специальную работу содержанию интересующей нас категории, называет общественно-экономическим укладом «имеющую своей основой определенные производительные силы, более или менее сложившуюся, оформившуюся совокупность производственных отношений, образующую одну особую, хотя, может быть, и связанную с другими, но тем не менее самостоятельную, отличную от остальных систему общественного хозяйства»4. Аналогичное определение дает и Ю. Н. Нетесин:


556
«... социально-экономический уклад-составная часть исторически определенной экономической системы, объединяющая однородные социально-экономические отношения и материально-организационную основу их»5.
Введение в определение понятия «уклад» момента взаимосвязи системы производственных отношений с ее материальной базой, т. е. с лежащими в ее основе производительными силами, нам представляется весьма важным, поскольку этим подчеркивается, что речь идет о реально существующей особой системе общественного хозяйства, о конкретном воплощении определенного способа производства. Тем самым предупреждаются произвольные построения, «укладотворчество». В противном случае обнаружение элементов тех или иных отношений в одной из сфер хозяйственной деятельности может послужить поводом для конструирования соответствующих социально-экономических укладов.
Возникновение элементов новых отношений и даже элементов уклада еще не означает возникновения уклада как более или менее сложившейся системы общественного производства. Достаточная строгость определения используемых понятий особенно важна при исследовании сложных и динамичных общественных структур, где старые и новые формы не просто соседствуют, а находятся в столкновении, взаимодействии, смене. Именно такой была многоукладная экономика СССР в переходный от капитализма к социализму период.
Исследование развития и взаимодействия общественно-экономических укладов будет способствовать повышению уровня осмысления исторического процесса перехода общества от капитализма к социализму, позволит полнее раскрыть закономерности этого процесса, в частности, позволит глубже проникнуть в социально-экономическую структуру советского общества 20-х годов. Особенно актуальна проблема укладов и их взаимодействия для изучения истории советской деревни 20-х годов, экономика которой отличалась наибольшей многоукладностью и, главное, служила полем наиболее острой борьбы между капитализмом и социализмом.
На сессии по аграрной истории в апреле 1961 г. была предложена трактовка социально-экономической структуры доколхозной деревни как сложного сочетания различных по своему существу отношений - капиталистических и мелкобуржуазных, социалистических и переходных к социалистическим6. Тем самым характеризовались и основные уклады деревни. Однако эта характеристика ограничена, во-первых, основными укладами - мелкотоварным, капиталистическим и социалистическим; во-вторых, районами, успевшими «до 1917 г. прочно вступить на путь капиталистического развития»7. Она недостаточна еще и потому, что, устанавливая факт взаимодействия различных систем производственных отношений и такой результат этого взаимодействия, как возникновение переходного типа отношений, не раскрывала с должной полнотой и осознанностью механизма этого взаимодействия.
Методологической основой решения интересующей нас проблемы является ленинский анализ экономики первых лет Советской власти, охвативший всю совокупность наличных общественно-экономических укладов. «... Что мы наблюдаем в России с точки зрения действительных экономических отношений? » - спрашивал Ленин. И отвечал: «Мы наблюдаем по меньшей мере пять различных систем или укладов, или экономических порядков, и, считая снизу доверху, они оказываются следующими: первое - патриархальное хозяйство, это когда крестьянское хозяйство работает только на себя или если находится в со¬


557
стоянии кочевом или полукочевом, а таких у нас сколько угодно; второе - мелкое товарное хозяйство, когда оно сбывает продукты на рынок; третье - капиталистическое, - это появление капиталистов, небольшого частнохозяйственного капитала; четвертое - государственный капитализм, и пятое - социализм»8.
При конкретно-историческом анализе укладов наибольшие трудности представляет выделение патриархальных хозяйств. Относительно легко выделить хозяйства, находившиеся «в состоянии кочевом или полукочевом». К этому же укладу должны быть отнесены и те хозяйства, которые хотя и вели оседлое земледельческое производство, но находились еще на стадии патриархальнофеодальных или даже родовых отношений. В целом - это хозяйства сельского населения республик Советского Востока и ряда национальных автономий на Кавказе и на Севере (около 3 млн хозяйств с 18 млн человек населения)9.
Конечно, и здесь уже имелись мелкотоварные или даже капиталистические хозяйства, уже формировались соответствующие уклады, однако общим для сельского населения этих народов было сохранение докапиталистических отношений как преобладающей системы, переход к социализму, минуя капиталистическую стадию развития.
Иное дело - выделение хозяйства, которое «работает только на себя», т. е. хозяйства мелкого натурального производителя. В классически чистом виде такие хозяйства отличались соединением сельскохозяйственного производства с домашней промышленностью. Как показал Ленин, в России к концу XIX в. от этой формы хозяйства остались «только обломки, именно: домашние промыслы крестьян и отработки»10. Однако и в первое десятилетие XX в., как отмечал Ленин, «в России очень еще немало областей и отраслей труда с переходом от натурального и полунатурального хозяйства к капитализму»11.
В районах, вступивших на капиталистический путь развития еще до Октябрьской революции, практически невозможно отделить натуральные крестьянские хозяйства от мелкотоварных. И те, и другие являлись мелкими хозяйствами самостоятельных производителей. Мелкотоварные хозяйства возникли и выросли из мелконатуральных и связаны с ними всеми степенями перехода.
Ленин не случайно в одной из характеристик социально-экономических укладов послереволюционной России определил патриархальное хозяйство как «в значительной степени натуральное, крестьянское хозяйство»12, т. е. в какой- то мере все же связанное с рынком. Различия между патриархальными, в значительной мере натуральными хозяйствами и мелкотоварными хозяйствами состояли главным образом в различной степени связи с рынком, в различной степени сохранения патриархальщины. Грань эта настолько условна и подвижна, что статистически часто неуловима. Разграничение тех и других - задача прежде всего теоретического анализа.
При всей своей многозначности понятие «патриархальность» применительно к крестьянскому хозяйству отмечает его характерную натуральнопотребительскую организацию и автаркизм, его тесную связь с организацией и функционированием семьи. В той или иной мере эти черты мелкое крестьянское хозяйство сохраняет вплоть до конца своего существования. Только крупная машинная индустрия отделяет промышленное население «окончательно от земледелия и от связанных с этим последним вековых традиций патриархальной жизни»13, - отмечал Ленин в связи с характеристикой социальных сдвигов в России конца XIX в., считая, следовательно, патриархальные традиции свой¬


558
ственными тогдашней деревне в целом. Но и четверть века спустя, в 1922 г., на IV конгрессе Коминтерна Ленин вновь счел необходимым подчеркнуть патриархальность сельского хозяйства страны как выражение и степень его примитивности и отсталости. В сделанном на конгрессе докладе после перечисления социально-экономических укладов в России 1918 г. следовал вывод: «... мы отнюдь не рассматривали хозяйственный строй России как нечто однородное и высокоразвитое, а в полной мере сознавали, что имеем в России патриархальное земледелие, т. е. наиболее примитивную форму земледелия наряду с формой социалистической»14.
Разумеется, из этого не следует, что патриархальный уклад был всеобщим для сельскохозяйственного производства страны. Важно, однако, учитывать, что патриархальщина пронизывала всю жизнь деревни, определяла многие черты в организации и функционировании крестьянских хозяйств, к каким бы укладам они ни принадлежали. Этим объясняется, что конкретно-исторический анализ развития крестьянских хозяйств неизбежно соединяет и собственно патриархальные, и мелкотоварные хозяйства в уклад мелкокрестьянский, в уклад мелкого производства: «Что в мелкокрестьянской стране преобладает “уклад” мелкокрестьянский, то есть частью патриархальный, частью мелкобуржуазный, это само собой очевидно»15. Сюда входят и середняцкие хозяйства, и бедняцкие (хотя, конечно, социальный облик бедноты определяется не только размерами хозяйства).
Нельзя согласиться с В. Г. Тюкавкиным, который объявил самостоятельным укладом хозяйство каждой социальной группы крестьян и, в частности, считает, что «патриархальный, в значительной степени натуральный характер носили бедняцкие хозяйства». Но бедняцкое хозяйство работает не только «на себя», и поэтому его нельзя оценивать, исходя исключительно из размеров и характера собственного производства, которое, конечно, было натуральным. В. Г. Тюкав - кин опровергает себя сам, когда тут же сообщает, что «основной доход хозяйств этой группы... был от промыслов (главным образом от сельскохозяйственного найма), скотоводства и земледелия, а основную статью расходов составляли продовольствие, одежда, уплата налогов». Позиция В. Г. Тюкавкина логически завершилась выводом о том, что в ходе социальной дифференциации «патриархальный уклад выделял пролетарские элементы»16. Эта позиция опровергается и конкретным материалом, свидетельствующим, во-первых, что те промыслы, о которых говорит автор, носили не натуральный, а товарный характер; во- вторых, домашние промыслы и отработки - основные показатели натуральности - в наибольшей мере были распространены в середняцкой среде. По данным на 1927 г., в общем объеме наемного труда (по числу дней найма), используемого в хозяйстве, на долю отработок приходилось у кулаков 2, 2 %, у бедняков - 5, 3, а у середняков - 10 %17. Аналогичным было движение показателей значения домашних промыслов.
Мелкотоварный уклад, к характеристике которого мы переходим, не был чисто середняцким по социальному составу, хотя, разумеется, середняцкое хозяйство являлось его наиболее типичным и массовым представителем. Данные крестьянских бюджетов о рыночных связях свидетельствуют, что и бедняцкие хозяйства выступали на рынке сельскохозяйственных продуктов не только покупателями. Бедняки, бюджеты которых были описаны за 1926/27 г., оказались вынужденными реализовать 45, 8 % «чистой продукции сельского хозяйства»


559
(т. е. за вычетом той части продукции, которая составляла производственное потребление), середняки продавали 46, 4 % чистой продукции сельского хозяйства, кулаки - 64, 1 %18. Как ни завышают бюджетные данные уровень развития хозяйства, они все же обнаруживают значительность масштабов рыночных связей крестьянских хозяйств середины 20-х годов.
Продажа продуктов собственного производства являлась необходимостью для крестьянского хозяйства любой социальной категории. Однако роль социальных групп крестьянских хозяйств в сельскохозяйственном производстве и, в частности, в производстве товарной продукции была совершенно различной. Об этом наглядно свидетельствуют данные выборочной переписи крестьянских хозяйств за 1926/27 г. (этот год нам важен не только представительностью и научной обоснованностью упомянутой переписи, но и более высокой степенью развития товарно-денежных отношений в деревне, чем в предыдущие годы нэпа).
Крестьянские хозяйства различных социальных групп
(по данным выборочной переписи 1927 г., в % к итогу)*
Пролетариат
Пролетариат
Мелкие товарные производители
Мелко¬
капиталистические
хозяйства
Хозяйства
9, 6
22, 6
64, 0
3, 8
Население
6, 9
18, 3
70, 1
4, 7
Основные средства сельскохозяйственного производства
1, 6
7, 4
78, 3
12, 7
Посевная площадь
3, 2
12, 7
76, 1
8, 0
Продажа продуктов земледелия
1, 8
8, 3
71, 0
18, 9
Продажа продуктов животноводства
2, 0
10, 4
76, 4
11, 2
Денежные расходы
6, 9
13, 9
68, 6
10, 6
Социалистическое переустройство сельского хозяйства СССР между XV и XVI съездами ВКП(б). С. 64.
Как видим, мелким самостоятельным товаропроизводителям принадлежало абсолютно преобладающее место и в составе населения деревни, и в сельскохозяйственном производстве, и в поставке продуктов сельского хозяйства на рынок. Их роль даже возрастала в процессе осереднячивания деревни, столь обстоятельно исследованного советской историографией. Эти данные целиком подтверждают ленинскую оценку места мелкобуржуазного уклада в системе социально-экономических укладов переходного периода.
«Ясное дело, - говорил В. И. Ленин весной 1918 г., подытоживая анализ хозяйственных укладов России, - что в мелкокрестьянской стране преобладает и не может не преобладать мелкобуржуазная стихия; большинство, и громад¬


560
ное большинство, земледельцев - мелкие товарные производители»19. Весной 1921 г. Ленин повторил: «В России преобладает сейчас как раз мелкобуржуазный капитализм... »20, имея в виду тот строй «идеализированного», с точки зрения крестьянина, капитализма, который вырастал из уравнительно наделенных землей мелкособственнических хозяйств, связанных между собой и с окружающим миром товарным обменом.
Ленинская методология классового анализа в достаточной степени вооружила нас для решения задачи разграничения мелкотоварных (т. е. середняцких) и частнокапиталистических (т. е. кулацких) хозяйств, также органически связанных между собой всеми стадиями перехода одного в другое.
В ходе дискуссии 1961 г. известные трудности встретились при попытке определения границ капиталистического уклада - определять ли их численностью кулацких хозяйств или объемом производства, или каким-то другим показателем? 21 В 1927 г., например, статистика включала в мелкокапиталистический (кулацкий) сектор 3, 8 % хозяйств, 4, 7 % населения, 8 % посевных площадей, 18, 9 % объема продажи продуктов земледелия и т. п. Очевидно, все эти показатели должны быть использованы. Но понимание уклада как системы отношений или формы хозяйства требует также установления численности и доли хозяйств, семей, людей, втянутых в сферу капиталистической эксплуатации человека человеком, в отношения двусторонние и характеризующие как эксплуатирующую, так и эксплуатируемую стороны.
Известно, что и зажиточные середняцкие хозяйства не чужды эксплуатации неимущего соседа, что от кулацких их часто отличает лишь интенсивность такого рода отношений. Установление грани, где здесь количество переходит в качество, с принципиальной точки зрения не представляет трудностей. В данном случае нас интересует другое: установление в общей массе эксплуататорских отношений - единичных, изредка повторяемых, более или менее регулярных и т. п. - их основного ядра, составляющего собственно капиталистический уклад, т. е. путь к исследованию взаимодействия капиталистического и мелкотоварного укладов. Этим вопросом исследователи мало занимались. Между тем его выяснение позволит полнее и конкретнее показать борьбу, которая шла между социализмом и капитализмом за крестьянство.
И еще один далеко не простой вопрос анализа капиталистического уклада в деревне 20-х годов. Все, кому приходилось исследовать эту проблему, отмечали заметное (а в условиях восстановительного периода даже весьма широкое) распространение таких отношений, как издольная аренда земли, отработки (т. е. оплата трудом средств производства, разного рода продуктов и услуг) и супряга. По существу своему названные отношения относятся к категории докапиталистических, сплошь да рядом принимавших кабальные формы. В свое время на этом основании В. С. Немчинов пытался даже установить нечто вроде докапиталистического уклада в деревне русской, украинской, белорусской накануне коллективизации22. Попытка В. С. Немчинова не была удачной и, конечно, не случайно не нашла отражения в последующей литературе. Общий экономический строй деревни наиболее развитых районов страны после революции, в частности, преобладание мелкотоварного уклада, менял социальное содержание и форм эксплуатации. В этой связи можно напомнить высказывание Ленина о том, что уже в помещичьем хозяйстве конца XIX в. «иногда отработочная система переходит в капиталистическую и настолько сливается с нею, что становит¬


561
ся почти невозможным отделить одну от другой и различить их»23. Послереволюционная деревня была полностью очищена от феодально-крепостнических пережитков, социальное расслоение, возобновившееся в ней, по характеру и по стадии соответствовало раннекапиталистическому. Это накладывало свой отпечаток на всю систему отношений.
Но нельзя не учесть и распространенность, если можно так выразиться, натуральных эксплуататорских отношений. Этот факт показывает, что капитализм, который возникал в деревне, носил примитивный, первоначальный, ранний характер, что на нем лежал ясно различимый налет патриархальщины. Больше того, уничтожение Октябрьской революцией развитых форм аграрного капитализма в очень большой степени усилило указанные черты. И Ленин, оценивая общую социальную ситуацию в послереволюционной деревне, говорил о «деревенских массах, стоящих еще на стадии примитивного капитализма... »24 Соответствовал этой стадии и облик русского кулака 20-х годов - в массе своей это далеко не фермер, организующий крупное производство и ведущий его на основе современной науки и техники. Это в значительной мере еще старый русский «мироед», скорее фигура, социальная эволюция которой закончилась на половине пути между «мироедом» и фермером.
К числу наименее изученных относится вопрос о госкапитализме в деревенской экономике 20-х годов. Это объясняется отчасти тем, что крупные и чистые формы госкапитализма, например концессии, в сельском хозяйстве были представлены в ничтожно малом количестве. На Генуэзской конференции, как известно, концессионным объектом было объявлено 28 млн га земли. Реальная же площадь сельскохозяйственных концессий в 1928 г. не превышала 150 тыс. га25 - величина, которой при характеристике социально-экономической структуры деревни можно пренебречь. Аренда частником государственных земельных имуществ также была явлением редким. Поэтому, если иметь в виду только прямые, очевидные формы госкапитализма, то говорить о них как о самостоятельном укладе в сельском хозяйстве не придется - это были отдельные изолированные элементы.
Но были и не столь очевидные, не столь крупные и чистые формы госкапитализма в экономике советской деревни 20-х годов. Мне уже приходилось высказываться в поддержку точки зрения, согласно которой кооперация являлась формой госкапитализма в той мере, в какой она выполняла «роль орудия государства по контролю и надзору за частным капиталом», по овладению и подчинению, государственному регулированию стихии мелкотоварного производства. Но в то же время она была и формой социализма, поскольку подготавливала «создание в деревне крупного коллективного производства». Речь идет, следовательно, о различных функциях кооперации, которые выполняются в ходе ее развития, которые «взаимно дополняют, а не исключают друг друга»26.
Возникает вопрос о специфических формах проявления госкапитализма: не только как определенного ряда предприятий или хозяйств, которые с большей или меньшей четкостью могут быть выделены в особый уклад, но и как определенных функций и свойств предприятий или организаций, которые в то же время имеют и другие функции и свойства и сами по себе не могут быть выделены в особый уклад.
Нам представляется, что исследование названного вопроса будет соответствовать ленинскому требованию: «Возможно более отчетливо представить


562
себе, чем на практике будет и может быть государственный капитализм внутри нашей советской системы, в рамках нашего Советского государства»27. Формы и роль госкапитализма в условиях советской системы существенно отличались от его форм и роли в буржуазном обществе. Напомним, что в широком смысле Ленин понимал под госкапитализмом не только предоставление концессий, но и «развитие капитализма под контролем и регулированием пролетарского государства (т. е. в этом смысле слова “государственного” капитализма)... »28
Вопрос о функциях, выполняемых кооперацией в мелкокрестьянской деревне, не тождествен ни вопросу о ее социальной природе, ни тем более вопросу о характере социально-экономических отношений кооперированных крестьян. В последние годы эти вопросы оказались предметом критического внимания ряда историографических статей. Не имея возможности (учитывая тему и рамки настоящей статьи) специально остановиться на мнениях и аргументах различных авторов, приведем высказывание В. И. Погудина, точнее других формулирующее суть имеющихся в литературе точек зрения. «Отдельные авторы, - говорит В. И. Погудин, имея в виду, в частности, и пишущего эти строки, - давая в целом правильную оценку кооперации как социалистической форме, вместе с тем пытались обосновать тезис о переходном характере производственных отношений в простейших кооперативных предприятиях (потребительская, кредитная, снабженческо-сбытовая кооперация, машинные товарищества).
Во всех этих попытках было допущено, на наш взгляд, неправомерное противопоставление форм, типов предприятий характеру господствующих производственных отношений, определяющих социальную природу, содержание, сущность того или иного хозяйственного организма. Конечно, в кооперации мелких товаропроизводителей (с рыночной торговлей продуктами крестьянского хозяйства, распределением по паям и т. п. ) производственные отношения не выступают в таком же “чистом” виде, как в государственных предприятиях, и это затрудняет их характеристику. Однако следует иметь в виду, что отношения простых товаропроизводителей в любом обществе играют подсобную роль, и их характер определяется в конечном счете системой господствующих в обществе производственных отношений. Тем более это относится к кооперации, которая существует на земле, принадлежащей государству, финансируется государством, многочисленными нитями связана с социалистическим хозяйственным организмом»29.
Кооперация 20-х годов была сложным социально-экономическим организмом. Система кооперативных организаций в деревне включала потребительские общества, сбыто-снабженческие и кредитные объединения, простейшие производственные товарищества единоличных крестьянских хозяйств (машинные, семеноводческие, мелиоративные, впоследствии посевные) и, наконец, коллективные хозяйства. Перечисленные категории кооперативных объединений были различны по функциям и сфере деятельности, по характеру и степени охвата крестьянских хозяйств, по значению элементов коллективизма, которые вносились ими в хозяйственную деятельность крестьянина. Только коллективные хозяйства являлись социалистической формой сельскохозяйственного производства, только они производили коренную перемену во всем социально- экономическом строе деревни, в результате которой исчезало мелкое частнособственническое хозяйство, прекращалось расслоение крестьян на классы, характерные для буржуазного общества, а мелкобуржуазные и капиталистиче¬


563
ские производственные отношения целиком заменялись социалистическими. Все другие - «предшествующие» - формы деревенской кооперации представляли собой (не говоря о первых годах нэпа) социалистические хозяйственные предприятия: торговые (как, например, потребительские общества), кредитные, снабженческие и сбытовые, производственно-технического или агрикультурного обслуживания (машинные, семеноводческие и другие товарищества), но все они работали в среде единоличного крестьянства, обеспечивали экономическую смычку между социалистической промышленностью и мелким крестьянским хозяйством.
Более того, все простейшие (доколхозные) формы деревенской кооперации являлись объединениями, товариществами мелких единоличных крестьянских хозяйств, призванными обслуживать интересы и содействовать развитию этих хозяйств на их мелкособственнической основе. Кооперирование рыночных связей мелкотоварного хозяйства, его сбытовых, снабженческих и кредитных операций вносило в хозяйственную деятельность крестьянина лишь отдельные элементы коллективизма, пробивало первую брешь в его частнособственнической, индивидуалистической психологии, только начинало втягивать в систему социалистических отношений. В том и состояла гениальность ленинского кооперативного плана, что он указывал путь постепенного обобществления миллионов крестьянских хозяйств, не требуя немедленного отказа от мелкой частной собственности и привычной организации производства, открывал перспективу «перехода к новым порядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина»30.
В условиях советского общественного строя общий подъем кооперированных крестьянских хозяйств сопровождался более быстрым подъемом бедняцких и маломощных середняцких слоев, что служило важнейшей слагаемой процесса осереднячивания деревни, т. е. роста и укрепления именно мелкотоварного уклада. Однако кулацкая часть деревни также использовала преимущества кооперирования. Хорошо известно, что кооперация вплоть до 1929 г. объединяла все слои крестьянства, включая кулачество. Причем удельный вес кулацких хозяйств в кооперации был выше, чем в общей массе крестьянских хозяйств, а участие в товарообороте кооперации относительно больше ввиду более высокой товарности их производства. Соответственно более высокой была доля кулацких хозяйств и в реализации распределяемых кооперацией кредитов и средств производства. По данным весьма массового и представительного обследования, в 1926/27 г. 3, 2 % кулацких хозяйств получили от кооперации 8, 2 % суммы кредитных ссуд. В 1927/28 г., когда развернулось наступление на кулачество, в обследованных 624 кредитных товариществах 2, 7 % наиболее зажиточных заемщиков получили 5, 2 % общей суммы кредита, а из ссуд на машиноснабжение - 9 %31. Аналогичной была картина и в сбытовой, и в снабженческой деятельности кооперации. Исследования социальной направленности и социальной эффективности деятельности кооперации достаточно обстоятельно показали и принципиальные различия ее роли до и после Октябрьской революции, и то, что приведенные выше факты не были случайными отклонениями от нормы и не могут игнорироваться при оценке характера кооперации как хозяйственного объединения крестьян.
Наконец, что также установлено, отношения между крестьянскими хозяйствами, вовлеченными в первичные формы кооперации, не вдруг начинали


564
отличаться от отношений в среде некооперированного крестьянства: сохранялись и аренда земли, и наем средств производства, и эксплуатация имущим труда неимущего путем найма и разного рода отработок. Старые, буржуазноиндивидуалистические отношения самым причудливым образом переплетались с новыми отношениями, которые несла кооперация (например, наем бедняком пахотного или уборочного инвентаря на прокатном пункте кооперации, а рабочего скота у зажиточного соседа, взятие ссуд одновременно в кооперации и у кулака, продажа части продукции через кооперацию, части непосредственно на рынке, а части и скупщику и т. д. ).
Сказанное объясняет, почему кооперация 20-х годов стала непосредственной ареной столкновения противоборствующих сил эпохи, почему борьба между социализмом и капитализмом развернулась и внутри кооперации. Напомним в этой связи оценки, содержащиеся в ряде важнейших партийных документов. Октябрьский Пленум ЦК РКП(б) 1925 г., указывая, что в сельском хозяйстве того времени «совершенно неизбежен одновременный рост и капиталистических элементов... и элементов, развивающихся в сторону социализма», специально отметил: «Такие противоречивые тенденции неизбежно должны наблюдаться даже внутри самой кооперации, и вопрос окончательно решит лишь борьба этих тенденций»32. Столь же определенно о борьбе классовых сил в кооперации высказался XIV съезд Коммунистической партии. «... Основной путь строительства социализма в деревне, - говорилось в его решениях, - заключается в том, чтобы... вовлечь в кооперативную организацию основную массу крестьянства и обеспечить этой организации социалистическое развитие, используя, преодолевая и вытесняя капиталистические ее элементы». Борьбу противоположных тенденций внутри кооперации порождал уже простой факт присутствия в ее составе всех социальных слоев тогдашней деревни33.
Система социальных отношений единоличных крестьянских хозяйств, объединенных первичными формами кооперации, приобретала чрезвычайную сложность и подвижность: она включала и мелкобуржуазные, и капиталистические, и социалистические связи и отношения. Их подвижность имела ярко выраженную социалистическую направленность, но это не означало, что на отдельных этапах не укреплялись и не росли отношения других типов. Однозначная квалификация подобной системы социальных отношений крестьянского хозяйства невозможна. Именно она и получила определение системы отношений, переходных от капиталистических и мелкобуржуазных к социалистическим.
Как видим, в основе критических замечаний В. И. Погудина оказалось смещение различных аспектов исследования: речь идет не о социальной природе кооперации как торгового, кредитного предприятия, работающего в сфере товарооборота или производственного обслуживания единоличных крестьянских хозяйств, а о социальных отношениях последних, рассматриваемых в их совокупности как система34. Нельзя, однако, пройти мимо не очень ясного утверждения о том, что «характер» отношений простых товаропроизводителей «в любом обществе... определяется в конечном счете системой господствующих в обществе производственных отношений». Являются ли отношения простых товаропроизводителей, несмотря на их «подсобную роль», производственными отношениями, образующими особый социально-экономический уклад? Каким образом определялся их «характер» системой «господствующих производственных отношений» в многоукладной экономике 20-х годов? И существовал ли тогда


565
мелкобуржуазный уклад вообще? На эти вопросы В. И. Погудин не дает ответа, хотя оказалась затронутой проблема социально-экономических отношений крестьян, вступивших в «кооперацию мелких товаропроизводителей».
Кооперация (в доколхозных формах) была и социалистическим торговым предприятием, и аппаратом овладения и подчинения государственному контролю мелкобуржуазной стихии, и хозяйственным объединением крестьян- единоличников. В качестве предприятия она входила в состав социалистического сектора народного хозяйства, и советская историография с полным основанием видит в кооперативном товарообороте разновидность обобществленного, социалистического товарооборота. Но в качестве хозяйственного объединения крестьян она лишь частично трансформировала производственные отношения мелких товаропроизводителей, действовала в рамках мелкотоварного уклада и вне его утрачивала смысл. Не случайно с исчезновением мелкотоварного уклада в ходе социалистических преобразований исчезли все первичные формы кооперации, назначение которых состояло в обслуживании хозяйственных нужд крестьян. Характерно также, что с переходом к социализму сохранилась потребительская кооперация, которая объединяла рабочих, крестьян и служащих как потребителей и не была связана с их положением в производстве, с их «укладной» принадлежностью. Поэтому и однозначное отнесение названных форм кооперации к тому или иному социально-экономическому укладу, а тем более выделение в самостоятельный уклад едва ли научно оправдано и целесообразно. Соединение в кооперации элементов и социализма, и мелкотоварного уклада, и государственного капитализма при ведущей роли социализма, обеспеченной пролетарским государством, делало кооперацию своего рода аппаратом взаимодействия укладов, подчинения и вытеснения частнохозяйственного капитализма, овладения мелкотоварным производством и его социалистического преобразования.
Изложенное здесь понимание, на наш взгляд, вполне соответствует общей оценке роли первичных форм кооперации, которая содержится в документах XV съезда ВКП(б): «Кооперация мелких производителей, в условиях капитализма неизбежно враставшая в систему капиталистических хозяйственных органов, становится в условиях пролетарской диктатуры огромным передаточным механизмом, помогающим социалистической индустрии вести за собой деревню - простых товаропроизводителей»35.
Наиболее различимыми были границы социалистического уклада в производственной сфере. Колхозы и совхозы легко выделяются в особый общественно-экономический уклад. Однако при ближайшем рассмотрении окажется, что состав социалистического уклада этими формами производства не исчерпывается. Во-первых, первичные формы кооперации имели в той или иной степени социалистический характер - торговые меньше, производственные больше. Они связывали рядом переходов социалистический уклад с мелкотоварным укладом. Во-вторых, в социалистическую систему отношений (а тем самым в рамки социалистического уклада) были вовлечены ведь живые люди, отнюдь не отделенные глухим забором от носителей других отношений. Возьмем наиболее простой случай - пролетариат деревни. По данным на 1927 г., в его составе было 2639 тыс. батраков (по общему числу душ, т. е. по населению, а не по работникам), 1094 тыс. рабочих социалистического сектора сельского хозяйства и 4695 тыс. фабрично-заводских рабочих, связанных с землей. Каза¬


566
лось бы, очень точные и ясные цифры. Однако если взять группировку этих же 8428 тыс. человек населения в ином ракурсе, то среди них больше всего (свыше 40 %) окажется мелких товаропроизводителей, свыше 30 % - полупролетариев и только 25 % - собственно пролетариев. Если выделить занятых в социалистическом секторе города и деревни, то цифры не будут принципиально отличаться от приведенных выше36. Известна ленинская оценка состава совхозных рабочих, относящаяся к 1922 г. «Гораздо чаще это не пролетариат, а и “пауперы”, и мелкие буржуа, и все что хотите», - писал В. И. Ленин в ответ на попытку представить рабочих в совхозах «кадрами сельскохозяйственного пролетариата». Очень важен вывод, который следовал из этой оценки реальности: «И поэтому не надо говорить таких вещей, как “состав совхозов должен быть очищен от мелкособственнических элементов”, ибо это вызовет смех, и законный (вроде очистки крестьянских изб от дурного воздуха)»37. К концу 20-х годов пролетарские кадры в совхозах выросли и окрепли, но в общей массе совхозных рабочих оставалось еще немало мелкособственнических элементов, часто просто «подрабатывающих» крестьян. По данным 1927 г., среди рабочих социалистического сектора в сельском хозяйстве было 32, 7 % представителей пролетарских слоев деревни, 31, 5 % - полупролетарских, 35 % - мелкотоварных, 0, 8 % - мелкокапиталистических38. В интересующем нас аспекте приведенные данные следует оценивать не только с точки зрения классовой «чистоты» деревенских рабочих, но и с точки зрения связи и взаимосвязи социалистического уклада с другими укладами деревни.
Переходный от капитализма к социализму период - время становления совхозов и колхозов и как форм сельскохозяйственного производства, и как особого социально-экономического уклада в деревне. Это был динамичный и интенсивный процесс поиска наиболее рациональных путей и способов организации крупного социалистического производства не только в технологическом плане, но и в социальном - процесс поиска наиболее адекватных форм социалистических производственных отношений. Испытывались методы ведения крупного общественного производства, способы организации труда и распределения в хозяйствах с разной степенью обобществления. Отвергалось то, что не оправдало себя или изживало со временем, вводилось и подвергалось проверке новое. В поиске путей к новой жизни прежде всего и главным образом проявилась ведущая роль совхозов и колхозов в развитии деревни. Пионеры колхозного и совхозного строительства впервые в истории прокладывали пути социалистического переустройства мелкокрестьянской деревни. Это был величайший социальный эксперимент, результаты которого позволили правильно решить основные проблемы организации социалистического сельского хозяйства в масштабе всей страны.
Советской историографией обстоятельно освещены такие проявления ведущей роли социалистического уклада в сельском хозяйстве, как разнообразные виды помощи совхозов и колхозов крестьянским хозяйствам, в особенности бедняцким. В ходе этой работы были найдены замечательные формы производственно-технического обслуживания крестьянских хозяйств - тракторные колонны и МТС, ставшие опорными базами социалистического переустройства деревни и государственного руководства колхозами вплоть до 1958 г.
Все развитие колхозов и совхозов проходило в обстановке острой классовой борьбы. Она находила выражение и в экономическом «соревновании» социа¬


567
листических и капиталистических сельскохозяйственных предприятий, и еще более в сфере взаимоотношений с массой единоличного крестьянства. Хозяйственная помощь совхозов и колхозов становилась орудием освобождения трудящихся от кабалы и эксплуатации, ограничения и вытеснения капиталистических элементов деревни.
Таковы важнейшие каналы и виды связи и взаимодействия социалистического уклада с другими укладами сельского хозяйства. Существенное значение имела также связь между укладами, которая обнаруживается при анализе внутренней структуры простейших разновидностей социалистического сельскохозяйственного производства того времени. Как известно, практически вплоть до перехода колхозов на Устав сельскохозяйственной артели 1935 г. колхозное движение развивалось в трех организационно-хозяйственных формах, различавшихся по степени обобществления производства и, следовательно, по месту коллективного хозяйства среди источников существования крестьянина: коммуны, артели и товарищества по общественной обработке земли. В данном случае для нас непосредственный интерес представляют тозы, на долю которых в 1927 г. приходилось 42, 9 %, колхозов, а в 1929 г. - 62, 3 %39.
Товарищества по общественной обработке земли являлись первичной формой коллективного хозяйства. Их характеризовал относительно высокий уровень обобществления посевных площадей, машин и орудий, при сохранении в частной собственности основной массы остальных средств производства, в первую очередь рабочего и продуктивного скота. На разных этапах развития тозов соотношение общественного и индивидуального производства не было одинаковым. У довольно значительной группы тозов, обследованных в 1927 г., посевы были обобществлены всего на 17, 8 %, мертвый инвентарь - на 33, 2 %, скот - на 3 % и т. д. 40 Здесь индивидуальный сектор хозяйства абсолютно преобладал, а коллективный выполнял вспомогательную функцию. По данным сплошного обследования колхозов весной 1928 г., в тозах было обобществлено 58, 6 % посевных площадей, 81, 1 % машин и орудий, 18, 7 % рабочего скота, 4, 2 % коров. Коллективное хозяйство получило значительное развитие преимущественно в земледелии, однако индивидуальное хозяйство сохранило еще серьезную роль. Например, личное хозяйство давало тогда 47, 1 % денежных доходов члену тоза, а коллективное - 36, 3 %41. На зафиксированной обследованием стадии развития коллективное и индивидуальное хозяйства в товариществе по совместной обработке земли как бы сосуществовали рядом, связывая первичную ступень развития социалистического сельскохозяйственного производства с мелкотоварным. Это соотношение с каждым новым шагом времени менялось в пользу коллективного сектора. Обследование колхозов весной 1929 г. установило, что уровень обобществления посевов в тозах повысился до 74 %, а рабочего скота - до
23, 7 %42. Тем не менее индивидуальный сектор оставался важнейшей составной частью (далеко не подсобной) в том дуалистическом хозяйственном организме, каким являлось товарищество по совместной обработке земли.
Самым радикальным образом разрывались связи с мелкотоварным укладом во внутренней структуре коммуны, но и она не получила существенного развития. Наиболее соответствующей условиям и требованиям социализма оказалась сельскохозяйственная артель, позволяющая правильно сочетать общественные и личные интересы. В артелях обобществлялись все основные средства произ¬


568
водства, коллективное хозяйство становилось абсолютно преобладающим, но сохранялось и личное хозяйство в качестве подсобного.
Перед нами не стояла задача рассмотреть или хотя бы перечислить все каналы и формы связи и взаимодействия социалистического уклада с другими укладами сельского хозяйства. Нам важно было показать, что эти связи были широки и многообразны, что именно через них социалистический уклад осуществлял свою ведущую и преобразующую роль в развитии деревни.
Таким образом, когда мы начинаем конкретно-исторически анализировать общественно-экономические уклады в деревне 20-х годов, перед нами оказывается очень сложная структура, отличающаяся подвижностью граней между укладами, их взаимным проникновением и взаимной борьбой. В «переплетении» общественно-экономических укладов Ленин видел «своеобразие положения», сложившегося в России переходного от капитализма к социализму периода43.
Необходимость учета многоукладности экономики переходного периода, ее «мозаичности» для правильного решения сложнейших задач социалистического строительства многократно подчеркивал Ленин. «... В тот переходный период, который мы переживаем, - говорил он в докладе на VIII съезде РКП(б), - мы из этой мозаичной действительности не выскочим. Эту составленную из разнородных частей действительность отбросить нельзя, как бы она не изящна ни была, ни грана отсюда выбросить нельзя»44.
Установление диктатуры пролетариата явилось решающей политической предпосылкой образования и роста социалистического уклада, осуществления им ведущей роли в экономическом развитии страны. Опиравшийся на общественную собственность социалистический уклад был принципиально отличен от всех других укладов, в основе которых лежали те или иные разновидности частной собственности. Отсюда принципиальные различия взаимодействия социалистического и капиталистического укладов в качестве «формационных» с «неформационными» укладами. Союз рабочего класса и трудящегося крестьянства в целях ликвидации любых форм эксплуатации человека человеком, в целях построения социализма - такова социальная сущность взаимодействия укладов в условиях диктатуры пролетариата.
На протяжении переходного периода соотношение и взаимодействие социально-экономических укладов под воздействием растущего социализма менялись буквально от года к году. Тем не менее до проведения коренной реконструкции экономика страны оставалась многоукладной. Ликвидация многоукладности была результатом утверждения социалистического способа производства в масштабе всего народного хозяйства.
Вопрос о взаимосвязях и взаимодействии многоукладной структуры является одним из узловых в исследовании социально-экономической истории деревни 20-х годов. Это вопрос о борьбе двух путей развития сельского хозяйства - социалистического и капиталистического, представленных соответствующими укладами. Глубина и прочность связей социалистического и капиталистического укладов с количественно преобладавшим мелкокрестьянским «укладом», разнообразие и эффективность форм их взаимодействия с последним во многом определяли будущее деревни. В развитии многоукладной структуры деревни 20-х годов с чрезвычайной наглядностью проявлялись борьба социализма и капитализма, нараставшая мощь и преобразующая роль социалистического укла¬


569
да, выражавшаяся не только в росте и укреплении непосредственно социалистических форм производства, но и во все более расширяющейся сфере переходных форм социальных связей и отношений. Без учета соотношения и взаимодействия «разнородных частей действительности» - социально-экономических укладов на разных этапах развития советского общества - нельзя с должной глубиной и основательностью исследовать процесс становления и утверждения социализма, раскрыть его закономерности, специфические формы и стадии.
Примечания
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 417.
1а Анализ многоукладности экономики стран «третьего мира», являющейся не только наследием исторического прошлого, но закономерным продуктом основных тенденций современного капитализма, особым «периферийным» результатом его развития, см. в кн.: Развивающиеся страны: закономерности, тенденции, перспективы. М., 1974.
2 Суслов М. А. Ленинизм и революционное преобразование мира // Избранное. Речи и статьи. М., 1972. С. 579.
2а Значительное место проблема многоукладности экономики СССР в переходный от капитализма к социализму период занимает, например, в книге «Исторический опыт КПСС в осуществлении новой экономической политики». М., 1972.
3 Политическая экономия социализма. Изд. 2-е. М., 1962. С. 26.
4 Семенов Ю. И. Категория «общественно-экономический уклад» и ее значение для философской и исторической наук // Философские науки. 1964. № 3. С. 26.
5 Нетесин Ю. И. Об особенностях воспроизводства российского промышленного капитала в начале XX века // Вопросы истории капиталистической России. Проблема многоукладности. Свердловск, 1972. С. 48.
6 Данилов В. П. О характере социально-экономических отношений советского крестьянства до коллективизации сельского хозяйства // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии, состоявшейся 18-21 апреля 1961 г. в Москве. М., 1963. С. 79-80.
7 Там же. С. 53.
8 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 158.
9 Данилов В. П. Сельское население Союза ССР накануне коллективизации (по данным общенародной переписи 17 декабря 1926 г. ) // Исторические записки. Т. 74. С. 79.
10 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 378.
11 Там же. Т. 32. С. 146.
12 Там же. Т. 36. С. 296.
13 Там же. Т. 3. С. 541.
14 Там же. Т. 45. С. 280; см. также с. 279.
15 Там же. Т. 43. С. 221.
16 Тюкавкин В. Г. Общественно-экономические уклады в сибирской деревне в начале XX века // Научная сессия по проблемам многоукладности в период империализма. Свердловск, 1969. С. 186, 187, 188 (курсив наш. - В. Д. ).
17 Социалистическое переустройство сельского хозяйства СССР между XV и XVI съездами ВКП(б). М.; Л., 1932. С. 72.
18 Там же. С. 66. Из этих данных вовсе не следует, что величина и значение «чистой продукции сельского хозяйства» не зависели от мощности и социального облика хозяйства. У бедноты она составляла всего 50, 8 % совокупного дохода хозяйства, у середняков - 72, 5, у кулаков - 87, 7 % (там же). Иначе говоря, бедняки почти половину совокупного дохода получали за пределами сельского хозяйства, середняки - более четвертой доли, а кулаки - немногим больше десятой.
19 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 296.


570
20 Там же. Т. 43. С. 211.
21 История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. С. 58-65, 135-136, 159.
22 Немчинов В. С. Избр. произв. Т. 4. М., 1967. С. 373-374.
23 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 191.
24 Там же. Т. 38. С. 164.
25 Брин И. Д. Государственный капитализм в СССР в переходный период от капитализма к социализму. Иркутск, 1959. С. 122.
26 Коссой А. И. О природе и роли кооперации в переходный период от капитализма к социализму // Вопросы экономики. 1963. № 2. С. 87, 90-91, 92; см. также: Проблемы аграрной истории советского общества. Материалы научной конференции 9-12 июня 1969 г. М., 1971. С. 188, 350.
27 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 223.
28 Там же. Т. 44. С. 8.
29 Погудин В. И. Некоторые вопросы историографии ленинского кооперативного плана // Вопросы истории КПСС. 1974. № 1. С. 123.
30 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 370.
31 ЦСУ СССР. Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. М., 1929. С. 118-119; СССР. Год работы правительства. Материалы к отчету за 1928/29 г. М., 1930. С. 269-271.
32 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 3. М., 1970. С. 231.
33 Там же. С. 248.
34 Указанное различие проведено в тех работах, где рассматривалась система переходных производственных отношений кооперированных единоличных крестьянских хозяйств (Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957. С. 138-159, 207-216, 280-281, 349-350; он же. О характере социально-экономических отношений советского крестьянства до коллективизации сельского хозяйства // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. С. 67-77, 79-80).
35 КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 52.
36 Социалистическое переустройство... С. 56, 57.
37 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 45-46.
38 Социалистическое переустройство... С. 57.
39 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. М.; Л., 1931. С. 30.
40 ЦГАНХ СССР. Ф. 7446. Оп. 1. Д. 39. Л. 145.
41 Колхозы в 1928 г. Итоги обследования колхозов. М.; Л., 1932. С. 96-99, 132-133, 145.
42 Колхозы в 1929 г. Итоги сплошного обследования колхозов. М., 1931. С. 116.
43 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 296.
44 Там же. Т. 38. С. 155.


КРЕСТЬЯНСКИЕ ОТХОДЫ НА ПРОМЫСЛЫ в 1920-х годах
Крестьянское хозяйство никогда не было и не могло быть хозяйством чисто земледельческим. Помимо полевых работ, крестьянин и его семья в той или иной мере вели строительные работы (изба, хозяйственные строения), изготовляли и ремонтировали инвентарь, одежду и обувь; занимались переработкой сельскохозяйственных продуктов и т. д. Связь крестьянина с внеземледельческими занятиями уходит в глубь веков.
В натуральном крестьянском хозяйстве Средневековья неразрывным компонентом была так называемая домашняя промышленность, т. е. обработка льна, конопли, дерева и другого сырья для собственных потребностей. Общественное разделение труда приводило к выделению отдельных наиболее сложных неземледельческих занятий в самостоятельные профессии. «Разделение труда, - писал В. И. Ленин, - ведет к выделению из крестьянства специалистов-мастеровых; образуются неземледельческие центры мануфактуры... »1 Развитие капитализма подорвало основы существования домашней промышленности, хотя полностью не вытеснило ее - в захолустных районах России она сохранялась в конце XIX - начале XX в. Напоминая, что соединение земледелия с домашней промышленностью и трудом на помещика типично для средневекового хозяйства, В. И. Ленин писал, что в России конца XIX в. от подобного хозяйствования как системы «остались только обломки, именно: домашние промыслы крестьян и отработки»2. В деревнях сложился слой ремесленников и кустарей, обслуживавших различные нужды крестьянского населения. Они, хотя и не порвали связь с земледельческим производством, составляли уже самостоятельную группу сельского населения.
Помимо внутридеревенских широкое развитие получили внедеревенские, так называемые отхожие промыслы крестьян, социально-экономическое содержание которых состояло не только в прогрессирующем общественном разделении труда сельского населения, но и в прямом вовлечении последнего в состав населения индустриального. Именно эта сторона подчеркивалась В. И. Лениным как наиболее существенная и важная для понимания отхожих промыслов крестьян. Отходничество крестьян на внеземледельческие промыслы, писал В. И. Ленин, «выражает отвлечение населения от земледелия к торгово- промышленным занятиям»3. В условиях пореформенной России оно было необходимой составной частью капиталистического развития, его прямым следствием и выражением. «Подобно отвлечению населения от земледелия в города, неземледельческий отход представляет из себя явление прогрессивное, - разъяснял В. И. Ленин. - Он вырывает население из заброшенных, отсталых, забытых историей захолустий и втягивает его в водоворот современной общественной


572
жизни. Он повышает грамотность населения и сознательность его, прививает ему культурные привычки и потребности». И далее: «Отход в города ослабляет старую патриархальную семью, ставит женщину в более самостоятельное положение, равноправное с мужчиной... Наконец - last but not least - неземледельческий отход повышает заработную плату не только уходящих наемных рабочих, но и остающихся»4.
Следствием и выражением капиталистического развития был и отход крестьян на земледельческие заработки, служивший одним из наиболее важных каналов формирования армии наемного труда в сельском хозяйстве России5.
Предмет исследования в настоящей статье - отход на неземледельческие и земледельческие промыслы населения советской доколхозной деревни. В условиях переходного от капитализма к социализму периода абсолютное преобладание в деревне получили мелкобуржуазные отношения крестьян - простых товаропроизводителей; стали возникать, расти и укрепляться социалистические формы хозяйства, но сохранялись и даже возобновили с переходом к нэпу развитие капиталистические отношения. Отходничество также приобрело новые черты, но его источники, структура и форма определялись еще сохранившимися в сельском хозяйстве мелкобуржуазными и буржуазными устоями. В силу этого ленинский анализ, выполненный на материалах пореформенной эпохи, раскрывает сущность и значение отходничества как социально-экономического явления и в условиях 20-х годов.
Напомнить ленинские выводы и оценки в данном случае было необходимо и потому, что в нашей литературе давно уже утвердился довольно своеобразный и односторонний взгляд на отходнические промыслы крестьян в условиях нэпа как на явление отрицательное и нежелательное. Этот взгляд был порожден прежде всего тем, что отход крестьян на заработки в города был важным источником сохранявшейся безработицы, ограничение и преодоление которой составляло одну из сложнейших задач экономической политики Советского государства. Вообще проблемой отходничества в 20-х годах занимались преимущественно (если не исключительно) работники Наркомата труда, специальной задачей которого была борьба с безработицей в городах. Им, кстати, мы обязаны рядом превосходных статистико-экономических исследований и главное - собиранием, разработкой и изданием обширных, почти всеобъемлющих материалов об отходничестве, созданием ряда уникальных по своему содержанию и значению источников, позволяющих ныне изучать это сложное и противоречивое явление с такой степенью конкретности и многогранности, которая не часто оказывается возможной для историка.
Наиболее существенный вклад в научное изучение отхожих промыслов крестьян в 1920-х годах внес Л. Е. Минц - один из ведущих сотрудников Наркомата труда СССР. Под его руководством была проведена большая работа по обследованию отходничества и по обобщению полученных материалов. Результаты этой работы отражены в сборнике, изданном Наркоматом труда СССР6, и в двух статистико-экономических исследованиях Л. Е. Минца, охвативших период 1923/24-1925/26 гг. 7 По словам С. Г. Струмилина, написавшего предисловия к обеим монографиям, они представляют собой «первую после революции попытку выявить истинные размеры нашего сельскохозяйственного и вообще промыслового отхода крестьян на заработки прямыми данными специального


573
массового обследования»8. К конкретным сведениям и наблюдениям Л. Е. Минца мы еще неоднократно обратимся в дальнейшем. Здесь остановимся лишь на общем понимании происхождения и значения отходничества крестьян на заработки, как оно было изложено самим автором. «Основной причиной роста безработицы явился прилив рабочей силы в города из сельских местностей, - формулирует он свои исходные позиции. -... Это поставило перед нами задачу изучить проблему использования рабочей силы в крестьянском хозяйстве для разработки в связи с этим соответствующих мероприятий». При этом «главный упор был сделан на учете труда в крестьянском хозяйстве с целью выявить ресурсы и определить не только наличные, но и возможные резервы». Под резервами понимался неиспользованный труд, объем которого принимался за показатель относительного аграрного перенаселения. «Другим показателем аграрного перенаселения, - пишет Л. Е. Минц, - явились данные о размерах отхожих промыслов»9.
Как показатель аграрного перенаселения и источник безработицы рассматривается отходничество крестьян на заработки и в ряде современных исследований10. Этот специфический взгляд на отходничество, вполне понятный и достаточный в рамках изучения проблемы «рынка труда» и безработицы в городе, оказывается недостаточным при подходе к интересующему нас явлению в целом, а тем более с позиции изучающего историю деревни.
Нет никакого сомнения в том, что отход крестьянского населения на неземледельческие заработки связан с аграрным перенаселением. Однако отход на промыслы - средство преодоления аграрного перенаселения, а не форма его существования. Поэтому само по себе оно не может служить показателем масштабов аграрного перенаселения.
Иначе соотношение аграрного перенаселения и отходничества раскрывалось в исследовании П. П. Маслова, выполненном на основе материалов нескольких волостей Центрально-Земледельческого района за 1917-1926 гг. Вопрос об аграрном перенаселении ставился этим автором «как вопрос о перенаселении в недоразвитой капиталистической среде»11. В отличие от других исследователей этого вопроса в 20-х годах он предполагал, что между демографическими процессами и специфическим явлением перенаселения связи нет. По его мнению, избыточность трудовых ресурсов в русской деревне есть результат социальной дифференциации крестьянства. Справедливо подвергая критике за субъективизм и метафизичность практику исчисления размеров перенаселения на базе трудовых или потребительских норм, автор предлагает свою методику, основанную на выявлении «хозяйств-очагов» перенаселения. Идея этой методики состоит в выделении основных социальных типов хозяйств с избыточным населением и последующим соотнесением их с группировками по обеспеченности землей, скотом и орудиями производства.
П. П. Маслов выделяет пять социальных типов крестьянских хозяйств: нанимающие рабочих и имеющие торгово-промышленные заведения; кустари и ремесленники; индустриальные рабочие; сельскохозяйственные рабочие; занятые только в сельском хозяйстве без найма и без отпуска рабочей силы. «Основной базой для формирования перенаселенного слоя хозяйств является односторонне земледельческая группа, не имеющая «выхода» за пределы своего хозяйства, вынужденная при разрастании семейного состава «вариться в собственному соку»,


574
не будучи связана никакими путями с городским рынком труда... именно в нем нужно искать поставщиков «избыточной» рабочей силы»12. Характерными признаками аграрного перенаселения являются падение обеспеченности хозяйства средствами производства, уменьшение дохода, снижение уровня жизни.
В хозяйствах первого типа вопрос об «избыточности» рабочей силы, разумеется, не возникает. То же, как считает П. П. Маслов, можно сказать и о втором типе, ибо «наличие торгово-промышленного заведения или кустарноремесленного производства может служить местом приложения рабочей силы, не получающей достаточного применения в сельском хозяйстве». Хозяйства, отпускающие отходников в несельскохозяйственную сферу, не причисляются автором к «хозяйствам-очагам» перенаселения, так как, пишет он, «факт отпуска рабочего в город указывает на образование “бреши” в односторонней закупоренности хозяйств». Хозяйства сельскохозяйственных рабочих, согласно принятой методике, «принципиально мы имеем право относить... к числу слоев, формирующих аграрное перенаселение», поскольку «отпуск сельскохозяйственного рабочего не означает сколько-нибудь значительного повышения доходности хозяйства»13.
На наш взгляд, полное исключение хозяйств, отпускающих работников в несельскохозяйственный отход из числа «хозяйств-очагов» перенаселения, так же необоснованно и односторонне, как и отождествление отходничества с аграрным перенаселением. В данном случае динамика процесса «аграрное перенаселение - отходничество» подменяется его статикой: если крестьянин уходит в город, то, следовательно, в его хозяйстве «избыточной» рабочей силы уже нет. Для бедноты отпуск работников на сторону был связан с надеждой поддержать свое хиреющее хозяйство, но чаще всего служил шагом к дальнейшему обеднению и пролетаризации. Аграрное перенаселение выталкивало бедноту из деревни в город, вело к ее пролетаризации. Не следует забывать, что из массы отходников, кочующих из деревни в город и обратно, часть вовсе не находила работы и разорялась окончательно, часть же длительное время искала работу, включалась в состав городских безработных. И те, и другие - прямые носители перенаселения деревни.
С перенаселением (в собственном смысле этого слова) связана лишь та часть отходников, которая поставляет в город неквалифицированную или малоквалифицированную рабочую силу: чернорабочих, дорожных строителей, рабочих на торфоразработках и т. п. Для определения числа отходников, связанных с аграрным перенаселением, следует исключить из их общей массы, во-первых, людей, фактически превратившихся в промышленных рабочих и сохранявших лишь какую-то связь с деревней, с семейным клочком земли; во-вторых, занятых традиционными специализированными промыслами.
Наконец, необходимо отметить попытки ограничить состав аграрного перенаселения пауперами-бедняками, для которых характерно незначительное использование рабочей силы в собственном хозяйстве из-за недостатка средств производства. Наиболее четко указанная точка зрения была сформулирована в работе А. Либкинда. Он со всей категоричностью утверждал, что «нельзя говорить об “избыточности” рабочей силы у “чистых” самостоятельных товаропроизводителей (типичных середняков), которые не отпускают на сторону рабочую


575
силу. И совсем уже нелепо говорить об “избыточной” рабочей силе у мелкокапиталистической верхушки деревни»14. В соответствии с изложенной позицией решительно отвергались попытки трактовать «избыточную» рабочую силу как «вынужденную зимнюю “безработицу” и вообще ту рабочую силу, которая остается не использованной в своем хозяйстве и представляет разницу между всем запасом труда и его использованной частью», поскольку в этом случае «в основу исчисления аграрного перенаселения кладется не рабочая сила, которая делается избыточной вследствие ее отделения от средств производства, а “избыточный” труд, вытекающий из нерациональной организации производства»15. С этой точки, зрения проблема отходничества не имеет отношения к аграрному перенаселению. В работе А. Либкинда она и не затрагивалась.
Неравномерность распределения по времени работ в земледелии связана с особенностями производственного процесса, с различием между рабочим периодом и временем производства. «Сельскохозяйственных рабочих, - писал К. Маркс, - всегда оказывается слишком много для средних потребностей земледелия и слишком мало для исключительных или временных его потребностей»16.
В условиях натурально-потребительского крестьянского хозяйства докапиталистической эпохи (даже не учитывая наличие домашних промыслов) смена периодов трудовой перегрузки периодами вынужденного безделья не означала образования «избыточного» труда, а тем более аграрного перенаселения и безработицы. Все это - результат общественного разделения труда и товарного обмена, которые с началом капиталистической стадии развития все больше подчиняют крестьянское хозяйство законам рынка. Периоды вынужденного безделья становятся периодами безработицы, неиспользованный труд - «избыточным», а хозяйства, оказавшиеся не в состоянии найти ему применение, начинают хиреть, превращаться в очаги скрытого перенаселения. Как показал К. Маркс, по мере овладения земледелия капиталистическим производством образуется избыточное сельское население, которое находится «постоянно в таком состоянии, когда оно вот-вот перейдет в ряды городского или мануфактурного пролетариата, и выжидает условий, благоприятных для этого превращения... Этот источник относительного перенаселения течет постоянно. Однако его постоянное течение к городам предполагает в самой деревне постоянное скрытое перенаселение, размер которого становится виден только тогда, когда отводные каналы открываются исключительно широко»17.
С неравномерностью распределения работ в земледелии К. Маркс связывал отход крестьян на неземледельческие заработки и распространение домашней промышленности в деревнях (интересно, что эта мысль иллюстрируется во 2-м томе «Капитала» материалами российской деревни за 1860-е годы)18.
В 1890-х годах В. И. Ленин, воспроизводя цитированные высказывания К. Маркса, отмечал, что «из других европейских стран в России различие между рабочим периодом в земледелии и временем производства особенно велико»19. К этому времени отделение промышленности от земледелия достигло той стадии, когда занятость рабочей силы крестьянских хозяйств в свободное от полеводческих работ время могла быть обеспечена только быстрым ростом городской индустрии и радикальной капиталистической перестройкой сельскохозяйственного производства. «Зимняя безработица нашего крестьянства


576
зависит не столько от капитализма, сколько от недостаточного развития капитализма, - писал В. И. Ленин. -... Из великорусских губерний наиболее сильной зимней безработицей отличаются губернии с наименьшим развитием капитализма, с преобладанием отработков»20.
Здесь указаны условия, превращающие неполное использование рабочей силы крестьянским хозяйством в частичную безработицу, ведущие к образованию скрытого аграрного перенаселения. Современная экономическая литература неполное использование рабочей силы крестьянских хозяйств, выражающееся «в большом расхождении между календарным и фактически отработанным количеством рабочих дней», рассматривает как «одно из важнейших проявлений аграрного перенаселения»21. Указанная форма перенаселения присуща капиталистически неразвитой среде и охватывает не только бедняцкие, но и середняцкие, а частью и батрацкие слои. Не имевшие постоянного заработка, работавшие сезонно или кочевавшие батраки - бесспорные представители аграрного перенаселения.
Именно с разновидностью аграрного перенаселения в мелкокрестьянской среде мы встречаемся в советской доколхозной деревне. Его невозможно объяснить ни «столкновением» капиталистических отношений в сельском хозяйстве с феодально-крепостническими пережитками (они были начисто ликвидированы в ходе аграрной революции 1917-1918 гг. ), ни тем более повышением органического строения капитала в земледелии. Тем не менее оно было наследием исторического прошлого, прямым результатом отсталости экономической структуры деревни и недостаточности промышленного развития страны.
«Крупнейшей отрицательной чертой современной деревни, выражающей ее историческое прошлое и остатки общей отсталости страны, - указывалось в решениях XV съезда партии, - является так называемое “аграрное перенаселение”, т. е. большое количество “излишних” рабочих рук, не находящих себе трудового применения в деревне и значительно увеличивающих количество безработных в городе»22.
Аграрное перенаселение отрицательно сказывалось на развитии народного хозяйства. Оно тормозило внедрение улучшенной техники в земледелии, удерживало на низком уровне товарность сельского хозяйства, понижало уровень материального благосостояния деревни, служило источником постоянного воспроизводства безработицы в городе. Несоответствие «между количеством рабочих рук в деревне и реальной возможностью их хозяйственного использования (так наз. аграрное “перенаселение”)» съезд считал одной из основных диспропорций в развитии народного хозяйства страны того времени, ликвидация которых являлась важнейшей задачей хозяйственной политики диктатуры пролетариата23.
Использование рабочей силы в крестьянском хозяйстве
Отход крестьян на заработки был не только порождением аграрного перенаселения, но и средством частичного преодоления этого социального бедствия. И если масштабы отходничества не могут рассматриваться как непосредственный показатель степени аграрной перенаселенности, то, напротив, выяснение объема неиспользуемого труда в крестьянских хозяйствах может служить пред¬


577
посылкой для рассмотрения источников и характера отхожих промыслов, их места в жизни деревни.
Вопрос о неиспользуемом крестьянском труде в 1920-х годах имел чрезвычайное народно-хозяйственное значение и, естественно, привлек пристальное внимание экономической науки. Была проделана большая исследовательская работа. Первые исчисления «избыточной» в сельском хозяйстве рабочей силы основывались на применении весьма условных нормативов и дали преувеличенные результаты. Л. И. Лубны-Герцык, приняв за норму трудоемкости для обычного крестьянского общинного хозяйства центральных губерний Европейской России 5 дес. используемой сельскохозяйственной площади на одного работника (в переводе на взрослого мужчину), получил фантастический итог:
49, 5 % рабочих рук на 1923 г. оказались для сельского хозяйства излишними24. Снижение нормы трудоемкости до 4 дес. на работника уменьшили долю избыточного труда до 37, 8 %25. Но и в этом случае преувеличение было несомненным и не вполне безобидным, поскольку давало повод для мальтузианских выводов.
Материалы крестьянских бюджетов начиная с 1924/25 г. дали возможность установить фактические затраты времени в различных отраслях хозяйства на различные виды труда. Эту работу провел Л. Е. Минц, с большой тщательностью обработавший сведения о трудовом балансе, имевшиеся в полных бюджетах 2744 крестьянских хозяйств за 1924/25-1925/26 гг. Опираясь на сведения бюджетов, он произвел расчеты общего баланса рабочего времени крестьянских хозяйств и использования их трудовых ресурсов по 11 районам СССР (практически вся территория РСФСР, Украина и Белоруссия)26. Данными баланса рабочего времени крестьянских хозяйств мы воспользуемся в ходе дальнейшего изложения. Иное дело - подсчеты «избыточного» населения, численности аграрного перенаселения в лицах.
В экономической литературе 1920-х годов были широко распространены исчисления избыточного населения по данным о неиспользованном труде - полученные результаты колебались от 5 млн до 30 млн человек. Не избежал соблазна и Л. Е. Минц (по его расчетам, на территории СССР в середине 1920-х годов было 10 млн неиспользованных работников27). Нам представляются подобные исчисления очень умозрительными: не следует забывать, что речь идет «о сезонной безработице», что в страду мелкое крестьянское хозяйство испытывало не избыток, а недостаток рабочих рук. Математически изощренные расчеты оказываются здесь малопригодными, поскольку производственная деятельность крестьянина протекала в основном в рамках семьи, сливалась с домашним хозяйством. В ней участвовали практически все члены семьи, кроме грудных детей и больных. Напомним, что, по данным переписи населения 1926 г., в составе сельского населения СССР оказалось 61, 4 % «самостоятельных», что в соответствии с деревенской практикой такими считались начиная с 10 лет, что даже среди детей моложе 10 лет нашлось (по неполным сведениям) свыше 1 млн «помогающих в сельском хозяйстве», т. е. «самодеятельных». Во всех других группах населения число работников было меньше числа их иждивенцев28. Действительная проблема состояла одновременно и в том, чтобы обеспечить занятость рабочих рук в период вынужденной безработицы и в том, чтобы высвободить из сельскохозяйственного производства рабочие руки, необходимые для других отраслей народного хозяйства, для культуры, здравоохранения и т. п.,


578
чтобы обеспечить детям и подросткам возможность образования и подготовки к трудовой деятельности в условиях нового времени. В этом состояло жизненное противоречие мелкого крестьянского хозяйства - противоречие отсталости, от которого нельзя отвлекаться при рассмотрении вопроса об избыточном труде в деревне.
Наконец, обращаясь к данным об использовании труда в крестьянском хозяйстве, следует иметь в виду, что лежащие в их основе бюджеты составлялись преимущественно в хозяйствах, получавших основной доход от собственного сельского хозяйства, и не дают представления о хозяйствах, основной доход которых получался от промыслов в деревне или отходничества на заработки. Но это говорит лишь о том, что приводимые ниже данные не преувеличивают, а несколько преуменьшают как масштабы избыточного труда в сельском хозяйстве, так и значение промысловой деятельности в жизни крестьянина.
При экстенсивной системе сельскохозяйственного производства с ничтожной ролью трудоемких сырьевых культур и слабом развитии животноводства трудовой процесс крестьянина был рассредоточен на небольшие во времени рабочие периоды, когда требовался особенно интенсивный труд. В длительные промежутки между этими периодами напряженного труда рабочая сила крестьянской семьи не могла найти применения непосредственно в своем хозяйстве. Расчеты Л. Е. Минца показали, что в 1924/25 г. доля неиспользованного труда (по числу непроработанных рабочих дней) равнялась в среднем 19, 2 %. Но при этом в апреле она упала до 11, 6 %, в июне - до 6, 9, в июле - до 77, в августе - до 4, 4, в сентябре - до 9 %. С завершением полевых работ удельный вес непроработанных рабочих дней резко возрастает и составляет в октябре 32, 3 %, в ноябре 27, 8, в декабре - 32, 3, в январе - 19, в феврале - 33, 2, в марте - 23, 7, в мае - 20 %29. В число проработанных дней здесь уже включены разного рода промыслы и отхожие заработки.
Нужно обратиться к структуре рабочего времени крестьянина, чтобы получить представление о затратах труда в собственном сельском и домашнем хозяйстве и о его резервах для использования за пределами этого хозяйства. В табл. 1 представлены данные о распределении рабочего времени в расчете на одного работника в мужских рабочих днях как по обследованным хозяйствам в целом, так и по посевным группам их.
Обращает на себя внимание достаточно строгая зависимость распределения рабочего времени от размеров крестьянского хозяйства. Общий запас рабочих дней на работника составлял в среднем 272. Остальные дни приходились на праздники, ненастье и болезни.
При этом оказалось, что с ростом размера хозяйства (а тем самым и его состоятельности) у крестьянина появилось больше возможностей для отдыха и для освобождения его от работы на время болезни: запас рабочих дней на работника последовательно снижается от 276 в хозяйстве с посевом менее 2 дес. до 263 в хозяйстве с посевом более 16 дес. В обратном направлении изменялось число дней, затрачиваемых крестьянином на работу в собственном сельском и домашнем хозяйстве - при 176 днях на работника в среднем последовательное повышение от 166 дней в хозяйстве с посевом менее 2 дес. до 197 дней в хозяйстве с посевом более 16 дес. 30


579
Таблица 1
Структура затрат рабочего времени крестьянина на 1924/25 г.*
Группа хозяйств по размерам посева, дес.
По всем хозяйствам в целом
до 2
2-4
4-6
6-8
8-10
10-16
свыше
16
Сельское
хозяйство
81, 3
95, 4
99, 9
102, 3
103, 1
108, 2
106, 0
95, 0
Домашнее
хозяйство
58, 3
52, 6
49, 7
48, 8
48, 3
43, 6
57, 8
52, 9
Работы, связанные с сельским и домашним хозяйством**
260
28, 6
29, 2
29, 8
27, 8
31, 0
32, 8
28, 4
Лесное хозяйство
6, 7
5, 4
4, 3
4, 4
3, 6
2, 9
1, 0
5, 0
Работы вне своего сельского хозяйства
49, 4
31, 7
26, 5
20, 7
20, 1
16, 1
11, 1
31, 6
Прочие работы***
8, 4
6, 2
6, 4
6, 7
7, 2
5, 8
10, 2
7, 0
Всего дней работы
230, 1
219, 9
216, 7
212, 7
210, 1
217, 5
218, 9
220, 1
Не использовано рабочих дней
45, 7
53, 8
54, 3
57, 9
57, 1
49, 2
43, 7
52, 2
Общий запас рабочих дней в году
(без праздничных, ненастных и дней болезни)
275, 8
273, 7
271, 0
270, 6
267, 2
266, 7
262, 6
272, 3
* Минц Л. Е. Проблемы баланса труда и использование трудовых ресурсов в СССР. С. 195, 197.
** Переработка продуктов для домашней надобности, поездки на базар и прочие отлучки по хозяйственным делам, возведение и ремонт построек, рыболовство, охота, починка мостов, дорог и изгородей, «общественные подводы».
*** Нераспределенные работы, собрания, учение и военная служба.
В крупном зажиточном хозяйстве (посевная площадь свыше 10 дес. ) для каждого трудоспособного было на 20-30 дней работы больше, чем в мелком бедняцком. Уже одно это обстоятельство делало трудовой баланс в зажиточных хозяйствах более благоприятным, свидетельствовало о том, что аграрной перенаселенностью были поражены в большей мере маломощные, преимущественно бедняцкие слои деревни.
Чем мельче по размерам, чем беднее было хозяйство, тем больше оказывался общий запас рабочих дней каждого работника и тем меньше он реализовывался в собственном хозяйстве, тем больше становился следовательно объем избыточного труда, использование которого было возможно лишь на стороне. В среднем по всем хозяйствам его величина была равна 89 рабочим дням для каждого работника (за вычетом также времени, отнятого «прочими работами»,


580
чаще всего общественными делами). Однако в хозяйствах с посевом до 2 дес. она составляла 102 дня и далее соответственно: от 2 до 4-91, от 4 до 6-86, от 6 до 8-83, от 8 до 10-81, от 10 до 16-68 дней, а у тех, кто имел свыше 16 дес. на хозяйство, - 56 дней. Бедняцкие и маломощно-середняцкие слои деревни должны были искать работу вне своего сельского и домашнего хозяйства, в котором им значительную часть года нечего было делать и которое их не могло прокормить. Объективная необходимость заставляла неимущую часть крестьянства обратиться к занятиям разного рода промыслами в деревне или отправляться на заработки в отход.
Однако данные об использовании труда в расчете на одного работника не дают полного представления о трудовом балансе крестьянского хозяйства. Известно, что более крупные хозяйства отличались и более крупным составом семей. И поэтому, несмотря на большую загрузку работников в собственном хозяйстве, объем избыточного труда и у них оказывался довольно значительным, позволяющим в деревенских или отхожих промыслах создать новые источники дохода. По данным крестьянских бюджетов за 1924/25 г., нами составлена табл. 2 об использовании труда в расчете на хозяйство для Северо-Западного, Центрально-Промышленного, Центрально-Земледельческого и Средне- Волжского районов.
Непосредственно на сельскохозяйственные работы уходило не более трети рабочего времени крестьянской семьи. Причем максимальную занятость в своем хозяйстве дают районы так называемой потребляющей полосы, т. е. районы производства интенсивных сырьевых культур. В Северо-Западном районе, например, 351 рабочий день из 1061, т. е. 33 % своего рабочего времени, крестьянская семья затрачивала на сельское хозяйство, в Центрально-Промышленном районе - 30, 7 % рабочего времени. Районы экстенсивного земледелия, напротив, характеризуются снижением удельного веса затрат рабочего времени в сельскохозяйственном производстве, особенно уменьшающимся в Центрально- Земледельческом районе - до 27, 6 % (350 дней из 1268).
Таким образом, в указанном районе почти ⅔ (72, 4 %) рабочего времени крестьянина для сельскохозяйственного производства вообще было «излишним».
Столь нерациональное использование труда в крестьянском хозяйстве было объективно неизбежным до тех пор, пока в основе земледельческого производства лежал ручной труд, пока производительные силы сельского хозяйства не развились до такого уровня, чтобы высвободить большое количество используемых от времени до времени рабочих рук, пока промышленность не была в состоянии полностью занять освободившийся в земледелии труд и, наконец, пока сельское хозяйство не интенсифицировалось настолько, чтобы обеспечить оставшимся работникам более или менее постоянную нагрузку на протяжении всего периода производства.


581
Таблица 2
Использование рабочей силы крестьянского хозяйства в 1924/25 г.*
Группа хозяйств по размерам посевной площади, дес.
В среднем по району
до 2, 00
2, 01-
4, 00
4, 01-
6, 00
6, 01-
8, 00
8, 01- 10, 00
10, 00-
16, 01
16, 01-и
более
Северно-Западный район
Годовой запас рабочего времени:
рабочие дни
892
1094
1338
1597
1610
-
-
1061
% к итогу
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
-
-
100, 0
Использовано в сельском хозяйстве:
рабочие дни
235
383
540
651
678
-
-
351
% к итогу
26, 3
35, 0
40, 4
40, 9
42, 1
-
-
33, 0
Использовано в промыслах и заработках:
рабочие дни
146
105
89
90
35
-
-
121
% к итогу
16, 4
9, 6
6, 6
5, 6
2, 2
-
-
11, 4
Остаток неиспользованного времени:
рабочие дни
236
228
280
303
580
-
-
247
% к итогу
26, 5
20, 9
20, 8
19, 6
36, 0
-
-
23, 3
Центрально-Промышленный район
Годовой запас рабочего времени:
рабочие дни
916
1223
1348
1202
1234
-
-
1 163
% к итогу
100, 0
100. 0
100. 0
100, 0
100, 0
-
-
100, 0
Использовано в сельском хозяйстве:
рабочие дни
252
336
442
500
665
-
-
357
% к итогу
27, 5
29, 9
41, 5
-
32, 7
-
-
30, 7
Использовано в промыслах и заработках:
рабочие дни
150
157
180
158
40
-
-
158
% к итогу
16, 4
12, 7
13, 3
13, 1
1, 9
-
-
13, 6
Остаток неиспользованного времени:
рабочие дни
241
369
394
171
744
-
-
330
% к итогу
27, 7
30, 2
29, 2
14, 3
36, 1
-
-
28, 4
Центрально-Земледельческий район
Годовой запас рабочего времени:
рабочие дни
769
963
1274
1446
1654
2 160
2 254
1268
% к итогу
100, 0
100. 0
100. 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
Использовано в сельском хозяйстве:
рабочие дни
161
260
374
451
519
699
751
350
% к итогу
20, 9
27, 0
29, 3
31, 2
31, 4
32, 3
33, 3
27, 6


582
Окончание таблицы 2
Группа хозяйств по размерам посевной площади, дес.
В среднем по району
до 2, 00
2, 01-
4, 00
4, 01-
6, 00
6, 01-
8, 00
8, 01- 10, 00
10, 00-
16, 01
16, 01—и более
Использовано в промыслах и заработках:
рабочие дни
147
94
102
88
107
122
195
104
% к итогу
19, 1
9, 8
8, 0
6, 163
5, 6
8, 6
8, 2
Остаток неиспользованного времени
рабочие дни
257
353
483
554
651
800
748
475
% к итогу
32, 4
36. 6
37, 9
38, 3
39, 3
37, 0
33, 2
37, 4
Средне-Волжский район
Годовой запас рабочего времени:
рабочие дни
780
894
1 120
1213
1355
1532
1645
1 194
% к итогу
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
100, 0
Использовано в сельском хозяйстве:
рабочие дни
130
252
306
360
404
479
499
346
% к итогу
16, 6
28, 2
26, 4
29, 6
29, 1
31, 2
30, 3
28, 9
Использовано в промыслах и заработках:
рабочие дни
123
79
93
87
56
57
71
79
% к итогу
15, 8
8, 8
8, 3
7, 2
4, 1
3, 7
4, 3
6, 9
Остаток неиспользованного времени:
рабочие дни
328
345
423
487
561
614
685
478
% к итогу
48, 9
38, 6
37, 7
40, 1
41, 4
40, 1
41, 1
40, 0
* ЦСУ СССР. Крестьянские бюджеты 1924/25 гг. М., 1928. С. 14-19, 125-129. Нами произведен перерасчет данных таблиц, поскольку источник в состав рабочего времени включал и еженедельные выходные дни и дни праздников.
Резкие переходы от острого дефицита в рабочих руках к их избытку и обратно создавали возможность для возникновения и развития крестьянских неземледельческих промыслов и так называемого отходничества. Однако по своему социально-экономическому содержанию крестьянская промысловая деятельность и отходничество - явления в высшей степени сложные. Попытка рассматривать их как нечто единое и вытекающее лишь из сезонной безработицы, так или иначе свойственной хозяйствам всех социальных групп крестьянства, не может привести к успеху. Сам факт периодической безработицы крестьянина в своем хозяйстве имел для различных социальных групп деревни далеко не одинаковое значение.
Показательно резкое уменьшение использования труда в сельскохозяйственном производстве в бедняцких группах по сравнению с середняцкими, а тем более зажиточными (см. табл. 2). Если зажиточные хозяйства затрачивали на земледелие и животноводство в промышленных районах примерно 650 рабочих дней, что составляло около 35 % годового запаса, то бедняцкая группа - около 230 рабочих дней, или 23 %. В земледельческих районах зажиточные группы при


583
500-600 рабочих дней, используемых в хозяйствах, реализовывали 27-28 % годового запаса рабочего времени, а бедняцкие - всего 17-18 % (130-160 рабочих дней). Недоиспользование труда вследствие особенностей земледельческого производства в хозяйствах низших бедняцких групп крестьянства усугублялось недостатком средств производства. Таким образом, различия в степени использования труда крестьянского хозяйства и соответственно характер и масштабы промысловой деятельности, в том числе и отходничества, находились в прямой зависимости от размеров хозяйства, от количества и качества имевшихся в нем орудий и средств производства, от его способности обеспечить жизненными средствами крестьянина, иными словами, от его социально-экономической принадлежности.
Хозяйства зажиточных крестьян были оснащены необходимыми средствами производства, могли не только прокормить своих членов, но и создавать запасы и вести накопления, перерастая в мелкокапиталистические хозяйства. Поэтому перед ними не возникала с такой остротой задача найти применение для своего труда за пределами сельскохозяйственного производства. Эта группа крестьянских хозяйств опиралась прежде всего на развитие собственного сельскохозяйственного производства и за его пределами использовала в среднем не более 3-5 % годового запаса рабочего времени своих членов. Возможность использования части рабочих рук для заработков на стороне здесь создавалась высокой обеспеченностью средствами производства и применением наемного труда.
Для бедняцкого и маломощно-середняцкого хозяйств отхожие промыслы являлись одним из важнейших источников средств к жизни, по своему значению местами не только не уступающим сельскохозяйственному производству, но даже превосходящим его. В районах более интенсивного земледелия - Северо- Западном, Западном и Центрально-Промышленном - беднота затрачивала около 13 % своего труда на промыслах и заработках (не считая найма в зажиточные сельские хозяйства), или 140 рабочих дней против 230 дней труда, использованных в своем хозяйстве. В Центрально-Земледельческом районе, где малоземелье значительно увеличивало масштабы «избыточности» труда, хозяйство с посевом до 2 дес. 161 рабочий день использовало в сельскохозяйственном производстве и 147 дней - на промыслах и заработках, в Среднем Поволжье - соответственно 130 и 123 рабочих дня, на Северном Кавказе - 180 и 102 рабочих дня. В Уральской области соотношение между этими двумя отраслями вложения труда беднейшего хозяйства вообще изменяется. 172 рабочих дня оно отдает наработкам на стороне и только 154 дня затрачивает на собственное сельскохозяйственное производство (см. табл. 2)31.
Бедняцкие и маломощно-середняцкие хозяйства из-за недостатка средств производства не могли обеспечить себе прожиточный минимум собственным сельскохозяйственным производством. Нужда гнала крестьянина-бедняка и середняка из деревни в отход на заработки. Как показала А. И. Хрящева, в потребляющих губерниях удельный вес хозяйств, имевших отходников, среди бес- посевников был равен 73 %, среди хозяйств с посевом до 2 дес. - 51, 8, с посевом от 2, 1 до 4 дес. - 45, 6, с посевом от 4, 1 до 6 дес. - 35, 1 %. Меньше всего отходников выделяли зажиточные хозяйства - 27, 3 %.
Избыточный труд, наличие которого было одним из важнейших условий отходничества крестьян на заработки, имелся в хозяйствах самых различных социальных групп деревни. Поэтому среди крестьян-отходников встречались и бедняк, и середняк, и кулак. Однако по своему социально-экономическому со¬


584
держанию и по своему удельному весу среди источников дохода отходничество играло принципиально различную роль в соответствии с классовым обликом хозяйства крестьян.
Динамика отходничества до и после 1917 г.
В дореволюционной России статистики крестьянских отхожих промыслов не велось. О масштабах и динамике отходничества можно было судить лишь по косвенным данным, главным образом по данным о ежегодной выборке паспортов. Несмотря на приблизительность полученных таким образом показателей, они позволяют выявить основные тенденции развития отходничества в буржуазнопомещичьей России. В свое время эта работа была проделала Л. Е. Минцем33. Воспользуемся ею для выяснения самых общих тенденций развития отходничества до 1917 г., это поможет выявить закономерности развития отходничества в советское время.
Уже в первом пореформенном десятилетии отходничество носило массовый характер. Тогда выбиралось в среднем за год 1233, 4 тыс. кратковременных билетов и паспортов на срок до года. Число отходников неуклонно росло вплоть до кануна Первой мировой войны. К 1900 г. при росте населения за 40 предыдущих лет в 1, 5 раза число отходников увеличилось в 5 раз. Затем интенсивность отходничества стабилизируется, хотя абсолютные показатели по-прежнему растут. В 1906-1910 гг. число выбранных паспортов достигает 8771, 6 тыс. (в среднем за год); точных сведений о профессиональном составе отходников дореволюционной России не имеется. С различными оговорками принимается, что от 40 до 45 % общего числа отходников приходилось на сельскохозяйственный отход и не менее 55 % - на внеземледельческие промыслы, причем накануне Первой мировой войны значение последних несколько возрастает. Что касается, наконец, развития отходничества по районам Европейской России, то в наибольшей мере оно втянуло население Центрально-Промышленного района и группы губерний Черноземного центра. К югу и на север относительные показатели отходничества снижаются, вновь возрастая на Крайнем Севере (Архангельская губ. ) и юге Европейской России (Астраханская губ. со своими специфическими рыбными промыслами), а также в Северо-Западном районе (центр притяжения - промышленно развитый Петербург)34.
В советское время работа по учету отходничества была начата с 1919 г., когда Главторф провел обследование рабочих-торфяников, имевшее, в частности, цель выяснения текучести рабочей силы на торфоразработках35. С 1923 г. изучение отходничества осуществлялось органами Народного комиссариата труда СССР. Основу его составляют материалы анкетных обследований по РСФСР, УССР и БССР, зафиксировавших прямые показания волостных исполкомов об отходе и приходе за соответствующий период. Такие обследования проводились с 1923/24 по 1928/29 г. Полученные таким образом данные не вполне сопоставимы. До 1926/27 г. включительно отходниками считались лица, уходившие на заработки за пределы волости (района), а с 1927/28 г. - за пределы своего села и жившие в это время вне дома, иначе говоря, стал учитываться и внутриволостной отход. Нужно отметить, что не все волостные исполкомы заполнили и возвратили анкеты. Фактически обследование охватило в 1923/24 г. 68, 9 % волостей из территории Союза ССР, в 1924/25 г. - 73, 3, в 1925/26 г. - 79, 4 и в 1926/27 г. - 82 % волостей36. Однако представительность собранного материа¬


585
ла столь велика, что произведенные на его основе исчисления могут считаться вполне заслуживающими доверия.
Тогда же, как отмечалось выше, была проведена тщательная разработка материалов обследования отходничества за 1923/24—1926/27 гг. Современный исследователь имеет возможность проследить динамику отхода на заработки из сельских местностей по основным районам отхода и основным профессиям отходников, детально изучить их распределение по группам профессий и губерниям. В опубликованном Наркоматом труда СССР сборнике содержатся сведения о сельскохозяйственном и внеземледельческом отходе (последний по 15 группам профессий с подразделением некоторых из них - строителей, заготовщиков леса, фабрично-заводских рабочих и ремесленников, транспортников - на дополнительные рубрики) по 18 районам, а в границе каждого из них - по губерниям за 1925/26-1926/27 гг. Имеются также сведения об интенсивности отхода по районам (число отходников на 1000 лиц населения) и об участии в отходе женщин. «Чтобы дать необходимые для практической работы сведения нашим местным органам», составители сборника сочли необходимым опубликовать материалы обследования в подробнейшем порайонном разрезе. Таблица «Распределение отхода по районам, губерниям, уездам (округам) и волостям (районам)» занимает большую часть сборника и содержит поистине уникальный материал об интенсивности, профессиональном составе и основных направлениях отходников на основании показаний волисполкомов (опросный лист - исходный документ обследования - опубликован здесь же).
Самые общие сведения о динамике отходничества в середине 1920-х годов (табл. 3) говорят о значительности этого явления. Но эти же данные показывают, что масштабы отходничества в советское время по сравнению с дореволюционным претерпели существенные изменения.
Численность отходников резко снизилась: в 1923/24 г. их было в 5 раз меньше, а в 1926/27 г. - в 2, 5-3 раза меньше, чем накануне Первой мировой войны. Этот факт прямо связан с победой Великой Октябрьской социалистической революции. В результате аграрной революции значительная часть бедняков обзавелась средствами производства. Деревня осереднячилась, сузилась социальная база отходничества.
Таблица 3
Отходничество крестьян на промыслы и заработки в 1923/24-1926/27 гг.*
Республика
Число лиц,
уходивших на заработки, тыс.
%
к предыдущему году
1923/24 г.
1924/25 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1924/25 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
РСФСР
1 497, 2
2 463, 2
2 743, 2
2 568, 7
164, 5
114, 4
93, 6
УССР
148, 8
379, 8
474, 8
515, 8
255, 3
125, 0
108, 6
БССР
26, 6
24, 9
67, 2
60, 7
93, 6
270, 4
90, 3
СССР
(без ЗСФСР, Узбекской и Туркменской ССР)
1 672, 5
2 867, 8
3 285, 2
3 145, 1
171, 5
114, 5
95, 7
* Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 11.


586
Правда, сокращение до ничтожных размеров отхода в 1918-1921 гг. и наблюдавшееся в эти годы обратное движение из города в деревню объясняется главным образом сильнейшей разрухой и голодом, обрушившимися на страну. Общая численность отходников тогда составляла не более 200-250 тыс. человек37.
С переходом к нэпу положение меняется. Стала повышаться реальная заработная плата рабочих. С 1922 по 1925 г. она возросла в 2, 5 раза. В сентябре 1925 г. реальная заработная плата рабочих приблизилась к довоенной, составив 95, 6 % уровня 1913 г. В 1924/25 г. средний месячный заработок фабрично-заводского рабочего равнялся 42, 12 руб., тогда как наиболее высокая заработная плата сельскохозяйственного рабочего составляла 23, 32 руб., т. е. около 60 % заработка промышленного рабочего. В 1926/27 г., по данным комиссии Совнаркома, проверявшей тяжесть налогового обложения, средний годовой доход рабочего был равен 338 руб., тогда как у бедняка он исчислялся 127, 8 руб., а у середняка - 174, 6 руб. Иными словами, средний размер дохода одного городского рабочего превышал доход бедняка более чем в 2, 5 раза, а середняка - почти в 2 раза38. Мелкотоварное хозяйство не обеспечивало таких темпов роста материального благосостояния крестьян, которые уже были созданы для рабочего класса в связи с восстановлением и развитием крупной социалистической промышленности.
Восстановление и развитие производительных сил промышленности и сельского хозяйства служили основой для роста общественного разделения труда в стране, роста городов и индустриального населения. Возобновился и сезонный отход крестьян на заработки; уже в 1923/24 г. он достиг 1, 6 млн человек в границах Российской Федерации, Украины и Белоруссии. За 1924/25 г. численность отходников выросла на 71, 5 %, за 1925/26 г. - еще на 14, 6 % и достигла 3, 3 млн человек. Огромное увеличение отходничества в 1924/25 г. было в значительной мере обусловлено недородом 1924 г., когда в деревне резко возросло количество хозяйств, не имевших возможности обеспечить себе прожиточный минимум сельскохозяйственным производством. Преодоление последствий недорода объясняет сокращение прироста отходничества после 1925 г. (особенно заметное в Центральночерноземном районе и Среднем Поволжье), а в Центрально-Промышленном районе и Нижнем Поволжье - даже его абсолютное уменьшение.
1925-1926 годы были весьма благоприятными для сельского хозяйства, поэтому данные за этот период можно считать отражающими нормальное развитие процесса. Они скорее преуменьшают его масштабы, чем преувеличивают. Отходничество особенно быстро росло в индустриально развитых районах, а также в аграрно перенаселенных районах, где последствия социального расслоения крестьянства усугублялись малоземельем. Из Центрально-Черноземного района в 1923/24 г. отправлялось на поиски заработка 94, 5 тыс. человек, а в 1926/27 г. -
292, 4 тыс. человек. В Западном районе число отходников в 1924/25 г. выросло до
100, 6 тыс. (за год более чем в 2, 3 раза), а в 1925/26 г. - до 123, 1 тыс., но в 1926/27 г. уменьшилось до 116, 7 тыс. В Северо-Западном районе за два года число отходников увеличилось почти в 2 раза (со 132, 8 тыс. до 263, 5 тыс. ). Значительным был рост отхожих промыслов крестьянства на Урале и в Среднем Поволжье, главным образом в западной его половине (к 1926/27 г. - почти в 2, 5 раза)39.


587
Таблица 4
Распределение отходников по профессиям и районам отхода в 1925/26-1926/27 гг.*
Профессия
Центрально-
Промышленный
Центрально¬
черноземный
Средне-Волжский
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1
Сельскохозяй¬
ственные
31307
27 896
40 649
39 734
14 117
7 319
2
Несельскохозяйственные:
3
Чернорабочие
122 170
96 412
125 784
88 882
89 199
95 060
4
Строители
259 159
289 504
92 478
65 868
26911
32 769
5
Сплав и заготовка леса
80 523
98 361
8 295
4 474
36 461
23 099
6
Фабрично- заводские рабочие и ремесленники
201 263
160 305
19 466
14 157
25 271
29 356
7
Горнорабочие
4 202
3 510
58 470
41685
19 276
17 732
8
Торфяники
63 644
91 197
4 897
6 660
8 269
14 993
9
Транспортники
33 885
37 002
2 872
5 343
7 902
9 733
10
В том числе: железнодорожники
2211
1467
1405
863
2 750
995
И
Рыбники
916
726
173
8
1586
1239
12
Прислуга личная
12 141
10 219
2 595
3 933
4 346
4 319
13
Прислуга прочая
3 490
2 762
239
161
75
86
14
Канцелярские и прочие служащие
11094
12 997
1856
1868
547
1775
15
Торговцы
12 539
9 813
1802
628
968
1065
16
Пищевики
6 497
6318
4 162
4 357
574
1 132
17
Прочие
4 742
2 989
866
549
1088
2 733
18
Профессия не указана
43 725
25 431
11382
14 091
13 452
10 815
19
Всего
несельскохозяй¬
ственных
859 990
847 546
335 337
252 604
235 952
245 906
20
Итого
891 297
875 442
376 031
292 338
250 069
253 225
21
на 1 000 жителей ушло
58, 74
29, 02
27, 52
* Таблица составлена по данным статистического сборника «Отход сельского населения в СССР на заработки в 1926/27 г. ». М, 1929. Табл. 3, 5, 6.


588
Продолжение таблицы 4
Ленинградско-
Карельский
Северный
Уральский
Западный
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1
6 290
2 697
1537
1696
20 552
5 346
2 368
2 863
2
3
57 107
22 438
31 248
16 346
32 127
20 498
23 458
23 203
4
28 531
32 722
17 769
17 570
13 944
9 061
36 630
35 122
5
106 894
138 663
81736
83 942
116012
77 547
22 031
21766
6
15 122
15 664
15 479
13 393
16 229
7 136
13 128
7311
7
139
169
-
92
9712
4 655
14 498
13 973
8
2 778
3 743
-
-
2 670
2315
3 268
4 160
9
12 667
13 899
588
5 538
18 123
9218
879
2 554
10
64
453
45
9
66
159
115
765
И
2 279
5 677
951
1522
3 521
56
-
12
12
6 144
5 262
1875
995
2 248
1560
1988
1038
13
694
1015
30
201
88
404
172
358
14
1564
998
1 275
456
929
256
161
130
15
2
238
37
1
139
-
-
7
16
39
73
12
74
22
-
13
38
17
784
158
1586
533
395
324
1383
-
18
23 835
5 472
2 672
4 248
6 580
4 534
4 512
2 821
19
258 579
246 171
158 258
144 911
219 739
137 564
120 771
113 876
20
264 869
248 868
159 795
146 607
240 291
142 910
123 139
116 739
21
54, 93
67, 03
23, 92
29, 98
Продолжение таблицы 4
Профессия
Вятский
Нижне-Волжский
Дагестанский
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1
Сельскохозяй¬
ственные
1906
1 465
9011
6 770
Нет сведений
16 961
2
Несельскохозяйственные:
3
Чернорабочие
25174
23 775
34 733
29 857
То же
26 560
4
Строители
28 675
22 630
5 999
4 985
1412
5
Сплав и заготовка леса
45 335
42 149
1839
1566
-
6
Фабрично- заводские рабочие и ремесленники
8 268
7 171
6 432
4 003
28161
7
Горнорабочие
3 823
2 510
1 181
954
648
8
Торфяники
-
-
-
-
-
9
Транспортники
2 850
3 874
808
1 772
-


589
Продолжение таблицы 4
Профессия
Вятский
Нижне-Волжский
Дагестанский
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
10
В том числе железнодорожники
98
176
34
82
11
Рыбники
-
-
22 843
36 199
—»—
1 785
12
Прислуга личная
633
310
1985
1416
-
13
Прислуга прочая
-
-
3
35
-
14
Канцелярские и прочие служащие
789
516
737
829
691
15
Торговцы
-
-
1039
955
—»—
303
16
Пищевики
5
13
151
306
-
17
Прочие
-
584
1
58
54
18
Профессия не указана
2 290
1342
3 786
2 971
554
19
Всего
несельскохозяй¬
ственных
117 842
104 874
81536
85 906
60 168
20
Итого
119 748
106 339
90 547
92 676
77 129
21
На 1 000 жителей ушло
38, 01
19, 43
113, 45
Продолжение таблицы 4
Северо-Кавказский
Сибирский
Башкирский
Казахстанский
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1
42 858
32 031
2 079
598
Нет сведений
1 114
2 696
2 349
2
3
38 951
7 858
18 674
14 616
То же
16515
5 652
13 391
4
2 466
3 178
2 662
3 652
3 039
950
1936
5
4 701
1679
5 893
9 691
12 203
336
35
6
30 758
520
894
555
3 910
218
55
7
3 094
1530
2 461
7 920
—»—
313
13
533
8
-
-
-
-
-
-
-
9
1628
1202
1799
6 952
2 61
472
775
10
447
280
285
23
-
-
-
И
5 744
3 460
716
314
-
101
755
12
1824
2 476
1828
1237
57
-
-
13
-
-
118
79
-
-
-
14
759
44
202
44
855
63
15


590
Продолжение таблицы 4
Северо-Кавказский
Сибирский
Башкирский
Казахстанский
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
15
756
302
7
21
-
-
-
16
-
-
4
38
4
-
-
17
57
154
1832
2 047
59
-
-
18
2 924
68
2 068
1837
2 283
217
1987
19
93 662
22 471
39158
49 003
41839
8 022
19 628
20
136 520
54 502
41 237
49 601
42 953
10718
21977
21
7, 88
6, 44
17, 01
4, 20
Продолжение таблицы 4
Профессия
Киргизский
Дальне-Восточный
Крымский
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1
Сельскохозяй¬
ственные
73
6 127
3 287
343
2 768
2 583
2
Несельскохозяйственные:
3
Чернорабочие
-
3 230
1736
2 265
403
378
4
Строители
-
735
2 224
1063
969
907
5
Сплав и заготовка леса
-
7 513
2 952
7 779
1468
1375
6
Фабрично- заводские рабочие и ремесленники
-
18
139
23
-
-
7
Горнорабочие
18
12
1918
859
24
23
8
Торфяники
-
-
-
-
-
-
9
Транспортники
-
166
2 710
2 435
872
817
10
В том числе железнодорожники
664
47
И
Рыбники
-
-
1969
1043
36
34
12
Прислуга личная
-
147
348
415
-
-
13
Прислуга прочая
-
-
1
-
-
-
14
Канцелярские и прочие служащие
66
21
15
Торговцы
-
-
-
-
-
-
16
Пищевики
-
-
-
4
-
-
17
Прочие
-
-
3 664
683
-
-
18
Профессия не указана
10 320
-
945
911
-
-
19
Всего несельскохозяйственных
10 338
11821
18 672
17 501
8 772
3 534
20
Итого
10411
17 948
21959
17 844
6 540
6 127
21
На 1 000 жителей ушло
20, 21
12, 44
17, 65


591
Продолжение таблицы 4
Бурят-
Монгольский
Всего по РСФСР
Продолжительность отхода в месяцах по РСФСР на 1926/27 г.
Украинская ССР
Белорусская
ССР
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1
Нет
сведе¬
ний
50
181 543
157 952
4, 21
173 027
180 650
682
1250
2
3
То же
1468
606 416
502 752
5, 87
122 652
149 439
17 426
12 738
4
—»—
499
519 367
526 367
5, 54
28 890
47 396
8 896
8 202
5
927
514 475
532 769
3, 21
28 587
30 411
12 151
15 942
6
4
352 667
291 722
5, 39
41 296
27 382
4 120
3 792
7
459
118 829
97 577
6, 44
33 378
24 333
16 064
14 196
8
-
85 526
123 008
368
4
85
82
102
9
1308
91055
105 189
5, 60
13 557
14 787
1845
673
10
-
8 781
5 319
9, 03
4 257
4 523
845
466
И
284
37 955
53 114
3, 76
1401
2 008
-
-
12
73
37 955
33 603
8, 31
16517
20 197
786
719
13
-
4 910
5101
7, 62
502
-
9
9
14
-
20 069
21495
10, 20
5 238
3 769
436
909
15
-
17 289
13 333
5, 23
1 150
-
53
80
16
-
11479
12 353
7, 44
369
760
5
-
17
59
15 048
12 367
-
245
379
54
6
18
316
128 708
79 681
-
8 009
14 189
4 591
2 055
19
5 397
2 561 628
2 410 720
5, 03
301 795
335 135
66 518
59 430
20
5 447
2 743 171
2 568 672
4, 98
474 822
515 785
67 200
60 680
21
11, 22
30, 38
21. 19
13, 89


592
Окончание таблицы 4
Профессия
Всего по СССР*
абс.
% к итогу
% женщин
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1925/26 г.
1926/27 г.
1
Сельскохозяйственные
355 252
339 852
10, 82
10, 81
46, 45
48, 00
2
Несельскохозяйственные:
3
Чернорабочие
746 494
664 929
22, 72
21, 14
21, 05
22, 94
4
Строители
557 153
582 527
16, 96
18, 51
1, 25
1, 28
5
Сплав и заготовка леса
557 213
579 122
16, 90
18, 41
7, 17
6, 86
6
Фабрично-заводские рабочие и ремесленники
398 083
322 896
12, 12
10, 79
10, 27
15, 79
7
Горнорабочие
168 271
136 106
5, 12
4, 33
8, 92
7, 03
8
Торфяники
85 612
123 195
2, 61
3, 92
34, 93
33, 69
9
Транспортники
106457
120 649
3, 24
3, 84
4, 45
3, 66
10
В том числе железнодорожники
13 883
10 308
6, 19
0, 21
10, 14
13, 95
11
Рыбники
39 236
55 122
1, 32
1, 75
32, 72
37, 95
12
Прислуга личная
55 258
34 322
2, 68
1, 09
88, 64
86, 05
13
Прислуга прочая
5 421
5 ПО
0, 17
0, 16
10, 57
5, 48
14
Канцелярские и прочие служащие
25 743
26 173
0, 78
0, 83
20, 12
14, 50
15
Торговцы
18 492
13413
0, 56
0, 43
5, 09
7, 39
16
Пищевики
11853
13 117
0, 36
0, 42
3, 91
5, 09
17
Прочие
15 347
12 752
0, 47
0, 40
9, 07
1, 94
18
Профессия не указана
141 308
95 925
4, 30
3, 05
24, 51
21, 16
19
Всего
несельскохозяйствен¬
ных
2 929 941
2 805 285
89, 18
89, 19
14, 38
14, 14
20
Итого
3 285 193
3 145 137
100, 0
100, 0
17, 85
17, 80
21
На 1000 жителей ушло
29, 88
28, 07
* Без Туркменской и Узбекской ССР и ЗСФСР.
К 1926 г. восстановилось соотношение между районами отходничества. Как свидетельствуют данные об интенсивности отхода (табл. 4), районами наиболее развитых крестьянских отхожих промыслов были Центрально-Промышленный, Северо-Западный, Ленинградско-Карельский, Вятский и Центрально-Черноземный. Близость городских промышленных центров, исстари развитые промысловые занятия крестьян, большая плотность сельского населения - все это способствовало широкому распространению отхожих, главным образом неземледельческих заработков.
В 1926/27 г. из сел и деревень промышленного центра ушло на заработки
58, 7 человека на каждую тысячу крестьянского населения. При этом во Владимирской губ. было 71 отходник на тысячу населения, в Иваново-Вознесенской - 71, 8, в Тверской - 66, 7, в Костромской - 69, 3, в Калужской - 84, 6, в Рязан-


593
ской - 69, 1 человек. Здесь на заработки очень часто уходило свыше половины взрослого мужского населения села. Чрезвычайно высокая интенсивность ухода в Дагестане (113, 4 человека на тысячу сельских жителей) была связана с крайним малоземельем горных районов40.
По абсолютному количеству отходников первое место принадлежало также Центрально-Промышленному району, на долю которого приходилось около трети всех отходников РСФСР, затем шли Черноземный центр (12, 2 % отходников), Северо-Западный район (9, 7 %), Среднее Поволжье (9, 1 %), Урал (7 %) и Северо-Восточный район (5, 9 %).
Для основной массы крестьянства отходничество означало в той или иной мере переход из числа самостоятельных производителей-собственников в ряды рабочего класса с тем, однако, существенным различием, что земледельческий отход не менял сферы их производственной деятельности, тогда как отход на заработки в промышленность коренным образом изменял ее.
Отхожие промыслы крестьян в сельском хозяйстве
С самого начала восстановления отходничества отчетливо выявились его особенности по сравнению с дореволюционным временем.
К наиболее существенным среди них относится резкое сокращение «сельскохозяйственных промыслов». И это обстоятельство явилось следствием аграрной революции, покончившей не только с помещичьим землевладением, но и с крупным частнокапиталистическим хозяйством, главными «потребителями» чужого труда. До революции сельскохозяйственными промыслами занималось около 3 млн отходников (до 45 % их общей численности). За 1923/24 г. в земледельческий отход отправилось 215, 4 тыс. человек, что составляло всего 12, 9 % общего отхода. Недород 1924 г. резко усилил отходничество крестьян на заработки из пострадавших районов в более благополучные: на сельскохозяйственных работах за пределами своей волости в 1924/25 г. трудилось уже 614, 9 тыс. человек (21, 4 % отходников).
Последующие годы дают очень заметное сокращение сельскохозяйственного отхода: в 1925/26 г. - 355, 3 тыс. человек, в 1926/27 г. - 339, 8 тыс. человек (10, 8 % общей массы отходников)41. Это были урожайные годы, когда крестьянские хозяйства в массе своей заметно окрепли и смогли существенно увеличить собственное производство.
Констатируя факт снижения сельскохозяйственного отхода, Л. Е. Минц писал, что объяснить его «чрезвычайно трудно, так как мы не знаем причин, которые должны были бы уменьшить отход в 1925/26 г. » Далее он предположительно отмечал: «Возможно, что в 1925/26 г. крестьянское население шире начало пользоваться местным наемным трудом, используя для этого “Временные правила”»42. Однако «Временные правила об условиях применения подсобного наемного труда в крестьянских хозяйствах», утвержденные СНК СССР 18 апреля 1925 г., расширяли возможности найма рабочей силы крестьянскими хозяйствами во всех районах страны. Их введение само по себе могло привести скорее к росту сельскохозяйственного отхода, а не к его уменьшению. Оно и привело к общему увеличению численности батрачества прежде всего путем легализации значительной части найма рабочей силы, ранее маскируемой раз¬


594
ного рода «помочами», «родственными» связями, вплоть до фиктивных браков с батраками и батрачками из отходников.
Колебания в количестве рабочей силы, выбрасываемой на сторонние земледельческие заработки, были связаны не с отдельными актами государственного регулирования социальных процессов в деревне, а с общим состоянием крестьянского хозяйства, с динамикой его собственного производства. Не случайно, что объем специализированного отхода на сельскохозяйственные заработки в качестве рабочих свеклосахарных плантаций и в качестве пастухов не сокращался, а увеличивался. В 1924/25 г. среди отходников было
12, 6 тыс. пастухов, в 1925/26 г. - 19, 4 тыс., а в 1926/27 г. - 21, 1 тыс. Численность рабочих-отходников в совхозах Сахаротреста в 1924/25 г. составила 18, 9 тыс., в 1925/26 г. - 104, 5 тыс., а в 1926/27 г. - 126, 1 тыс. человек. В обоих случаях рост более чем значительный. Сокращался отход на заработки в качестве своего рода «сельскохозяйственных разнорабочих», главным образом в качестве батраков в единоличных крестьянских хозяйствах. Эта категория отходников насчитывала в своих рядах 583, 5 тыс. человек в 1924/25 г., 231, 4 тыс. - в 1925/26 г. и
192, 6 тыс. - в 1926/27 г. 43
Сокращение сельскохозяйственного отхода являлось прямым свидетельством ограниченности возможностей аграрного капитализма в условиях нэпа. Формирование армии сельскохозяйственного пролетариата, одним из основных отрядов которого до революции были отходники, теперь встретилось с непреодолимыми препятствиями в политике Советского государства, направленной на поддержку бедноты и ограничение эксплуататорских устремлений кулачества, во всем объективном ходе социально-экономического развития деревни, приводившем к ее осереднячиванию.
Развитие капитализма в сельском хозяйстве, наблюдавшееся на первых стадиях нэпа, не достигло уровня, когда эксплуатируемый пролетариат практически полностью отрывается от собственного хозяйства и становится «свободным, как птица», бродячим, ищущим применения своему труду в любом районе страны, когда складывается национальный рынок на рабочую силу, т. е. уровня, достигнутого аграрным капитализмом России в конце XIX в. Теперь это был примитивный капитализм, который предпочитал легче маскируемую и более грубую и дешевую эксплуатацию рабочей силы соседей. Любопытно, что в сокращавшейся в целом массе сельскохозяйственных отходников заметно увеличивалась доля женщин, эксплуатация труда которых была дешевле и проще. В 1924/25 г. женщины составляли 34, 4 % ушедших в отход на сельскохозяйственные заработки, в 1925/26 г. - 46, 4, в 1926/27 г. - 48 %44. Но и при этих изменениях отходники остались крупной группой сельскохозяйственных рабочих, систематически и продолжительное время проводящих на работе по найму. В 1926/27 г. средняя продолжительность отхода на сельскохозяйственные заработки составила 4, 2 месяца, в том числе: у пастухов - 6, 2 месяца, у рабочих на свеклосахарных плантациях - 2, 5, у остальных - 4, 3 месяца45. Нужно учесть, что за 1923/24 г., например, в сельском хозяйстве на каждого занятого пришлось в среднем 97 дней работы (т. е. 3, 2 месяца)46. Отходник проводил на сельскохозяйственных заработках практически все время полевых работ. Его сезонность как наемного работника была всего-навсего результатом сезонного характера сельскохозяйственных работ, а отнюдь не свидетельством существования в качестве самостоятельного мелкого хозяина.
Основными районами сельскохозяйственного отхода в 1926/27 г., как свидетельствуют данные табл. 4, были Украина (53, 2 % отходников рассматривае¬


595
мой группы, в том числе почти 80 % занятых на свеклосахарных плантациях), Северный Кавказ (вместе с Дагестаном - 14, 3 %), Центрально-Черноземный район (11, 8%, в том числе 20 % занятых на свеклосахарных плантациях47) и Центрально-Промышленный район (8, 2 %). Впрочем, последний оказался в этой группе районов благодаря чрезвычайно большой массе отходников, приходящихся на его долю вообще. В остальных районах отходники на сельскохозяйственные заработки исчислялись весьма малыми величинами: Средняя Волга - 2, 2 %, Нижняя Волга - 2, Урал - 1, 6, Западный район - 0, 9, Северо- Западный - 0, 8, Сибирский - 0, 2 %.
Обратившись к данным о распределении отхода по волостям (районам, кантонам), мы обнаруживаем интересный и важный факт концентрации и своеобразной специализации отходников даже такой малоквалифицированной профессии, какой была в то время профессия сельскохозяйственного рабочего. Из 2747 волостей РСФСР, обследованных в 1926/27 г., 260 отпускали на сельскохозяйственные заработки по 50 человек и более48, в том числе: 70 волостей - от 50 до 100, 72 волости - от 101 до 200, 71 волость - от 201 до 500, 20 волостей - от 501 до 1000, 17 волостей - от 1001 до 2000 и 10 волостей - свыше 2000 сельскохозяйственных рабочих49. Очень часто (если не в большинстве случаев) это были волости специализированного отхода в качестве рабочих свеклосахарных плантаций, пастухов, косарей и т. д.
В Воронежском уезде из Больше-Верейской волости 804 отходника на «сельскохозяйственные промыслы» стали рабочими свеклосахарных плантаций, из Задонской - 125 отходников, в Россошанском уезде из Павловской волости - 1755, в Усманском уезде из Талицкой волости - 1080, в Курском уезде из Рыбинской волости - 634, в Льговском уезде из Ивановской волости - 339 и т. д. На территории Гайворонского уезда Дорогощанская волость отпускала на сельскохозяйственные работы 8404 отходников, в том числе 8192 на свеклосахарные плантации. Беловская волость - 2100 отходников, в том числе 1800 рабочих свеклосахарных плантаций; на территории Борисоглебского уезда Терновская волость - 3745 отходников, в том числе 3730 на свеклосахарные плантации50. В данном случае профессиональная специализация отходников одной волости была связана с близостью места заработков от места жительства.
Интересно выделение волостей отхода на заработки в качестве пастухов. Особенно много «пастушеских» волостей оказалось в Центрально-Промышленном районе. Во Владимирской губ. (и уезде) Небыловская волость отпускала в отход 3376 пастухов (при 3411 отходниках на сельскохозяйственные работы), в Юрьев-Польском уезде Иваново-Вознесенской губ. Лучинская волость - 760 и Калининская - 297 пастухов, в Сухиничском уезде Калужской губ. Пере- стряжская волость - 1300 и Козельская - 119 пастухов, в Малоярославском уезде той же губернии Абрамовская волость - 132 пастуха. Во всех этих случаях сельскохозяйственный отход был только «пастушеским». Исключительно или преимущественно пастухами шли на сельскохозяйственные заработки отходники из Двоенской волости (102 человека) в Егорьевском уезде Московской губ., Неруксовской волости (302) в Лукояновском уезде и Алистеевской (222) в Нижегородском уезде Нижегородской губ., Кесовской (182) и Юркин- ской (107) в Бежецком уезде, Горицкой (431), Славковской (274) и Кашинской (140) в Кимрском уезде, Погорельской (1690) и Степуринской (308) в Ржевском уезде, Ильгощинской (450) и Тредубской (436) в Тверском уезде Тверской губ., Богородицкого (501) и Тепло-Огаревского (319 человек) районов Тульской губ. На территории Центрально-Черноземного района также имелись волости


596
с отходом значительного числа пастухов: Солнцевская (173) в Курском уезде, Болыне-Халянская (132) и Старо-Оскольская (113) в Старо-Оскольском уезде, Тимская (141) в Щигровском уезде, Дорогощанская (212) в Гайворонском уезде. (Мы не называем волости, где число отходников данной профессии было меньше 100. ) В Западном районе выделялась Трубческая волость Почепского уезда, отправлявшая в отход 1, 5 тыс. пастухов. Значительное число пастухов уходило на отхожие заработки в Дагестане и Калмыкии51.
Отметим, наконец, наличие в разных районах страны волостей с массовым отходом сельскохозяйственных рабочих (помимо двух названных выше специализированных групп). Рязанская волость (одноименного уезда) отпускала 4 тыс. сельскохозяйственных рабочих, Степуринская в Ржевском уезде - 1, 1 тыс., Верхне-Мамонская в Богучарском уезде - 1, 4 тыс., Мучканская в Борисоглебском уезде - 1, 4 тыс., Больше-Березанская в Корсунском уезде (Ульяновская губ. ) - 1, 8 тыс., Покровский район в Шадринском округе (Урал) -
2, 1 тыс., Ново-Александровский район в Армавирском округе - 1, 1 тыс., Зейский в Донецком округе - 1, 1 тыс., Белоглинский в Сальском округе - 2, 3 тыс., Дивенский - 4, 2 тыс., Благодарненский - 2, 8 тыс., Медвеженский - 2, 1 тыс., Александровский - 1, 6 тыс., Петровский - 1, 4 тыс. в Ставропольском округе, Левокумский район в Терском округе - 1, 5 тыс. 52 Массовый отход работников данной профессии ручного труда из одной местности обеспечивал возможность применения исстари сложившейся артельной формы самоорганизации отходников. Артели косарей и жней были наиболее распространенными среди отходников на сельскохозяйственные заработки.
К сожалению, при обработке материалов обследования отходничества недостаточно внимания было уделено его направлениям - районам прихода. Для сельскохозяйственного отхода мы имеем данные лишь за 1923/24 г., показывающие распределение по районам прихода 103, 1 тыс. человек (несколько меньше половины этой категории отходников); из них 33, 5 % пришли на Украину, 23, 6 % - на Северный Кавказ, 7, 8 % - в Центрально-Промышленный район, 2, 6 % - в Центрально-Черноземный район53. Данные за 1923/24 г. отражают особенности восстановительных процессов как в сельском хозяйстве, так и в самом отходничестве. Но и они показывают, что главными районами прихода отходников на земледельческие заработки остались Украина и Северный Кавказ, выделившиеся в этом отношении уже к концу XIX в. 54 Как и раньше, Центрально-Черноземный район больше отпускал, чем принимал отходников. Тем не менее приведенные сведения показывают, что в 1920-х годах для отходников на сельскохозяйственные заработки основные районы отхода и прихода совпадают. Иначе говоря, сельскохозяйственный отход выступает перед нами как преимущественно внутрирайонный. Это вполне корреспондирует с общим сокращением численности его участников: и то, и другое свидетельствует об ограниченности развития капиталистического уклада в деревне, в частности о том, что общероссийский рынок на рабочую силу в сельском хозяйстве не был восстановлен в сколько-нибудь значительной мере.
Отходники на неземледельческих промыслах
Неземледельческие отхожие промыслы, как уже отмечалось, являлись формой отвлечения сельского населения в города, одним из проявлений процесса


597
индустриализации страны и, в частности, роста индустриального населения за счет земледельческого.
Ознакомление с профессиональным составом отходников на неземледельческие заработки вскрывает последовательные ступени этого процесса. Основная масса крестьян, периодически наводнявшая город в поисках заработка, вообще не имела никакой квалификации и стремилась устроиться на сезонных черных работах (мощение дорог, землекопные работы и т. п. ). В 1923/24 г. удельный вес чернорабочих среди отходников составлял 30, 6 %, а вместе с заготовителями и сплавщиками леса, торфяниками и рыбниками - 49, 3 %55. Удельный вес этой наименее квалифицированной части отходников оставался наиболее значительным на всем протяжении изучаемого периода: в 1925/26 г. - 43, 5 %, в 1926/27 г. - 45, 2 %. Отчетливую тенденцию к понижению обнаружила лишь доля чернорабочих, которая в 1925/26 г. составляла 22, 7 %, ав 1926/27 г. — 21, 1 %. Перечисленные категории отходников (кроме заготовителей и сплавщиков леса) отличались особенно активным участием женщин (среди чернорабочих - свыше 1/5, а среди торфяников и рыбников - более ⅓). Все они характеризовались также особенной текучестью и непрочностью связей с «промышленными занятиями». Средняя продолжительность отхода у чернорабочих не превышала 6 месяцев, у рыбников - 3, 8, у торфяников - 3, 6, у сплавщиков леса - 3, 2 месяца. Более или менее прочно из них оседали в городе очень немногие (в 1925/26 г. всего 4 % отходников-чернорабочих круглый год проводили в городе)56.
Показательно распределение групп неквалифицированного неземледельческого отхода по районам страны. Относительно равномерно по территории Союза ССР размещались только места отхода чернорабочих. Повсюду абсолютная масса чернорабочих отходников была значительной. Однако в районах с развитой промышленностью или специальными промыслами удельный вес чернорабочих был невелик: в Центрально-Промышленном районе - 11 % «своих» отходников, в Северо-Западном - 9, в Северном - 11, 1, в Уральском - 14, 3 и т. д. Иное дело - типичные аграрные районы. В Центрально-Черноземном районе среди отправлявшихся на отхожие промыслы крестьян 30, 4 % становились чернорабочими, в Средне-Волжском - 37, 6, в Нижне-Волжском - 32, 3, в Дагестанской АССР - 34, 5, в Башкирской АССР - 38, 4, в Казахской АССР - 60, 9, в Сибирском районе - 29, 3 %. Можно, следовательно, принять, что высота удельного веса чернорабочих в составе отходников находится в прямой зависимости от степени «аграрности» района и в обратной - от «промысловости» (имея в виду не только развитие промышленности, но и наличие каких-либо специальных промыслов). Относительно высок был удельный вес чернорабочих и среди отходников Украины (29 %), что объяснялось отсутствием развитых промыслов, которые могли бы привлечь значительные массы неквалифицированной рабочей силы.
Казалось бы, что массовость отхода в качестве чернорабочих должна была привести к их более или менее равномерному, рассеянному размещению и внутри районов. Однако, как свидетельствуют волостные данные, и для этой категории отходников была характерна заметная концентрация по местам постоянного жительства. Из 2747 волостей, районов и кантонов Российской Федерации, давших сведения об отходничестве за 1926/27 г., по 50 и более чернорабочих отпускали 1026 волостей. Среди них 215 волостей насчитывали от 50 до 100 человек, ушедших в отход чернорабочими, 251 волость - от 101 до 200, 360 во¬


598
лостей - от 201 до 500, 123 волости - от 501 до 1000, 65 волостей - от 1001 до 2000 и 12 волостей - свыше 2 тыс. человек57. Волости массового отхода крестьян на черные работы (свыше 1 тыс. человек) составляли менее 3 % общей численности обследованных волостей, но давали почти 25 % отходников чернорабочих в РСФСР58.
Разработка природных богатств, естественно, привлекала отходников из ближайших районов. Как показывают данные табл. 4, из торфяников 74 % приходилось на Центрально-Промышленный район, 5, 3 % - на Центральночерноземный, 12, 2 % - на Среднюю Волгу (правобережная часть), 3, 4 % - на Западный и 3 % - на Северо-Западный район. Рыбники на 65, 7 % были отходниками Нижнего Поволжья, 9, 7 % - Северного Кавказа (вместе с Дагестаном),
2, 2 % - Среднего Поволжья, 13, 1 % - Северо-Западного и Северного районов,
3, 6 % - Украины, 2 % - Дальнего Востока. Все это районы, прилегавшие к рыбным промыслам. В Нижнем Поволжье на рыбные промыслы отправлялось 39, 1 % отходников района. На заготовках и сплаве леса работали главным образом отходники из Северо-Западного (24, 1%), Центрально-Промышленного (17%), Северного (14, 5 %), Уральского (13, 4 %), Вятского (7, 3 %) районов. Кроме того, от 2 до 5 % отходников этой группы шли из Башкирии, Средне-Волжского и Западного районов, Белоруссии и Украины. При этом лесные промыслы давали заработок 55, 7 % отходников Северо-Западного района, 57, 8 % - Северного,
54, 3 % - Уральского, 40 % - Вятского. Перед нами районы практически специализированного отхода.
В действительности профессиональная специализация сельских местностей, отпускавших отходников рассматриваемых категорий, была намного более глубокой. Если выделить волости массового отхода (более 1 тыс. человек), то окажется, что в Российской Федерации на их долю приходилось 42, 9 % отходников, промышлявших на заготовке и сплаве леса (115 волостей, 228, 5 тыс. лесозаготовителей и сплавщиков), 41, 8 % отходников на рыбные промыслы (8 волостей,
22, 2 тыс. рыбников) и 66, 4 % работников на торфоразработках (28 волостей,
81, 7 тыс. человек)59. Вот характерные примеры. Иваново-Вознесенская губ. отпускала на заготовки и сплав леса 13, 4 тыс. отходников. Из них две волости - Николо-Макарьевская и Завряжная - были местом жительства (и отхода) для
9, 9 тыс. человек, а остальные 57 волостей - для 3, 5 тыс. При этом все представители названных двух волостей были сплавщиками60. Из 75 волостей Сталинградской губ. на рыбные промыслы уходило 7, 5 тыс. человек, в том числе 6 тыс. из Капустино-Ярской и Каменно-Ярской волостей61. Что касается торфяников, то шестую часть их общей численности в РСФСР давали Раненбургская и Ско- пинская волости Рязанской губ. (20, 1 тыс. )62.
Одной из самых крупных групп отходников по численности и значению в народном хозяйстве являлись строители. В 1923-1927 гг. их удельный вес колебался в пределах 15-18 %, обнаруживая незначительную, но постоянную тенденцию к повышению. В 1926/27 г. численность армии строителей, прибывшей из деревни на стройки страны, достигла 582, 3 тыс. человек. Почти половина из них была плотниками (245, 1 тыс. человек).
Значительной была численность каменщиков (88, 4 тыс. ), штукатуров (33, 9 тыс. ), маляров (24, 5 тыс. ), кирпичников (19 тыс. ), печников (16, 6 тыс. ), кровельщиков (12, 3 тыс. ), мостовщиков (9, 1 тыс. ), бетонщиков (6, 3 тыс. ). Но среди них имелось и 61, 4 тыс. землекопов, т. е. фактически тех же чернорабочих63. В массе своей они были сезонниками (срок работы за пределами хозяй¬


599
ства в среднем 5, 5 месяца в год). Квалифицированность давала им возможность легче найти работу в городе, обеспечивала более высокий заработок. Однако сезонность строительных работ осложняла переход этой группы отходников к постоянной работе в городе. В 1925/26 г. только 0, 8 % отходников-строителей проводило в городе весь год64.
Особенности организации строительных работ и необходимость определенной квалификации объясняют почти исключительно мужской состав отходников-строителей. Удельный вес женщин среди них был минимальным (в 1926/27 г. - 1, 3 %).
Чрезвычайно характерна высокая концентрация отходников-строителей в центральных районах страны. Около половины их общей численности приходилось на Центрально-Промышленный район (49, 5 %). Кроме того, 11, 3 % строителей давал Центрально-Черноземный район, от 5 до 6 % - Западный, Северо- Западный и Средне-Волжский районы, 8, 1 - Украина. Отход на строительные работы из других районов страны был незначителен, а на восток от Волги вообще ничтожен.
Обращает на себя внимание глубокая специализация отходников-строителей не только по районам (губерниям), но и по волостям, установленная обследованиями, проводившимися в советское время, но уходящая своими корнями в давно прошедшие времена. И в пределах Центрально-Промышленного района специальности отходников-строителей не были сколько-нибудь равномерно распределены по губерниям, уездам и волостям. Плотники главным образом отпускались Рязанской (60, 1 % уходящих в отход с ее территории строителей), Московской (63, 5 %), Иваново-Вознесенской (79, 3 %), Костромской (53, 5 %) и Тверской (47 %) губ. Перечисленные пять губерний давали более 70 % плотников-отходников Центрально-Промышленного района (10 губерний). Каменщиков отпускали преимущественно Владимирская губ. (6, 5 тыс. ), Калужская (9, 6 тыс. ), Нижегородская (5, 5 тыс. ), Тверская - (6, 7 тыс. ). На эти четыре губернии приходилось 85, 8 % каменщиков района65.
Присматриваясь к местностям выхода строителей, обнаруживаем, что и внутри губернии они распространены далеко не равномерно. Во Владимирской губ. строителей отпускал главным образом Владимирский уезд (67, 6 %). В границах уезда из 17 волостей с отходниками выделялось 8 волостей, отходники которых являлись преимущественно или исключительно строителями. Только строителями были отходники Боголюбовской волости - 2687 человек, из которых 1818 значились малярами; Борисовской волости - 2854 отходников, в том числе 2135 каменщиков; Быковской волости - 722 отходника, в том числе 519 каменщиков; Второвской волости - 1750 отходников, в том числе 1174 маляра; Старо- дворской волости - 1997 отходников, в том числе 1002 каменщика; Суздальской волости - 1650 отходников, в том числе 750 каменщиков и 700 кирпичников. Почти исключительно строителями уходили на заработки отходники Владимирской волости; 1917 строителей, из которых 1347 работали штукатурами (нестроителями в этой волости оказались 54 отходника), и Судогодской волости: 1768 строителей, из которых 952 работали плотниками (нестроителями были 183 отходника)66.
Высокая степень специализации отходников отдельных волостей по строительным профессиям - результат и свидетельство длительного исторического развития промысловых занятий, передачи трудовых навыков и умения из поколения в поколение. Каменщики, штукатуры, маляры и плотники Владимирщины 1920-х годов предстают перед нами прямыми потомками строителей храмов


600
и дворцов Владимира, Суздаля, Боголюбова, создателей Спаса Покрова на Нер- ли и деревенской церкви в Кидекше.
Исстари сложилась и организационная форма отхода строителей - артели, которые составлялись обычно из жителей одной волости или села. С этим также было связано их расселение своеобразными гнездами. На долю, например, Борисовской и Стародворской волостей приходилось 3, 1 тыс. каменщиков - почти половина всего отхода этой категории строителей из Владимирской губ. Такая же картина в Калужской губ. - более трети каменщиков уходили в отход всего из трех волостей: Лихвинской и Богдановской Лихвинского уезда и Козельской Сухиничского уезда (3, 6 тыс. человек)67.
К таким же выводам приводит рассмотрение данных о распределении строителей по волостям (районам, кантонам) Российской Федерации в целом. 826 волостей (около трети обследованных) отпускали на строительные работы по 50 и более человек, в том числе: 185 волостей - от 50 до 100, 182 волости - от 101 до 200, 206 волостей - от 201 до 500, 124 волости - от 501 до 1000, 93 волости - от 1001 до 2000, 34 волости - от 2001 до 5000 и 3 волости - свыше 5000 человек. 130 волостей массового отхода выделяли 46, 2 % отходников-строителей68.
Особенно прочно связывались с городом, с промышленностью наиболее квалифицированные группы отходников: фабрично-заводские рабочие и горняки. Их общий удельный вес среди отходников в 1923/24 г. составлял 13, 9 % (фабрично-заводские рабочие и ремесленники, включая пищевиков69-10, 2 %, и горняки - 3, 7 %70), а в 1925/26 г. достиг максимального уровня - 17, 6 % (фабрично-заводские рабочие и ремесленники вместе с пищевиками - 12, 5 %, горняки - 5, 1 %). Численность этих групп отходников за два года более чем удвоилась: 232, 7 тыс. человек в 1923/24 г. и 576, 3 тыс. человек в 1925/26 г. Часть отходников на заработки в промышленность уже завершила процесс превращения из крестьянина в рабочего. В 1925/26 г. 4, 7 % отходников из группы горняков и 15 % из группы фабрично-заводских рабочих на отхожих промыслах, на промышленных предприятиях работали круглый год, возвращаясь в деревню лишь в отпуск на время страды71. Еще более об этом свидетельствует сокращение численности рабочих фабрично-заводской и горной промышленности среди отходников, наблюдавшееся с 1926/27 г. Развертывавшаяся индустриализация страны год от года расширяла возможности привлечения новых масс работников к постоянному промышленному труду. Естественно, что этой возможностью раньше других воспользовалась наиболее квалифицированная группа отходников, уже приобщившаяся к труду в промышленности (факт, сам по себе свидетельствующий о связи отходничества с аграрным перенаселением и о том, что масштабы отходничества, как и аграрного перенаселения, в значительной мере определялись способностью промышленности занять рабочие руки).
Сокращение численности отходников - промышленных рабочих было очень значительным: почти на 20 % как по группе фабрично-заводских рабочих и ремесленников, так и по группе горнорабочих (табл. 5). Любопытно, что это сокращение произошло главным образом за счет профессий, требовавших наибольшей квалификации и наиболее регулярной и длительной работы в промышленности, иначе говоря, за счет собственно рабочих профессий - металлистов, деревообделочников, кожевников, текстильщиков, печатников, стеклофарфорщиков. Возросло число отходников, занятых в производстве одежды и обуви (портных, швейников, вальщиков, сапожников и т. п. ), т. е. профессий, которые были тогда


601
не столько фабрично-заводскими, сколько кустарно-ремесленными, а их представители - не столько рабочими, сколько кустарями. Направление структурных сдвигов в отходничестве было непосредственно обусловлено ускорением процесса индустриализации.
Таблица 5
Отходники - рабочие промышленности в 1925/26-1926/27 гг. (СССР без ЗСФСР, Узбекской и Туркменской ССР, в тыс. человек)*
Профессия
1925/26 г.
1926/27 г.
1926/27 г., % к 1925/26 г.
Производство одежды и обуви
116, 4
120, 2
103, 3
Металлисты
44, 9
41, 8
93, 1
Деревообделочники
34, 4
33, 2
96, 5
Текстильщики
20, 6
13, 9
67, 5
Пищевики
11, 9
13, 1
110, 1
Точильщики
1, 8
1, 0
55, 5
Печатники
1, 3
0, 9
69, 2
Стеклофарфорщики
2, 8
0, 8
28, 6
Прочие фабрично-заводские рабочие и ремесленники
151, 8
94, 6
62, 5
Всего фабрично-заводских рабочих и ремесленников
410, 0
336, 0
81, 9
Горнорабочие
168, 3
136, 1
80, 8
* Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 32.
В определенной мере охарактеризованным сдвигам в структуре промышленных отходников соответствуют и различия в продолжительности пребывания в отходе различных категорий фабрично-заводских рабочих и ремесленников, а также горнорабочих. По данным за 1926/27 г., занятия в производстве одежды и обуви требовали отхода на 4, 4 месяца, стеклофарфорщики уходили на 4, 9, кожевники - на 5, 3, деревообделочники - на 5, 4, точильщики и горнорабочие - на 6, 4, металлисты - на 7, 1, пищевики - на 7, 4, печатники - на 9, 9, текстильщики - на 10, 3 месяца. В среднем отходник в промышленности был занят 5, 4 месяца.
Приведенные данные показывают, насколько далеко зашел отрыв от сельского хозяйства металлистов, печатников, текстильщиков. Деятельность в «отходе» стала для них основным, а работа в сельском хозяйстве - побочным занятием. В общей массе отходников - промышленных рабочих и ремесленников в 1925/26 г. группа находившихся весь год на заработках определялась в 15 %72, т. е. достигла почти 600 тыс. человек. Собственно говоря, они уже не были крестьянами. По своему действительному положению они принадлежали к группе промышленных рабочих, не полностью утративших связь с землей. Их окончательный разрыв с сельским хозяйством, мы уже видели это, не заставил себя ждать, как только растущая промышленность предоставила такую возможность.
В 1926/27 г. половину фабрично-заводских рабочих и ремесленников среди отходников давали села и деревни Центрально-Промышленного района:


602
165, 6 тыс. человек из 336 тыс. человек (вместе с пищевиками). Центральночерноземный район отпускал 18, 5 тыс. отходников названной категории (5, 5 %), Средне-Волжский - 30, 5 тыс. (9, 1 %), Северо-Западный - 15, 6 тыс. (4, 6 %), Северный - 13, 5 тыс. (4 %), Западный - 7, 3 тыс. (2, 2 %), Вятский - 7, 2 тыс. (2, 1 %), Уральский - 7, 1 тыс. (2, 1 %), Украина - 28, 2 тыс. (8, 4 %), Дагестан - 28, 2 тыс. (8, 4 %). Сибирь и юго-восточные районы страны, включая Нижнее Поволжье и Северо-Кавказский край, практически не знали отхода крестьян на заработки в качестве фабрично-заводских рабочих и ремесленников. Обращает на себя внимание ничтожно малый отход на работу в промышленность уральских крестьян, что объясняется учетом отхода только за границы волости, тогда как здесь завод чаще всего размещался в ее пределах, и крестьяне втягивались в промысловые занятия без отхода из волости или без отхода вообще73, поэтому особенно сильное сокращение численности отходников - промышленных рабочих (в 2, 3 раза за год) было свидетельством не упадка, а подъема промышленности на Урале. Напротив, необычно велик удельный вес отходников интересующей нас группы в Дагестане - 36, 6 %. Причем среди них было много представителей, например, такой индустриальной профессии, как металлисты (из Вицхинского участка Лакского округа уходило на заработки 1740 «фабрично-заводских и ремесленных рабочих», в том числе 1223 металлиста, из Тлейсерухского - 312 рабочих, в том числе 288 металлистов и т. д. 74). В данном случае речь идет, однако, не о фабрично-заводской промышленности и индустриальных рабочих, а о традиционных ремеслах и столь же традиционных формах работы кустарей, бродивших из аула в аул в поисках заказчика.
Соединение под одной рубрикой фабрично-заводских рабочих и ремесленников сильно путает картину их территориального распределения и специализации мест отхода.
Работа в фабрично-заводской промышленности требовала определенной квалификации и означала уход из своего хозяйства на большую часть года. Не удивительно, что численность отходников соответствующих профессий на волость или район не могла быть сколько-нибудь значительной. Исключение составляли случаи, когда в близком соседстве с волостью оказывались крупные индустриальные центры. Среди обследованных в 1926/27 г. волостей 105 назвали в составе своих отходников металлистов. Их численность не превышала
100 человек в 61 волости, колебалась от 101 до 200 - в 22 волостях, от 201 до 500 - в 15 волостях и превышала 500 человек только в 7 волостях. На долю 6 волостей массового отхода приходилось 27, 1 % отходников-металлистов Российской Федерации75. Иное дело - распределение по волостям вальщиков - типичных представителей кустарного промысла. Из 118 волостей, давших сведения о наличии таковых среди отходников, 50 насчитывало до 100 вальщиков, 24 - от
101 до 200, 23 - от 201 до 500, 6 - от 501 до 1000, 6 - от 1001 до 2000 и 7 - свыше 2 тыс. вальщиков. 13 волостей массового отхода (свыше 1 тыс. ) дали в сумме 30 372 вальщиков - почти ⅔ отходников этой профессии76. Аналогичным было различие в степени концентрации по местам отхода текстильщиков и кожевников. Среди отходников это были примерно равные по численности группы (соответственно 14, 5 тыс. и 13, 2 тыс. человек)77. Однако только одна волость отпускала в отход более 1 тыс. текстильщиков (Теренинская в Орехово-Зуевском уезде Московской губ. ), тогда как массовый отход кожевников зарегистрирован в трех волостях (Лухская в Юрьевском уезде Иваново-Вознесенской губ., Троицкая в Калужском уезде и Астрадамовская в Ульяновском)78.


603
Устанавливается с достаточной очевидностью, что специализация волостей на тех или иных отхожих промыслах и соответственно массовый отход из одной местности представителей одной профессии были связаны с формами производства, основанными на ручном труде. Напротив, формы производства, требующие квалифицированного труда, привлекали отходников более избирательно, давали картину более рассеянного, менее концентрированного расселения их в местах отхода. Не меньшее значение имела сезонность отхода кустарей, оставлявшая им более широкие возможности совмещать промысел с сельским хозяйством и поэтому более приемлемая для крестьянина.
Отход на действительные фабрично-заводские работы практически означал для крестьян отрыв от сельскохозяйственных занятий.
На заработки в горнодобывающую промышленность крестьяне-отходники шли главным образом из местностей, окружающих Донбасс и южный железорудный бассейн - прежде всего из Центрально-Черноземного района (30, 6 %), с Украины (18 %), из Среднего Поволжья (13 %), из Западного района (10, 3 %) и Белоруссии (10, 4%). С 1926/27 г. Сибирь стала отпускать заметную часть крестьян-отходников в горнодобывающую промышленность (за год прирост с 2, 5 тыс. до 7, 9 тыс. человек), что было связано с растущим освоением Кузбасса. Все остальные районы, включая Центрально-Промышленный и Уральский, были слабо представлены в составе отходников на горные работы. Данные о расселении рисуют картину умеренной концентрации отходников на горные работы со значительным удельным весом волостей, отпускавших их небольшими группами. Из 205 волостей с отходом по 50 и более чернорабочих 69 отпускали от 50 до 100, 42 - от 101 до 200, 51 - от 201 до 500, 24 - от 501 до 1000, 15 - от 1001 до 2000 и 4 - свыше 2000. Все же на 19 волостей массового отхода пришлось 34, 9 % отходников-горнорабочих в Российской Федерации79.
Мы рассмотрели данные о составе и размещении крестьян-отходников на заработки в качестве рабочих добывающих и производящих отраслей народного хозяйства. Перед нами предстала чрезвычайно пестрая и подвижная масса крестьян, использующих свою рабочую силу за пределами собственного хозяйства и находящихся на разных стадиях отрыва не только от этого хозяйства, но и от сельскохозяйственного производства вообще. Анализ профессионального состава отходников показал, что вместе с ростом производственной квалификации, требуемой профессией, росли и сроки отхода от собственного сельского хозяйства. Зависимости и связи, устанавливаемые по материалам анкетных обследований отходничества органами Наркомтруда СССР, вполне подтверждаются местными исследованиями. Так, в Костромской губ., по данным за 1924/25 г., полностью оторвались от собственного земледельческого хозяйства 1, 1 % отходников из группы деревенского отхода, 5, 4% отходников - строителей и кустарей (сапожников, портных и т. п. ), 18, 2 % - неквалифицированных отходников (чернорабочие, прислуга и т. п. ) и 37, 3 % отходников на фабрично-заводские работы80.
К сожалению, здесь оказались соединенными далеко не однородные категории: строители с кустарями, чернорабочие с прислугой. Тем не менее и эти данные достаточно отчетливо обнаруживают характерные стадии отрыва крестьянина от собственного хозяйства.
Те же ступени в развитии отходничества, та же постепенно нарастающая замена труда в собственном сельском хозяйстве трудом на «промысле» устанавливаются по данным об отходе на заработки на транспорте. В 1926/27 г. общая


604
численность крестьян-отходников на транспорте достигла 120, 6 тыс. человек (за год рост на 13, 2 %). Среди них оказалось 60, 6 тыс. отходников, занятых извозным промыслом. В массе своей они шли в отход с собственными лошадьми на относительно небольшой срок зимнего перерыва между полевыми работами (продолжительность отхода 4, 8 месяца). Если не говорить о почти профессиональной группе городских извозчиков, заработки на извозном промысле с собственной лошадью существенно не меняли социальный облик отходника: это был типичный «подрабатывающий» крестьянин. И тем не менее извоз оказался достаточно специализированным промыслом определенной группы волостей. 163 волости, отпускавшие в извоз по 50 и более человек, давали больше половины (34, 2 тыс. ) отходников этой категории. Из 67 волостей уходило от 50 до 100 извозников, из 43 - от 101 до 200, из 41 - от 201 до 500, из 8 - от 501 до 1000 и из 4 волостей - свыше 1000 извозников81. Любопытно, что «извозные» волости (как и отмеченные выше «пастушеские») имелись практически в каждом крупном районе и обслуживали внутрирайонные потребности.
Профессиями рабочих наименьшей квалификации на транспорте для отходников были заработки в качестве грузчиков и ремонтников железнодорожных путей. Обе группы за 1926/27 г. заметно возросли: численность грузчиков достигла 17 тыс. человек (прирост на 91 %), а ремонтников - 6, 7 тыс. человек (прирост на 6, 4 %). Продолжительность отхода у первых составляла 5, 1 месяца, у вторых - 6, 1 месяца. Иной была эволюция квалифицированных отходников на транспорте: численность занятых на водном транспорте сократилась с 28, 2 тыс. работников в 1925/26 г. до 26 тыс. в 1926/27 г., на железнодорожном транспорте с 13, 9 тыс. до 10, 3 тыс. работников. И те, и другие уже большую часть года проводили на заработках: отходник на водном транспорте - 6, 8 месяца, а железнодорожник - 9 месяцев в год82. Сходство динамики неквалифицированных и квалифицированных категорий отходников на транспорте и в промышленности, конечно, не случайное. Оно было результатом процесса индустриализации, массового привлечения рабочей силы к промышленным занятиям.
Относительно небольшая группа отходников была занята в торговле. В 1925/26 г. в ней было 18, 5 тыс. человек, а в 1926/27 г. их число сократилось до 13, 4 тыс. человек. В какой-то мере этот сдвиг мог быть вызван и оседанием торговцев-отходников в городе, однако в целом и факт малочисленности группы торговцев среди отходников, и тем более факт ее сокращения в 1926/27 г. являются результатом политики ограничения и вытеснения частника из торговли, которую проводило Советское государство. Интересно, что и здесь мы сталкиваемся со специализацией волостей на торговле как отхожем промысле: в Российской Федерации 70, 2 % торговцев-отходников были постоянными жителями 38 волостей, из которых 16 отпускали по 50-100 человек, 9 - от 101 до 200, 8 - от 201 до 500, 4 - от 501 до 1000 и 1 - свыше 1 тыс. торговцев83.
Отход на заработки в качестве служащих (21, 5 тыс. человек в РСФСР) имел место главным образом из пригородных или близлежащих к городам волостей. По 50 и более служащих отправляли в отход 79 волостей, в том числе: 13 - от 201 до 500, и 2 - свыше 50084. Заработки в качестве прислуги привлекли 38, 7 тыс. отходников (почти исключительно женщин), которые по местам отхода концентрировались небольшими группами: насчитывалось 138 волостей с отходом по 50 и более человек прислуги, в том числе 21 волость отпускала от 201 до 300 и 3 волости - свыше 500 человек85.


605
Анализ данных о профессиональном составе отходников по волостям (районам, кантонам) приводит к выводу о достаточно отчетливой специализации отхожих промыслов деревни. Крестьяне из той или иной местности искали заработок в ограниченном числе отраслей народного хозяйства или даже только в одной из них. Как мы видели, очень часто они выступали в качестве представителей одной профессии. Наличие «пастушеских», «извозных», «строительных» (а внутри этой группы «малярных, «плотницких», «каменщицких» и т. д. ), «чернорабочих», «текстильных», «сапожницких» волостей свидетельствовало о том, что отхожие промыслы были включены в сложившуюся систему разделения общественного труда, что они носили не случайный характер, а составляли необходимую и ставшую традиционной форму крестьянских занятий. Нет сомнения в том, что профессиональная структура отходничества и соответственно специализация волостей на определенных промыслах уходит своими корнями в далекое прошлое. Но столь же несомненно, что сложившаяся профессиональная специализация крестьян-отходников облегчала, во-первых, государственное регулирование отходничества, внесение организованного начала в ранее стихийное движение излишних для деревни рабочих рук, во-вторых, массовое вовлечение новых кадров в состав рабочего класса, без которого было бы невозможно форсированное развертывание индустриализации.
По своему социально-профессиональному облику крестьяне-отходники являлись прямым и непосредственным резервом рабочего класса страны.
Отходничество и крестьянское хозяйство
Порожденное неспособностью мелкого хозяйства обеспечить крестьянину необходимые средства к жизни, отходничество служило важным дополнительным источником доходов деревни. В свое время Л. Е. Минц, используя данные анкетных обследований отходничества органами Наркомтруда СССР и динамических переписей крестьянских хозяйств ЦСУ СССР, произвел расчет суммарных заработков крестьян на отхожих промыслах за 1925/26 г. Эти исчисления, конечно, условны, однако они достаточно аргументированы и могут быть признаны близкими к действительности86. Не останавливаясь специально на основаниях и ходе подсчетов, приведем сразу полученные результаты. Всеми отходниками за время реальной работы на промыслах (считая, что 20 % времени теряется на переезды и поиск работы) был получен заработок в размере 743 млн руб., в том числе 33 млн руб. от сельскохозяйственных и 710 млн руб. от неземледельческих промыслов (строители получили 200 млн руб., рабочие на заготовке и сплаве леса - 143 млн, чернорабочие - 110 млн руб. )87. Однако в крестьянское хозяйство поступал лишь остаток заработанных средств после расходов на личное потребление отходника, на оплату жилья, на транспорт и прочее обеспечение его «промысловой деятельности». Конечно, затраты на личное потребление были неизбежны и дома, но их размер и даже структура в семье и вне семьи сильно различались. К тому же выделить расходы на личное потребление из общей суммы самостоятельных расходов отходника не представляется возможным. У отходников на внеземледельческие промыслы остаток заработка, вносимый в хозяйство, составил всего 37, 1 %, у сельскохозяйственных отходников - 56, 1 %, а в среднем по всей армии отходников - 37, 9 %88. Следовательно, сумма средств, внесенных за 1925/26 г. отходниками в доход крестьян¬


606
ского хозяйства, не превысила для территории СССР (без ЗСФСР, Узбекской и Туркменской ССР) 272 млн руб. По данным других исчислений, в 1925/26 г. отходничество дало крестьянству Российской Федерации 211 млн руб., что составляло 20, 2 % в сумме всего неземледельческого дохода и 6, 8 % - в общем доходе крестьянского хозяйства89.
Однако отходничество, как и кустарно-промысловые занятия, отнюдь не было простым дополнением к крестьянскому земледельческому хозяйству. Его значение не исчерпывалось ролью дополнительного источника средств. Неземледельческие заработки, в том числе и отходничество, появившись в крестьянском хозяйстве, оказывали существенное влияние на весь его строй и характер. Это влияние на хозяйства разной экономической мощности и разного социального облика было весьма различным.
Зажиточный крестьянин уходил на заработки либо в качестве торговца, либо нанимался на промышленные предприятия на более квалифицированные и высокооплачиваемые работы. Отход для него служил дополнительным источником накопления и вызывался не угрозой нужды и голода, которые гнали крестьянина-бедняка на заработки, а стремлением расширить создаваемый в собственном сельскохозяйственном производстве капитал.
В общем бюджете зажиточного хозяйства (табл. 6) роль не только отходничества, но и всех промысловых занятий была незначительной. В 1925/26 г. промыслы и заработки всех видов давали крупным хозяйствам (с посевом свыше 16 дес. ) всего 7, 7 % дохода (85, 3 руб. из 1099, 9 руб. ), в том числе отходничество приносило 2, 3 % дохода (24, 9 руб. ). Только в промышленно развитых районах, где промысловые занятия крестьян были особенно развиты и служили одним из важнейших источников дохода, зажиточные хозяйства проявляли повышенный интерес к кустарно-ремесленному производству, работе на крупных промышленных предприятиях и другим видам неземледельческих заработков.
Таблица 6
Отхожие промыслы как источник дохода крестьянского хозяйства в 1925/26 г.
(в руб. на хозяйство)*
Группа по посеву
СССР
весь
доход
весь доход от промыслов и заработков
доход от найма рабочей силы вне сельского хозяйства
руб.
руб.
%
руб.
%
Без посева и с посевом до 0, 10 дес.
292, 5
180, 3
61, 6
59, 1
20, 2
С посевом
от
0, 11
до
2, 00
дес.
346, 6
192, 1
55, 3
76, 3
21, 9
«
«
2, 01
«
4, 00
«
324, 1
141, 8
43, 8
49, 7
15, 3
«
«
4, 01
«
6, 00
«
366, 2
138, 0
37, 7
51, 8
14, 5
«
«
6, 01
«
8, 00
«
431, 4
133, 2
30, 8
42, 7
9, 9
«
«
8, 01
«
10, 00
«
501, 3
127, 1
25, 3
41, 9
8, 3
«
«
10, 01
«
16, 00
«
644, 0
116, 9
18, 2
38, 9
6, 0
«
«
16, 01
и
выше
«
1099, 9
85, 3
7, 7
24, 9
2, 3
В среднем на одно хозяйство
401, 4
146, 9
36, 6
53, 3
13, 2
* ЦСУ СССР. Рыночный оборот крестьянских хозяйств. М., 1928. С. 52-53.


607
Продолжение таблицы 6
Группа по посеву
Потребляющий район
весь
доход
весь доход от промыслов и заработков
доход от найма рабочей силы вне сельского хозяйства
руб.
руб.
%
руб.
%
Без посева и с посевом до 0, 10 дес.
-
-
-
-
-
С посевом
от
0, 11
до
2, 00
дес.
452, 4
277, 5
61, 9
118, 8
26, 3
«
«
2, 01
«
4, 00
«
444, 7
240, 1
53, 9
91, 2
20, 4
«
«
4, 01
«
6, 00
«
529, 3
265, 7
50, 3
117, 4
22, 1
«
«
6, 01
«
8, 00
«
602, 1
270, 7
45, 0
124, 1
23, 4
«
«
8, 01
«
10, 00
«
622, 5
187, 3
30, 0
73, 2
11, 7
«
«
10, 01
«
16, 00
«
956, 6
230, 8
24, 1
148, 5
15, 5
«
«
16, 01
и
выше
«
1 361, 3
597, 3
43, 9
307, 3
22, 6
В среднем на одно хозяйство
474, 3
260, 4
54, 8
107, 4
22, 5
Окончание таблицы 6
Группа по посеву
Производящий район
весь
доход
весь доход от промыслов и заработков
доход от найма рабочей силы вне сельского хозяйства
руб.
руб.
%
руб.
%
Без посева и с посевом до 0, 10 дес.
392, 1
299, 6
76, 3
138, 4
35, 2
С посевом
от
0, 11
до
2, 00
дес.
271, 7
152, 3
55, 8
52, 3
19, 1
«
«
2, 01
«
4, 00
«
266, 1
115, 1
43, 2
38, 1
14, 2
«
«
4, 01
«
6, 00
«
315, 4
136, 1
43, 1
46, 5
14, 6
«
«
6, 01
«
8, 00
«
377, 1
146, 3
38, 7
40, 2
10, 6
«
«
8, 01
<<
10, 00
«
441, 6
143, 7
32, 5
52, 9
11, 9
«
«
10, 01
«
16, 00
«
589, 8
149, 1
25, 3
42, 5
7, 3
«
«
16, 01
и
выше
«
1080, 6
119, 9
11, 0
21, 5
2, 0
В среднем на одно хозяйство
346, 8
135, 4
38, 8
44, 3
12, 7
Абсолютные и относительные размеры промысловых доходов и заработков в отходе снижаются здесь вплоть до группы сравнительно зажиточных хозяйств с посевом от 8 до 10 дес. Затем происходит перелом. В хозяйствах с посевной площадью от 10 до 16 дес. доход от промыслов и заработков увеличивается со
187, 3 до 230, 8 руб., хотя удельный вес их еще продолжает снижаться (с 30 до 24, 1 %). Доход же отходничества этой группы хозяйств возрастает уже как абсолютно, так и относительно - с 73, 2 руб. (11, 7 % дохода) до 148, 5 руб. (15, 5 % дохода). Еще большего значения эти отрасли трудовой деятельности достигают в самой крупной группе - с посевом свыше 16 дес. Отходничество приносило им
307, 3 руб. дохода в год (22, 6 %), а все промысловые занятия - 597, 3 руб., что со-


608
ставляло 43, 9 % валового дохода90. По сравнению с другими группами хозяйств они получали от промыслов и от отходничества вдвое-втрое больше средств.
Противоположную картину мы наблюдаем в земледельческих районах. Здесь были широкие возможности для развития сельскохозяйственного производства, тогда как промыслы играли подчиненную роль, а отход на заработки требовал слишком больших затрат времени и средств на передвижение и не обеспечивал высокого уровня доходности. Уже в районах земледельческого центра отходничество в качестве источника дохода в зажиточных хозяйствах занимало совершенно ничтожное место (2 % дохода хозяйств с посевом свыше 16 дес. и
7, 3 % дохода хозяйств с посевом от 10 до 16 дес). Еще меньше его размеры и значение для этой группы крестьянства в юго-восточных районах.
Принципиально изменяется значение доходов от отхожих промыслов в бюджете бедняцкого и маломощно-середняцкого хозяйств. Для них отход на заработки являлся одним из важнейших источников средств существования, по своему значению местами не только не уступающими сельскохозяйственному производству, но даже и превосходящими его.
Из общей суммы доходов на долю промыслов и заработков в беспосевной группе приходилось 61, 6 % (180, 3 руб. из 292, 5 руб. ), удельный вес доходов от найма своей рабочей силы вне сельского хозяйства составлял 20, 2 %. Не меньшей была роль этих источников дохода для типично бедняцкой группы хозяйств (с посевом до 2 дес). Из 347 руб. годового дохода в этих хозяйствах 192 руб. давали промыслы (55, 3 %), в том числе 76 руб. (21, 9 %) отходничество. Показательно, что порайонные изменения роли отходничества в бедняцких хозяйствах гораздо менее значительны, чем в группе крупнопосевных хозяйств. Для бедняцкого хозяйства недостаток средств производства нивелировал межрайонные различия производственных условий, и нужда в равной мере заставляла обращаться к отхожим промыслам и бедняка промышленного центра, и бедняка земледельческого юго-востока.
К сожалению, по бюджетным описаниям 20-х годов можно составить представление только о значении неземледельческого отхода, особенно развитом в промышленных районах, а сведения по отходу на земледельческие работы, более характерному для юго-востока, включены в сумму с данными о найме своей рабочей силы на месте. Учет отхода на земледельческие заработки значительно выровнял бы показатели по районам.
Таким образом, отходник - это крестьянин, выталкиваемый социальным расслоением деревни из числа самостоятельных хозяев. Он еще не ликвидировал собственного мелкохозяйственного производства, но уже и не мог просуществовать только им. Больше половины жизненных средств давал ему труд за пределами собственного сельскохозяйственного производства (55-60 %, местами до 75 %). В той же самой мере он переставал быть крестьянином в собственном смысле этого слова, т. е. непосредственным производителем, самостоятельно ведущим свое мелкое хозяйство. Отходник одной ногой становился в новое социальное положение, на новое место в системе общественного производства. Развитие отходничества поэтому в известной степени является показателем интенсивности социального расслоения деревни.
Неземледельческие отхожие промыслы ставили крестьянина в совершенно иные производственные условия, приобщали его к индустриальному труду, к жизни рабочего класса. В советских условиях коренным образом изменились социально-экономические последствия отходничества крестьян на заработки в промышленность, по крайней мере для той безусловно подавляющей части их,


609
которая находила работу на предприятиях социалистического сектора народного хозяйства.
В буржуазно-помещичьей России неземледельческие заработки для большинства отходников означали пролетаризацию и вовлечение в сферу непосредственной эксплуатации промышленным капиталом. В СССР переходного от капитализма к социализму времени только незначительная часть отходников эксплуатировалась на предприятиях капиталистического уклада. В 1925/26 г. из 2678 тыс. рабочих и служащих, занятых в крупной промышленности СССР, па долю капиталистического сектора приходилось 67, 2 тыс. работников, или 2, 5 % общего числа рабочих и служащих крупной советской промышленности91. Таким образом, основная масса отходников устраивалась на социалистических предприятиях и попадала не только в новую производственную обстановку, но и в принципиально иные общественные условия.
Коренным образом менялось влияние города на крестьян-отходников. Для многих из них город начал превращаться в источник культуры, просвещения и политического развития. Отходник возвращался в деревню уже не только с «заработком». Он на собственном опыте знакомился с героическим преобразовательным трудом рабочего класса и нес в деревню опыт социалистического строительства, понимание его задач, новое сознание. Крестьяне-отходники сами отмечали коренное изменение своего положения в советском городе.
«Район наш малярный, столярный и плотников много живет, - говорится в письме крестьянина-отходника И. Щербакова из Яхнобольской волости Га- личского уезда Костромской губ. - До Октябрьской революции все мужчины уходили в Питер на заработки, в деревне оставались из мужского населения старики да малые дети, сельскохозяйственная работа оставалась на обязанности “баб”. Ютясь в грязных и тесных лачугах, отходники попадали под влияние дурных привычек и пороков: орлянка, карты, пьянство и проституция, вот как отходники отдыхали от каторжного труда. После революции пьяный, картежный и развращающий отходников Питер стал неузнаваем. Хотя частенько, в особенности в первые годы строительства, очень сурово встречал сезонных рабочих. Приходилось месяцами сидеть без работы, но вот год от году все приветливей он относился к малярам, плотникам, штукатурам и кровельщикам. Заработок найти все легче, без работы засиживались мало. В свободное от работы время вместо карт отходники читают газеты, идут в клубы, на лекции, в театр и на собрания. Молодежь примыкает к комсомолу»92.
Коммунистическая партия придавала большое значение использованию отходников для организации живой связи между рабочим классом и крестьянством в качестве пропагандистов и агитаторов строительства нового общественного уклада в деревне. В отчете ЦКК РКП(б) XIV съезду партии подчеркивалось, что армия отходников, активно участвовавшая в восстановлении и развитии народного хозяйства, является «непосредственным связующим звеном между городом и деревней»93. Центральный Комитет партии 14 июля 1925 г., 25 мая 1926 г., 28 апреля и 25 мая 1927 г. направил на места специальные директивы о работе среди сезонных рабочих, особенно на стройках94. В ряде постановлений ЦК ВКП(б) о работе местных партийных организаций (Орловской, Курской, Череповецкой, Калужской и др. ) указывал на необходимость превращения отходника в проводника социалистического влияния советского города на мелкокрестьянскую деревню. «Необходимо добиться, - говорилось в постановлении ЦК ВКП(б) от 23 января 1929 г. “О состоянии и работе Калужской парторга¬


610
низации”, - чтобы массы отходников были орудием проведения пролетарского влияния в деревне и укрепления ее связей с пролетарским городом»95.
На государственных промышленных предприятиях среди отходников и вообще среди рабочих, не утративших связи с землей, партийные организации вели большую разъяснительную работу по вопросам политики Советского государства в деревне. Например, на металлозаводах, кожевенных и текстильных фабриках Павловского уезда Нижегородской губ. в 1927 г. проводились общие собрания рабочих, возвращавшихся на период сельскохозяйственных работ в деревню. На этих собраниях детально прорабатывались различные проблемы взаимоотношений между Советским государством, рабочим классом и крестьянством (проведение перевыборных кампаний в Советы, обложение сельскохозяйственным налогом и т. п. ); проводились беседы по практическим вопросам реконструкции сельского хозяйства (как организовать машинное товарищество, какая выгода от многополья и т. д. ). Партийная организация Марасановской фабрики вела планомерную разъяснительную работу в общежитиях рабочих96.
Конечно, крестьяне-отходники, лишь время от времени «прирабатывающие» на промышленных предприятиях, не могли быть сразу перевоспитаны в духе рабочего класса, не могли вдруг избавиться от мелкособственнических настроений. Однако под влиянием кадровых промышленных рабочих и партийных организаций крестьянин-отходник и рабочий с собственным хозяйством в деревне постепенно изживали рваческие настроения, небрежное и халатное отношение к производственному процессу, недисциплинированность и прогулы.
Таким образом, мы можем отметить совершенно новые черты в развитии отходничества в условиях строящегося социализма. В массе своей оно стало источником пополнения кадров советского рабочего класса, свободного от капиталистической эксплуатации. Для бедняков и маломощных середняков отходничество на заработки на предприятия социалистического сектора было средством избавления от кабальной эксплуатации со стороны деревенского кулака и ростовщика. Наконец, отходничество было использовано партией в качестве одного из путей осуществления ведущей роли социалистического города по отношению к деревне.
Однако отходничество крестьян на заработки имело и свои отрицательные стороны. В 20-х годах промышленность, несмотря на быстрый рост, не была еще в состоянии полностью использовать всю свободную рабочую силу в стране. Для тех бедняков и маломощных середняков, которые не могли найти себе работу и попадали в число безработных, отходничество несло еще большее разорение. В этой части своей оно являлось не только продуктом социального расслоения крестьянства, но и фактором, оказывающим усиливающее и обостряющее влияние на этот процесс. Как свидетельствует доклад НК РКИ СССР и НКЗ РСФСР о мерах по удержанию притока рабочей силы из деревни в город, «значительная часть крестьян-отходников, истратив на проезд и проев последние гроши, не получив работы, после сезона (к осени) возвращается на родину, не только не заработав нескольких рублей, которые имеют существенное значение в его бюджете, но и потеряв те жалкие крохи, которые он собрал до ухода из дому. Нередки также случаи развития эпидемий вследствие скопления в том или ином пункте большой массы безработных, голодных отходников-крестьян, развитие преступности и проч. »97
Отходничество вредно отражалось не только на хозяйстве крестьянина, безрезультатно истратившего средства и потерявшего время. В тех районах, где оно


611
было особенно развито, в упадок приходило сельскохозяйственное производство в целом. Так, обследование отходничества в Калужской губ. в 1928/29 г. вскрыло поразительную разницу в уровне сельскохозяйственного производства Знаменской волости Мятлевского уезда (район со слаборазвитым отходом) и отходнической Перестряжской волости Сухиничского уезда (в отход было вовлечено до 25 % всего населения)98. В Знаменской волости на 100 хозяйств приходилось 114 плугов и 1 соха, а в Перестряжской - только 0, 5 плуга и 73 сохи. В первой у каждых 100 дворов имелось 97 железных борон и только 3, 5 деревянных, во второй - 23 железных и 60 деревянных. В районе малого отхода приходилось 110 лошадей на 100 хозяйств, а в районе развитого отхода - 82. Такая же картина наблюдалась и в отношении обеспеченности сложными машинами. Ведение сельскохозяйственного производства почти целиком ложилось на крестьянку. Мужчины проводили большую часть года в отходе и сохраняли собственное хозяйство в деревне лишь ради страховки от возможной неудачи на заработках.
Вредное влияние отходничества на развитие сельскохозяйственного производства отмечалось в постановлениях ЦК ВКП(б) о работе парторганизаций Череповецкой, Орловской, Калужской губ. 99
Невозможность для значительной части крестьян, пришедших из деревни в город на заработки, найти работу была серьезной преградой для перехода от сельскохозяйственных занятий к промышленным. Из-за безработицы в городе удерживалась в деревне значительная часть «избыточных» рабочих рук, что создавало скрытое аграрное перенаселение.
Вплоть до перехода к социалистической реконструкции сельского хозяйства масса крестьян-отходников продолжала абсолютно превосходить число постоянных рабочих, занятых в крупной промышленности. В 1927/28 г. отходников насчитывалось около 4 млн, из которых больше 3 млн искали заработок в промышленности, тогда как ее постоянные кадры составляли менее 2, 7 млн человек100. Естественно, что значительная часть отходников не могла найти себе работу и увеличивала собой массу безработных в городе. В 1924 г. из 1344 тыс. безработных в городах страны 25-30 % были крестьянами-отходниками, а в 1926 г. из зарегистрированных 1364 тыс. безработных - 30-35 % отходников101. Это обстоятельство неоднократно отмечалось в партийных и советских документах. В отчете Наркомтруда СССР о борьбе с безработицей за 1926/27 г. подчеркивалось, что «в общем безработицу можно характеризовать как следствие избыточного труда в деревне. В известной своей части безработица носит застойный характер»102. «Основным источником, откуда пополняются кадры безработных, - отмечала XV Всесоюзная конференция ВКП(б), - является деревня, выбрасывающая в город излишнюю в сельском хозяйстве рабочую силу»103. В этом смысле безработица в СССР носила не индустриальный, а аграрный характер. Для ликвидации ее недостаточно было только организовать быстрый подъем промышленности, требовалась коренная перестройка производственных отношений в деревне.
Государственное регулирование отходничества
В 1924 г. Совет Труда и Обороны поручил НК РКИ СССР и НКЗ РСФСР «в срочном порядке» разработать систему мер по удержанию хотя бы в некоторой степени притока рабочей силы из деревни в город. В представленном эти¬


612
ми организациями докладе предлагались в качестве основных мероприятий по борьбе с аграрным перенаселением интенсификация сельского хозяйства, прежде всего внедрение трудоемких культур и отраслей (льноводство, картофелеводство, молочное хозяйство и т. д. ), развитие местных кустарных промыслов в деревне (повышение кредитования и снабжения сырьем деревенского кустаря), организация переселения104. Эти мероприятия были одобрены и значительно расширены XIV конференцией РКП(б) (1925 г. ), которая выдвинула в число важнейших задач хозяйственного строительства постепенное изживание избыточности населения в деревне. Конференция указывала, что, «несмотря на быстрое развитие производительных сил города, а также и деревни, оно оказалось, однако, недостаточным для использования всего избыточного населения деревни. Поэтому необходимо найти производительное применение для значительных масс рабочих рук, имеющихся в деревне. Это может быть достигнуто интенсификацией сельского хозяйства, дальнейшим ростом промышленности, развитием кустарных и отхожих промыслов, облегчением условий применения наемного труда в сельском хозяйстве и краткосрочной арендой земли, а также организацией переселения и широкой производственной помощью маломощным крестьянским хозяйствам»105.
Партия подчеркивала, что ликвидация аграрного перенаселения потребует длительного периода работы по подъему производительных сил промышленности и сельского хозяйства и по коренной перестройке производственных отношений в деревне. Но до тех пор, пока существовало мелкое частнособственническое производство в сельском хозяйстве, пока невозможно было закрыть источники аграрного перенаселения; она принимала меры, ослабляющие вредное влияние его на развитие сельского хозяйства и на положение трудящихся масс крестьянства. Преодолению вредных последствий аграрного перенаселения способствовала вся аграрная политика Советского государства, обеспечивавшая подъем и интенсификацию сельскохозяйственного производства, особенно же система мер, направленных на помощь деревенской бедноте, на подъем ее хозяйства и увеличение возможностей для трудовой занятости. Но вместе с тем осуществлялись и специальные меры против аграрного перенаселения, призванные непосредственно ограничивать его отрицательные последствия. Такую роль играли регулирование отходничества и организация переселения крестьян из аграрно-перенаселенного центра на окраины страны.
Новый этап в изучении и регулировании отходничества начался в 1926 г. В связи с приведенным выше решением XIV партийной конференции Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции СССР по указанию Совета Труда и Обороны разработал программу регулирования отхода. Наркомтруду СССР предлагалось развернуть на территории страны сеть корреспондентских пунктов. Было также решено усилить переселение крестьян из малоземельных и перенаселенных районов в многоземельные и малонаселенные106.
10 марта 1926 г. Наркомтруда РСФСР утвердил «Положение о корреспондентских пунктах по регулированию отхода на промыслы» и «Положение о трудовых корреспондентах в сельских местностях»107. Уже в 1927 г. было организовано 929 корреспондентско-информационных пунктов, из них: по РСФСР - 741, по УССР - 157, по БССР - 22 и по ЗСФСР - 9. Они были созданы, как правило, в губерниях, дававших наиболее плотный отход населения на промыслы, а также в районах прихода сезонных рабочих108. Помимо сбора необходимой информации, пункты проводили работу по вербовке и организованной отправке отходников на сезонные работы.


613
В первые годы корреспондентские пункты столкнулись с большими трудностями. Трудовые резервы не были выявлены, районы вербовки не изучены. Пункты не располагали необходимой информацией о наличии спроса на рабочие руки как «у себя», так и в других районах и в связи с этим не могли достаточно эффективно регулировать отход крестьян на заработки и оказывать помощь сезонникам в выборе места работы. Фактически вербовка рабочих осуществлялась хозяйственными органами. Зачастую это приводило к междуведомственной конкуренции, бесплановости. И все же корреспондентские пункты сыграли определенную роль в проведении плановой вербовки рабочих, особенно для сезонных отраслей народного хозяйства. В 1926/27 г. по Российской Федерации удельный вес таких лиц составил 13, 5 %. На этом фоне выделяются несколько профессий, где соответствующий показатель значительно выше. Так, удельный вес ушедших по вербовке на торфоразработки в целом по РСФСР составил
74, 4 %, а по Центрально-Промышленному району и БССР, где добыча торфа была особенно сильно развита, он достиг соответственно 94, 2 и 86, 3 %. Более половины (55, 6 %) общего отхода на свеклосахарные плантации составили рабочие, ушедшие по вербовкам109.
Приведенные показатели явились следствием еще одного опыта, проделанного Наркоматом труда: в целях сокращения стихийного отходничества было проведено «прикрепление районов проживания тех или иных профессий рабочих к районам производства отдельных сезонных работ». По мнению наркомата, опыт вполне удался, и решено было в будущем распространить его на другие отрасли сезонных работ. Наркомат практиковал также заключение договоров с хозяйственными организациями о порядке найма и привлечения рабочих с мест их проживания. На основании этих договоров в 1926/27 г. впервые в широком масштабе были проведены работы по организованному перемещению рабочих из районов местожительства в районы производства сезонных работ, нуждающихся в привозной рабочей силе. По неполным данным, было перевезено около 0, 5 млн рабочих, в том числе: по РСФСР 165 тыс. и по Украине - 320 тыс. В частности, снабжение рабочей силой свекловичных полей и сахарных заводов Украины было целиком сосредоточено в системе Наркомтруда УССР. В итоге, как было написано в отчете Наркомтруда СССР, «один из крупнейших потребителей труда сезонников - Сахаротрест, который полтора года назад относился отрицательно к мероприятиям НКТ, теперь считает, что последние являются единственно правильными мероприятиями по снабжению хозорганов сезонной рабочей силой и уже дают серьезные положительные результаты»110.
В 1927 г. принимаются три важных государственных акта, направленных на регулирование отходничества. Постановление ЦИК и Совнаркома СССР от 4 марта возложило ответственность за снабжение народного хозяйства рабочей силой на наркоматы труда и их местные органы. 1 марта СНК СССР принимает постановление «Об урегулировании рынка труда строительных рабочих» и 11 апреля - «О мероприятиях по урегулированию вербовочных операций»111. Усиление плановых начал в регулировании отхода являлось отражением возрастающей роли государства в социально-экономическом развитии общества.
Отходничество в 1928-1929 гг.
Крестьянский отход на заработки в 1928-1929 гг. происходил в быстро менявшихся и во многом уже новых условиях, связанных как с дальнейшей инду¬


614
стриализацией страны, так и с осуществлением курса Коммунистической партии на коллективизацию сельского хозяйства. Если динамика отходничества в 1926-1927 гг. отражала изменения условий в местах «прихода» крестьян на заработки, прежде всего в промышленности и строительстве, то теперь стали меняться условия и в местах отхода, т. е. непосредственно в деревне. К сожалению, об отхожих промыслах крестьян накануне коллективизации у исследователя нет столь детальных данных, какие имеются по предшествующему периоду. Широко использованный нами справочник по отходничеству за 1926/27 г. был опубликован в 1929 г. Сплошная коллективизация сельского хозяйства, широко развернувшаяся с начала 1930 г., коренным образом перестраивала всю жизнь деревни. Проблема аграрного перенаселения снималась с повестки дня. Отхожие промыслы крестьян не исчезли начисто, но их масштабы, характер и формы становились другими. Материалы об отходничестве, полученные в результате анкетных обследований 1927/28 и 1928/29 гг., утратили практический интерес, ибо рисовали картину прошлого, а не настоящего. Они отложились в архивных фондах в том виде, в каком оказались к осени 1930 г.: разработки в виде таблиц (частью рукописных) и краткие справочники, подготовленные статотделом Наркомата труда СССР в оперативном порядке и отпечатанные на стеклографе тиражом в несколько десятков экземпляров112. При этом программа разработки анкетных материалов была существенно сокращена и упрощена. Данные обследований отхожих промыслов крестьян за 1927/28-1928/29 гг. сколько-нибудь конкретному исследованию не подвергались. В литературе появились лишь показатели общей численности отхода этих лет113.
Наконец, еще одно замечание: в условиях осложнившейся социально- политической обстановки и в огромной степени возросшего объема работы увеличилось число волостных Советов, не заполнивших анкеты об отходничестве. Если в 1926/27 г. органы Наркомата труда СССР получили анкеты от 84 % волостей на территории Российской Федерации, Украины и Белоруссии, то в 1927/28 г. - 64, 4 %114. Составители этим объясняют сокращение числа рыбников (ввиду отсутствия сведений по ряду районов) и возросший удельный вес исчислений по коэффициентам (данные прошлого года с изменением их по коэффициентам прироста или сокращения). Все это усилило условность исчисленных показателей. Тем не менее репрезентативность полученных данных осталась весьма высокой, вполне позволяющей считать их достоверными и сопоставимыми.
С анализа итоговых данных обследований, произведенных органами Наркомата труда СССР в 1927/28-1928/29 гг., мы и начнем ознакомление с развитием отходничества в период непосредственной подготовки коллективизации. Эти данные сведены в табл. 7.
В 1927/28 г. деревня отпустила в отход на заработки 3962, 9 тыс. человек (прирост за год на 26 %), а в 1928/29 г. - 4343, 3 тыс. человек (прирост на 9, 6 %). Трудно сказать, в какой мере отразилось на этих данных включение в общий счет сведений о внутриволостном отходе. Едва ли, однако, этим исчерпывался огромный прирост отходничества в 1927/28 г. - более 800 тыс. человек. Мы не допустим большой ошибки, если половину из них сочтем действительно новыми отходниками - таким был прирост массы отходников в 1928/29 г. (хотя, конечно, условия отхожих промыслов, как и условия развития сельского хозяйства, за эти два года нельзя считать вполне одинаковыми).


615
Таблица 7
Отход крестьян на заработки в 1927/28-1928/29 гг. на территории СССР *(без ЗСФСР, Узбекской и Туркменской ССР)*
Профессия
1927/28 г.
1928/29 г.
число лиц
% к итогу
%
к отходу за 1926/27 г.
число
лиц
%
к итогу
%
к отходу за 1926/27 г.
Сельскохозяйственные рабочие
526 160
13, 3
154, 6
410 864
9, 5
77, 9
В том числе:
пастухи
42 544
1, 1
199, 0
45 300
1, 1
106, 6
рабочие свеклосахарных плантаций
182 1104, 6
144, 4
118 234
2, 7
64, 9
рабочие зерновых совхозов
-
-
-
9 128
0, 2
-
Чернорабочие
682 629
17, 2
104, 3
443 499
10, 2
64, 9
Строители
754 350
19, 9
133, 0
936 313
21, 6
124, 1
В том числе:
плотники
311264
7, 9
126, 4
382 356
8, 8
122, 8
каменщики
117 231
3, 0
131, 4
121 532
2, 8
103, 7
землекопы
111646
2, 8
180, 6
139 781
3, 2
125, 3
штукатуры
45 839
1, 2
133, 0
52 748
 1, 2
115, 1
маляры
27 278
0, 7
111, 1
26 197
0, 6
960, 0
печники
23 316
0, 6
139, 6
34 921
0, 8
149, 8
кровельщики
9132
0, 2
73, 8
10 351
0, 3
114, 3
бетонщики
8 244
2, 5
133. 1
10 959
0, 3
134, 1
арматурщики
-
-
-
1751
0, 0
-
Рабочие по заготовке и сплаву леса
889 353
22, 4
155, 2
409 233
32, 4
158, 4
Фабрично-заводские и ремесленные рабочие
366 124
8, 4
103, 6
340 702
7, 8
93, 1
В том числе:
производство одежды и обуви
143 589
3, 6
119, 5
118 704
2, 7
82, 6
металлисты
42 739
1, 1
109. 8
45 455
1, 1106, 6
деревообделочники
36 733
0, 9
110, 1
22 358
0. 5
61, 0
кожевники
24 748
0, 6
149, 3
21803
0, 5
87, 5
текстильщики
16 033
0, 4
111, 4
14 802
0, 3
92, 5
Горнорабочие
131 749
3, 3
96, 8
174 496
4, 0
122, 8
Торфяники
115718
2, 9
92, 4
127 130
2, 9
109, 8
Транспортники
141 089
3, 6
116, 7
173 401
4, 0122, 8
В том числе:
извозный промысел
78118
2, 0
100, 6
66 598
1, 5
85, 3
Рыбники
45 465
81, 3
58 647
1, 4
128. 5
Прислуга
81072
2, 1
136, 6
57 259
1, 3
70, 7
Прочие и не указанные профессии
229 233
5, 8
-
211 727
4, 9
92, 3
Всего
3 962 942
100, 0
126, 0
4 343 271
100, 0
109, 6
* ЦГАНХ СССР. Ф. 7446. Оп. 8. Д. 83. Л. 130 об-131; ЦГАОР СССР. Ф. 5515. Оп. 17. Д. 66. Л. 87. Данные анкетного обследовании отходничества за 1927/28-1928/29 гг. были разработаны статотделом Наркомата труда СССР по той же программе, по какой разрабатывались материалы прежних обследований. Однако при сравнении с показателями предыдущих лет следует иметь в виду, что с 1927/28 г. отходниками стали считаться


616
лица, уходившие за пределы села и жившие во время работы вне дома, в то время как ранее таковыми признавались лица, уходившие за пределы волости. Кроме того, при разработке материалов анкетного обследования отходничества за 1927/28-1928/29 гг. в группу «фабрично-заводские и ремесленные рабочие» были включены пищевики, в группу «прочие профессии» - торговцы в служащие, прежде выделявшиеся в самостоятельные категории. Кирпичники (как рабочие строительной промышленности) перешли из группы «строители» в группу «фабрично-заводские и ремесленные рабочие». Само собой разумеется, что при исчислении данных графы «% к отходу за 1926/27 г. » указанные перегруппировки были учтены.
Огромное увеличение отхода на сельскохозяйственные заработки в 1927/28 г. (54, 6 %) вполне может быть объяснено расширением объекта учета, поскольку уже тогда началось сокращение численности наемных рабочих в сельском хозяйстве, зафиксированное в динамике отходничества данными 1928/29 г. Таковы же, на наш взгляд, причины резких колебаний в численности чернорабочих и прислуги среди отходников: и здесь прирост в 1927/28 г. - результат изменения системы учета, а сокращение в 1928/29 г. - свидетельство реально происходившего процесса (характерно, что число чернорабочих на строительстве - землекопов росло на протяжении обоих лет, и изменения в учете привели лишь к некоторому преувеличению прироста в 1927/28 г. ).
Динамика численности фабрично-заводских и ремесленных рабочих, а также рабочих горной промышленности отразила взаимодействие в основном двух разнонаправленных процессов: «оседания» отходников в местах «прихода», на «промыслах», с одной стороны, и бурного роста промышленности, вызывавшего новый приток рабочей силы из сельского хозяйства.
Характерные изменения начались и в составе быстро растущей категории отходников-транспортников; при увеличении кадров железнодорожников и водников наметилась тенденция к сокращению извозного промысла.
Конец 20-х годов был отмечен мощным развертыванием фронта строительных работ в стране. Девиз «СССР на стройке» очень точно выражал дух времени, суть эпохи. Этим объясняется огромное увеличение в составе крестьян- отходников профессиональных групп строителей и заготовителей леса. В 1928/29 г. число отходников-строителей достигло 936, 3 тыс. Особенно заметным был рост числа плотников, каменщиков, бетонщиков, печников. Появились новые, не известные прежде отходникам строительные профессии - профессии индустриального строительства (прежде всего арматурщики). На заготовке и сплаве леса число отходников достигло 1409, 2 тыс. Строители и рабочие лесных заготовок составляли теперь 54 % общей массы отходников. Крестьянские отхожие промыслы приобрели ярко выраженный специфический облик периода бурного промышленного строительства.
Значительный рост отходничества показывают и материалы гнездовых переписей, проведенных в 1927 и 1929 гг. (табл. 8). К отпуску своей рабочей силы на неземледельческие заработки в Ленинградской области в 1927 г. прибегало
23, 9 % крестьянских хозяйств, а в 1929 г. - 24, 9 %, в Западной области - соответственно 18 и 26, 3 %, в Московской области - 26, 2 и 31, 9, на Средней Волге - 11 и 14, 8, на Нижней Волге - 8, 2 и 10, 3, на Северном Кавказе - 0, 6 и 7, 8, на Украине - 9, 5 и 11, 8, в Белоруссии - 16, 7 и 19, 5 %. Как видим, местами удельный вес хозяйств с неземледельческими заработками на стороне увеличился на четвертую часть и более. Особенно велик был сдвиг на Северном Кавказе, где неземледельческий отход стал сколько-нибудь заметной величиной именно накануне коллективизации.


617
Таблица 8
Внеземледельческий отпуск рабочей силы крестьянскими хозяйствами (по данным гнездовых переписей 1927 и 1929 гг., в %)*
Район и группы хозяйств
1927 г.
1929 г.
Район и группы хозяйств
1927 г.
1929 г.
Ленинградская область
23, 7
24, 9
Нижне-Волжский край
8, 2
10, 3
Пролетарские
50, 3
35, 6
Пролетарские
20, 6
23, 9
Полупролетарские
30, 5
29, 3
Полупролетарские
12, 0
15, 7
Мелких
товаропроизводителей
19, 2
22, 4
Мелких товаропроизводителей
5, 1
6, 5
Мелкокапиталистические
7, 2
9, 5
Мелкокапиталистические
3, 5
4, 5
Западная область
18, 0
26, 3
Северо-Кавказский край
0, 6
7, 8
Пролетарские
41, 2
38, 0
Пролетарские
3, 0
20, 8
Полупролетарские
23, 9
29, 2
Полупролетарские
1, 0
10, 5
Мелких
товаропроизводителей
14, 6
24, 7
Мелких товаропроизводителей
0, 2
4, 6
Мелкокапиталистические
7, 9
16, 1
Мелкокапиталистические
0, 1
4, 6
Московская область
26, 2
31, 9
Сибирский край
7, 1
6, 6
Пролетарские
61, 6
54, 5
Пролетарские
13, 4
13, 0
Полупролетарские
31, 0
32, 8
Полупролетарские
11, 6
9, 7
Мелких
товаропроизводителей
22, 5
30, 4
Мелких товаропроизводителей
5, 4
5, 1
Мелкокапиталистические
8, 4
12, 9
Мелкокапиталистические
2, 2
2, 5
Ивановская промышленная область
31, 3
30, 6
Украинская ССР
9, 5
11, 8
Пролетарские
54, 6
49, 0
Пролетарские
25, 9
22, 8
Полупролетарские
37, 8
33, 5
Полупролетарские
11, 3
14, 2
Мелких товаропроизводителей
27, 8
29, 0
Мелких товаропроизводителей
6, 8
9, 8
Мелкокапиталистические
9, 5
14, 9
Мелкокапиталистические
3, 4
5, 7
Средне-Волжская область
11, 0
14, 8
Белорусская ССР
16, 7
19, 5
Пролетарские
31, 0
28, 0
Пролетарские
35, 8
19, 5
Полупролетарские
16, 0
16, 2
Полупролетарские
27, 0
24, 0
Мелких товаропроизводителей
6, 9
13, 0
Мелких товаропроизводителей
11, 9
17, 7
Мелкокапиталистические
1, 5
8, 6
Мелкокапиталистические
5, 2
8, 2
* Госплан СССР. Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. Статистические сведения по сельскому хозяйству СССР за 1922-1930 гг. М.; Л., 1931. С. 80-81.


618
Тенденция к сокращению хозяйств с неземледельческим отходом в 1927— 1929 гг. была обнаружена только в Ивановской промышленной области и Сибирском крае (в обоих случаях удельный вес этой группы хозяйств уменьшился на 0, 5 %). Возникновение подобной тенденции в отдельных районах может получить удовлетворительное объяснение в характерных для 1927-1929 гг. изменениях социальной структуры отходничества. Однако вероятнее другое: материалы гнездовых переписей, обнаруживая механизм социальных процессов, не могли достаточно полно отразить изменение их общих масштабов, особенно в таких пространных районах, каким был, например, Сибирский край. Представляются более отвечающими действительности данные Наркомата труда СССР, которые говорят об огромном росте численности отходников в Сибирском крае: в 1926/27 г. - 49, 6 тыс. человек, в 1927/28 г. - 60, 8 тыс., в 1928/29 г. - 193, 6 тыс. человек. При этом отход на строительные работы по краю за 1928 /29 г. составил 360, 5 % к предыдущему году, а отход на лесозаготовки и сплав - 479, 9 %115.
Во всех районах (за исключением Северного Кавказа и Нижней Волги) заметно уменьшилось участие в неземледельческом отходе пролетарских (батрацких) дворов. Интенсивность отходничества бедняцких дворов снизилась в Ленинградской и Ивановской промышленных областях, в Сибири и БССР, осталась практически на прежнем уровне в Московской и Средне-Волжской областях. Участие бедняцких дворов в неземледельческом отходе возросло в Западной области и на Украине, но и здесь не оно выражало суть происходящих сдвигов.
Повсеместно усилилось участие в сторонних неземледельческих заработках середняцких и кулацких хозяйств, т. е. тех слоев, которые были в наименьшей мере втянуты в отходничество. При этом во многих местах отпуск своей рабочей силы на неземледельческие заработки мелкокапиталистическими хозяйствами увеличился в 1, 5-2 раза (а на Средней Волге - почти в 6 раз! ).
Обнаруженное гнездовыми переписями 1927 и 1929 гг. направление социальных сдвигов в отходничестве в обычных условиях было бы невозможно. Выше мы видели, что в предыдущие годы социальная структура отходничества определялась расслоением деревни, была его прямым продуктом. Однако невероятное в условиях растущего (при всех особенностях и ограничениях) расслоения крестьянства сокращение участия в отходничестве бедняцко-батрацких слоев и быстрое вовлечение середняков и кулаков в неземледельческие заработки на стороне (в качестве фабрично-заводских рабочих, строителей и т. п. ) вполне отвечало специфическим условиям периода непосредственной подготовки коллективизации.
Никогда прежде помощь бедняцко-батрацким хозяйствам со стороны Советского государства не была столь значительной и эффективной. Часть бедняков и батраков обрела надежду поднять свое индивидуальное хозяйство, другая часть их устремилась в колхозы. И те, и другие на время или навсегда покидали отхожие промыслы.
Развертывание наступления на кулачество после XV съезда ВКП(б) заставило его свертывать свое земледельческое производство. Высвобождавшаяся часть собственной рабочей силы зажиточно-кулацких хозяйств стала искать применения вне земледелия, особенно в тех отраслях и на тех работах, которые обеспечивали известные социальные преимущества. Подчас отход членов


619
зажиточно-кулацких семей на заработки в качестве фабрично-заводского или строительного рабочего имел лишь маскирующее значение.
Исключительность социальных сдвигов в составе отходничества на Северном Кавказе и Нижней Волге состояла лишь в том, что здесь за 1927-1929 гг. возросла активность в неземледельческом отходе всех классовых групп крестьянства (на Северном Кавказе - многократно). В этом проявились особенности воздействия индустриализации на районы с наиболее глубокой социальной дифференциацией сельского населения. Но и здесь условия 1928-1929 гг. прямо отразились на сдвигах в составе отходников (на Северном Кавказе за два года удельный вес пролетарских хозяйств, отпускавших свою рабочую силу на неземледельческие заработки, вырос почти в 7 раз, бедняцких - в 10, 5, середняцких - в 23, кулацких - в 25 раз).
Возрастание отходничества в 1928-1929 гг. было, таким образом, результатом не только аграрного перенаселения, но и ряда других факторов, находившихся в сложном и противоречивом взаимодействии.
Рост отходничества накануне коллективизации был весьма значительным. И тем не менее в 1928/29-1929/30 гг. Нарком труда СССР в конъюнктурных обзорах по труду констатировал невыполнение планов по отходничеству крестьян из деревни. «Имеющиеся данные говорят, - сказано в обзоре за 1929/30 г., - что запроектированное количество строителей-отходников не было достигнуто, деревня не дала того количества рабочих, на которое строительство рассчитывало. Вербовка, предпринятая органами труда и хозорганами еще до начала полевых работ, не покрывала всей потребности в рабочей силе; в период уборочной кампании она повсеместно дала очень незначительные результаты»116.
Оказалось, следовательно, что к концу исследуемого периода предъявленный спрос на рабочую силу для сезонных отраслей народного хозяйства и строительных работ намного превысил способность деревни немедленно отдать «избыточный» для нее труд. Объяснение этого кажущегося парадокса состоит в том, что вступали в действие косвенные факторы борьбы с аграрным перенаселением, оказавшиеся на деле наиболее эффективными. К ним относится прежде всего интенсивное развитие индустрии. Годовые темпы прироста промышленной продукции в первые два года пятилетки превысили наметки пятилетнего плана117. Растущий размах строительных и реконструктивных работ потребовал значительного увеличения кадров рабочего класса. В том же направлении действовало введение в 1927 г. 7-часового рабочего дня (решение принято в октябре на сессии ЦИК СССР, посвященной десятилетию Советской власти; переход предприятий на 7-часовой рабочий день начался в декабре).
Началось интенсивное вовлечение в промышленное производство новых рабочих. К 1927 г. было завершено восстановление кадров промышленных рабочих. В 1929 г. число постоянных рабочих во всей крупной промышленности было на 1562 тыс. (60, 2 %) больше, чем в 1913 г. 118 Удельный вес новых кадров в массе индустриальных рабочих в 1929 г. составлял 37, 6 %. Но действительный масштаб обновления состава рабочего класса, учитывая естественную убыль старых кадров, уход части их с производства на советскую и партийную работу, на учебу и т. д., был значительно выше, приближаясь, очевидно, к 50 %119.
Откуда могли прийти на промышленные предприятия 1, 5-2 млн новых рабочих? Частью, конечно, в результате воспроизводства рабочей силы в городе, но оно не могло быть столь значительно. Основная масса этого огромного по¬


620
полнения, влившегося за два-три года в состав рабочего класса, была выделена деревней. Для большинства крестьян, превратившихся и превращавшихся в промышленных рабочих, отходничество на неземледельческие заработки являлось ступенью в процессе этого социального превращения. В данном отношении особенно показательным является резкое усиление в конце 1920-х годов «оседания» отходников в местах, куда они первоначально шли лишь для того, чтобы «подработать».
Оседанию отходников в городах и на стройках первой пятилетки способствовали, с одной стороны, массовая работа по их обучению индустриальным специальностям, а с другой - меры по улучшению условий их труда и быта. Вряд ли нужно приукрашивать организованность в проведении указанных мероприятий - в существующей литературе по данному вопросу (особенно в упоминавшемся уже исследовании А. М. Панфиловой) достаточно полно показаны те невероятные трудности как объективного, так и субъективного порядка, которые приходилось преодолевать на этом пути. Тут имели место и срывы, и массовые уходы сезонников со строек; но была также огромная положительная работа, определившая важнейшие особенности и итоги сложного социального процесса. Именно в результате этой положительной работы началось массовое закрепление рабочих-отходников за стройками, включая «невозвращенчество» в деревню на время уборочных работ120.
По данным 1929 г., выходцы из деревни («дети крестьян») составляли от 35 до 40 % общего числа промышленных рабочих в стране, повышаясь в отдельных отраслях до 58-63 % (нефтяная и каменноугольная отрасли промышленности)121. Подавляющее большинство из них (в среднем 70-76 %) сохраняло связь с сельским хозяйством, имело в деревне земли и использовало их. По отношению ко всему рабочему классу удельный вес рабочих, имевших в деревне собственное хозяйство, составлял 22 %122.
Наиболее значительной крестьянская прослойка была среди текстильных рабочих. В 1929 г. она определялась примерно в 35 %. Но в Иваново-Вознесенской и Владимирской областях ее удельный вес повышался до 40 %, а в Калужской и Рязанской - до 54 %. В группе железнодорожников насчитывалось до 28 % рабочих, связанных с деревней. Среди металлистов, по данным обследования, 14 крупнейших предприятий страны, таких, как «Красное Сормово», «Красный Профинтерн», завод имени Дзержинского, было в среднем 36 % рабочих, сохранивших собственные хозяйства в деревне. А на предприятиях треста «Югосталь» «подрабатывающие» крестьяне составляли 41 % рабочих123. В Павловском уезде Нижегородской губ. из 4080 рабочих-металлистов 2640 человек (67, 4 %) постоянно проживали в деревне и в массе своей на период летних сельскохозяйственных работ уходили в отпуск124. Массовые еженедельные уходы рабочих «в пятницу на воскресенье», а летом на все время «домашних» деревенских работ отмечались на горных разработках Украины125. Но это был уже не отход крестьян на заработки в промышленность, а скорее своеобразный отход рабочих в сельское хозяйство, временное возвращение в крестьянское прошлое.
* * *
Отходничество как массовое явление было порождено особенностями развития отсталого мелкокрестьянского хозяйства и дифференциации деревни. В социальном развитии общества оно служило одним из путей перехода из


621
крестьян в рабочие. Профессиональные группы отходников, начиная с сельскохозяйственных рабочих и кончая фабрично-заводскими, образовывали своего рода последовательные переходные ступени. В условиях аграрной страны с недостаточно развитой промышленностью массовый отход крестьян на заработки становился источником безработицы в городах. Однако в целом прогрессивная роль отходничества не подлежит сомнению.
Для деревни отхожие промыслы служили средством преодоления аграрного перенаселения, понимаемого как несоответствие между количеством рабочих рук в крестьянском хозяйстве и реальной возможностью их производительного использования. Капиталистические формы относительного перенаселения были устранены обобществлением крупной промышленности и национализацией земли. Сохранявшаяся после революции специфическая форма аграрного перенаселения была следствием преобладания в деревне «отсталых форм хозяйства»126 и могла быть ликвидирована лишь с социалистическим преобразованием сельского хозяйства.
Развитие отходничества усиливало связи деревни с городом, с промышленностью, с рынком. Появление отходника в крестьянском хозяйстве еще не означало коренного изменения его сущности как хозяйства мелкотоварного, в значительной мере натурально-потребительного, ориентированного на удовлетворение потребностей семьи и базирующегося на семейной кооперации. Вклад отходника в общий доход хозяйства играл роль существенного дополнения, но не менял природу этого дохода для основной массы хозяйств, отпускавших отходников. Лишь в наиболее квалифицированных индустриальных группах отходников, проводивших на промыслах основную часть года, мелкое индивидуальное хозяйство внутренне перерождалось из основы существования крестьянской семьи в придаток, в сферу побочных занятий.
Намного быстрее и очевиднее изменялись социальное положение и облик самого отходника (нежели отпускавшего его хозяйства). Отправляясь в отхожий промысел, крестьянин в большинстве случаев переходил на положение рабочего. При подавляющем преобладании отхода на неземледельческие промыслы это означало вместе с тем форму перехода части населения из сельскохозяйственного в индустриальное. Становится ясным, что степень превращения аграрного населения в индустриальное нельзя измерять только показателями роста городов и городского населения, что при этом необходимо учитывать также ту часть активного сельского населения, занятия которой все более и более связывались с растущим строительством, промышленностью, транспортом.
Исследование отходничества позволяет, таким образом, раскрыть ряд существенно важных моментов социально-экономического развития не только деревни, но и всего общества в процессе преобразования аграрной страны в индустриальную, в условиях переходного периода от капитализма к социализму. Умелое использование Коммунистической партией и Советским государством традиционных форм труда, привычных и необходимых в жизни крестьянских масс того времени, явилось одним из условий успешного решения сложнейших задач социалистического переустройства общества, в частности индустриализации. Исстари сложившаяся система крестьянских отхожих промыслов сыграла немаловажную роль в формировании многомиллионной армии современного индустриального рабочего класса.


622
Изучение отходничества в связи с решением таких больших и сложных задач, какими были преодоление аграрного перенаселения и формирование кадров современной промышленности, имеет большое практическое значение в свете той чрезвычайной остроты, которую приобрела проблема занятости в «третьем мире». Аграрное перенаселение в слаборазвитых странах сделало «излишними» сотни миллионов рабочих рук в сельском хозяйстве, которые не могут найти себе применение и в городе ввиду отсутствия развитой промышленности. Поэтому сколь ни различны уровни экономического и социального развития СССР в 1920-х годах и нынешних стран «третьего мира», как ни изменились условия за последнюю половину века, советский исторический опыт в преодолении аграрного перенаселения и безработицы, в создании кадров промышленных рабочих (в частности, опыт использования и регулирования крестьянских отхожих промыслов) сохраняет актуальность для решения жизненных проблем громадного большинства населения современного мира.
Примечания
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 387.
2 Там же. С. 378.
3 Там же. С. 569-570.
4 Там же. С. 576-577, 578.
5 Там же. С. 232-246.
6 НК труда СССР. Отход сельского населения па заработки в СССР в 1926/27 г. М., 1929.
7 Минц Л. Е. Отход крестьянского населения на заработки в СССР. М., 1926; он же. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. М.; Л., 1929.
8 Минц Л. Е. Отход крестьянского населения на заработки в СССР. С. 5.
9 Минц Л. Е. Проблемы баланса труда и использования трудовых ресурсов в СССР. М., 1967. С. 183-185. Здесь переиздана (с некоторыми дополнениями и изменениями) первая глава монографии «Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР».
10 Суворов К. И. Исторический опыт КПСС по ликвидации безработицы (1917-1930). М., 1968. С. 70-76; Акопов Р. Я. Ликвидация аграрного перенаселения в СССР (1917— 1932 гг. ) // Вопросы истории. 1969. № 3. С. 33, 37-38; Рогачевская Л. С. Ликвидация безработицы в СССР. 1917-1930 гг. М., 1973. С. 84-85, 87, 144, 198-201.
11 Маслов П. П. Перенаселение русской деревни. Опыт морфографии. М.; Л., 1930. С. 4.
12 Там же. С. 62.
13 Там же. С. 62-63.
14 Либкинд А. Аграрное перенаселение и коллективизация деревни. М., 1931. С. 32.
15 Там же. С. 33-34.
16 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 705.
17 Там же. С. 657.
18 См. там же. Т. 24. С. 272.
19 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 319.
20 Там же. С. 320; Ср. С. 267-269.
21 Афанасьев Л. А. Аграрное перенаселение. М., 1963. С. 36; Ср.: Растянников В. Г. Аграрная эволюция в многоукладном обществе. Опыт независимой Индии. М., 1973, С. 189-191.
22 КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 54.


623
23 Там же. С. 36.
24 Лубны-Герцык Л. И. Об избыточном труде в сельском хозяйстве СССР // Сельское хозяйство на путях восстановления. Сборник статей. М., 1925. С. 352.
25 Лубны-Герцык Л. И. Об избыточности труда изучаемых районов // Труды государственного колонизационного научно-исследовательского института. Т. III. М., 1926. С. 540.
26 Минц Л. Е. Проблемы баланса труда и использования трудовых ресурсов в СССР. С. 179-245.
27 Там же. С. 193.
28 Данилов В. П. Сельское население Союза ССР накануне коллективизации. (По данным общенародной переписи 17 декабря 1926 г. ) // Исторические записки. Т. 74. С. 80- 82, 87.
29 Минц Л. Е. Проблемы баланса труда и использования трудовых ресурсов в СССР. С. 199.
30 В книге Л. Е. Минца, откуда взяты данные рассматриваемой таблицы, к работам, связанным с сельским и домашним хозяйством, отнесены работы в лесном хозяйстве и участие в собраниях. Согласиться с этим нельзя. Мы выделили «лесное хозяйство» самостоятельной строкой, а участие в собраниях отнесли к «прочим работам» наряду с учением и военной службой.
31 Крестьянские бюджеты 1924/25 г. С. 14-19, 125-129, 172-178.
32 Хрящева А. И. Группы и классы в крестьянстве. М., 1926. С. 35.
33 Минц Л. Е. Отход крестьянского населения на заработки в СССР (Глава I. «Отхожие промыслы в России за 1880-1913 гг. »). К сожалению, начатая тогда работа по изучению отходничества в капиталистической России не была продолжена. В современной историографии мы можем назвать лишь работы П. Г. Рындзюнского: статью, в которой отход рассматривается в аспекте его влияния на демографические процессы в деревне (Рындзюнский П. Г. Крестьянский отход и численность сельского населения в 80-х годах XIX в. // Проблемы генезиса капитализма. Сб. ст. М., 1970. С. 413-435), а также книгу о крестьянской промышленности, где имеется ряд интересных, но беглых справок об отходничестве (Рындзюнский П. Г. Крестьянская промышленность в пореформенной России. 60-80-е годы XIX в. М., 1966. С. 55-58, 156-157; 246-253).
34 Минц Л. Е. Отход крестьянского населения на заработки в СССР. С. 18-19, 22-24, 38-39. Приведенные в тексте сведения даны для территории 43 губерний Европейской России (нами исключены сведения по Виленской, Ковенской, Гродненской, Курляндской, Лифляндской, Эстляндской и Бессарабской губ. ). По мнению С. Г. Струмилина, «довоенные данные об отходе по меньшей мере в 2 или 3 раза преувеличены, а потому совершенно несравнимы с современными». (Там же. С. 6). Данные паспортного учета, конечно, отражали не только движение крестьян-отходников, но на долю последних приходилась основная масса выбиравших кратковременные билеты и паспорта на срок до года. Преувеличение масштабов отхода, по данным о выборке паспортов, было не столь значительным, как считал С. Г. Струмилин. К тому же имел место отход на заработки и без паспортов.
35 Организация и основные итоги обследования освещены в статье Л. Е. Минца «Из истории изучения профессионального и социального состава рабочих промышленности и некоторых групп сезонных рабочих» // Очерки по истории статистики СССР. Сб. 5. М., 1972. С. 50-53.
36 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 14.
37 Минц Л. Е. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. С. 288.
38 Панфилова А. М. Формирование рабочего класса в годы первой пятилетки (1928— 1932). М., 1964. С. 13-14; Суворов К. И. Указ. соч. С. 74-75.
39 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 11.


624
40 Там же. С. 13; Известия ЦК ВКП(б). 1927. № 20-21. С. 6; Сельскохозяйственная газета. 1929. 6 июня; Правда. 1928. 14 февр.
41 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 11.
42 Минц Л. Е. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. С. 304.
43 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 32-33; Минц Л. Е. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. С. 302.
44 Там же.
45 Там же. С. 34-35.
46 ЦСУ СССР. Баланс народного хозяйства Союза ССР 1923/24 г. М., 1926. С. 29.
47 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 22-23, 31-32.
48 В источнике данные о профессиях указаны во всех случаях, если в составе профессиональной группы отходников волости «было не менее 50 человек». Менее значительные по численности группы указаны лишь в тех случаях, когда общий отход из волости не превышал 500 человек. // Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 47.
49 Там же. С. 48-149.
50 Там же. С. 77-86.
51 Там же. С. 59, 64-65, 70-74, 80-81, 117, 124-125, 131.
52 Там же. С. 68, 72, 77, 84, 96, 115, 132-134.
53 Минц Л. Е. Отход крестьянского населения на заработки в СССР. С. 70-71.
54 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 233.
55 Минц Л. Е. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. С. 302-303.
56 Там же. С. 320.
57 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 48-149.
58 Из 77 волостей, отпускавших более 1 тыс. чернорабочих, 12 находились в Орловской губ., 6 - в Воронежской, 5 - в Тульской, 6 - в Нижегородской, 8 - в Татарской АССР, 5 - в Уральской области, по 4 - в Пензенской губ. и в Дагестанской АССР, по 3 - в Рязанской и Вятской губ., по 2 - в Брянской, Тверской, Курской, Тамбовской, Ульяновской, Саратовской и в Чувашской АССР, по 1 - в Ленинградской, Северо-Двинской, Вологодской, Смоленской, Сталинградской и Оренбургской губ., а также в Иркутском округе (там же).
59 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 48-149.
60 Там же. С. 12, 16, 51, 52.
61 Там же. С. 12, 19, 129.
62 Там же. С. 67, 69.
63 Там же. С. 32.
64 Минц Л. Е. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. С. 320.
65 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 16-17.
66 Там же. С. 48-50.
67 Там же. С. 52-55.
68 Там же. С. 48-149. Приведем сведения о составе отходников трех наиболее крупных волостей: Клементьевская волость Можайского уезда Московской губ. отпускала 5562 строителей, в том числе 3189 плотников, 1612 землекопов и 132 конопатчика; Архангельская волость Рязанского уезда - 5810, в том числе 5500 плотников и 310 печников; Мокровская волость Бежецкого уезда Брянской губ. - 7468, в том числе 7421 плотника (там же. С. 61, 68, 116).
69 С 1927/28 г. статотдел Наркомтруда СССР стал включать пищевиков в состав группы «фабрично-заводские рабочие и ремесленники» (ЦГАНХ СССР. Ф. 7446. Оп. 8. Д. 83. Л. 124 об. )


625
70 Минц Л. Е. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. С. 302-303.
71 Там же. С. 320.
72 Там же.
73 П. Г. Рындзюнский на материалах пореформенной России показал, что «наибольшее число отходников давали уезды, менее развитые в экономическом отношении, с меньшим числом фабрик и заводов» (см. его книгу «Крестьянская промышленность в пореформенной России». С. 251). Это наблюдение сделано по материалам отходничества за пределы уездов. В еще большей мере наличие фабрики, как и вообще промысла, - сказывалось на отходе крестьян с территории волости.
74 «Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. » С. 131.
75 Там же. С. 48-149. Волостями наиболее значительного отхода металлистов являлись Гороховецкая в Вязниковском уезде Владимирской губ. (1662 отходника), Лухович- ская в Зарайском уезде (2316) и Сапожовская в Рижском уезде (1756) Рязанской губ., Ново-Калитвенская (1672) и Павловская (1025) в Россошанском уезде Воронежской губ., Вицхинский участок в Дагестане (1223).
76 Там же.
77 Там же. С. 30-31.
78 Там же. С. 48-149.
79 Там же.
80 Владимирский Н. Н. Отход крестьянства Костромской губернии на заработки. Кострома, 1927. С. 161.
81 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 48-149.
82 Там же. С. 32, 34-35.
83 Там же. С. 48-149. Уразовская волость в Сергачевском уезде Нижегородской губ. давала 2186 торговцев-отходников, Гриминская в Ржевском уезде Тверской губ. - 1000, Ильгощинская в Тверском уезде - 600, Радищевская в Угличском уезде Ярославской губ. - 684, Ново-Троицкая в Саранском уезде Пензенской губ. - 510.
84 Там же.
85 Там же.
86 Минц Л. Е. Аграрное перенаселение и рынок труда в СССР. С. 335-348.
87 Там же. С. 348.
88 Там же. С. 340-341.
89 Торговля СССР. Л., 1929. С. 176, 178.
90 Повышенную зажиточность отходников в Костромской губернии отмечал Н. Н. Владимирский (Указ. соч. С. 143-145, 163).
91 Труд в СССР. Статистический справочник. М., 1936. С. 24. Подробнее об этом см.: Матюгин А. А. Источники пополнения состава промышленных рабочих в СССР в восстановительный период (1921-1925 гг. ) //Доклады и сообщения Института истории АН СССР. Вып. 12. М., 1955. С. 13.
92 Владимирский Н. Н. Указ. соч. С. 172.
93 Отчет ЦКК РКП(б) XIV съезду партии. М, 1925. С. 17.
94 Директива от 28 апреля 1927 г. на передний план выдвигала задачу «воспитания трудовой дисциплины и поднятия квалификации рабочих». Рекомендовалось ставить на обсуждение собраний сезонников «практические вопросы улучшения работы данного производства», организовать «краткосрочные курсы для повышения квалификации сезонников», обеспечить «развитие и приспособление культурно-просветительной работы» к условиям их жизни. Органы Наркомтруда обязывались усилить регулирование найма и передвижения сезонников, добиваться улучшения их бытового обслуживания, решительно бороться «с установившейся практикой найма сезонников через подрядчи¬


626
ков и артельных старост». (И те, и другие обычно наживались за счет артельщиков) // Справочник партийного работника. Вып. 6. Ч. I. М.; Л., 1928. С. 641-643.
95 Известия ЦК ВКП(б). 1929. № 5-6. С. 16; ср.: Известия ЦК ВКП(б). 1927. № 20-21. С. 6; № 37-38. С. 7; 1928. № 20. С. 9.
96 Правда. 1928. 14 февр.
97 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 12. Л. 54.
98 Сельскохозяйственная газета. 1929. 6 июня; Известия ЦК ВКП(б). 1929. № 5-6. С. 13-14, 16.
99 Известия ЦК ВКП(б). 1927; № 20-21. С. 6; № 37-38. С. 7; 1929. № 5-6. С. 16. 100 ЦУНХУ Госплана СССР. Промышленность СССР. Статистический справочник.
М., 1936. С. 4.
101 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 12. Л. 80; Известия. 1929. 26 апр.; Суворов К. И. Указ. соч. С. 77, 200.
102 Индустриализация СССР. 1926-1928 гг. Документы и материалы. М, 1969. С. 356.
103 КПСС в резолюциях... Т. 3. С. 381.
104 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 12. Л. 55-58, 83-85.
105 КПСС в резолюциях... Т. 3. С. 190.
106 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 12. Л. 2-4; Матюгин А. А. Рабочий класс СССР в годы восстановления народного хозяйства (1921-1925). М., 1962. С. 227-228.
107 Известия НКТ СССР. 1926. № 14. С. 2-3.
108 Индустриализация СССР. 1926-1928 гг. С. 361.
109 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 36-37.
110 Индустриализация СССР. 1926-1928 гг. С. 361-363.
111 СЗ. 1927. № 13. Ст. 132, 139; № 19. Ст. 219.
112 ЦГАНХ СССР. Ф. 7446. Оп. 8. Д. 83. Д. 122-132; ЦГАОР СССР. Ф. 5515. Оп. 17. Д. 66. Л. 81-96. Летом 1930 г. на страницах ежемесячного органа Наркомата труда СССР были опубликованы две таблицы об отходничестве за 1927/28-1928/29 гг. (Вопросы труда. 1930. Июль-август. № 7-8. С. 136-137). Однако эти таблицы содержат предварительные сведения (в ряде случаев на оба года приводится один показатель). Данные названных выше материалов разработаны детальнее и являются более точными. Пометка на обороте итоговой таблицы об отходе за 1928/29 г. («Проверено. 24/ХІ-30 г. » и подпись // ЦГАОР СССР. Ф. 5515. Оп. 17. Д. 66. Л. 82 об. ) свидетельствует о том, что она составлялась и проверялась позже журнальной публикации.
113 Резников И. Высвобождение рабочей силы в колхозах и задача организации отходничества // На аграрном фронте. 1931. № 6. С. 46; Маркус Л. Б. Труд в социалистическом обществе. М., 1939. С. 53; Акопов Р. Я. Указ. статья. С. 38; Суворов К. И. Указ. соч. С. 151, 207; Рогачевская Л. С. Указ. соч. С. 200, 205-206.
114 Отход сельского населения на заработки в СССР в 1926/27 г. С. 14; ЦГАНХ СССР. Ф. 7446. Оп. 8. Д. 83. Л. 127.
115 ЦГАНХ СССР. Ф. 7446. Оп. 8. Д. 83. Л. 126-127; Вопросы труда. 1930. № 7-8. С. 136.
116 Рогачевская Л. С. Решающий этап ликвидации безработицы в СССР. 1968. № 3. С. 56, 57.
117 Там же. С. 51-52.
118 Промышленность СССР. С. 4.
119 Известия. 1929. 26 апр.
120 Подробнее об этом см. в указанных выше работах А. М. Панфиловой и Л. С. Рога- чевской.
121 Рашин А. Состав фабрично-заводского пролетариата в СССР. М., 1930. С. 16-17.


627
122 Там же. С. 24, 35.
123 Известия. 1929. 16 апр.
124 Правда. 1928. 14 февр.
125 Известия. 1928. 16 апр.
126 КПСС в резолюциях... Т. 3. С. 369.


КООПЕРАЦИЯ 20-х ГОДОВ: ОПЫТ СТАНОВЛЕНИЯ
Развертывающаяся в нашей стране перестройка всех сторон жизни общества ведет к глубокой демократизации экономики - не только управления ею, но и самой ее организации. Решение этой задачи, как отмечалось в докладе М. С. Горбачева на июньском (1987 г. ) Пленуме ЦК КПСС, неразрывно связано с активным использованием различных форм кооперации и индивидуальной трудовой деятельности. Однако с самого начала не только индивидуальные формы труда, но даже кооперативы столкнулись с непониманием и противодействием. В этой связи М. С. Горбачев отмечал, что наш собственный опыт и опыт других социалистических стран говорит о полезности и необходимости умелого использования в рамках социализма таких экономических форм.
Опыт советской кооперации 20-х годов имеет особенную ценность: за какие- то 4-5 лет она стала мощным фактором подъема сельского хозяйства, улучшения жизненных условий для трудящихся масс крестьянства и их вовлечения в русло социалистического развития. Это было время успешного роста и взаимодействия всех трех систем кооперации, работавших в деревне, - и потребительской, и сельскохозяйственной, и кустарно-промысловой. Поле их деятельности - море крестьянских хозяйств - было настолько огромно, что каждая из них не только взаимодействовала с другими, но часто принимала на себя выполнение функций остальных.
К 1917 г. Россия подошла с весьма развитой системой кооперативных организаций, основная масса которых размещалась и действовала в деревне: 31 тыс. сельских потребительских обществ, членами которых были 7, 5 млн человек, и 25, 6 тыс. сельскохозяйственных и кустарно-промышленных кооперативов разного типа специализации с 11 млн членов. Правда, с учетом двойного счета членов сельскохозяйственной кооперации (члены молочных и других специальных товариществ в большой части состояли и в кредитных кооперативах) их действительное число едва ли превышало 8 млн. Нужно заметить также, что членство в потребительских объединениях было личным, а в сельскохозяйственных - подворным, похозяйственным. Иначе говоря, в потребительском обществе крестьянское хозяйство могло быть представлено несколькими членами, а в кредитном, молочном, льноводческом и тому подобных товариществах - только своим главой, домохозяином.
После сделанных пояснений можно примерно оценить и уровень кооперирования предреволюционной деревни. Считая, что общее число крестьянских хозяйств в 1916 г. превышало 21 млн, а средний состав хозяйствующей семьи равнялся 5, 7 человека, можно приблизительно установить, что все формы кооперации объединяли около половины крестьянских хозяйств и соответственно сельского населения.


629
Являясь формой приспособления мелких товаропроизводителей к условиям капиталистического рынка, средством их самозащиты от натиска крупного капитала, кооперация вместе с тем выделяла и укрепляла элементы более хозяйственно состоятельные, поскольку неизбежно обеспечивала преимущества тому, кому было что продать и на что купить. Содействие росту буржуазных элементов деревни В. И. Ленин называл «химическим законом» развития кооперации при капитализме. Однако основной социальной фигурой в составе сельской кооперации являлось среднее крестьянство, что было простым следствием ее массового характера.
Еще в дореволюционный период кооперация стала крупной хозяйственной организацией, созданной широкими массами населения для удовлетворения своих повседневных нужд, главным образом в сфере товарно-денежного оборота. Вполне выявилась и ее культурно-хозяйственная роль, особенно в деревне. После победы Великой Октябрьской социалистической революции мощная и разветвленная сеть кооперативных объединений населения должна была и могла послужить непосредственным компонентом строящейся социалистической экономики. В. И. Ленин в 1918 г. писал о том, что кооперация - огромнейшее культурное наследство, которым нужно дорожить и пользоваться. Он считал необходимым использовать опыт и знания кооперативов, а также их аппарат для того, чтобы правильно поставить дело снабжения и распределения продуктов. Главная ценность кооперативного аппарата состояла в том, что он был основан на «самодеятельности» масс, а это позволяло привлечь к работе по организации хозяйства «самые низы». Общий ленинский вывод был сформулирован со всей определенностью: «... без сети кооперативных организаций невозможна организация социалистического хозяйства»1.
Революция в огромной степени ускорила рост всех видов кооперации - и потребительской, и сельскохозяйственной, и кустарно-промысловой. При этом заметно активизировался процесс образования районных и центральных союзов, намного расширивших возможности и эффективность работы «низовых» кооператоров. В сентябре 1917 г. возник Всероссийский центральный союз потребительской кооперации (Центросоюз). В декабре 1918 г. был создан Всероссийский закупочный союз сельскохозяйственной кооперации (Сельскосоюз), завершивший организационное оформление этой кооперативной системы.
Национализация промышленности и ликвидация частноторгового аппарата в огромной степени усиливали роль кооперации в хозяйственном обороте страны. Потребительская кооперация к концу 1918 г. насчитывала 53 тыс. обществ с 18, 5 млн членов и обслуживала три четверти населения на территории Советской России.
В условиях Гражданской войны и нарастающей хозяйственной разрухи на передний план все больше выдвигалась задача использования кооперации в качестве аппарата распределения.
Решающая роль переходила к потребительской кооперации, которая и превращалась в аппарат распределения. Первый шаг к этому был сделан, когда было достигнуто соглашение между Советским правительством и кооператорами о сотрудничестве, которое было зафиксировано в постановлении ВЦИК и СНК «О потребительских кооперативных организациях» от 11 апреля 1918 г. Компромисс, лежавший в основе этого соглашения, состоял в том, что потребительские кооперативы, сохраняя свою структуру и организацию работы, обеспечи¬


630
вали возможность членства в своих рядах для «малодостаточных» лиц, т. е. для трудящихся, соблюдали нормы распределения продуктов, установленные советскими органами, выполняли поручения государственных органов снабжения и Высшего совета народного хозяйства при содействии их и под их контролем.
Завершающим актом превращения потребительской кооперации в аппарат распределения стало принятие декрета СНК «О потребительских коммунах» от 16 марта 1919 г. Декрет начинался с объявления необходимости экстренных мер для спасения страны от голода и строжайшей экономии сил и средств. В городах и сельских местностях потребительские кооперативы согласно декрету были объединены и реорганизованы в единые распределительные органы - потребительские коммуны, охватывающие все население данной местности. Членство в потребительских коммунах стало обязательным для каждого гражданина. Все коммуны, в свою очередь, должны были состоять в губернских союзах, а последние объединялись под руководством Наркомпрода, представители которого входили в состав правлений коммун, губсоюзов и Центросоюза (выборность правлений на всех уровнях сохранялась).
Употребление слова «коммуна» привело в ряде случаев к неправильному пониманию декрета крестьянским населением, поэтому оно вскоре было заменено старым, хорошо знакомым людям словом «общество». Однако сохранить кооперативный, самодеятельный характер в организации и работе нового аппарата распределения оказалось невозможным. И дело было не только в допускающихся на местах нарушениях принципов декрета: закрытии и национализации кооперативов, смещении выборного руководства и замене его назначенными, часто несведущими лицами и тому подобных фактах. Главное состояло в том, что обстановка войны и разрухи вынудила государство ввести продовольственную разверстку и запретить частную торговлю, что означало государственную монополию на производство и распределение важнейших продуктов сельского хозяйства. Потребительская кооперация практически превратилась в технический аппарат Наркомпрода. Происходило ее «огосударствление», а частично и разрушение. В этом находили выражение и распространявшиеся «военнокоммунистические» представления о путях строительства нового общества. Оценивая положение, сложившееся в стране в 1919-1920 гг., В. И. Ленин говорил, что решение произвести непосредственный переход к коммунистическому производству и распределению было ошибочным.
Системы сельскохозяйственной и кустарно-промысловой кооперации не могли, конечно, остаться в стороне от процесса «огосударствления». Однако до начала 1920 г. они сохранили и свой самодеятельный характер, и возможности для роста. На территории, где к началу 1915 г. имелось 16 тыс. кредитных, сбытовых, перерабатывающих и закупочных кооперативов (без молочных), а к началу 1918 г. - 18, 9 тыс., в 1920 г. их работало не менее 20, 5 тыс. Кроме того, здесь насчитывалось 4 тыс. молочных артелей и 6 тыс. сельскохозяйственных обществ (больше, чем тех и других имелось перед революцией во всей России). Тенденция к дальнейшей централизации в хозяйственной жизни страны и замене товарно-денежного оборота прямым распределением нашла выражение в декрете СНК «Об объединении всех видов кооперативных организаций», согласно которому кредитные товарищества и ссудосберегательные кооперативы, осуществляющие операции по закупке, сбыту, посредничеству, и их союзы объединились с потребительскими обществами. Практически реорганизация


631
сельскохозяйственной кооперации началась в июне 1920 г. с превращения Сель- скосоюза в Центральную сельскохозяйственную секцию Центросоюза. Затем подобным же образом были созданы «сельсекции» в правлениях губернских и районных союзов потребкооперации. Объединение «низовой» сети стало производиться в самом конце 1920 г. Часть торгово-кредитных сельскохозяйственных кооперативов слилась с потребительскими обществами полностью или на правах отделений, часть распалась и прекратила свою деятельность. Однако в ряде районов объединение кооперативов разных систем не успели начать до весны 1921 г., а кое-где возникновение новых сельскохозяйственных кооперативов продолжалось и после публикации декрета об их объединении. Наконец, нужно иметь в виду, что объединение кооперативных систем непосредственно не должно было затронуть кооперативов производственного типа (маслодельные артели и тому подобные объединения). Показательно также, что в декабре 1920 г. Всероссийское совещание по сельскохозяйственному снабжению, проводившееся Наркомземом, рекомендовало поддержать организацию машинных товариществ, обеспечивая им снабжение техникой на весьма льготных условиях.
К сожалению, при столь разнонаправленных изменениях нет возможности установить, сколько кооперативов разных типов сохранилось к весне 1921 г., когда были приняты новые решения. Несомненно, что часть их осталась нереорганизованной, и это ускорило возрождение сельскохозяйственной кооперации. Однако в целом к концу Гражданской войны кооперация оказалась, по выражению В. И. Ленина, «в состоянии чрезмерного задушения» и более того - «частью по ошибке, частью по военной нужде» подвергалась в значительной мере разрушению2.
Но вместе с тем в деревне существовала одна разновидность кооперативных организаций, для которой в 1918-1920 гг. были созданы совершенно исключительные условия: на ее развитии были сосредоточены усилия Коммунистической партии и Советского государства. Речь идет о коллективных хозяйствах.
Опыты организации коллективного земледелия, главным образом в форме производственных артелей, предпринимались достаточно часто и до революции. По неполным данным, к началу 1916 г. в России насчитывалось 107 земледельческих артелей. Их распространению способствовали хозяйственные трудности (нехватка рабочих рук и инвентаря), порожденные Первой мировой войной. В условиях капитализма все эти опыты не выходили за рамки социального эксперимента, были кратковременными и неизменно кончались неудачей.
Положение коллективного земледелия и его перспективы принципиально изменились после победы Великой Октябрьской социалистической революции, создавшей главные предпосылки построения социализма: государственная власть перешла в руки пролетариата, промышленность, как ведущая отрасль народного хозяйства, была обобществлена, земля национализирована. С этого исторического переломного момента задача коллективизации крестьянских хозяйств в нашей стране выдвигается как важнейшая составная часть общего плана социалистического преобразования общества наряду с задачами индустриализации и культурной революции.
Революционный энтузиазм зачинателей коллективизации, стремившихся сразу осуществить в деревне идеалы социализма, дополнялся стихийной тягой в колхозы многих бедняков, рабочих и служащих, которая была вызвана хозяй¬


632
ственной разрухой, безработицей, голодом. К концу 1918 г. на территории Советской России было зарегистрировано уже 1579 сельскохозяйственных коммун и артелей. «Военный коммунизм» 1919-1920 гг. проявился прежде всего в попытке «штурмом» решить задачи коллективизации крестьянских хозяйств. Зимой 1918-1919 гг. при организации колхозов проявились торопливость и администрирование, применялись меры принуждения, а иногда и прямое насилие. Перегибы при проведении коллективизации были решительно осуждены VIII съездом РКП(б) (март 1919 г. ).
«Действовать здесь насилием, - говорил на съезде В. И. Ленин, - значит погубить все дело. Здесь нужна работа длительного воспитания... Задача здесь не сводится к экспроприации среднего крестьянина, а к тому, чтобы учесть особенные условия жизни крестьянина, к тому, чтобы учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать!»3 В решениях съезда были сформулированы и закреплены основные принципы коллективизации: добровольность, убеждение практическим примером, создание материальных условий и другие. Следует отметить наличие среди них важнейшего кооперативного принципа - принципа самодеятельности: «... лишь те объединения ценны, которые созданы самими крестьянами по их свободному почину и выгоды которых проверены ими на практике».
Колхозное движение в то время не входило в систему сельскохозяйственной кооперации и даже противостояло ей в идейно-политическом отношении - как социалистическое движение мелкобуржуазному. Однако в сущности своей они оставались кооперативными объединениями, и поэтому на их развитии отрицательно сказывались военно-коммунистические тенденции, особенно тенденция к огосударствлению колхозов в конце 1920 - начале 1921 гг. Быстрому и повсеместному росту колхозов (к началу 1921 г. в РСФСР и на Украине их насчитывалось до 15 тыс. ) все больше способствовали трудности Гражданской войны и разрухи. Неимущие слои деревни и бегущие из голодающих городов рабочие, служащие, интеллигенция соединялись в колхозы, чтобы пережить трудное время, воспользоваться предоставленными государством льготами и преимуществами. С окончанием войны и преодолением последствий хозяйственной разрухи такие колхозы, естественно, распались, что было одной из причин спада колхозного движения.
Переход к повой экономической политике, начатый весной 1921 г., коренным образом изменил положение, роль и задачи кооперации. Взаимосвязь нэпа и кооперации - большая и сложная научная проблема, которая не только не раскрыта, но по-настоящему еще и не поставлена. В историко-экономической литературе роль кооперации обычно изображается хотя и важной, но подчиненной и частной, специфически деревенской формой осуществления нэпа как политики переходного к социализму периода. Между тем для В. И. Ленина соотношение и соподчиненность понятий «нэп» и «кооперация» были совершенно иными. «Не кооперацию надо приспосабливать к нэпу, а нэп к кооперации»4, - писал он. Цель и смысл приспособления нэпа к кооперации состояла в том, чтобы «... достигнуть через нэп участия в кооперации всего населения»5.
По ленинскому замыслу нэп как политика переходного от капитализма к социализму периода должен был не только осуществляться через кооперацию, но и иметь положительную цель - максимальное развитие кооперации и ее превра¬


633
щение во всеобщую форму социально-экономической организации населения страны.
Для В. И. Ленина высказывания о кооперировании России были отнюдь не случайными. Все основные теоретические положения и принципиальные выводы статьи «О кооперации» относятся к обществу в целом, а не исключительно к деревне, как это обычно истолковывалось до недавнего времени. Только в условиях перестройки всей общественной жизни нашей страны во второй половине 80-х годов появилась возможность в полной мере оценить значение сформулированного в этой работе общеметодологического принципа соединения социализма с личными интересами человека.
Разъясняя «гигантское значение кооперации», В. И. Ленин говорил о двух сторонах этого значения, первая из которых относится именно к решению вопроса о способах и степени соединения частного (личного) интереса с общественным. «В сущности говоря, - писал В. И. Ленин, - кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса, проверки и контроля государством, степень подчинения его общим интересам... »6
Именно в аспекте соединения социализма с интересами человека, включения последних в хозяйственный механизм, а через него и в механизм общественного развития в целом можно понять действительное значение ленинских слов о том, что в советских условиях «простой рост кооперации для нас тождественен... с ростом социализма»7. Общее методологическое значение ленинских идей кооперации подчеркивалось, наконец, генеральным выводом статьи: «... строй цивилизованных кооперативов при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией - это и есть строй социализма»8.
Конечно, в стране, где 4/5 населения составляло крестьянство, речь шла прежде всего о его путях к социализму, о кооперировании хозяйств как способа «перехода к новым порядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянства»9.
В этом В. И. Ленин видел вторую сторону значения кооперации для дела социализма, которая также вытекает из нэпа как «уступка» крестьянину, его личному интересу, «принципу частной торговли» - материальной заинтересованности в результатах труда, хозяйственной деятельности вообще.
Переход к нэпу, восстановивший в стране экономическую обстановку товарного производства и обращения, создал материальный стимул для подъема мелкого хозяйства, а вместе с тем и условия для широкого распространения и деятельности самых различных форм кооперации.
Смысл новой экономической политики состоял не в самом по себе восстановлении и развитии мелкого крестьянского хозяйства и связанным с этим неизбежным допущением капитализма (хотя бы и ограниченного), а в том, что эта политика открывала возможность строить социализм, учитывая реальное положение и реальные интересы преобладающей массы населения страны - мелких товаропроизводителей, приноравливаясь к уровню самого обыкновенного крестьянина и способствуя тому, чтобы он мог участвовать в построении нового общества.


634
Такой была главная идея кооперативного плана, который был разработан В. И. Лениным с учетом новой экономической обстановки. Соответственно этой генеральной установке формулировались и принципы кооперирования крестьянских хозяйств: добровольность, свободное избрание форм объединения, хозяйственная заинтересованность, самодеятельность и ответственность. Перечисленные принципы нашли полное и ясное выражение в законодательных актах, вводивших нэп. Подписанный В. И. Лениным декрет Совнаркома от 17 мая 1921 г. устанавливал следующие начала организации и деятельности кустарной и сельскохозяйственной кооперации (вплоть до образования губернских объединений):
а) явочное образование соответствующих кооперативов;
б) добровольное вхождение в них членов;
в) свободное избрание Правления Кооперативных Товариществ.
Кроме того, 10 июня 1921 г. была отменена предварительная ревизия кооперативных организаций органами рабоче-крестьянской инспекции, которая не только подолгу задерживала открытие деятельности уже созданных кооперативов, но и вообще препятствовала их организации, поскольку создавала почву для бюрократической волокиты и произвола. Наконец, 16 августа 1921 г. был принят специальный декрет ВЦИК и СНК «О сельскохозяйственной кооперации», вновь выделивший ее из системы потребительской кооперации. Принцип свободного и явочного образования кооперативов получил подтверждение. Было объявлено, что для учреждения сельскохозяйственных кооперативных товариществ (артелей и их союзов), не выходящих за пределы губернских границ, не требуется предварительного решения органов советской власти. Порядок их организации и деятельности определяется уставами. Закон устанавливал лишь, что число членов товарищества не может быть менее 5 человек, а союз не должен включать менее 3 товариществ. Подчеркивалось, что все свои операции товарищества осуществляют за свой счет, на свой страх и риск, а их средства составляются из вступительных взносов, паев и авансов членов, вкладов, займов у лиц и учреждений, начислений на себестоимость производимых операций и государственного кредитования. Все эти правовые установления в полной мере сохраняли свою силу до конца 20-х годов.
Ни государственный закон, ни установления самой кооперации заранее не предрешали вопрос об организованных формах низового звена. В этом находили выражение принципы свободного избрания форм кооперативной организации, учета местных условий, развязывания творческой инициативы масс.
Сложнее и труднее оказался переход к работе в условиях нэпа для потребительской кооперации. В условиях Гражданской войны и разрухи обязательное членство в потребительских обществах было важным средством социальной защиты человека, гарантировавшим ему получение какого-то минимума средств существования.
В 1921 г. крайне тяжелый экономический кризис был усугублен неурожаем и голодом на значительной части территории страны. С учетом объективных обстоятельств был издан декрет СНК от 9 апреля 1921 г., который предоставил потребительской кооперации широкие возможности в заготовках и обмене излишков сельскохозяйственной продукции и кустарно-ремесленных изделий.
Однако при этом была сохранена обязательная приписка граждан к потребительской кооперации. Она по-прежнему должна была выполнять директивные


635
задания продовольственных органов. Перестройка этой самой массовой кооперативной системы проходила постепенно, по мере восстановления экономики и улучшения продовольственного положения, и завершилась введением в начале 1924 г. системы добровольного членства граждан в потребительской кооперации. С этого времени образование и работа потребительских обществ регулировались правовыми нормами, общими для всех кооперативных систем.
Явочный порядок образования кооперативов вовсе не означал, что государство отказывалось от руководства или от контроля в кооперативном строительстве. Во-первых, оно утверждало примерные уставы кооперативов и их союзов (первая систематическая разработка примерных уставов сельскохозяйственных кооперативов была утверждена Наркомземом РСФСР в 1923 г. )10. Во-вторых, оно регистрировало принятые уставы, могло потребовать внесения тех или иных изменений в них или вовсе отказать в регистрации этих документов, если содержание их противоречило законам. Стоит отметить, что упоминавшийся уже декрет ВЦИК и СНК от 16 августа 1921 г. обязывал каждый губернский и земельный отдел рассматривать вопрос о регистрации устава не позднее месячного со дня получения устава срока, в противном случае по истечении указанного срока кооператив подлежал немедленному внесению в реестр. В случае отказа в регистрации устава учредители могли обжаловать решение губернского земельного отдела или обращаться в суд.
Беспрепятственное развитие кооперации, конечно, создавало определенные сложности для органов государственного контроля и регулирования, но ведь не дело существует для контроля, а контроль для дела. Весьма сложной оказалась, например, задача регулирования социального состава кооперации. К середине 20-х годов в деревне обозначился довольно заметный рост кулацких, эксплуататорских элементов. И в 1924 г. была предпринята попытка прямого правового ограничения их участия в кооперации. Но сразу же стало ясно, что исключение наиболее товарных хозяйств наносило ущерб самой кооперации, усиливая одновременно позиции частных торговцев в обороте между городом и деревней. Поэтому уже к концу 1924 г. для вступления в любой деревенский кооператив (включая колхоз) признавалось достаточным участие личным трудом в сельском хозяйстве (при отсутствии частной торговли). Сохранилось лишь ограничение: кулацкие хозяйства и хозяйства «лишенцев» не могли выступать в роли учредителей кооперативов и избираться в их правления.
Советское государство, разумеется, не ограничивало свою роль в кооперативном строительстве контролем и правовым регулированием. Оно само являлось организующей и направляющей силой развития кооперации, используя для этого свои растущие финансово-экономические возможности. Разорение города и деревни после семи лет войны, разрухи, болезней и голода было настолько велико, что на свои средства население не смогло бы восстановить кооперативные организации, а тем более организовать их нормальную работу. Это было достигнуто благодаря поддержке кредитом со стороны государства. Что же касается сельскохозяйственной кредитной кооперации, то из используемых ею средств 93 % в той или иной форме были предоставлены государством.
Последовательно наращивая средства, вкладываемые в кооперацию, Советское государство выполнило ленинское требование о финансовой поддержке кооперативного строя.


636
Важным фактором развития всех кооперативных систем и превращения их к середине 20-х годов в мощные хозяйственные организации стало образование и активное функционирование разветвленной сети местных и центральных союзов. В потребительской кооперации городские и сельские общества объединялись губернскими союзами, в свою очередь входившими в республиканские союзы, а те с 1926 г. - в Центросоюз СССР и РСФСР (разделился в 1928 г. ). С переходом к нэпу сложилась система Всероссийского союза кустарно-промысловой кооперации. Наиболее сложной и развитой была система сельскохозяйственной кооперации, включавшая как территориальные (уездные, губернские, областные и краевые, национальных республик), так и специальные объединения (маслодельные, льноводческие, свекловодческие, животноводческие, пчеловодческие и т. п. ). В 1926 г. на территории РСФСР действовало 338 местных союзов, в том числе 230 универсальных (территориальных) и 108 специальных. При этом 324 считались союзами 2-й степени («кооперативы кооперативов») и 14 - союзами 3-й степени (низший уровень «союза союзов»). В дальнейшем союзная сеть сельскохозяйственной кооперации продолжала расти и интенсивно специализироваться. Местные специальные союзы и многие универсальные, если у объединяемых кооперативов намечалась та или иная специализация, входили в системы центральных специальных союзов, объединявших и регулировавших производство и сбыт того или иного продукта крестьянского хозяйства. Само образование таких организаций было свидетельством (и результатом) возрождения соответствующей отрасли всероссийского рынка. За время с 1922 по 1929 г. сложились особые кооперативные системы - Льноцентр, Союзкартофель, Маслоцентр, Плодо- винсоюз, Хлебоцентр, Птицеводсоюз, Центротабаксоюз, Свеклоцентр, Пчело- водсоюз, Животноводсоюз, Семеноводсоюз, Хлопкоцентр, Всеконсоюз. Кроме того, имелись еще два вспомогательных центральных союза - Коопстрахсоюз и Книгсоюз, обслуживавшие всю систему сельскохозяйственной кооперации в области страхования, издательской и культурно-просветительной работы.
Все центральные союзы и не являющиеся их членами местные союзы объединились Всероссийским союзом сельскохозяйственной кооперации (Сельскосо- юзом), воссозданным в августе 1921 г. в качестве универсального объединения в области снабжения средствами производства, переработки и сбыта продуктов сельского хозяйства и вместе с тем общего руководящего центра всей системы. Сельскосоюзом была проведена огромная работа по строительству системы сельскохозяйственной кооперации снизу доверху, в частности по ее товарнорыночной специализации. Практически все специальные союзы выросли из отделов в аппарате Сельскосоюза. Связанные с их образованием структурные сдвиги привели к тому, что в июле 1927 г. Сельскосоюз был преобразован во Всероссийский союз по снабжению средствами производства. Руководящим центром системы стал Союз союзов сельскохозяйственной кооперации (образован в июне 1927 г. ), свободный от выполнения хозяйственных функций.
Его задачи состояли в общем руководстве строительством и деятельностью системы, осуществлением политики Коммунистической партии и Советского государства в развитии сельскохозяйственного производства и его кооперирования.
Союзами велась разносторонняя организационная работа в объединяемых ими кооперативах (повседневное руководство их деятельностью, инструктиро¬


637
вание, контроль, представительство и защита интересов в различных кооперативных и государственных органах). Особенно важной была их хозяйственная роль. И специальные, и универсальные союзы обладали кредитными и сбытоснабженческими функциями и выступали организаторами товарно-денежного оборота объединяемых ими кооперативов. За исключением относительно небольшого местного оборота, т. е. оборота в ближайшей округе кооператива, почти все операции по кредиту, сбыту и снабжению осуществлялись через свои союзы. Они получали и распределяли в своей «низовой» сети банковские кредиты, производили поставки своей продукции и закупки производственных материалов, заключали с этой целью разного рода соглашения с промышленными предприятиями и их объединениями, с учреждениями оптовой торговли, создавали свои агрикультурные службы и тому подобное.
Кооперативные товаропроизводящие каналы включали, как правило, три звена: товарищество - местный союз - центральный союз. Благодаря такому построению товарного оборота сельский кооператив и соответственно объединяемые им крестьянские хозяйства выходили за рамки местного (локального) рынка и включались в непосредственную связь с рынками региональным, республиканским, общесоюзным и, наконец, мировым (сбыт за границу вологодского и сибирского сливочного масла, льна и т. п. ).
Опыт 20-х годов убедительно показывает, что сам по себе кооператив, как правило, остается явлением местным, не выходящим за рамки местного хозяйственного оборота, что с образованием районных и центральных союзов наблюдается резкое усиление их роли на всех уровнях хозяйственных связей, обеспечивается демократизация экономики в масштабах страны в целом.
Однако, сколь бы ни была важна роль союзов в развитии кооперации 20-х годов, она не выходила за рамки «обслуживания» первичных кооперативов даже тогда, когда союзы выполняли функции руководства, контроля и планирования.
Динамика роста численности членов потребительской кооперации в 20-х годах, естественно, отражала тот факт, что до конца 1923 г. сохранялась система обязательной приписки к ней всего населения. С переходом к добровольности членства в потребительской кооперации и сеть обществ, и, главное, число их действительных участников сократились. В 1924 г. на территории СССР насчитывалась лишь 21 тыс. сельских потребительских обществ, в которых пайщиками состояли всего 3 млн человек. В 1927 г. сеть потребительских обществ выросла до 27 тыс., а число пайщиков - до 9, 8 млн человек. Вполне достоверными можно считать данные статистики тех лет о том, что потребительская кооперация охватывала в 1927 г. около 33 % крестьянских хозяйств, а в 1929 г. - уже почти 50 %. Она стала основным товаропроизводящим каналом из города в деревню, успешно вытесняя и замещая частного торговца. Уже в 1926-1927 гг. через нее проходило свыше половины сельского розничного оборота (около 54 %). Сбытовой оборот потребительской кооперации имел подсобное значение (в 1926-1927 гг. он составлял всего 7, 5 % к снабженческому обороту). Однако ее роль в закупке сельскохозяйственной продукции, и в частности в проведении государственных заготовок, была весьма заметной. В 1926-1927 гг. на долю потребительской кооперации пришлось 22, 7 % государственных заготовок хлеба, 34, 7 % - мяса,
11, 7 % - животного масла, 29, 2 % - яиц, 21, 4 % - льноволокна.
Особенно интенсивным был рост сельскохозяйственной кооперации, воссоздавшейся в значительной мере заново.


638
По данным союзов сельскохозяйственной кооперации, в их составе на 1 октября 1926 г. было 48 134 первичных объединения, членами которых состояли 6905, 6 тыс. крестьянских хозяйств. Через год, на 1 октября 1927 г., союзы объединяли уже 64 573 кооператива разного рода, в которые входило 9468, 2 тыс. крестьянских хозяйств. Однако эти цифры не дают полной картины состояния сельскохозяйственной кооперации, поскольку они относятся только к «осою- женным» объединениям, т. е. состоявшим членами союзов. Кроме них, имелись еще сельскохозяйственные кооперативы, не входившие в союзы, - «дикие». В 1926 г. таких было учтено 17 903, их членами состояли 971, 5 тыс. крестьянских хозяйств.
В массе своей «дикие» товарищества были вполне кооперативными организациями; они имели устав, избирали правление, соблюдали членство, взимали вступительные и паевые взносы, были зарегистрированы в местных земельных отделах. Чаще всего они не торопились с оформлением членства в союзе лишь потому, что это было связано с определенными денежными взносами, которые для вновь образованных объединений оказывались обременительными. Образование «диких» кооперативов было наглядным свидетельством жизненности идей ленинского кооперативного плана. В то же время среди таких союзов, находившихся вне непосредственного контроля и влияния кооперативной системы, было организовано много объединений хозяйственно слабых, нежизнеспособных или даже ложных. Подобные «лжекооперативы» создавались кулаками, которые таким путем стремились воспользоваться преимуществами и льготами, предоставленными кооперации государством. Все это остро ставило задачу вовлечения вновь возникающих объединений в общую кооперативную систему.
В отличие от потребительской кооперации, деятельность которой по преимуществу заключалась в торговле на селе промтоварами, сельскохозяйственная кооперация складывалась и развивалась как производственно-сбытовая система. Соответственно этому ее валовой оборот состоял на 69, 5 % из сбытового оборота и только на 30, 5 % - из оборота по снабжению деревни. Через сельскохозяйственную кооперацию Советское государство закупало тогда 30, 7 % хлеба, 35 % льноволокна, 85 % сахарной свеклы, 89 % хлопка, 94 % масломолочной продукции. На ее долю приходилось практически все производственное кредитование и 65 % оборота по снабжению крестьян орудиями и машинами. Она же выполняла большую часть работы по организации использования новой техники (была создана, например, широкая сеть машинопрокатных и зерноочистительных пунктов), по развитию переработки сельскохозяйственной продукции (на территории СССР без Украины сельскохозяйственная кооперация имела 17 тыс. предприятий, в том числе свыше 7 тыс. маслодельных, сыроваренных и других заводов по переработке молока, 2, 7 тыс. мельниц, крупорушек и маслобоек, 166 крахмалопаточных заводов) и оказанию агрономической помощи.
Связь сельскохозяйственной кооперации с производством превращала ее в основной канал производственной помощи крестьянскому хозяйству, делала ее формой перерастания кооперирования товарооборота в кооперирование производства. Укреплению и развитию тенденции к производственному кооперированию способствовало включение в систему сельскохозяйственной кооперации колхозов, которые получили в 1921-1922 гг. право вступления или в первичный торгово-кредитный кооператив, или непосредственно в союз, если в колхозе состояло не менее 15 взрослых человек. Таким образом, колхозы стали составной


639
частью единого кооперативного движения. В середине 20-х годов многие союзы сельскохозяйственной кооперации начинали создавать колхозные секции, возникали и первые местные союзы колхозов. В апреле 1927 г. был создан Всероссийский союз сельскохозяйственных коллективов (Колхозцентр) - руководящий орган колхозного движения.
Типы первичных объединений, представленных в системе сельскохозяйственной кооперации, их взаимосвязь и соотношение на разных этапах развития позволяют выявить внутреннюю динамику процесса кооперирования крестьянских хозяйств.
Было бы серьезной ошибкой противопоставлять торговые формы кооперации производственным, а тем более утверждать, что кооперативный план В. И. Ленина ограничивался использованием лишь тех или других. Ведь этим планом предусматривалось развитие всех видов кооперации. Добровольность кооперирования предоставляет возможность для создания объединений любого типа. И в реальном историческом процессе на протяжении 20-х годов наблюдался одновременный рост, хотя и в разных масштабах, всех форм кооперации. При этом очень скоро выявилась вполне определенная тенденция развития кооперации. На основе широкого кооперирования крестьянских хозяйств и многозвеньевой системы потребительских, кредитных и сбытоснабженческих кооперативов начался постепенный, но все более заметный рост простейших форм производственного кооперирования (машинных, мелиоративных, семеноводческих и подобных им товариществ). Поэтому типы сельских кооперативов 20-х годов в совокупности представляли собой практически все ступени перехода от мелкого семейно-индивидуального производства к крупному коллективному. В этом и состояла объективная основа их способности к внутреннему, органическому саморазвитию от кооперирования товарооборота к кооперированию производства, а в последнем - от обобществления отдельных элементов к обобществлению тех отраслей, где преимущества крупного производства стали понятны и практически достижимы для кооперированных крестьян.
Обратимся к тем сдвигам в развитии и соотношении различных форм кооперирования крестьянских хозяйств, которые происходили в конце 20-х годов. К осени 1927 г. из них торгово-кредитные сельскохозяйственные кооперативы («осоюженные») охватывали более 30 % крестьянских хозяйств, простейшие производственные товарищества - 2-3 % и колхозы - примерно 1 %. К осени 1929 г. число сельскохозяйственных кооперативов в СССР достигло 165 тыс. При этом количество крестьянских хозяйств, кооперированных торговокредитными объединениями, достигло 55 %, простейшими производственными - 17-18 % и колхозами - 6-7 %.
Эти цифры нельзя суммировать, поскольку большая часть колхозов, машинных, мелиоративных и тому подобных товариществ состояла членами кредитных и сбытоснабженческих кооперативов. Но они позволяют определить степень прохождения крестьянством «переходных ступеней» на пути к коллективному земледелию.
Сложившаяся в 20-х годах система сельскохозяйственной кооперации отличалась многообразием и гибкостью. Она сочетала в своем организационном построении принципы как «горизонтальной», так и «вертикальной» интеграции, значение которых для процесса кооперирования крестьянских хозяйств было раскрыто А. В. Чаяновым. Более того, развитие кооперации в 20-х годах, как это


640
видно из приведенных выше сведений, во многих основных чертах воспроизводило процесс «кооперативной коллективизации», который обосновался в работах А. В. Чаянова и, на мой взгляд, мог бы быть предложен в качестве одного из вариантов осуществления ленинского кооперативного плана.
Говоря сегодня о кооперации 20-х годов, нельзя не сказать и об опыте внедрения семейного и коллективного подряда - контрактации, т. е. о системе кон- тракционных договоров между промышленностью и государственными заготовителями, с одной стороны, и кооперированными крестьянскими хозяйствами в лице союзов сельскохозяйственной кооперации - с другой. Контрактация как форма хозяйственных отношений охватывала одновременно и обмен, и производство и складывалась на их стыке.
Контрактация первоначально развивалась в товарных отраслях сельского хозяйства, прямо связанных с промышленностью (посевы сахарной свеклы, хлопка, льна и т. п. ), а также в семеноводстве. В 1926-1927 гг. договоры о контрактации сельскохозяйственной продукции были заключены с 973, 6 тыс. крестьянских хозяйств (что составляло примерно 5 % от общего их количества на территории СССР без Украины) на сумму в 209 млн рублей с авансированием в размере 60 млн рублей. В 1927-1928 гг. контрактация охватила 3, 1 млн хозяйств - 15, 5 % (по СССР без Украины). При этом происходил довольно быстрый переход от индивидуальных договоров с отдельными хозяйствами (семейный подряд) к коллективным договорам с посевными товариществами или даже целыми земельными обществами (общинами). Изучение контрактации 20-х годов, как мне представляется, позволило бы выявить некоторые характерные проблемы, возможности и трудности, возникающие при внедрении подрядной системы.
Несомненно, что кооперация в условиях нэпа успешно развивалась, и столь же несомненно, что ни одна из форм кооперации того времени не только не исчерпала возможностей роста, но даже еще не выявила их в достаточно полной мере. С осени 1929 г. развитие доколхозных форм сельскохозяйственной кооперации было прервано. Отказ от их использования был одной из главных причин трудностей процесса коллективизации. Сплошная коллективизация, развернувшаяся в конце 1929 - начале 1930 г., представляла собой непосредственный переход от мелкого хозяйства к крупному, без прохождения подготовительной «школы» первичных ступеней кооперирования, которая была необходима основной массе крестьян. Один из главнейших принципов ленинского кооперативного плана был тогда отброшен.
Не меньшее значение при этом имело и другое: кооперативное производство в сельском хозяйстве мыслилось и строилось по модели организации этого процесса на крупном промышленном предприятии. С этим было связано отрицание так называемых малых экономических форм, прежде всего крестьянских хозяйств, и связанных с ними кооперативных организаций. Современные малые экономические формы - личные подсобные хозяйства, семейный подряд и тому подобные, как и классическое крестьянское хозяйство, не могут непосредственно включаться в общественное целое. Эта задача для них может быть решена только через кооперацию. Поэтому опыт кооперации 20-х годов имеет для нас не только исторический, но и практический интерес.


641
Примечания
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 202, 204-205, 490.
2 Там же. Т. 43. С. 64.
3 Там же. Т. 38. С. 200-201.
4 Там же. Т. 54. С. 195.
5 Там же. Т. 45. С. 372.
6 Там же. С. 370.
7 Там же. С. 376.
8 Там же. С. 373.
9 Там же. С. 370.
10 Примерные уставы публиковались каждый в отдельности, как правило, массовыми тиражами для практического использования и собраниями - чаще всего в приложении к сборникам законов.


СЕМЕНОВОДЧЕСКАЯ КООПЕРАЦИЯ В 20-х ГОДАХ XX ВЕКА:
ОПЫТ СТАНОВЛЕНИЯ
Осуществление ленинского кооперативного плана, и в частности развитие кооперации в период от Великой Октябрьской социалистической революции до коллективизации сельского хозяйства, занимает большое место в современной литературе по аграрной истории советского общества. Об интересе, который вызывает кооперация того времени, свидетельствуют, в частности, прошедшие в начале 60-х и в середине 70-х годов дискуссии о характере и месте ее первичных форм, о сущности переходных производственных отношений. В связи с обсуждавшимися вопросами представляется полезным исследование конкретноисторических форм кооперации, в особенности на уровне непосредственных объединений крестьянских хозяйств - кредитных, сбытоснабженческих, машинных, мелиоративных, семеноводческих, посевных и т. д. Только при анализе внутренней организации, функционирования и социальных отношений членов «низовых» кооперативов может быть раскрыта их действительная роль в качестве ступеней «кооперативной лестницы» на пути крестьянства к социализму.
Особый интерес представляют простейшие формы производственного кооперирования, в которых коллективистские отношения начинали внедряться непосредственно в сферу крестьянского труда. Мелкие индивидуальные хозяйства как основа существования крестьян - членов таких объединений - еще сохранялись, но у них уже появляются и с течением времени усиливаются элементы или коллективной собственности на средства производства (как в машинных товариществах), или совместного труда по улучшению, обводнению или осушению земель (как в мелиоративных товариществах), или совместного осуществления определенной части производственного процесса (как в семеноводческих товариществах) и т. п. Эти формы кооперирования отличались особенным динамизмом, быстрым нарастанием элементов коллективизма, переходом в более высокие - колхозные - формы кооперирования. Подобный характер развития был результатом включенности кооперации в народно-хозяйственное целое, идущее по пути к социализму. Органичность перехода простейших производственных объединений в колхозы тесно связана с развитием всего общества, с деятельностью Советского государства и Коммунистической партии. Поэтому развитие семеноводческой кооперации, которой посвящена предлагаемая вниманию читателей статья, рассматривается нами в непосредственной связи с ходом государственной работы по обеспечению крестьянских хозяйств семенами как неразрывная часть последней.
Развитие семеноводства не привлекало до сих пор внимания историков советской деревни. Между тем ему принадлежала чрезвычайно важная роль в подъеме сельского хозяйства нашей страны. Сошлемся в этой связи на авторитетное мнение академика Н. И. Вавилова, возглавлявшего в течение многих лет


643
работу по отбору и выведению лучших для условий СССР сортов земледельческих культур. «Когда сравнивают наши низкие урожаи с заграницей, - писал он в 1929 г., - то обыкновенно упускают одно весьма важное обстоятельство: урожаи в нашей стране низкие не только потому, что мы малокультурны, но самое земледелие в нашей стране проходит в трудных условиях сурового континентального климата. Гибель озимых хлебов, действие засух составляют обычные явления на огромной территории нашей страны. Создание сортов, устойчивых к различным невзгодам, выведение засухоустойчивых, зимостойких, урожайных, высококачественных сортов представляет большие трудности и вместе с тем насущную потребность»1.
Изучение государственных мероприятий и крестьянской самодеятельности в области семеноводства раскрывает одну из интересных и важных страниц аграрной истории советского времени.
* * *
Вопрос об обеспечении крестьянских хозяйств семенами - важнейшим элементом земледельческого производства - возник перед Советским государством с первых же лет его существования. В условиях военной разрухи и неурожаев 1920 и 1921 гг. крестьяне испытывали все большие трудности в осеменении даже сокращавшихся площадей обрабатываемых земель. Уже весной 1919 г. Советское государство из своих крайне скудных ресурсов должно было предоставить крестьянству РСФСР в ссуду 3 630, 4 тыс. пудов (59, 5 тыс. т) зерна для ярового посева. Под урожай 1920 г. (для озимого и ярового сева вместе) семенная ссуда составила 5 692, 4 тыс. пудов (93, 2 тыс. т), под урожай 1921 г. - 35 280, 1 тыс. пудов (586, 1 тыс. т), под урожай 1922 г. (когда на страну обрушились бедствия голода) - 50 743, 2 тыс. пудов (831, 2 тыс. т) и под урожай 1923 г. - 34 003, 4 тыс. пудов (557 тыс. т)2. Весной 1922 г. (после голода 1921 г. ) в пострадавших от неурожая районах до 90 % посева было произведено семенами, полученными от государства3. Тысячи и тысячи крестьянских семей были спасены советской властью от полного разорения, нищеты и голодной смерти.
Ссуда предоставлялась тогда почти исключительно продовольственным зерном из общих зернохранилищ Наркомпрода. Работники земельных органов отмечали крайнюю засоренность семенного материала, смешение его по сортам и даже культурам. Спешность перевозок семян из района в район исключала учет их соответствия почвенным и климатическим условиям. Невсхожесть семян в среднем держалась на уровне 20 %4. Семенная ссуда того времени служила средством борьбы с голодом, а не для подъема агрокультуры.
И в дальнейшем семенная ссуда предоставлялась из года в год крестьянству тех районов, которые страдали от неурожая. В 1924 г. крестьяне РСФСР получили от Советского государства 129 тыс. т семенного материала, в 1925 г. (после недорода) - 544 тыс. т, в 1926 г. - 330 тыс. т, весной 1927 г. - около 430 тыс. т5. Помощь, оказанная Советским государством крестьянству в борьбе с последствиями недорода 1924 г., позволила в озимую кампанию засеять 1 645, 8 тыс. дес., в результате чего озимый клин в пострадавших районах был не только сохранен, но и расширен на 16 %. По отношению ко всему объему высеянного зерна осенью 1924 г. государственная семенная ссуда составила 34, 6 %. Весной 1925 г. государственная ссуда покрыла 50, 5 % местной потребности в семенах.


644
Полученными в ссуду семенами было засеяно 4 390, 7 тыс. дес. Яровой клин в 1925 г. оказался также несколько большим по сравнению с предыдущим годом6. При этом качество семенного материала, его очистка от примесей улучшались. В ссуду стало предоставляться уже и сортовое, селекционное зерно (пока еще главным образом для репродуцентов).
Общий объем семенной ссуды, которую крестьянство РСФСР получило с 1919 по 1927 г., превысил 3, 5 млн т (220 млн пудов). В значительной мере семенная ссуда превратилась в безвозмездную помощь. Бедняцким хозяйствам было не под силу возвратить годами накопленную задолженность. 6 апреля 1927 г. правительство РСФСР списало безнадежную задолженность с наиболее бедняцкой части крестьян по семейной ссуде за 1922/23-1924/25 гг. -10 265 500 пудов, а оставшуюся часть долга - 7 987 600 пудов - передало в распоряжение местных органов власти, предоставив им право списания ссуды в безнадежных случаях. По задолженности этих лет беднота была полностью освобождена от уплаты всех процентных начислений. Кроме того, при Наркомземе республик был организован специальный фонд в 6 млн пудов семенного фонда для списания безнадежной задолженности по ссудам 1925/26 г. 7 По СССР за два года между III и IV съездами Советов (с весны 1925 г. до весны 1927 г. ) размер списанной с маломощного крестьянства семенной ссуды составил 12 млн пудов8 (около 200 тыс. т). По итоговым данным о погашении задолженности в 3147 тыс. т, выданных в семенную ссуду до 1927 г., всего было сложено и не подлежало возвращению 1694 тыс. т зерна9.
В связи с празднованием десятилетия Великой Октябрьской социалистической революции, по манифесту юбилейной сессии ЦИК СССР, была снята вся числившаяся на 7 ноября 1927 г. задолженность по семенным ссудам с хозяйств, пострадавших от неурожая в 1924/25 г. 10 Тогда же правительство РСФСР списало с маломощного сельского населения всю неоплаченную задолженность по ссудам бывшей Центральной комиссии по борьбе с последствиями голода и бывшей особой секции Комитета содействия сельскому хозяйству при ВЦИКе, в том числе остатки долга по семенной ссуде (на 20 тыс. руб. )11. По данным НК РКИ РСФСР, на 1 августа 1927 г. вся задолженность по семенной ссуде равнялась 22 567 400 пудам зерна. Манифестом было сложено с крестьянства 12 634 000 пудов, т. е. 56 % долга12.
В годы гражданской войны и перехода к нэпу распределение и сбор семенной ссуды осуществлялись главным образом через систему Наркомпрода, как специальную организацию по заготовке и распределению продуктов сельского хозяйства. Кооперация к этим операциям не привлекалась или привлекалась очень слабо лишь на местном уровне13. Положение начинает меняться с 1923 г. в связи с завершавшейся перестройкой заготовительной работы на рыночных основах и свертыванием системы Наркомпрода. Постановлением СТО от 15 июля 1923 г. кооперация была привлечена к сбору ранее выданной семенной ссуды14. В 1924 г. она уже играла активную роль в распределении семенной ссуды среди крестьянских хозяйств пострадавших от неурожая районов. С этого времени кооперация - прежде всего система Сельскосоюза - стала основным аппаратом, через который Советское государство оказывало помощь семенным материалом крестьянству. Она не только работала непосредственно в крестьянской среде, проникала в самые отдаленные деревни, но и являлась хозяйственным объединением самих крестьян. При руководстве пролетарского государства


645
кооперация могла лучше учесть производственные потребности широких слоев обслуживаемого населения и обеспечить необходимое социальное распределение семенного материала, защитить интересы маломощных слоев деревни. Через кооперацию в 1926 г. деревня получила 63, 8 % купленных и взятых в ссуду семян. В 1928 г. ее удельный вес в снабжении деревни семенами увеличился до 66 %15.
К 1926-1927 гг. острый недостаток в посевном материале крестьянскими хозяйствами был изжит.
В связи с этим Советское правительство прекратило с осени 1927 г. выдачу ссуд рядовым семенным зерном из государственных фондов16. Задачей хозяйственной работы становится качественное улучшение крестьянского посевного материала и прежде всего организация замены беспородного семенного зерна чистосортным.
Работа по улучшению качества посевного материала, как одного из условий подъема крестьянского хозяйства, стала возобновляться уже в 1920 г., т. е. при первой же возможности возвращения к мирному хозяйственному труду. При этом она сразу же принимала кооперативную форму, уже испытанную крестьянством до революции, а частью и сохранившуюся, несмотря на все невзгоды Гражданской войны. Вот, например, историческая справка из отчета Донского семеноводческого союза: «Начало кооперативной семеноводческой работы на Дону приурочивается к семенному голоду 1920 г. Оно было положено бывшим Доно-Кубано-Терским обществом - Крайсельсекцией. Работа сводилась исключительно к репродукции семян огородно-бахчевых и кормовых растений. Исходным материалом для обсеменения плантаций послужили имевшиеся на складах Крайсельсекции заграничные семена. Работа велась в одном семеноводческом товариществе и 85 хозяйствах единоличников». В июле 1923 г. бывший семенной отдел Крайсельсекции выделился в самостоятельное Донское общество семеноводства и огородничества, членами которого состояли 15 товариществ и 112 отдельных единоличных хозяйств. Теперь они вели уже работу и по массовому отбору улучшенных семян зерновых культур. Постепенно все семеноводы-единоличники, состоявшие членами общества, организовались в товарищества. В связи с этим 15 марта 1925 г. собранием уполномоченных от 47 уже действовавших кооперативов общество было преобразовано в районный союз, переросший впоследствии в Северокавказский краевой семеноводческий союз. Основной сферой его деятельности стало зерновое семеноводство17.
В 1920 г. возникли Малышинское семеноводческое товарищество в Новоу- зенском уезде Саратовской губернии (оно существовало и до революции), Пе- сочинское товарищество - в Самарском и Александртальское товарищество - в Мелекесском уездах Самарской губернии18. Тогда же создавались или возобновляли свою работу отдельные семеноводческие кооперативы и в других районах страны. Однако в условиях хозяйственной разрухи и неурожаев 1920 и 1921 гг. число их не могло быть значительным. Действительное развертывание семеноводческой работы и рост связанной с ней кооперации начались с 1923-1924 гг., когда в основном были преодолены последствия разрухи и голода, с одной стороны, и стали давать ощутимые результаты государственные мероприятия по восстановлению и повышению агрокультуры - с другой.
Еще летом 1921 г. правительство приняло решение об организации Государственного семенного фонда и системы государственных рассадников19. Особое


646
внимание развитию сортового семеноводства уделил IX Всероссийский съезд Советов (23-28 декабря 1921 г. ), поручивший правительству «принять решительные меры» для организации «мощной сети государственных и кооперативных семенных рассадников в целях усиленного распространения среди крестьянского населения улучшенных материалов производства», семян в первую очередь20.
Соединение хозяйственной самодеятельности трудовых масс крестьян с государственным руководством и помощью обеспечили успешное выполнение задач, поставленных IX Всероссийским съездом Советов. На первом этапе основные мероприятия были направлены на создание системы семеноводческих хозяйств, так называемых репродуцентов, во-первых, и на накопление в Государственном семенном фонде сортового посевного материала, во-вторых.
Принцип сочетания государственных мероприятий и самодеятельности трудящегося крестьянства был выдержан в организационной структуре всей семеноводческой работы. Всероссийское кооперативное совещание по семенному делу, состоявшееся в июне 1924 г., предложило провести следующее «разделение функций между органами государственного и кооперативного семеноводства»: Наркомзему и его органам поручается «общеплановая, опытно-научная и селекционная работа, работа по первому и второму размножению селекционных семян и содействие кооперативному семеноводству, а на кооперацию возлагается частью второе, все третье и дальнейшие размножения селекционных семян, а также внедрение их в обиход широких трудовых масс в тесном контакте с НКЗ и его местными органами». К числу «первоочередных задач сельскохозяйственной кооперации» наряду с массовым размножением селекционных семян, выведенных опытными станциями, совещание отнесло также «выявление лучших местных сортов, поддержание их в чистоте и размножение семян этих сортов»21.
Рекомендации практиков кооперативной семеноводческой работы были учтены в Государственном плане семеноводства (утвержден СНК РСФСР 12 декабря 192422), создавшем эффективную государственно-кооперативную систему репродуцентов в области сортового семеноводства. Первичным производителем улучшенных и сортовых семян являлись специальные хозяйства при селекционных опытных станциях, объединяемые системой Государственной семенной культуры (Госсемкультуры)23. Здесь высококвалифицированные кадры агрономов не только вели научно-исследовательскую работу по выведению и испытанию наиболее качественного по продуктивности, засухоустойчивости и другим показателям посевного материала, но и организовывали его первичное размножение. К середине 20-х годов селекционная работа приобрела широкие масштабы. По данным Наркомзема РСФСР, в 1925/26 г. площади сортовых посевов опытных станций достигли 15, 4 тыс. га, а в 1926/27 г. - 19, 1 тыс. га. Продукция селекционных станций передавалась совхозам семенной культуры. Здесь сортовое зерно проходило вторую стадию размножения. Площади размножения совхозов составляли 38, 3 тыс. га в 1925/26 г. и 98, 9 тыс. га в 1926/27 г. 24 Третьим, низшим, но и наиболее широким звеном этой системы являлись крестьянские хозяйства, объединяемые семеноводческой кооперацией, и семеноводческие совхозы местного значения. Их функции состояли в дальнейшем увеличении массы сортового материала, который передавался в Государственный фонд сор¬


647
товых семян (Госсортфонд) для последующего распределения согласно планам Наркомзема РСФСР.
Заметный импульс росту семеноводческой кооперации дала работа уже упоминавшегося Всероссийского кооперативного совещания по семенному делу (июнь 1924 г. ). Оно обязало Сельскосоюз как республиканский центр сельскохозяйственной кооперации и ее местные союзы «принять все меры к организации сети кооперативных семенных товариществ, особенно в районах промышленного семеноводства». При разного рода сельскохозяйственных кооперативах (кредитных, сбытоснабженческих и т. п. ) рекомендовалось создавать кружки семеноводов или отделы (секции) семеноводства, которые в дальнейшем могли выделиться в самостоятельные товарищества25. Существовавший в аппарате Сельскосоюза подотдел семеноводства в 1924 г. был преобразован в отдел26, что послужило определенным шагом на пути складывания семеноводческой кооперации в самостоятельную производственную и сбытоснабженческую систему.
Семеноводческая кооперация возникла как специальное агрикультурнопроизводственное объединение земледельческих хозяйств, призванное не только обслуживать их нужды по линии снабжения сортовыми семенами и сбыта продукции, но и организовывать сам процесс производства, поднять агрономическую культуру объединяемых хозяйств до уровня необходимого при производстве сортовых семян. Она организовывала площади под посев сортовых семян, снабжала ими своих членов или осуществляла агрономические мероприятия по организации массового отбора улучшенных сортов семенного материала, вела контроль за качеством высеваемого и собираемого зерна, организовывала сбыт продукции государственным или кооперативным организациям. Члены семеноводческого кооператива, как правило, сводили свои земельные участки к единому месту, в один сплошной массив, чтобы предупредить засорение чистосортных посевов и облегчить агрономическое обслуживание. Вместе с внедрением сортового семенного материала более широко начинали применять такие агромероприятия, как многопольные севообороты, зяблевая вспашка, протравливание семян, прополка полей и т. п.
На первых порах семеноводческие кооперативы, как правило, были мелкими, объединяли небольшое число крестьянских хозяйств. В Донском семеноводсо- юзе к 1 января 1926 г. насчитывалось 64 кооператива с 802 семеноводческими хозяйствами. Среди них 34 кооператива имели до 10 хозяйств, 25 - от 10 до 20 и только 5 - более 20 хозяйств27. Правда, в числе кооперативов, участвовавших в этом союзе, было 5 обычных сельскохозяйственных и 2 мелиоративных товарищества, в составе которых семеноводческую работу вели отдельные группы членов, а также 5 колхозов (4 тоза и 1 артель), которые в то время часто объединяли по 5-10 хозяйств. В среднем по 15 крестьянских хозяйств приходилось на каждое из 21 семеноводческого товарищества, возникшего в районе Краснокут- ской опытной станции28.
Мелкие размеры первых семеноводческих кооперативов в значительной мере предопределялись тем, что они начинали свою деятельность с собирания и воспроизводства сортовых семян, имевшихся в крестьянских хозяйствах, поскольку система Госсемкультуры не могла сразу же обеспечить их массовым селекционным материалом от опытных станций. В товариществах Донского се- меноводсоюза в 1925 г. из 6347 дес., признанных после проверки семенными, оказались засеянными зерном массового отбора, т. е. крестьянским, 5534 дес.


648
(87, 2 %), а зерном селекционных станций лишь 813 дес. (12, 8 %)29. Аналогичным было положение с сортовым посевным материалом и в большинстве других кооперативов того времени.
Иначе складывалась деятельность семеноводческих объединений и иными оказывались их размеры, если они создавались в непосредственной связи и под руководством крупной селекционной станции, бравшей на себя обеспечение семенами достаточно больших посевных площадей. Так было в Шатилов- ском районе, где семеноводческие объединения сразу стали охватывать целые земельные общества - крестьянские общины. О начале кооперативного семеноводства на Орловщине имеется рассказ председателя Шатиловского райсемсоюза И. Р. Гундарева: «Работа началась в 1925 г., причем главной целью было поставлено охранять семена от засорения, дать по возможности крупные и более дешевые партии чистосортного семенного материала... Работа по производству семян была проведена на сплошных земельных массивах через общества, действовавшие на уставе семенных товариществ, не исключая и колхозов. Если отдельные члены объединения не подчинялись общему распорядку и засеивали свой клин не стандартным семенным овсом, их посевы обществом выкашивались. В результате за 2 года произведено до 700 тыс. пудов чистосортного посевного материала». В 1927 г. под сортовыми посевами в общинах-кооперативах было до 30 тыс. га30.
На Украине, по свидетельству представителя семеноводческих организаций Д. А. Мороза, «основной низовой ячейкой является землеустроенное земельное общество в 50-70 дворов, объединившееся на работе по разведению сортового материала и постепенно начинающее коллективизироваться. У такого общества общая вспашка, общий засев, а в ряде обществ и общая молотьба»31.
Успешный опыт организации крупных семеноводческих товариществ на базе крестьянских общин, в которых массив чистосортных посевов включал целиком отдельное поле в севообороте или даже всю обрабатываемую площадь, облегчал перерастание семеноводческих объединений в коллективные хозяйства.
Соединение в единый массив полевых участков отдельных хозяйств расширило возможности коллективного использования орудий и средств производства. Крестьяне, втянутые в семеноводческую работу, по характеру своего производства стремились к использованию мощных молотилок, зерноочистительных машин, сеялок, тракторов и т. п., приобретение и эксплуатация которых единоличному трудовому хозяйству была не под силу. Это вело к совместной покупке и использованию важнейших средств производства. Наконец, в кооперативах организовывались совместные хранилища семян. На базе семеноводческого товарищества легко образовывались машинные товарищества и товарищества по совместной обработке земли.
Перед нами, таким образом, одна из простейших форм производственного кооперирования. По своему типу семеноводческое товарищество однородно с машинным или мелиоративным товариществами и так же, как и они, было способно в своем развитии перейти в коллективное хозяйство.
Возможность наращивания элементов производственного кооперирования в семеноводческих товариществах выявлялась уже в момент их организации. В нашем распоряжении имеются материалы обследования кооперативов Ива- нинской волости Льговского уезда Курской губернии, проведенного 7-11 октября 1927 г. Среди них имелось Стародубовское «семенное товарищество». Оно


649
возникло весной 1927 г., когда стародубовцы всей деревней (72 хозяйства) получили семена петкусской ржи и шатиловского овса и засеяли их «отдельно каждый в своем хозяйстве» под наблюдением участкового агронома. С его помощью они получили в кредитном кооперативе 1 тыс. руб. в ссуду и купили сортировку и конную молотилку. (От двухконной сеялки отказались - «по мнению старо- дубовцев, такая у них не пойдет, у них двухлошадных хозяйств очень мало»). Все вопросы товарищество решало «на деревенском сходе», средства собирали «по раскладке на все хозяйства». Здесь, следовательно, мы встретились с кооперативом, совпадающим с общиной и заимствовавшим у нее отдельные принципы деятельности. Однако в товариществе-общине оказались и владельцы четырех частных молотилок, которые «в целях конкуренции наперебой стараются обслужить деревню своими молотилками» и оставить без дела общественную. Маломощные хозяйства, «группирующиеся около общественных машин», после годичного опыта пришли к выводу, что «конкуренты могут быть побиты лишь трактором и сложной молотилкой». Обследователи зафиксировали также, что у них «есть твердое желание бороться за организацию и дальше»32. Как видим, и организация производства, и - что очень показательно - конкуренция с частными владельцами молотилок, т. е. борьба с кулаками, приводили членов семеноводческих товариществ к пониманию необходимости дальнейшего обобществления производства.
Семеноводческая кооперация с самого начала практиковала в своей работе методы контрактации, которые сыграли важную роль в переходе от кооперирования товарного обмена крестьянских хозяйств к кооперированию их производства. Для нее это был необходимый и естественный способ организации деятельности. Семеноводческие товарищества заключали договоры о производстве определенной продукции с кооперативными союзами, а те, в свою очередь, с земельными органами или непосредственно с Госсортфондом. Типичная система договорных отношений описана в отчете Донского семеноводсоюза за 1924/25 г. «Порядок выращивания семян в отчетном году, как и раньше, - читаем там, - был следующий: исходя из наличия исходного сортового материала, с одной стороны; с другой, - в соответствии с поручениями на договорных началах Сельскосоюза и предположительных потребностей рынка, правление союза по согласованию с ДОЗУ (Донским земельным управлением. - В. Д. ) намечало план работ, устанавливая площади посева по отдельным культурам. В соответствии с планами заключались договора с товариществами на выращивание... К моменту реализации условия сдачи были установлены с накидкой против биржевой цены в 25-30 %. Семена для посева яровой пшеницы частью были отпущены союзом, а в большей части семеноводы имели свои... семена с сортовой примесью свыше 8 % браковались. Договором предусматривалось соблюдение товариществом ряда технических условий выращивания. Все посевы в момент спелости на корню или в снопах были обследованы, и для всех посевов произведены анализы ботанического состава». Всего союзом было законтрактовано в товариществах 3325 дес. зерновых посевов, а признан сортовым и реализован урожай с площади в 6347 дес., поскольку «выявилась громадная потребность» в сортовом материале33.
Система контрактации в семеноводческой кооперации очень рано выявила себя в качестве фактора подъема и обобществления производства. Покажем это на примере развития Ахтырского семенного товарищества в Щигровском уезде Курской губернии. Причем здесь контрактация предшествовала организации то¬


650
варищества. В 1925 г. местное земельное управление через кредитный кооператив заключило договор с рядом землеустроенных и перешедших на многополье поселков (земельных обществ) о предоставлении в ссуду 4800 пудов сортового овса и 250 пудов клевера при условии введения клеверного клина, правильности обработки посева, помощи в посеве безлошадным хозяйствам, возвращения ссуды семенами «полученной кондиции» с начислением 28 % (не самый большой процент, учитывая дороговизну сортовых семян) и, наконец, реализации всего урожая через кооператив.
Общества приняли поселковые приговоры об одобрении условий и избрании уполномоченных для подписания договора и получения семян. Семенной материал был получен уполномоченным, доставлен на общественных подводах в поселок, где хранился в специальном амбаре. Выдача семссуды хозяйствам производилась перед посевом. На 80 % овес и клевер были посеяны в порядке общественной запашки. В августе того же года все посевщики объединились в Ахтырское семенное товарищество.
На 1925/26 г. новый семеноводческий кооператив самостоятельно заключил договор с земельным управлением о засеве озимых и яровых полей чистосортными семенами на следующих условиях: засев всего клина односортным материалом, культурная обработка, изолированный обмолот и хранение. Всего было получено 4300 пудов ржи петкусской и «триумф», 5800 пудов шатиловского овса. В 1926/27 г. высев петкусской ржи достиг 6000 пудов, шатиловского овса - 8000 пудов, гречихи «богатырь» - 1500, бобовых - 1000 и клевера - 150 пудов. Весь урожай реализовался только через товарищество, которое выплачивало с 1927 г. членам-посевщикам конвенционные цены с начислением 15 % за чисто- сортность и кооперативную доплату - за зерновые культуры по 10 коп. на пуд, за бобовые -15 коп., за клевер - 1 руб. К концу 1927 г. товарищество охватывало 18 поселков с 4283 дес. посева (783 хозяйства). Оно имело трактор, хорошо оборудованный зерноочистительный пункт и достаточные складские помещения34.
Опыт семеноводческой кооперации, как и некоторых других кооперативных систем, послужил основанием для широкого использования контрактации посевов в период непосредственной подготовки коллективизации (1928-1929 гг. ).
Обратимся к общим сведениям о росте семеноводческой кооперации - ее организаций и членской массы, во-первых, и ее производственной деятельности, во-вторых. Выяснение общей динамики развития любой кооперативной системы в 20-х годах XX в. встречается с рядом характерных источниковедческих трудностей, порождаемых особенностями организационной структуры кооперации, текучестью ее состава и недостатками учета. Кооперативная статистика учитывала только ту часть объединений, которые являлись членами тех или иных местных союзов и таким образом включались в обычный порядок учрежденческой отчетности. Объединения, не вступившие в состав членов союзных организаций, считались «дикими» и не учитывались кооперативными центрами. (С точки зрения кооперативных союзов «диким» являлось, например, описанное выше Ахтырское семенное товарищество, хотя оно работало по договорам с губернским земельным управлением и находилось под его непосредственным контролем. ) Тем не менее данные кооперативного учета остаются предпочтительными. Они относятся ко всему интересующему нас периоду, отражают динамику точно очерченной группы объединений и поэтому являются сопоставимыми, наиболее богатыми в информационном отношении.


651
Численность кооперативов по видам деятельности можно было бы установить по материалам их регистрации в земельных органах, которой подлежали и «осоюженные» и «неосоюженные» товарищества. Однако и данные нарком- земовских реестров не могут быть признаны исчерпывающими, поскольку имелись объединения, нигде не зарегистрированные и никому не подконтрольные - подлинно «дикие». Среди них немалая часть при проверках оказывалась лжекооперативами, т. е. кулацкими по составу или преследующими некооперативные цели (получение налоговых льгот, капиталистическое накопление и т. п. ). К тому же регистрационный учет был крайне ограниченным по содержанию информации и отличался недостаточной оперативностью. В реестры вносились лишь самые формальные сведения о кооперативе на момент регистрации, не отражавшие ни особенностей его внутренней организации, ни производственной деятельности. Прекратившие существование объединения часто продолжали значиться в наркомземских реестрах, что существенно искажало динамику общего роста кооперации.
На точности и кооперативного, и наркомземского учета семеноводческих объединений сказывалось еще одно специфическое обстоятельство. Среди них с самого начала оказалось большое число колхозов, которые учитывались в качестве семеноводческих только в специальной документации (и только в той части, которая состояла членами кооперативных союзов). В общих же сведениях о структуре низовой сети сельскохозяйственной кооперации, включая нар- комземовские реестры, все колхозы засчитывались вместе, без выделения семеноводческих. Насколько значительными были связанные с этим расхождения итоговых данных, показывает следующий пример: на 1 января 1927 г. членами 8 специальных семеноводческих союзов состояло 631 объединение, среди которых было 288 семеноводческих товариществ (простейшего, доколхозного типа), 295 колхозов и 48 кооперативов других видов35.
Таблица
Развитие семеноводческой кооперации в РСФСР за 1923-1929 гг.*
1923 г.
1924 г.
1925 г.
1926 г.
1927 г.
1928 г.
1929 г.
На 1 октября
На 1 октября
Семеноводческие союзы
1
4
5
7
8
1
1
1
18
Универсальные союзы, ведущие семеноводческую работу
2
3
3
35
39
Нет сведений
Нет сведений
Семеноводческие кооперативы (товарищества и колхозы)
6
1
2
9
15
2
2
6
88
Объединенные хозяйства (в тыс. )
Нет сведений
24
50
Нет
све¬
де¬
ний
9
Нет
све¬
де¬
ний
42
Площадь под сортовыми зернопосевами (в дес. )
3
1
5
16
39
450 000
1 124 500
Продукция сортозерновых семян (в тоннах)
Нет
сведе¬
ний
6
3
13
26
210 000
492 000


652
* Сеть сельскохозяйственной кооперации СССР: Сборник статистических материалов. М., 1929. С. 50-51; Материалы I сессии Совета Семеноводсоюза. С. 32; Материалы II сессии Совета Семеноводства. 10-13 декабря 1928 г. М., 1929. С. 19, 21; Вопросы строительства семеноводческой кооперации: Материалы и решения I собрания уполномоченных Всероссийского союза семеноводческой кооперации (14-18 июня 1929 г. ). М., 1929. С. 5, 13, 79-80; Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). М., 1929. Ч. 6. С. 21; ЦГАНХ. Ф. 7446. Оп. 3. Д. 89. Л. 16, 18, 21; Ф. 3983. Оп. 2. Д. 29. Л. 46. Данные большинства источников о количестве союзов, о площадях под сортовыми посевами и о продукции совпадают, зато показания о количестве кооперативов и объединенных в них крестьянских хозяйств (в особенности для 1925-1927 гг. ) очень разноречивы. Приводим данные основных источников по этим двум графам таблицы. В ряде материалов кооперативных центров утверждается, что в 1925 г. было 943 специальных семеноводческих товарищества, колхозов и других объединений, а в 1926 г. их насчитывалось уже 1565 (см.: ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 2. Д. 305. Л. 612; Ф. 3983. Оп. 2. Д. 29. Л. 46; Вестник сельскохозяйственной кооперации. 1927. № 3. С. 33-34). Однако в справочнике «Вся кооперация СССР» (М., 1928. С. 459) цифра 1565 относится на 1 января 1927 г., а в материалах семеноводческого отдела Сельскосоюза, из которого в 1928 г. образовался Семеноводсоюз, - даже на 1 июня 1927 г. (ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 1. Д. 142. Л. 105). В материалах Союза союзов приводятся очень близкие данные, но каждые из них соответственно датируются годом позже: в РСФСР на 1 октября 1926 г. —911 товариществ и на 1 октября 1927 г. - 1531, в СССР на 1 октября 1926 г. - 1052 товарищества и на 1 октября 1927 г. - 1734 (Сеть сельскохозяйственной кооперации СССР. С. 44-45, 50-51; ср.: Сельскохозяйственная газета. 1929. 17 апр. ). В таблицу включены эти цифры, поскольку с ними приблизительно совпадают данные ряда других источников. ЦСУ СССР дает для этих лет цифры - 954 и 1562 по РСФСР и 1032 и 1673 - по СССР (Статистический справочник: СССР за 1028 год. М., 1929. С. 787). Данные Всесоюзного совета колхозов, относящиеся к СССР в целом, также близки к этим цифрам: на 1 октября 1926 г. - 1109 и на 1 октября 1927 г. - 1853 товарищества (Колхозы СССР: Статистический справочник. М., *1929. С. 61). По данным того же Союза союзов, опубликованным в 1928 г. и охватывающим территорию СССР без Украины, в 1926 г. насчитывался 1151 семеноводческий кооператив, а в 1927 г. -2029 (Основные цифры по сельскохозяйственной кооперации. М., 1928. С. 10).
ЦСУ СССР не проводило общих переписей кооперативных организаций - единственное, что могло бы дать их точную численность и распределение по видам деятельности, позволило бы обнаружить степень отклонения от действительности кооперативного и наркомземовского учета.
Наконец, сколько-нибудь достоверные и сопоставимые данные о семеноводческой кооперации имеются лишь для территории РСФСР. На Украине, по общему признанию современников, семеноводческая работа была поставлена лучше, чем в других республиках, но приняла своеобразные организационные формы (земельные общества, ставшие на путь коллективизации, колхозы и обычные кооперативы). Все же и там на первых порах было создано около 200 семеноводческих товариществ36, однако в общесоюзных подсчетах они совсем не учитывались (по данным Союза союзов сельскохозяйственной кооперации на 1 октября 1925 г. за пределами РСФСР оказалось всего 16 семеноводческих кооперативов)37.
Общее представление о динамике семеноводческой кооперации и ее работе в РСФСР на протяжении 20-х годов можно составить лишь по данным кооперативных центров - Сельскосоюза, Семеноводсоюза и Союза союзов сельскохозяйственной кооперации (см. таблицу). Они относятся к объединениям,


653
состоявшим членами союзов, и, следовательно, не отражают наличия «диких» кооперативов и результатов их деятельности. Однако не связанные с кооперативной системой товарищества были, как правило, более мелкими, а удельный вес их по мере развития союзной сети и усиления борьбы с лжекооперативами сокращался, особенно заметно в 1927-1929 гг.
Данные, приведенные в таблице, рисуют картину уверенного и быстрого роста семеноводческой кооперации. Его действительные масштабы, как это следует из сказанного выше, были даже несколько большими. Вместе с тем общие годовые итоги не показывают сложности и динамичности кооперативного развития 20-х годов. По данным земельных органов 22 губерний РСФСР, с 1 октября 1925 г. по 1 октября 1926 г. возникло 324 новых семеноводческих товарищества, но из старых ликвидировалось 65, за следующий - 1926/27 г. - возникло 363 новых и ликвидировалось 68 старых семеноводческих товариществ38. Процесс производственного кооперирования единоличных крестьянских хозяйств был труден сам по себе. Кооперирование же семеноводческих хозяйств встречалось с дополнительными трудностями, связанными и с особенностями общинного землепользования, и с недостатком сортового посевного материала в стране, и с необходимостью преодоления рутинных способов крестьянского земледелия. Однако стремление к объединению, несмотря на неудачи отдельных попыток, усиливалось с каждым годом.
К концу 1925 г. в семеноводческую работу было вовлечено 40 союзов сельскохозяйственной кооперации, в том числе пять специальных39. Члены 200 семеноводческих товариществ в 1925 г. засеяли сортовыми семенами 56 350 дес. и получили 32 761 т высококачественного посевного материала. (По сведениям Наркомзема РСФСР в конце 1925 г. насчитывалось 398 семеноводческих товариществ, т. е. почти вдвое больше40. )
Значительное расширение кооперативного семеноводства было обеспечено поддержкой Советского государства, которое в 1925 г. выдало в ссуду для размножения 5200 т отечественных и импортных чистосортных семян41. Уже в это время кооперация стала основным производителем сортовых семян. Производство государственных семенных хозяйств в 1925 г. дало 11, 5 тыс. т, т. е. почти втрое меньше, чем семеноводческая кооперация42. В этом году кооперация передала в Госсортфонд 18, 5 тыс. т семенного материала, что составило 53 % всех поступлений (34, 4 тыс. т)43. Однако по масштабам своей работы семеноводческая кооперация была еще не в состоянии оказывать действенное влияние на развитие окружающей массы крестьянских хозяйств. Кооперативное семеноводство еще только-только становилось на ноги. Для того чтобы стать активным фактором в развитии земледельческого производства, ему необходимо было увеличить кадры семеноводов, расширить посевные площади и производить такое количество сортового зерна, передача которого крестьянским хозяйствам не растворялась бы как капля в море, а вела бы к реальной массовой замене рядового зерна чистосортным.
Сортовое зерно накапливалось в Госсортфонде и предоставлялось только семеноводам для посевов при условии сбыта всей товарной продукции государству для пополнения этого фонда.
Функционирование государственного семенного фонда было организовано таким образом, что сам этот фонд, увеличиваясь по мере роста сортовых посевов, служил важнейшим фактором развития последних. Эта взаимозависимость


654
развития семеноводства и Госсортфонда вскрывается следующими данными. Государственный семенной фонд РСФСР к началу 1925 г. составлял 11, 4 тыс. т, к началу 1926 г. - 34, 3 тыс. т, к началу 1927 г. - 96, 8 тыс. т, к началу 1928 г. -
262, 6 тыс. т (цифры относятся ко всем сортовым семенам, а не только к зерновым). Основным поставщиком и ссудополучателем Госсортфонда являлась кооперация. По данным за 1926 г., хозяйства Госсемкультуры дали 14 % поступлений, совхозы - 18 %, семеноводческая кооперация - 52 % и прочие хозяйства и организации - 16 %. Из распределенного же Госсортфондом посевного материала на долю семеноводческой кооперации пришлось 71 %, на долю совхозов - 21, 5 %, на долю прочих - 7, 5 %44 (хозяйства Госсемкультуры получали семена непосредственно от опытных станций). Рост Госсортфонда был одним из основных факторов дальнейшего развития семеноводческой кооперации. Ее росту содействовали также значительные средства, предоставлявшиеся системой сельскохозяйственного кредита, более активная работа местных советских и общественных организаций по кооперированию крестьянских хозяйств.
За два года - с 1 октября 1925 г. по 1 октября 1927 г. - возникло три новых семеноводческих союза - Воронежский, Самарский и Смоленский45, число специальных кооперативов выросло с 200 до 1531, площадь под сортовыми посевами в хозяйствах их членов увеличилась почти в 6 раз и достигла 393, 9 тыс. дес., а валовая продукция - в 8 раз, с 32, 7 тыс. т до 260 тыс. т (см. таблицу); 57 тыс. т сортового зерна, переданного кооперацией в Госсортфонд за 1927 г., составили 67 % поступлений этого года46.
В работе семеноводческой кооперации принимал участие значительный научный коллектив. Аппарат штатных работников центральных и местных союзов ее наполовину состоял из агрономов. В 1926/27 г. под наблюдением квалифицированных агрономов находилось уже 705, 8 тыс. га посевов сортовыми семенами из 903, 6 тыс. га47, т. е. наряду с посевами опытных станций и совхозов почти вся посевная площадь семеноводческой кооперации.
С самого начала развития семеноводческой кооперации в ее работе активное участие принимали известные селекционеры - П. Н. Лисицын (Шатилов- ская опытная станция), Г. К. Мейстер (Саратовская селекционная станция), К. -Ю. Чехович (Безенчукская опытная станция), В. К. Пустовойт (Краснодарская селекционная станция), И. В. Якушкин (Воронежская селекционная станция), В. В. Таланов, А. П. Орлов и Н. Н. Замотаев (Всесоюзный институт прикладной ботаники) и др. Прямая связь селекционной науки с крестьянской практикой была плодотворной, активно способствовала росту семеноводческой кооперации и успешному развитию ее производственной деятельности.
В среде самого крестьянства создавались и росли значительные кадры практиков-семеноводов, которые проводили чрезвычайно важную работу по отбору и улучшению наиболее ценных местных сортов различных культур. Практика и достижения многолетней крестьянской селекции нуждаются в специальном исследовании. Здесь отметим только, что крестьянами-семеноводами, особенно кооперированными, широко применялся массовый отбор в поле (в момент колошения вручную удалялись растения посторонних сортов - например, из посевов безостой пшеницы остистые растения). Это, между прочим, побуждало кооперированных семеноводов к посевам широкорядным способом и, следовательно, к применению усовершенствованных сеялок. Отбор колосьев вручную давал высокую степень сортовой чистоты семенного материала, про¬


655
изводимого кооперацией. По данным апробации, проведенной Госсортфондом в 1927 г., у кооперации 93, 9 % семян обладали чистосортностью свыше 90 %, у опытных станций и хозяйств госселькультуры - 89, 4 %, у совхозов - 88 % и у некооперированного населения - 80, 3 %48. Крестьянами-семеноводами применялись также простейшие способы селекционной работы - ручной отбор лучших колосьев из отдельных снопов (отбор племенных растений) и т. п. Через кооперацию, следовательно, не только внедрялись в крестьянские хозяйства достижения селекционной науки, но и сами крестьяне привлекались к сознательной работе по отбору и сохранению лучших сортов земледельческих культур.
В 1927 г. семеноводческая кооперация охватывала свыше 50 тыс. крестьянских хозяйств. Середняцко-бедняцкий состав кооперированных семеноводов говорил о том, что в советских условиях появилась реальная возможность для повышения агрикультурного уровня широких слоев крестьянских хозяйств. В 1927 г. в Шатиловском семеноводческом союзе было 28 % бедняцких хозяйств, 68 % середняцких и только 4 % зажиточных хозяйств, в Воронежском союзе - 29 % бедняков, 60 % середняков и 11 % зажиточных. Среди членов Самарского союза удельный вес бедняков повышался до 39 %, правда, и зажиточных здесь было несколько больше - 13 %49. Существенно отличался социальный состав семеноводческой кооперации на Северном Кавказе. В 1926 г. среди членов семеноводческих товариществ здесь насчитывалось около 9 % бедняков (хозяйства с посевом до 4 дес., безлошадные, бескоровные и частью с 1 головой скота), а зажиточных 30-35 % (хозяйства многопосевные, имевшие по 4 и более лошадей, по 3 и более коров)50. Капиталистические элементы деревни, более крупные в районах товарного производства хлеба, шире использовали в своих интересах и кооперацию. Однако преобладание трудящихся слоев крестьянства несомненно и в семеноводческой кооперации Северного Кавказа.
Характерным в развитии семеноводческой кооперации было сосредоточение ее сети главным образом в зерновых, производящих районах. В 1926 г., по сведениям НКЗ РСФСР, из 1113 семеноводческих кооперативов 258 было в Центрально-Черноземной области, 158 - на Северном Кавказе, 358 - в Сибири, 103 - в Поволжье (35 - в Среднем и 68 - в Нижнем)51. Таким образом, в районах производства зерновых культур находилось 877 семеноводческих товариществ, т. е. 78, 8 % их общего количества. Господствовавшие здесь экстенсивные формы хозяйства, засушливый климат побуждали крестьянство этих районов активно искать пути к устойчивым урожаям. В целом семеноводческая кооперация к концу 1927 г. сложилась в прочную организацию, способную обеспечить растущее воздействие на основную массу крестьянских хозяйств.
* * *
Организация воспроизводства и распространения улучшенного посевного материала занимала видное место в системе массовых мероприятий, которые осуществлялись Коммунистической партией и Советским государством в деревне накануне сплошной коллективизации; она стала одним из факторов, подготовлявших социалистическую реконструкцию сельского хозяйства.
Накопление значительного фонда сортовых семян в руках Советского государства и наличие развитой системы семеноводческой кооперации создали базу для развертывания работы по массовому улучшению качества посевного мате¬


656
риала в крестьянских хозяйствах. Эта задача перед сельским хозяйством была поставлена IV съездом Советов Союза ССР (апрель 1927 г. ). «Одним из необходимейших условий повышения урожаев и увеличения валовых сборов сельскохозяйственной продукции, - говорилось в постановлении съезда по вопросам аграрной политики, - является массовая замена беспородных крестьянских семян сортовыми семенами, обеспечивающими надежный урожай высокого товарного качества, создающими прочную базу односортного стандартного зерна и сельскохозяйственного сырья для нашей промышленности и экспорта и повышающими доходность крестьянского хозяйства». Одобрив решение правительства «О создании пятидесятимиллионного фонда сортовых семян» (примерно 820 тыс. т), съезд постановил «продолжить и в дальнейшем еще шире развить эту работу, обеспечив в особенности доступность сортовых семян бедняцким и середняцким слоям крестьянства путем расширения и облегчения условий кредитования и широкое участие в производстве сортовых семян и в их распространении, наряду с советскими и коллективными хозяйствами, системы сельскохозяйственной кооперации»52. Начинался новый этап в работе по улучшению семенного материала в земледелии, а вместе с тем и в развитии семеноводческой кооперации.
Правительство Российской республики в 1927 г. поставило перед земельными органами задачу усилить работу по увеличению Госсортфонда и начать проведение в жизнь мер по замене рядового зерна крестьянских хозяйств чистосортным. Предполагалось увеличить семенной фонд с 85 тыс. т до 800 тыс. т, что составило бы примерно десятую часть всей потребности РСФСР в посевном материале и позволило бы при ежегодной смене площади обсеменения в течение 10 лет полностью обновить семенное зерно в крестьянском хозяйстве53.
В связи с задачей дальнейшего накопления сортового зерна ссуды из Госсортфонда выдавались в первую очередь репродуцентам, т. е. опытным учреждениям, семеноводческим совхозам и кооперативам, наконец, отдельным семеноводам (колхозам или единоличникам). Но в то же время Наркомзем обязывался производить «плановое распространение чистосортного посевного материала среди широких слоев хозяйствующего населения».
Семенное зерно из Госсортфонда крестьянство получало в ссуду при условии погашения ее, как правило, в натуральной форме (ссудный процент был установлен в 12 % годовых также натурой)54. Этим достигалось сохранение и даже увеличение семенных запасов государства, необходимых для удовлетворения потребностей в сортовом зерне другой очереди крестьянских хозяйств. Хозяйственная выгодность и доступность замены рядового посевного материала сортовым позволили втянуть в эту важную работу широкие массы сельского населения. Сортовые семена по сравнению с беспородными качественно повышали урожай на 15-25 %, а в некоторых случаях - в 1, 5-2 раза. Вследствие качественного превосходства сортового зерна (больший процент выхода и улучшенное качество муки) цены на него были на 10-15 % выше, чем на рядовое зерно. В конечном итоге доходность крестьянского хозяйства с гектара сортового посева оказывалась на 20-30 руб. выше доходности рядового посева55. Принцип материальной заинтересованности, проводимый Советским государством во всех областях хозяйственной работы в деревне, обеспечил успешное внедрение улучшенного посевного материала в крестьянские хозяйства и широкое развертывание самодеятельности трудящихся масс.


657
Сортовые посевы в единоличных, несеменоводческих хозяйствах имелись и до 1927 г., однако они не были значительными. Их общая площадь была намного меньше площади «полей размножения». В 1925/26 г. всего под сортовыми посевами в РСФСР было занято 384, 4 тыс. га, из них около 220 тыс. га приходилось на семеноводческие хозяйства и только 160 тыс. га - на крестьянские хозяйства, не вовлеченные в работу по производству и размножению семенного материала. В 1926/27 г. площадь под сортовыми посевами в республике выросла до 903, 6 тыс. га, т. е. более чем в 2, 5 раза, однако распределение ее еще не изменилось в пользу хозяйств рядовых крестьян. Семеноводческие хозяйства в этом году засеяли примерно 510 тыс. га, а остальные - 390 тыс. 56
Только переход к плановому распространению чистосортных семян среди крестьянских хозяйств привел к коренному перелому в развитии сортовых посевов. Ввиду того что Госсортфонд еще не мог обеспечить быструю и массовую замену рядового семенного материала улучшенным, Совет Труда и Обороны осенью 1927 г. принял решение собрать и использовать для этого весь запас сортового зерна в стране - как продукцию семеноводческих организаций, так и чистосортные семена, имевшиеся в остальной массе крестьянских хозяйств. Постановление «О массовом улучшении качества зерна в крестьянских хозяйствах» обязало экономические Советы союзных республик выяснить количество чистосортного и улучшенного зерна в каждом районе, а хлебозаготовительные учреждения в период заготовок 1927/28 г. изъять его из торгового оборота. На заготовки чистосортного зерна в хозяйствах, не принимавших участия в организованном семеноводстве, было ассигновано 4, 5 млн руб. 57
По плану яровой кампании 1928 г. предполагалось распределить 122 650 т сортовых семян, в том числе 2226 т остававшихся в Госсортфонде после предшествующей кампании, 49 325 т собранной задолженности по ссудам из Госсорт- фонда и 71 099 заготовленных на рынке. К 5 апреля 1928 г. было собрано задолженности 41, 2 тыс. т и заготовлено 68, 8 тыс. т сортового зерна. Из них 57 тыс. т было получено от семеноводческой кооперации и примерно 12 тыс. т заготовлено у населения58.
Собранный посевной материал «через аппарат сельскохозяйственной кооперации» передавался крестьянам, главным образом «путем обмена крестьянского беспородного зерна на чистосортное и улучшенное по установленному коэффициенту», а также путем продажи его по заготовительной стоимости или ссуды бедняцким хозяйствам. Для расширения яровых посевов «бедняцкими группами крестьянства» в Саратовской, Самарской, Сталинградской и Оренбургской губерниях, а также в Донецком и Ставропольском округах Северного Кавказа Наркомзему был отпущен дополнительный кредит (7, 2 млн руб. ) «на снабжение сортовыми и улучшенными семенами» хозяйств, вовлеченных в контрактацию59.
Всего на нужды сортового семеноводства в 1927/28 г. союзным правительством было выделено 26, 3 млн руб., в том числе 5, 9 млн руб. из бюджета и 20, 4 млн руб. из средств сельскохозяйственного кредита. Эти средства должны были использоваться на усиление Госсортфонда, на «снабжение населения сортовыми семенами в яровую и озимую кампании 1928 г. » и, наконец, на проведение контрактации сортовых семян в озимую кампанию 1928 г. 60 Только по РСФСР действительные затраты государства на семеноводство в 1928 г. составили 21 036 тыс. руб. 61 До 30 % сортовых семян в 1928 г. было предоставлено


658
крестьянству в ссуду и пошло по преимуществу на снабжение колхозов и бедняцких хозяйств62.
Развитие сортового семеноводства и работа по массовой замене беспородного посевного материала чистосортным наряду с машиноснабжением, производственным кредитованием, контрактацией, развертыванием сети прокатных пунктов и машинных товариществ являлись важнейшим звеном в системе государственных мероприятий по сельскому хозяйству, предпринятых в 1928 г. и рассчитанных на широкий подъем производства во всей массе крестьянских хозяйств и стимулирование колхозного движения.
Работа по качественному улучшению посевного материала крестьянских хозяйств весной 1928 г. была в большой степени осложнена недосевом и частичной гибелью озимых культур, в связи с чем возникла необходимость организации широкой помощи крестьянству рядовым семенным зерном. Наркомторгом СССР и сельскохозяйственной кооперацией для этой цели было заготовлено и передано крестьянству, по данным на 15 марта 1928 г., 13 850 тыс. пудов семян (при государственном задании в 12 200 тыс. пудов)63. Завоз семенного зерна продолжался до начала апреля.
В июне 1928 г. был образован специальный фонд озимых семян для помощи пострадавшим крестьянским хозяйствам в размере 321, 5 тыс. т (19, 6 млн пудов). Для поощрения сдачи зерна озимых культур в этот фонд до начала посевной кампании были установлены специальные надбавки к заготовительным ценам в размере от 5 до 15 коп. за пуд. Чтобы облегчить приобретение посевного материала крестьянством пострадавших районов, хлебозаготовители обязывались продавать семена по себестоимости («без начисления коммерческой прибыли»). Все убытки, которые заготовительные учреждения из-за этого должны были понести, государство приняло на свой счет64.
Несмотря на сжатые сроки и напряженные условия работы, задача по обеспечению семенами озимой кампании была выполнена вовремя и даже с некоторым превышением. Государственные и кооперативные хлебозаготовительные организации должны были передать крестьянскому населению 305, 3 тыс. т семян. В действительности было отпущено 306, 3 тыс. т65. Значительно улучшилось качество работы по снабжению семенным материалом. Весной 1928 г. пресса отмечала частые случаи завоза недоброкачественных (засоренных, порченых и т. п. ) семян, что было связано с резким увеличением спроса из-за пересева погибших озимых яровыми. В осеннюю кампанию таких жалоб со стороны крестьян уже не поступало66.
С помощью Советского государства крестьяне в производящих районах смогли восстановить всю погибшую площадь озимого клина (до 6 млн га), а в не пострадавших потребляющих губерниях даже расширить его: в Рязанской губернии - на 2 %, во Владимирской - на 2 %, в Вологодской - 2, 7 %, в Башкирской АССР - на 10 % и т. п. 67 Правда, план расширения посевов в озимом клине оказался невыполненным из-за крайне неблагоприятных условий погоды на Северном Кавказе и в степной части Украины. Здесь вновь имел место значительный недосев озимых.
Трудности, созданные необходимостью организации снабжения крестьян большим количеством рядового посевного материала, не сорвали работу по расширению сортового семеноводства. Замена крестьянского семенного зерна на сортовое приобрела действительно массовый характер и привела к первым


659
заметным сдвигам в развитии земледельческого хозяйства. В 1927/28 г. только в РСФСР государством и кооперацией было распространено 152 тыс. т сортовых семян, т. е. вдвое больше, чем в предшествующем году68. План снабжения крестьян сортовым зерном был выполнен как в весеннюю, так и в осеннюю посевные кампании. Однако подъем хозяйственной активности трудящихся масс деревни был настолько велик, что значительная часть потребностей крестьянства в сортовом зерне не была удовлетворена. По зерновым культурам спрос крестьян на улучшенные чистосортные семена весной 1928 г. был покрыт на
70, 5 % (осенью - на 40 %), по сахарной свекле - на 80 %, по турнепсу - на 85 %, по люцерне - на 75-80 %69.
Спрос на сортовые семена по зерновым культурам не был полностью удовлетворен по причинам объективного порядка - больше таких семян просто не имелось, иными оказались причины недостаточного снабжения крестьян семенами трав: как говорят документы посевной комиссии Союза союзов сельскохозяйственной кооперации, Семеноводсоюз «не предполагал при заготовках, что потребности в этих семенах так возрастут»70. Показательный и в высшей степени характерный факт. Инициатива Советского государства получила поддержку десятков и сотен тысяч крестьян, дала мощный толчок развертыванию их производственной активности.
Весной 1928 г. было положено начало массовому распространению улучшенного посевного материала в сельском хозяйстве. В 1928 г. в РСФСР сортовые посевы выросли до 2 482, 6 тыс. га и составили 3, 1 % посевной площади. Во всем же Союзе ССР под сортовыми посевами было занято 4, 5 млн га, или 3, 9 % площади посевов71. Особенно значительным был переход крестьянских хозяйств к сортовым посевам в основных зерновых районах. В так называемых засушливых областях (Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье, Казахстан) общая площадь сортовых посевов за 1927/28 г. выросла с 554, 8 тыс. га до 1 269, 6 тыс. га. В Центрально-Черноземной области сортовым зерном было засеяно свыше 1 151, 9 тыс. га, т. е. примерно 9 % общей площади посевов72. При этом наблюдался ускоренный рост сортовых посевов в основной массе крестьянских хозяйств, не специализировавшихся на семеноводстве. Площадь «полей размножения» государственных и кооперативных семеноводческих организаций в 1927/28 г. составила около 1 млн га, т. е. увеличилась за год в два раза, а посевы сортовым зерном в рядовых крестьянских хозяйствах выросли в четыре раза и достигли
1, 5 млн га73.
Особенную важность замена крестьянского посевного материала чистосортным приобрела с 1929 г. в связи с выдвинутой Советским правительством задачей добиться в ближайшие пять лет подъема урожайности в сельском хозяйстве на 30-35 % (постановление сессии ЦИК СССР от 15 декабря 1928 г. «О мерах к поднятию урожайности» и постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 25 февраля 1929 г. «О проведении в обязательном порядке простейших агрикультурных мероприятий по поднятию урожайности»). В числе основных агрикультурных мероприятий, необходимых для выполнения этой задачи, был назван «посев чистосортными семенами». Почти вдвое (до 5-6 дет) сокращались сроки проведения «полной замены беспородных семян испытанными по районам сортовыми и улучшенными семенами по всем основным культурам». Для этого на 5 лет было запрещено использование чистосортного зерна на продовольственные нужды. Крестьянин, если он перешел к применению улучшенного посевного материала,


660
обязывался всю продукцию, за исключением семенного запаса, обменивать на продовольственное зерно государства. Государство обеспечивало крестьянину экономическую выгодность такой замены, устанавливая специальный эквивалент обмена.
Фонды местных сортовых семян должны были создаваться в каждом районе (волости) и селе. Кроме того, в каждой волости (или в районе) закладывались участки сортовых посевов. Были введены «премии за переход на сплошной посев сортовых семян» земельным обществом или волостью. Вместе с тем принимались меры для дальнейшего развертывания семеноводства, в особенности для развития семеноводческой кооперации74.
Конкретной задачей весенней кампании 1929 г. партия и правительство поставили расширение посевных площадей на 7 % (в связи с повторившимся недосевом озимых) и поднятие урожайности на 3 %. Государством было выделено «для выдачи семенной ссуды бедняцким и середняцким хозяйствам» весной 1929 г. 105 тыс. т улучшенного рядового зерна и 246 тыс. т сортового. Крестьянству пострадавших от недорода районов семенное зерно продавалось по сниженным до уровня себестоимости ценам. Только в РСФСР на покрытие убытков по семеноснабжению было ассигновано 5 850 тыс. руб. бюджетных средств75. В ходе работ по оказанию помощи крестьянству в проведении весеннего сева плановые задания по линии семенной ссуды рядовым зерном были превышены на 54 %. Задача покрытия недосева озимых культур расширением ярового клина была успешно выполнена. В РСФСР посевная площадь увеличилась на 7, 5 %76.
Еще большие достижения имелись в деле расширения сортовых посевов. Всего за год, по данным НКЗ РСФСР, крестьянство получило из рук Советского государства и семеноводческой кооперации 637, 9 тыс. т чистосортных семян, т. е. больше чем в четыре раза по сравнению с 1927/28 г. Площади сортовых посевов в Федерации выросли за год в два с половиной раза - с 2 482, 6 тыс. га до 6 212 тыс. га, а в целом по СССР - 4, 5 млн га до 10, 3 млн га, что составило не менее 8, 5 % посевной площади. Сортовые посевы в стране с этого года становились реально ощутимым фактором в развитии сельского хозяйства. Их распространение говорило о существенных сдвигах, происходивших в развитии производительных сил земледельческого, прежде всего зернового, хозяйства страны накануне сплошной коллективизации. В 1928 г. из 4, 5 млн га сортовых посевов 3, 1 млн га, а в 1929 г. из 10, 2 млн га - 8, 4 млн га занимали зерновые культуры. Быстрое расширение производства сортовых семян (зерновых) позволило увеличить Госсортфонд с 84, 6 тыс. т в 1927 г. до 350 тыс. т к лету 1929 г., что давало возможность дополнительно осеменить 6, 6 % посевной площади страны77 и тем самым ускорить в ходе социалистической реконструкции улучшение одного из основных средств земледельческого производства.
* * *
Развертывание широкой работы по внедрению в крестьянское хозяйство улучшенного семенного материала создало условия для мощного роста семеноводческой кооперации. Только в период подготовки весеннего сева 1928 г. возникло больше 1000 семеноводческих кооперативов, а к концу 1928 г. их насчитывалось уже 2870 против 1500-1700 товариществ на 1 октября 1927 г. За год кадры кооперированных семеноводов увеличились в два раза. На 1 октября


661
1927 г. семеноводческая кооперация охватывала около 50 тыс. крестьянских хозяйств, а на 1 декабря 1928 г. - уже 99, 8 тыс. Заметно возросла площадь сортовых посевов (до 450 тыс. дес. ) под зерновыми культурами. И хотя из-за гибели озимых и недорода в хлебных районах продукция семеноводческой кооперации по сравнению с 1927 г. несколько сократилась, ее роль в образовании Госсортфонда увеличилась до 70 % годовых поставок78.
Общее число специальных союзов увеличилось до 11. При этом в основных производящих районах летом 1928 г. были созданы (частью на базе бывших губернских) крупнорайонные союзы - Областной союз семеноводческой кооперации ЦЧО, Уральский, Башкирский и Средне-Волжский областные и Нижне- Волжский краевой союзы (на Северном Кавказе краевой союз был образован раньше). Осенью 1928 г. возник также Ленинградский облсеменоводсоюз79. Создание союзов, охватывающих в своей деятельности целые области и края, позволило расширить масштабы работы семеноводческой кооперации, придать ей большую планомерность и целеустремленность.
Новый характер задач всей семеноводческой работы в стране, повсеместный и резко ускоряющийся рост участвующих в ней кооперативных организаций, расширение сферы их деятельности на всю территорию основных производящих районов поставили вопрос о выделении семеноводческой кооперации из состава Сельскосоюза в самостоятельную систему. Состоявшееся 20-23 февраля 1928 г. собрание учредителей создало Всероссийский семеноводческий союз сельскохозяйственной кооперации (Семеноводсоюз), избрало правление (председателем правления стал Н. А. Татаев), Совет и ревизионную комиссию, утвердило устав и план работы на 1927/28 г. В составе учредителей Центрального союза семеноводческой кооперации РСФСР было 8 специальных и 20 общих краевых, областных и губернских союзов, имевших в своем составе достаточно развитую сеть низовых объединений, ведущих семеноводческую работу80.
При Семеноводсоюзе был создан Научно-технический совет, возглавляемый академиком Н. И. Вавиловым. Среди членов Совета можно назвать и таких крупных ученых, как П. И. Лисицын, И. П. Павлов (Тимирязевская семенная контрольная станция), В. В. Таланов и В. Е. Писарев (Всесоюзный институт прикладной ботаники), Л. Г. Лорх (Корнеевская картофелеводческая селекционная станция), и крестьян-опытников: А. Е. Зубарева (Веренское семеноводческое товарищество Воронежского округа) и П. С. Резник (артель «Ленинцы» Камышинского округа). Пленум Научно-технического совета, состоявшийся 15-17 декабря 1928 г., был посвящен вопросам, поставленным в постановлении ЦИК СССР «О мерах к поднятию урожайности», и разработал рекомендации по испытанию и отбору для массового внедрения сортов зерновых культур, кормовых трав, корнеплодов и огородных растений, технических и новых культур81.
Процесс организационного оформления семеноводческой кооперации как самостоятельной агрикультурно-производственной системы проходил в условиях непосредственной подготовки коллективизации сельского хозяйства. Курс на коллективизацию, провозглашенный XV съездом ВКП(б), определил основное содержание работы собрания учредителей Семеноводсоюза. Открывший это собрание Г. Н. Каминский - тогда председатель правления Союза Союзов сельскохозяйственной кооперации - завершил выступление призывом: «От товарищей - работников этого важнейшего отряда (кооператоров. - В. Д. ) требуется, чтобы они загорелись и запылали энергией к проведению стоящей пе¬


662
ред ними задачи - объединения мелких раздробленных хозяйств по линии их коллективизации»82.
Собрание учредителей рекомендовало всемерно использовать «для перевода семеноводства на рельсы коллективизации и широкого обслуживания бедняцко-середняцкого крестьянства» методы сплошного и гнездового посева, землеустройство, совместную покупку и использование тракторов и сложных машин, постройку семехранилищ и контрактацию продукции. Вместе с тем эти рекомендации еще не содержали четких указаний о новых путях непосредственного кооперирования крестьянских семеноводческих хозяйств. Предлагалось провести «самое подробное изучение форм организации первичного звена»83. Такие указания были сделаны в постановлении сессии Совета Семеноводсоюза (28-30 мая 1928 г. ) «О формах организации низовой сети, специализации семеноводческой кооперации и коллективизации сельского хозяйства»84.
Наиболее ценными и приспособленными к производству сортовых семян признавались «коллективы (коммуны, артели) и специальные семенные товарищества с вполне законченным землеустройством, со сведением земельных площадей в один участок, с правильным севооборотом, организацией сплошных односортных посевов, с общественной обработкой земли и с совместным использованием орудий производства», т. е. товарищества типа ТОЗа. Развитие названных форм организации непосредственного производства сортовых семян выдвигалось на передний план работы. При этом местные союзы обязывались добиваться укрупнения семеноводческих колхозов и товариществ до размеров селения или группы мелких деревень с тем, чтобы размер площади под сортовыми посевами зерновых культур был не ниже 300 га, а в районах крупного землепользования (Северный Кавказ, Сибирь и Поволжье) - 600 га. Допускалось использование и других форм кооперативов - мелиоративных товариществ в производстве семян луговых трав, машинных товариществ с общественной обработкой земли в зерновом семеноводстве и т. д.
С точки зрения дальнейшего развития крестьянского семеноводства и его коллективизации важным был сделанный сессией Совета вывод о необходимости «расположения всех непосредственных производителей семян по району деятельности союза гнездами». Этот вывод основывался на опыте предыдущего развития семеноводческой кооперации. На протяжении 1926-1927 гг. выявилась существенная особенность в территориальном размещении ее первичной сети: семеноводческие товарищества и колхозы в значительной части оказались сгруппированными вокруг опытных станций, хозяйств Госсемкультуры, сельскохозяйственных учебных заведений или вокруг узлов железнодорожных и водных путей сообщения. Образование своеобразных гнезд семеноводческих кооперативов создавало возможность их непосредственного сотрудничества в организации технически усовершенствованных семеочистительных пунктов и семехранилищ, постоянного агрономического обслуживания, специализации работы на производстве наиболее отвечающих местным условиям сортов и т. д. На Северном Кавказе уже в 1927 г. основной организационной ячейкой краевого семеноводческого союза стало так называемое крупнорайонное товарищество, опиравшееся на мелкие производственные объединения в 15-20 крестьянских хозяйств (225 колхозов и 155 простейших кооперативов), но включавшее и отдельные крестьянские хозяйства (около 3 тыс. ). Для района Шатиловского союза было более характерным возникновение поселковых форм объединений,


663
но и здесь имела место тенденция к гнездовому расположению семеноводческих товариществ-общин, позволявшая ставить задачу создания сплошных массивов сортовых посевов на площади в 1 -1, 5 тыс. га85. Преимущества гнездовых объединений семеноводческих кооперативов проявлялись в условиях непосредственной подготовки коллективизации. На местах уже при подготовке к весеннему севу 1928 г. развернулась работа по их созданию и улучшению работы. Саратовский союз, организовавший еще в 1927 г. 20 гнезд, объединявших в среднем по 10 товариществ и колхозов с общей площадью в 1100 га, весной 1928 г. произвел их слияние и укрупнение. 8 семеноводческих гнезд объединяли теперь примерно по 26 кооперативов с общей площадью в 4200 га. Тогда же приступили к организации гнездовых товариществ Шатиловский и Воронежский союзы86.
Майская сессия Совета Семеноводсоюза признала гнездовое товарищество «наиболее совершенной формой семеноводческого кооператива» и постановила приступить «к перестройке низовой сети по принципу гнездовых товариществ». В результате перестройки работа первичных объединений должна была сосредоточиться на осуществлении производственных процессов, а сбытоснабженческие функции, организация агрообслуживания, очистка и хранение семенного материала - перейти к гнездовым товариществам. Предполагалось «в дальнейшем площади сортовых посевов производственных кооперативов - членов гнездового товарищества - перевести в один сплошной массив». Исходя из этих задач, Совет Семеноводсоюза признал нецелесообразным создание товариществ, охватывающих территорию уезда или округа (а такие имелись среди крупнорайонных товариществ Северного Кавказа).
Создание гнезд кооперативного семеноводства облегчало механизацию одного из передовых участков земледелия. Крупные сплошные массивы посевов позволяли использовать тракторные колонны, организовать прокатные пункты сложных сельскохозяйственных машин, улучшить агрикультуру.
Решения I сессии Совета Семеноводсоюза придали работе по укрупнению семеноводческих кооперативов и объединению их в гнездовые товарищества более целеустремленный характер, сделали ее повсеместной. К 1 октября 1928 г. на территории РСФСР, главным образом в основных зерновых районах, было создано 180 гнездовых товариществ. К 1 апреля 1929 г. число увеличилось до 213. В состав каждого из них в среднем входило по 16 первичных кооперативов, в том числе по 9, 3 колхоза и 6, 7 простейших товариществ. Однако по своим размерам колхозы того времени были мельче, чем семеноводческие товарищества простейшего типа. В среднем колхоз объединял по 27, 4 крестьянских хозяйств и обрабатывал 189 га, тогда как в семеноводческом товариществе состояло по 93 хозяйства с 516 га земли. Общая производственная площадь гнездового товарищества достигала 5616 га, из которых 31, 5 % приходилось на долю колхозов87. Работа гнездовых товариществ получила очень высокую оценку 1-го собрания уполномоченных Семеноводсоюза (14-18 июня 1929 г. ). В решениях этого высшего органа управления республиканского союза отмечалось: «В успешном проведении... заготовки семян урожая 1928 г., весенней посевной кампании 1929 г., в работе по подбору и организации сети репродуцентов и по улучшению социального направления семеноводства гнездовые товарищества сыграли роль основного и решающего звена системы, без которого проведенная работа не могла бы быть осуществлена»88.


664
Процесс создания гнездовых семеноводческих товариществ, их производственная и социальная роль конкретно раскрывается местными материалами.
В Центрально-Черноземной области к октябрю 1928 г. было организовано 26 гнездовых товариществ. В них состояло 18 тыс. крестьянских дворов и около 200 колхозов, занимавшихся семеноводством. К началу июня 1929 г. в состав их членов было вовлечено уже 156 тыс. крестьянских хозяйств и 511 колхозов89. Вступление единоличников в простейшие семеноводческие кооперативы на территории гнездовых товариществ приобретало массовый характер. За зиму 1928/29 г. произошло почти десятикратное увеличение кооперированных семеноводческих хозяйств. Крестьяне-семеноводы проходили одну из подготовительных стадий обобществления хозяйств. Земельные участки, оставаясь в единоличном пользовании, сводились к одному месту, в один сплошной массив. В ходе совместных работ члены товариществ обогащались опытом коллективного использования машин, на практике убеждались в преимуществах крупного общественного хозяйства.
Гнездовые объединения с самого начала своей организации отличались более высоким процентом коллективизации крестьянских хозяйств, значительной концентрацией колхозов. Уже после весенней посевной кампании 1928 г. Семе- новодсоюз принял решение превратить Шатиловский район «в район опытной сплошной коллективизации»90. С лета 1929 г. на первое место по темпам и размаху развития выходят колхозы. Простейшие объединения все в большем и большем количестве перерастают в коллективные хозяйства. После завершения озимой кампании, на 1 октября 1929 г., в 39 гнездовых товариществах насчитывалось уже 1099 колхозов, т. е. за четыре месяца количество их удвоилось, тогда как число дворов в первичных семеноводческих товариществах увеличилось до 172 2 6691.
В Нижне-Волжском крае на месте существовавших в 1928 г. 240 простейших и коллективных объединений с общей посевной площадью в 60 тыс. га к началу августа 1929 г. образовались 24 гнездовых районных товарищества, в состав которых входило 668 семеноводческих товариществ и 550 колхозов. Число крестьянских дворов в семеноводческих товариществах и колхозах исчислялось в 46 614, а размер посевных площадей только по гнездовым объединениям достиг 220 754 га. В сети семеноводческих товариществ и колхозов работало 63 агронома, под руководством которых проводились все агрикультурные мероприятия. Здесь, как и в ЦЧО, развернулась большая работа по переводу простейших производственных объединений в колхозы. 16 гнездовых районных товариществ к осени 1929 г. заключили между собой договоры на социалистическое соревнование за перевод 30 % семеноводческих товариществ на устав колхозов92.
Самарский семеноводческий союз в середине 1928 г. объединял 180 кооперативов с 4 тыс. членами и 36 тыс. га сортового посева. В период осенней кампании эти товарищества соединились в 30 кустовых групп, обеспеченных агрономическим персоналом. Они приступили к организации коллективных хранилищ зерна, зерноочистительных пунктов и т. п. 93
Организация гнездовых районных товариществ способствовала быстрому развертыванию сети семеноводческих объединений простейшего производственного типа и их перерастанию в коллективные хозяйства. Количество семеноводческих кооперативов в РСФСР за год увеличилось более чем в два раза: с 2631 на 1 апреля 1928 г. до 6124 на 1 июня 1929 г. Площадь под сортовыми посева¬


665
ми только зерновых культур за год увеличилась в 2, 5 раза и достигла 1124, 5 тыс. дес., а их продукция составила 482 тыс. т. Семеноводческая кооперация успешно решала задачу массового производства сортового посевного материала.
Особенно значительный рост дали семеноводческие колхозы. Выше отмечалось, что для развития семеноводческой кооперации с самого начала было характерным вовлечение в состав ее членов коллективных хозяйств и образование последних на базе простейших производственных объединений. По самой природе производственных процессов и характеру обязательных агрикультурных и технических мероприятий работа семеноводческой кооперации создавала благоприятные условия для возникновения и роста колхозов. Сведение земель в один массив, совместное использование семенного материала и ряда сложных машин, совместное проведение агрикультурных мероприятий и т. п. являлись ростками коллективного производства. В 1926-1927 гг. колхозы составляли 45-46 % низовых организаций семеноводческих союзов РСФСР94. К началу октября 1928 г. из 2870 первичных семеноводческих кооперативов 1699 являлись колхозами (59, 2 %)95. За зиму и весну 1929 г. число семеноводческих колхозов удвоилось. На 1 июня их насчитывалось 347496. В области производства чистосортного посевного материала период непосредственной подготовки коллективизации отмечен, следовательно, преимущественным ростом коллективных хозяйств.
В высшей степени важное значение для коллективизации семеноводческих хозяйств имело улучшение социального состава первичных товариществ, явившееся следствием организации поселковых и гнездовых объединений. В мае- июне 1928 г., т. е. на первом этапе организационной перестройки семеноводческой кооперации, была пересмотрена вся существующая низовая сеть с целью выделить слабые кооперативы, неспособные вести работу на необходимом уровне, а также те объединения, состав членов которых не соответствовал классовым принципам социалистического строительства97.
Семеноводческая кооперация отставала в создании и реализации фондов кооперирования бедноты от других систем. Однако в 1928/29 г. известная работа была проделана и в этом направлении (Семеноводсоюз распределил среди товариществ 90 тыс. руб. специально для вовлечения в их состав бедняцких хозяйств)98.
О социальном составе семеноводческих товариществ накануне коллективизации можно судить по данным 12 семеноводческих союзов на 1 июля 1929 г. Среди членов объединяемых ими кооперативов было 23, 9 % хозяйств, освобожденных от уплаты единого сельскохозяйственного налога, 74, 5 % хозяйств, платящих налог по нормативному обложению, и 1, 6% хозяйств, облагаемых в индивидуальном порядке, т. е. явно кулацких99. Эти данные нельзя сопоставить с приведенными выше сведениями о социальном составе семеноводческой кооперации в 1926-1927 гг., так как здесь не выделены ни зажиточные хозяйства, облагаемые налогом «по нормам с надбавкой», ни бедняцкие хозяйства, облагаемые в нормативном порядке. Однако и сами по себе эти данные говорят об удовлетворительном состоянии членства семеноводческих товариществ с классовой точки зрения. Вовлечение бедняцких и маломощных середняцких хозяйств расширяло и укрепляло социальную базу перерастания семеноводческих товариществ в колхозы.
Дальнейший рост семеноводческой кооперации послужил одним из факторов возникновения массового колхозного движения. 14 июня 1929 г. отдел по


666
работе в деревне ЦК ВКПб) по докладу Семеноводсоюза принял постановление «О мерах развития и укрепления семеноводческой кооперации». Одобряя избранное направление организационного и производственного развития этой кооперативной системы, постановление ставило задачу решительного перелома в организации крупных семеноводческих товариществ и колхозов, охватывающих целые селения, земельные общества, чтобы обеспечить «в районах семеноводства поголовное кооперирование бедняцко-середняцких масс крестьянства» и добиться превращения «семеноводческих гнезд в очаги показательного кооперирования, коллективизации и агрикультурного переустройства крестьянского хозяйства»100. О том, что эта задача успешно выполнялась, свидетельствуют данные о состоянии семеноводческой кооперации на 1 октября 1929 г.; 18 специальных союзов охватывали практически всю территорию РСФСР. В их составе действовало 8867 первичных кооперативов, в том числе 5074 колхоза и 3793 простейших производственных товарищества. За три месяца, следовательно, возникло 1600 новых семеноводческих колхозов и 1699 товариществ. В работу семеноводческой кооперации было вовлечено 428 027 крестьянских хозяйств, из которых 111 626 уже являлись членами колхозов, а 316 401 - членами простейших производственных объединений, перераставших в колхозы. 257 гнездовых товариществ служили опорными пунктами развертывавшейся коллективизации семеноводческих крестьянских хозяйств101.
Итак, изучение семеноводческих товариществ и их развития на протяжении 20-х годов подтверждает выводы, сделанные на материале о машинных товариществах того времени102. Им также была присуща способность к органическому (в порядке самодвижения) перерастанию в колхозы, ярко выявившаяся в 1928-1929 гг. и послужившая немаловажным фактором подъема колхозного движения.
Производственные отношения крестьян в семеноводческих кооперативах имели свою особую конкретную форму. Если у членов машинных товариществ коллективистские узелки завязывались в отношениях собственности и затем уже переходили в отношения труда и организации производства, то в семеноводческих товариществах они появлялись в организации производства и проникали в отношения труда и отношения собственности лишь в ходе дальнейшего развития. Однако по своей сущности, по основным типологическим чертам и те, и другие - отношения переходные, для которых характерно соединение, переплетение, комбинирование отношений индивидуалистических и коллективистских, постепенное усиление коллективистских отношений и замещение отношений индивидуалистических. Соединение различных и даже противоположных систем отношений в семеноводческих, как и в машинных, товариществах было очень подвижным. Причем эта динамичность имела убедительно выявляемую социалистическую направленность. Простейшие формы производственного кооперирования, пожалуй, с наибольшей наглядностью обнаружили свойство быть формой перехода крестьянского хозяйства от мелкого единоличного производства к крупному коллективному.
Примечания
1 Семеноводсоюз. Проблемы организации сортового семеноводства: Труды Научно- технического совета. М., 1929. Вып. 1. С. 7-8.


667
2 На новых путях: Итоги новой экономической политики 1921-1922 гг. М., 1923. Вып. V. Ч. 1. Сельское хозяйство. С. 564. Приведенные здесь данные о размерах семенных ссуд минимальны. По другим сведениям, после неурожая 1921 г. суммарный объем ссуды превысил 55 млн пудов озимых и яровых семян (см.: Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. М., 1967. С. 319, 325). Однако не ясно, относится ли эта цифра только к территории РСФСР.
3 НКЗ РСФСР. Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). М., 1929. Ч. 6. С. 13.
4 На новых путях. Вып. V. Ч. 1. С 565.
5 ЦСУ СССР: Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927. М., 1927. С 221; Сельскохозяйственная кооперация. 1927. № 12. С. 142; № 16/17. С. 135-136.
6 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1924/25 г. М., 1926. С. 245- 247, 292.
7 Собрание узаконений РСФСР. 1927. № 43. С. 281. (Далее - СУ РСФСР. )
8 Съезды Советов в документах, 1917-1936: Сб. док.: в 3 т. М., 1960. Т. III. С. 128.
9 Сельскохозяйственный кредит. 1927. N° 1. С. 15.
10 Собрание законов СССР. 1927. N° 61. Ст. 613, 618. (Далее - СЗ СССР. )
11 СУ РСФСР. 1927. N°. 1. Ст. 752.
12 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Д. 640. Оп. 9. Л 204.
13 Правительственные постановления по вопросам «семенных кампаний» до 15 июля 1923 г. о кооперации не упоминали. См.: СУ РСФСР. 1922. № 42. Ст. 502; № 46. Ст. 571, 573-574, 577; N° 52. Ст. 663; 1923. N° 3. Ст. 48; N° 4. Ст. 73.
14 СУ РСФСР. 1923. N° 60. Ст. 586.
15 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1926/27 г. М., 1928. С. 349; Известия. 1928. 8 дек.
16 СУ РСФСР. 1927. N° 43. Ст. 281.
17 Отчет о деятельности Донсеменоводсоюза за 1924/25 г. Ростов н/Д, 1926. С. 3-5.
18 Сорокин А. Н. Семеноводство в семенных товариществах. М., 1926. С. 95.
19 СУ РСФСР. 1921. N° 51. Ст. 282.
20 Съезды Советов в документах, 1917-1936: Сб. док.: в 3 т. М., 1959. Т. I. С. 171.
21 Семенов С. Д. Крестьянское семеноводство и кооперация: Руководство для кооперативных товариществ и крестьян-семеноводов. М., 1925. Прил. II. С. 152-153.
22 Материалы I сессии Совета Семеноводсоюза. 29-30 мая 1928 г. М., 1928. С. 29.
23 Первое государственное семенное хозяйство было создано при ближайшем участии В. И. Ленина в 1922 г. на основе Шатиловской областной опытной станции в Тульской губернии (позже этот район был передан в состав Орловской губернии). В 1923 г. были организованы Московская, Энгельгартовская (Смоленская губерния), Новозыбковская (Гомельская губерния), Западно-Сибирская госсемкультуры и Тойденский госсемрассад- ник (Воронежская губерния). В 1924 г. - Саратовская госсемкультура и Северный рассадник (Ленинградская губерния). Весной 1925 г. - Казанская, Безенчукская (Самарская губерния), Степная (Воронежская губерния), Кубанская и Донская госсемкультуры. См.: Сельскохозяйственная жизнь. 1925. N° 15. С. 5.
24 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1926/27 г. М., 1928. С. 235- 236; Там же, за 1927/28 г. М., 1929. С. 210-211.
25 Сельскохозяйственная газета. 1929. 12 апр.
26 Семенов С. Д. Указ. соч. Прил. II-IV. С. 153-160.
27 ЦГАНХ. Ф. 4106. Оп. 2. Д. 305. Л. 62-63.


668
28 Отчет о деятельности Донсеменоводсоюза за 1924/25 г. С. 5; Сельскохозяйственная жизнь. 1925. № 11. С. 3.
29 Отчет о деятельности Донсеменоводсоюза за 1924/25 г. С. 7.
30 Материалы собрания учредителей Всероссийского семеноводческого союза сельскохозяйственной кооперации «Семеноводсоюз». 20-23 февраля 1928 г. М., 1928. С. 33- 34.
31 Там же. С. 29.
32 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 1, 19-20.
33 Отчет о деятельности Донсеменоводсоюза за 1924/25 г. С. 6, 7.
34 Хлебцентр. Информационный бюллетень. 1928. № 6/7. С. 4-5.
35 Материалы I сессии Совета Семеноводсоюза. С. 39.
36 Материалы собрания учредителей... С. 29, 35.
37 Сеть сельскохозяйственной кооперации СССР: Сборник статистических материалов. М., 1929. С. 44-45, 50-51.
38 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 95.
39 Московский союз семенных и садово-огородных кооперативов, Донской семено- водсоюз, Шатиловский районный семсоюз в Орловской губернии. Саратовский губернский семеноводсоюз и Немсеменоводсоюз. См.: ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 29. Л. 48.
40 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 11. Л. 94.
41 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1924/25 г. С. 293.
42 ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927. С. 221.
43 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 29. Л. 51. Ср.: Сельскохозяйственная газета. 1929. 17 апр.
44 НКЗ РСФСР. К вопросу об очередных задачах работы в деревне: Материалы к XV съезду ВКП(б). М.; Л., 1927. С. 157-158.
45 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 29. Л. 48.
46 Там же. Л. 54.
47 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1926/27 г. С. 235-236; там же, за 1927/28 г. С. 210-211.
48 Материалы I сессии Совета Семеноводсоюза. С. 34.
49 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 29. Л. 49.
50 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 2. Д. 641. Л. 8-10.
51 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 1. Д. 11. Л. 94.
52 СУ РСФСР. 1927. № 77. Ст. 529.
53 Хлебоцентр. Информационный бюллетень. 1928. № 31. С. 19.
54 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1926/27 г. С. 235-236.
55 То же за 1927/28 г. С. 210.
56 Там же.
57 СЗ СССР. 1927. № 65. Ст. 670.
58 Правда. 1928. 13 апр.
59 СЗ СССР. 1928. № 12. Ст. 106.
60 Там же. № 15. Ст. 126.
61 СУ РСФСР. 1928. № 141. Ст. 939.
62 ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 1. Д. 35. Л. 26.
63 Известия. 1928. 23 марта; Правда. 1928. 5 апр.; СЗ СССР. 1928. № 12. Ст. 106.


669
64 СЗ СССР. 1928. № 43. Ст. 388; Известия. 1928. 21 нояб.; Правда. 1928. 25 авг., 18 окт.
65 СЗ СССР. 1928. № 43. Ст. 415.
66 Правда. 1928. 2 марта, 3 апр., 14, 19 мая; Кооперативная деревня. 1928. 14 мая.
67 Известия. 1928. 21 нояб.
68 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1927/28 г. С. 277.
69 ЦГАНХ. Ф. 3983. Oп. 1. Д. 35. Л. 24-25; Известия. 1928. 31 авг.
70 Там же. Л. 24.
71 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1927/28 г. С. 211; Там же, за 1928/29 г. М., 1930. С. 197; НКЗ РСФСР: Операционно-производственный план весенней сельскохозяйственной кампании по РСФСР за 1929/30 г. М.; Л., 1930. С. 10-11.
72 ЦГАНХ. Ф. 3983. Oп. 1. Д. 45. Л. 223, 276.
73 СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1927/28 г. С. 261. Отметим, что сортовые посевы в рядовых, т. е. несеменоводческих, крестьянских хозяйствах также в значительной мере осуществлялись через кооперацию. Система Хлебоцентра, например, весной 1928 г. организовала сортовые товарные посевы зерновых на площади в 589 тыс. га. См.: НКЗ РСФСР: Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1923/33 гг. ). Ч. 6. С. 21.
74 СЗ СССР. 1928. № 69. Ст. 693; СУ РСФСР. 1929. № 25. Ст. 265.
75 СЗ СССР. 1929. № 4. Ст. 33; СУ РСФСР. 1929. № 4. Ст. 50; № 14. Ст. 160; Деятельность СНК и СТО: Сводные материалы за II квартал (январь-март) 1928/29 г. М., 1929. С. 25.
76 СУ РСФСР. 1929. № 65. Ст. 657.
77 НКЗ РСФСР: Операционно-производственный план весенней сельскохозяйственной кампании по РСФСР в 1929/30 г. С. 18; СССР. Год работы правительства: Материалы к отчету за 1928/29 г. С. 197, 277.
78 Сельскохозяйственная газета. 1929. 17 апр.
79 Сельскосоюз. Информационный бюллетень. 1928. № 11. С. 23; Семеноводческая кооперация к посевной кампании 1929 г. М., 1929. С. 6.
80 Материалы собрания учредителей... С. 64-92.
81 Семеноводсоюз. Проблемы организации сортового семеноводства: Труды Научно- технического совета. Вып. 1.
82 Материалы собрания учредителей... С. 9.
83 Там же. С. 66, 70-72.
84 Материалы I сессии Совета Семеноводсоюза. С. 18-23.
85 Материалы собрания учредителей... С. 27-28, 31, 34; ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 29. Л. 48; Кооперативная деревня. 1928. 28 фев.
86 Сельскосоюз. 1928. № 8/9. С. 37, 39; Кооперативная деревня. 1928. 17 июня.
87 Вопросы строительства семеноводческой кооперации. М., 1929. С. 5, 85.
88 Там же. С. 59.
89 Сельскохозяйственная газета. 1929. 6 июля.
90 Сельскосоюз. 1928. № 8/9. С. 38.
91 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 151.
92 Сельскохозяйственная газета. 1929. 17 сент.
93 Кооперативная деревня. 1928. 8 авг.
94 Вся кооперация СССР. М., 1928. С. 390; Материалы I сессии Совета Семеноводсоюза. С. 39.


670
95 Материалы II сессии Совета Семеноводсоюза, 10-13 декабря 1928 г. М., 1929.
С. 19.
96 Вопросы строительства семеноводческой кооперации. С. 5.
97 Сельскосоюз. 1928. № 7. С. 22.
98 ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 318, 319; ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 5. Д. 26. Л. 270.
100 Сельскохозяйственная газета. 1929. 30 июня.
101 ЦГАНХ. Ф. 7446. Оп. 3. Д. 89. Л. 16, 18.
102 Данилов В. П. О простейших формах производственного кооперирования крестьянства: (Машинные товарищества в 1925-1929 гг. ) // Доклады и сообщения Института истории. 1954. Вып. 3. С. 21-47.


СОВЕТСКАЯ НАЛОГОВАЯ ПОЛИТИКА В ДОКОЛХОЗНОЙ ДЕРЕВНЕ
В развитии советского общества первостепенное значение имеют взаимоотношения рабочего класса и крестьянства, их экономическое и политическое сотрудничество. Укреплению этого сотрудничества с первых лет революции была подчинена политика Советского государства в деревне. Чтобы оценить характер, эффективность и историческое значение этой политики, нужно исследовать все ее элементы и формы: и организационно-политическую деятельность Советов, и земельную политику, и развитие кооперации, и снабжение средствами производства, и банковское кредитование и многое другое. В системе взаимоотношений государства с крестьянской средой важное место принадлежало налоговому обложению.
В условиях переходного от капитализма к социализму времени налоги служили одним из главных источников материальных средств, необходимых для экономического, культурного и политического развития страны, для укрепления ее обороны. С помощью налогов осуществлялось перераспределение накоплений между отраслями народного хозяйства. А вместе с тем они эффективно использовались в целях государственного воздействия на социальные процессы в обществе. В деревне налоговая политика имела своей задачей регулирование воспроизводства и накопления в крестьянском хозяйстве, стимулирование процессов обобществления, прежде всего различных форм кооперации, подрыв экономической мощи эксплуататорских элементов, их ограничение и вытеснение.
По вопросам налогового обложения в советской доколхозной деревне имеется обширная финансово-экономическая литература 20-х годов. Она посвящена преимущественно текущей налоговой политике и представляет собой интересный и важный источник по истории не только финансовой мысли, но и государственной политики, в частности законодательства. Первым историческим обзором развития советской налоговой политики в деревне была монография М. Я. Залесского, вышедшая в свет в 1940 г. 1 Она до сих пор остается единственным специальным обзором по данной проблеме и поэтому сохраняет научное значение, несмотря на ограниченность использованного в ней фактического материала. Работа Г. Л. Марьяхина по истории налогов в СССР2 также носит обзорный характер и мало добавляет к сделанному М. Я. Залесским. Серьезное внимание налоговому обложению в деревне уделено в интересном исследовании В. П. Дьяченко о советских финансах в 1917-1925 гг. 3 В той или иной мере затрагиваются эти вопросы авторами книг и статей, посвященных социально- экономическому развитию советской доколхозной деревни.
Глубокому специальному исследованию подверглась проблема введения продовольственного налога весной 1921 г., когда с изменения налоговой политики в деревне начался крутой исторический поворот от военного коммунизма к нэпу. В этой же связи обстоятельно изучался конкретный материал о первых


672
продналоговых начинаниях (1921 и 1922 гг. )4. В последние годы появились статьи, посвященные отдельным проблемам других этапов налоговой политики в доколхозной деревне5.
Налоговая политика находится в сложной системе прямых и обратных связей с политической и социально-экономической обстановкой. Их изучение в совокупности - важная и интересная задача. В данном случае, учитывая ограниченные возможности статьи, для рассмотрения выделены вопросы основных этапов и принципов развития налоговой политики в деревне 1917-1929 гг., характера ее воздействия на развитие производства и социальные сдвиги в крестьянских хозяйствах. При этом речь будет идти почти исключительно о прямых налогах, непосредственно регулировавших интересующие нас процессы. Эмиссионный налог и акцизы здесь не рассматриваются.
* * *
В ходе Великой Октябрьской социалистической революции произошла коренная перестройка налоговой системы. Из орудия поддержания государства буржуазии и помещиков налоги стали орудием экспроприации эксплуататорских классов, их экономического ограничения и подавления.
Становление новой системы налогового обложения требовало времени, решения ряда принципиальных и практических проблем, сложность которых неизмеримо возрастала в условиях обостренной классовой борьбы, саботажа старого государственного аппарата, растущей хозяйственной и финансовой разрухи. Развал старой системы налогового обложения и отсутствие денежных средств в руках правительства заставили наделить «налоговыми правами» местные Советы, предоставив им возможность «получения необходимых денежных средств путем введения местных налогов» (Инструкция СНК о правах и обязанностях Советов от 24 декабря 1917 г. )6.
Стихийность «налоготворчества» местных Советов затрудняет выяснение характера, форм и тяжести обложения в деревне первых месяцев революции. Яркую характеристику тогдашней налоговой политики дал В. И. Ленин в речи на заседании ВЦИК 18 апреля 1918 г.: «Если бы мы пытались провести в жизнь какое-нибудь налоговое обложение, мы сейчас наткнулись бы на то, что отдельные области в настоящее время проводят налоговое обложение, кто как вздумает, кому как придется, кому как позволяют местные условия... Вот здесь недалеко от Москвы, в Рязанской губернии, я наблюдал такого рода явление. Совет есть. Помимо Совета есть Военно-революционный комитет. Военно-революционный комитет считает себя автономным от Совета и проводит налоговое обложение сам, даже не отчитываясь перед Советом. Совет проводит налоговое обложение тоже сам. Как видите, если мы попытаемся при таком положении вещей провести план отсюда, то из этого, конечно... ничего не получится, потому что даже там, на местах, Военно-революционный комитет не подчиняется Совету, а поэтому и Совет ничего не может сделать для центральной власти... Необходимо создать иную организацию для того, чтобы все издаваемые декреты не оставались только декретами, а чтобы они могли проводиться в жизнь, не оставаясь висеть в воздухе»7.
В литературе достаточно убедительно показан чрезвычайный характер первых революционных налогов, которые были прямо направлены против богатых


673
слоев населения, являлись контрибуциями, взимаемыми с классового врага. Чрезвычайные революционные налоги и контрибуции сыграли серьезную роль в экспроприации денежных средств у буржуазии, особенно городской. Основную массу населения эти налоги и контрибуции фактически не затрагивали. Поэтому введение новых налогов в первое время очень мало сказывалось на крестьянском населении.
По данным государственного контроля, в 57 губерниях до ноября 1918 г. местные Советы собрали 816, 5 млн руб. контрибуций, в том числе 738, 9 млн руб. в городах, 69, 7 млн в уездах и только 7, 9 млн руб. в волостях8. Если даже контрибуции с территории уездов целиком отнести на счет деревни (большой ошибки при этом допущено не будет), то ее доля в уплате советских налогов первого года революции будет непропорционально мала - менее десятой части. Здесь сказались и более поздняя организация Советов в сельских местностях, и неполнота сведений о местных сборах в деревнях и волостях (мирские сборы проводились тогда независимо от Советов и не учитывались ими), и, главное, характерное для крестьянских масс понимание свободы как свободы и от уплаты налогов государству.
Аграрное законодательство Октябрьской революции предусматривало возможность изъятия дифференциальной земельной ренты «на общественные нужды в распоряжение органов Советской власти». Это право было зафиксировано известной статьей 17 Основного закона о социализации земли, принятого 27 января 1918 г. 9 Однако ни тогда, ни когда-либо позже государство этим правом по отношению к крестьянским землям не воспользовалось10 (в отличие от городских земель, где осуществлялось рентное обложение). В. И. Ленин применительно к дореволюционному времени, когда имела место и крестьянская частная земельная собственность, указывал, что «крестьяне в большинстве случаев никакой ренты с земли не получают»11. Тем более это верно по отношению к крестьянскому хозяйству в условиях национализации земли и уравнительного пользования ею.
Дореволюционные налоги на крестьянство облагали «не хозяйство, а десятину», ложась основной тяжестью на плечи трудящихся масс, поскольку эффективность использования земли в бедняцко-середняцких хозяйствах была намного меньшей, нежели в кулацких. Века самодержавно-помещичьего гнета воспитали в крестьянских массах отрицание любой формы поземельного налога. Оно ярко проявилось и после революции в крестьянской трактовке аграрных преобразований Советской власти как не только безвозмездности перехода земли в трудовое пользование, но и бесплатности этого последнего.
Интересное свидетельство крестьянского отношения к государственному налогу находится в материалах специальной комиссии, избранной I Всероссийским съездом представителей финансовых отделов Советов (17-21 мая 1918 г. ) для разработки плана организации государственных финансов. Комиссия обсуждала вопрос «о принципиальной допустимости введения обложения земли» и рекомендовала ввести поземельный налог на крестьянские хозяйства (как и на хозяйства других землепользователей), поскольку считала, что «декрет о земле устанавливает лишь безвозмездность перехода земли к трудящимся» и, следовательно, установление «государственных или местных сборов за пользование земельными имуществами... основам Декрета о земле не противоречит»12. Тем не менее комиссия отдавала себе отчет, что «в этом вопросе встречается довольно


674
сильная оппозиция со стороны крестьянства, указывающего, что земля является общей собственностью, и протестующего в связи с этим против обложения земли. Сознавая все же необходимость пополнения казны, крестьяне в некоторых случаях предлагают обложить их хозяйство во всей совокупности, т. е. инвентарь, постройки и прочее, упуская из виду невозможность в текущем году произвести соответствующие статистические работы. В других случаях волостные Советы предлагают указать лишь общую сумму сбора с тем, что раскладка этой суммы была бы предоставлена Совету»13.
Интересно, что действительное развитие советской налоговой политики в деревне пошло по пути обложения не землепользования, а производства, стремясь при этом к учету «всей совокупности» признаков хозяйственной мощи крестьянского двора.
По мере укрепления власти Советов и складывания единой системы государственного управления сверху донизу, подготавливался переход к прогрессивному подоходному и поимущественному налогу. Однако Гражданская война и иностранная интервенция помешали установлению правильно организованного, регулярного налогового обложения. В условиях возраставшей разрухи и натурализации экономических отношений денежные налоги утрачивали финансовое значение и постепенно заменялись натуральными повинностями.
Осенью 1918 г. была сделана попытка ввести обложение крестьянских хозяйств путем изъятия определенной части излишков сельскохозяйственной продукции. 30 октября ВЦИК и СНК принял декрет «Об обложении сельских хозяйств натуральным налогом в виде отчисления части сельскохозяйственных продуктов». Налог не взимался с запасов, необходимых для удовлетворения внутренних потребностей хозяйства (до 16 пудов, т. е. более 2, 6 ц на члена семьи). Благодаря этому бедняцкие хозяйства, не имевшие излишков, полностью освобождались от обложения. Средние крестьяне должны были облагаться умеренно. Главная тяжесть налога падала на богатое крестьянство. Налог исчислялся по прогрессивным ставкам в зависимости от площади посева и поголовья скота. Его стоимость должна была исключаться из суммы денежного подоходного налога. Хозяйства, продавшие «все излишки своего хлеба» советским продовольственным органам, обязывались оплачивать «стоимость подлежащего внесению в налог деньгами по твердым ценам»14. Таким образом, натуральный налог должен был частично заменить денежные налоги и государственные закупки хлеба одновременно. Именно эти характерные моменты получают дальнейшее развитие в системе продовольственной разверстки. Однако эффективно осуществить натуральный налог в задуманной форме оказалось невозможным. К концу 1918 г. Украина, Северный Кавказ и Дон, Сибирь и Поволжье были захвачены белогвардейцами и интервентами. Вся тяжесть снабжения продовольствием фронта и промышленных районов легла на крестьянство Центральной России. Продразверстка юридически не отменила натуральный налог, но отодвинула его на столь дальний план, что сделала его практически неосуществимым.
Задачам развертывания социалистической революции в деревне, мобилизации бедняцких масс крестьянства на борьбу с кулачеством был подчинен единовременный 10-миллиардный чрезвычайный революционный налог на имущие слои населения, введенный декретом ВЦИК и СНК 30 октября 1918 г. - одновременно с натуральным налогом. Осуществление налога было поручено комитетам бедноты и Советам, которые обязывались обеспечить его раскладку таким


675
образом, чтобы «городская и деревенская беднота были совершенно освобождены от единовременного имущественного налога, средние слои были обложены лишь небольшими ставками, а всей своей тяжестью налог пал на богатую часть городского населения и богатых крестьян»15.
Комитеты бедноты и Советы в деревне широко практиковали обложение зажиточно-кулацких хозяйств чрезвычайными налогами (контрибуциями) и ранее. Однако эта налоговая практика носила неорганизованный, часто стихийный характер «местного творчества»16. 10-миллиардный революционный налог вносил необходимую организацию и четкую классовую направленность в работу по экспроприации накоплений эксплуататорских слоев.
Там, где комитеты бедноты и Советы были достаточно сильны, этот налог начал осуществляться уже в конце 1918 - начале 1919 г. Такими были, например, сельские Советы и комбеды в Наровчатской волости Пензенской губернии, которые на общем собрании приняли решение обложить налогом именно богатых, чтобы «капиталы, имеющиеся у них, взять с корнем, чтобы каждый буржуй и деревенский кулак понял, что такое есть трудовое крестьянство, и дать им понять, что власть не царизма, а власть народа», что «теперь беднота воскресла, чувствует силу»17. Однако раскладочный характер налога и сила общинной традиции порождали даже у комбедов стремление «сделать раскладку по едокам каждого общества» с последующим распределением налога сельскими комиссиями «на кулаков и спекулянтов и [крестьян] среднего состояния, смотря по имуществу, но отнюдь не назначать на класс бедного состояния» (решение бюро комбедов Михайловской волости Краснослободского уезда Пензенской губернии)18. Там же, где комбеды не могли организовать бедноту и оказывались на поводу «общекрестьянских» настроений, проходили решения с просьбами «об уменьшении налога [и о взимании его] не прогрессивным способом, а прямым обложением по 10 руб. с каждой десятины» (Голицынская волость Козловского уезда Тамбовской губернии)19. К каким последствиям приводили такие извращения, показали, в частности, известные события, связанные со сдачей Перми колчаковцам в декабре 1918 г. Вот свидетельство комиссии ЦК партии и СТО (И. В. Сталин и Ф. Э. Дзержинский): «... революционный декрет о чрезвычайном налоге, призванный вбить клин в деревне и поднять бедноту за Советскую власть, - этот декрет превратился в опаснейшее оружие в руках кулаков для сплочения деревни против Советской власти (обычно по инициативе кулаков, сидящих в комбедах, раскладка налогов происходила по душам, а не по имущественному признаку, что озлобляло бедноту и облегчало агитацию кулаков против налогов и Советской власти)... “недоразумения” с чрезвычайным налогом послужили одной из главных причин, если не единственно главной причиной, контрреволюционизирования деревни»20.
Советская власть приняла меры по исправлению ошибок и извращений в практике взимания чрезвычайного налога. С апреля 1919 г. было прекращено взыскание мелких (до 3 тыс. руб. ) окладов налога, что практически освободило от обложения не только бедняков, но и основную массу середняков. Общая сумма поступлений от чрезвычайного налога до конца 1920 г. составила 1, 6 млрд руб. 21 Учитывая, что она взыскивалась, во-первых, на протяжении двух окладных лет (1918-1919 и 1919-1920 гг. ) и, во-вторых, не только с сельского, но и с городского населения, следует признать, что тяжесть чрезвычайного налога для крестьянства не была чрезмерной. По весьма авторитетным исчислениям


676
А. Л. Вайнштейна, сумма всех крестьянских платежей уменьшилась с 10, 4 золотых руб. (на человека) в 1912 г. до 3, 9 руб. в 1918-1919 окладном году. В первом случае крестьянин уплачивал 17, 6 % условно-чистого дохода (валового дохода за вычетом семян и корма скоту), а во втором - 9, 7 %22.
Таким образом, Октябрьская революция привела к резкому сокращению налогового бремени для крестьянства. Однако обстановка Гражданской войны заставила Советское государство предъявить к крестьянству более суровые требования. 11 января 1919 г. была введена продовольственная разверстка, обязывавшая крестьян сдавать хлеб государству по твердым ценам23. В дальнейшем разверстка была распространена и на другие важнейшие сельскохозяйственные продукты: на картофель, лен, шерсть, кожу, мясо, молочные продукты и т. п. Продразверстка фактически заменяла как заготовительную, так и налоговую систему. Исходя из объема минимальных потребностей рабочего класса, промышленности и армии, государство устанавливало точные обязательства по сдаче сельскохозяйственных продуктов для губерний, уездов, волостей, сел и в конечном итоге для отдельных крестьянских хозяйств.
Разверстка осуществлялась как натуральная повинность в порядке принудительного отчуждения требуемого количества продуктов. В этом состояло существенное отличие разверстки от обычного прямого обложения, в частности от натурального налога 1918 г. Если последний должен был изъять то, что превышает «собственное потребление (считая прокорм семьи, скота, обсеменение)»24, то разверстка означала отказ от предварительного учета излишков. Как указывалось в официальных документах того времени, «разверстка, данная на волость, уже является сама по себе определением излишков»25. В результате у крестьянина подчас изымались не только излишки, но и часть необходимого продукта. Однако в большинстве случаев разверстка не изымала излишки продукции крестьянских хозяйств в полном объеме. Частный торговый оборот, несмотря на запрет, фактически сохранился и охватывал не менее половины оборота сельскохозяйственных продуктов за эти годы26.
К выполнению продразверстки в первую очередь привлекались зажиточные хозяйства, во вторую - хозяйства среднего достатка. Если и после этого задание оставалось невыполненным, то в разверстку включались бедняцкие хозяйства с тем условием, чтобы после изъятия излишков остатки продовольствия у них были бы не меньше, чем у средних и зажиточных27. Прогрессивность обложения по разверстке была, разумеется, очень приблизительной, ибо не было возможности соразмерять объем изъятий с действительным наличием продуктов в хозяйстве.
Продовольственная разверстка позволила Советской власти продержаться в условиях жесточайшей Гражданской войны и иностранной интервенции, обеспечить необходимым продовольствием армию и промышленность. В 1918/19 г. государством было получено 107, 9 млн пудов хлеба и зернофуража (по 12, 4 пуда с хозяйства), в 1919/20 г. - 212, 5 млн пудов (по 16, 2 пуда) и в 1920/21 г. - 367 млн пудов (по 20, 4 пуда)28. Кроме того, по продразверстке поступали и другие сельскохозяйственные продукты.
Продовольственная разверстка не исчерпывала обязательств крестьянина перед государством. В конце 1919 г. - начале 1920 г. были введены общегражданские натуральные повинности - трудовая, дровяная и гужевая (заготовка и подвоз дров, доставка продразверстки и других государственных грузов,


677
очистка железнодорожных путей от снега и т. п. ), сыгравшие важнейшую роль в преодолении топливного и транспортного кризиса. Основная тяжесть этих повинностей ложилась на крестьянство как на преобладающую массу населения, располагавшую к тому же рабочим скотом. По примерной оценке в среднем на крестьянское хозяйство европейской части России за 1920/21 г. пришлось по 40-50 дней работы с лошадью и по 30-40 дней работы без лошади, но там, где осуществлялись массовые лесозаготовки или перевозки военных и продовольственных грузов, число дней трудовой и гужевой повинности возрастало: в Северо-Двинской губернии - до 115, 3 дня конного работника и 46, 2 дня пешего работника на хозяйство, в Уфимской губернии - соответственно до 71, 5 и 82, 2 дня29. Следует учитывать, что отбывание названных повинностей приходилось преимущественно на время «зимней безработицы», характерной для крестьянского хозяйства, и в какой-то мере оплачивалось продовольствием и деньгами30. Организация и осуществление трудовой и гужевой повинности никогда специально не изучались, хотя они представляют значительный научный интерес как с точки зрения влияния на крестьянское хозяйство, так и с точки зрения трудового вклада крестьянства в дело победы над контрреволюцией.
До конца 1920 г. сохранились денежные налоги, однако их реальное значение и в государственном бюджете, и в бюджете крестьянского хозяйства было ничтожным. Продолжала существовать система местных налогов и сборов, хотя и была предпринята попытка (в 1920/21 г. ) полностью включить местные расходы в общегосударственный бюджет31. В условиях войны и хозяйственной разрухи налоговое бремя для крестьянства неизбежно должно было возрасти. Уже упоминавшиеся исчисления А. Л. Вайнштейна показали, что в 1920/21 г. абсолютные размеры суммы всех крестьянских платежей сравнялись с уровнем 1912 г. (10, 3 золотых руб. против 10, 4 руб. ). Но вследствие сильного сокращения производства тяжесть обложения резко возросла: в 1920/21 г. до 25, 1 % условночистого дохода32. Это было одной из причин ухудшения обстановки в деревне. Как говорил В. И. Ленин, «большинство крестьян слишком сильно чувствует крайнюю тяжесть положения, которое создалось на местах. Слишком больно большинство крестьян чувствует и голод, и холод, и непосильное обложение»33. Особое недовольство крестьянства вызывала продовольственная разверстка. Направленная на изъятие всех излишком, она лишала крестьянина стимула к расширению производства, противоречила интересам экономического развития деревни.
* * *
Окончание Гражданской войны и переход к мирному развитию создали условия для восстановления нормальных форм экономических отношений между городом и деревней. Дальнейшее сохранение продразверстки стало невозможным: мирившееся с ней в условиях войны крестьянство стало требовать перехода к эквивалентному обмену предметов сельского хозяйства и промышленности. Советское государство переходит к новой экономической политике, первым звеном которой явилась перестройка налоговых отношений в деревне. 15 марта 1921 г. X съезд РКП(б) принял решение о замене разверстки натуральным налогом34. 21 марта это решение стало декретом ВЦИК. «Для обеспечения правильного и спокойного ведения хозяйства на основе более спокойного


678
распоряжения земледельца продуктами своего труда и своими хозяйственными средствами, для укрепления крестьянского хозяйства и поднятия его производительности, а также в целях точного установления падающих на земледельцев государственных обязательств, - говорилось в декрете, - разверстка, как способ государственных заготовок продовольствия, сырья и фуража, заменяется натуральным налогом»35. В этом декрете были сформулированы основные принципы построения налоговой системы в условиях нэпа. Во-первых, устанавливалось, что объем налога уменьшается по сравнению с обложением по разверстке, и что в дальнейшем его общая сумма «должна быть постоянно уменьшаема по мере того как восстановление транспорта и промышленности позволит Советской власти получать продукты сельского хозяйства в обмен на фабрично-заводские и кустарные продукты». Во-вторых, налог должен был взиматься в виде процентного или долевого отчисления от производимых в хозяйстве продуктов. Объем налога предлагалось исчислять с учетом пашни, урожая, наличия скота и численности семьи. В-третьих, подчеркивалось прогрессивное построение налога, в частности предлагалось установить пониженный процент отчисления продукции для маломощных хозяйств. Беднейшие хозяйства могли освобождаться «от некоторых, а в исключительных случаях и от всех видов натурального налога». Вместе с тем вводилась система налоговых льгот, поощрявших расширение производства (увеличение посевов в первую очередь). Наконец, в-четвертых, отменялась «круговая ответственность» за выполнение налога. В отличие от продразверстки, облагавшей все хозяйства селения или волости, вместе взятые, натуральными налогами, стали облагаться отдельные хозяйства в индивидуальном порядке. Раскладочный налог, таким образом, заменялся окладным, при котором признаки и объем обложения заранее известны налогоплательщику.
Крестьянству было предоставлено право свободного распоряжения оставшимися после исполнения налога излишками36.
В. И. Ленин отмечал, что «продовольственный налог представляет собою меру, в которой мы видим и кое-что от прошлого, и кое-что от будущего»37. Общим для продразверстки и продналога были их натуральный характер и прямая подчиненность задачам не фискальным, а продовольственным. С помощью налога государство стремилось получить необходимый минимум продовольственных ресурсов, поскольку в условиях разрухи и связанной с ней натурализации крестьянского хозяйства сделать это сразу через товарный обмен было невозможно. Не случайно, что продналог, как и продразверстка, собирались аппаратом Наркомпрода, а не Наркомфина, в ведении которого находились собственно налоговые функции. Продналог являлся переходной формой от продразверстки к организации товарного обмена между городом и деревней и правильного налогового обложения.
В развитие общего постановления о продналоге был издан ряд конкретных законов, которыми вводился натуральный налог на отдельные сельскохозяйственные продукты - на хлеб и зерновой фураж, на картофель, на масличные семена, на волокно льна и конопли, на мясо, молочные продукты и яйца, на шерсть и кожу, на табак, овощи и т. д. 38 Для территории РСФСР (без Туркестана и Дальнего Востока) и БССР налог на зерновые хлеба был установлен в 240 млн пудов, тогда как по продразверстке в 1920/21 г. крестьянство должно было сдать государству 423 млн пудов. От 50 до 60 % к объему поставок по разверстке составляли налог на картофель, масличные семена, яйца и шерсть, 65 - на молоко,


679
около 25 - на мясо и кожу, 8, 7 % - на лен и пеньку39. В действительности же было получено продуктов намного меньше.
Неурожай, обрушившийся на страну в 1921 г., охватил около 40 % посевной площади страны. В неурожайных районах (Поволжье, Южный Урал, Казахстан и др. ) начался голод. Правительство освободило эти районы от обложения, в результате чего фактический объем продналога за 1921/22 г. составил всего
127, 8 млн пудов зерновых культур40.
Крестьянство было удовлетворено изменениями в налоговом обложении. Признание права свободного распоряжения излишками, узаконение товарно- денежного обмена между городом и деревней создали личную материальную заинтересованность крестьянина в увеличении производства. Возникли необходимые условия для восстановления сельского хозяйства.
Переход от изъятия всех (обнаруженных) излишков к изъятию их определенной доли позволил обеспечить более точное соответствие тяжести налога имущественному положению налогоплательщика. Уже в 1921/22 г. была достигнута достаточно устойчивая прогрессия (см. табл. 1).
Таблица 1
Сравнительная тяжесть натуральных налогов 1921/22 г. на Украине
(сумма натуральных налогов в хозяйствах с пашней до 0, 5 дес. на едока
принята за 100)*
Группа хозяйств по площади пашни на человека
Приходится всех налогов
на хозяйство
на десятину
До 0, 5 дес.
100
100
От 0, 51 до 1 дес.
208
-
От 1, 01 до 1, 5 дес.
283
119
От 1, 51 до 2 дес.
321
124
Свыше 2 дес.
524
161
В среднем
201
115
* Пешехонов А. В. Сравнительная тяжесть натуральных налогов 1921 г. для различных групп крестьянства. Харьков, 1922.
До конца 1921 г. сохранились трудовая и гужевая повинности, которые заранее не регулировались и потому были особенно неудобными и крайне неравномерно распределялись не только между районами, но и между волостями и селами. 22 ноября 1921 г. СНК принял постановление о замене повинностей трудовым и гужевым налогом в целях «установления причин, мешающих проявлению и должному развитию у сельского населения хозяйственной предприимчивости, требующей оставления в полном и свободном распоряжении сельского населения всего его времени и гужевых средств после того, как им выполнены точно установленные обязательства в пользу государства». Все трудоспособное население (мужчины от 18 до 50 лет, женщины от 18 до 40 лет) и принадлежащий ему рабочий скот должны были на протяжении 1922 г. отработать 6 дней (3 дня в январе - марте, 1 день в апреле - сентябре и 2 дня в октябре - декабре)41. Однако в новых условиях осуществление даже ограниченного трудового и гужевого налога было связано с серьезными трудностями. На территории 48 гу¬


680
берний (сельское население голодающих районов получило освобождение и от этого налога) с января по сентябрь было отработано 6, 5 млн пеших и 15, 4 млн конных трудодней, что составляло всего 29, 3 % и 43, 3 % к окладу, приходящемуся на указанный период42. Допущенная денежная замена работ на получила широкого применения из-за слабого развития товарно-денежных отношений. В результате недоимка по трудгужналогу за 1922 г. достигла 60 %. Иным был итог трудгужналога в 1923 г. Закон сразу допустил выполнение его в смешанной форме (натуральный и денежный), а в ряде районов только в денежной43. Восстановление сельского хозяйства, рост его товарности и денежных доходов дали возможность крестьянству выполнить налог и погасить недоимку предыдущего года. Общая недоимочность денежной замены трудгужналога за оба года к 1 августа 1923 г. исчислялась всего в 7 %44. Выполнение трудгужналога во всех его формах было равносильно выплате крестьянством 39, 3 млн руб. в 1922 г. и 37, 2 млн руб. в 1923 г. (на территории СССР без Закавказья, Туркестана и Дальнего Востока)45.
Необходимость ликвидации последствий голода побудила государство ввести в 1922 г. общегражданский единовременный денежный налог, взимавшийся с трудоспособного населения в не пострадавших от неурожая районах (крестьяне платили по 1 руб. в золотом исчислении с каждого трудоспособного члена двора)46. Общая сумма этого налога с крестьянства определялась в 2, 5 млн руб. Из собранных средств 60 % было передано ЦК Помгола и 40 % Наркомздраву47. 25 мая 1922 г. был введен специальный подворно-денежный налог на крестьянство в целях упорядочения местного бюджета48. Налог должен был, во-первых, вовлечь деревню в создание местного бюджета, поскольку последний составлялся почти исключительно из средств, полученных в городе. По данным за январь- сентябрь 1922 г. деревня давала немногим более 10 % средств, собираемых местными налогами и сборами49 (не считая мирских сборов, которые шли в бюджет земельных обществ). Во-вторых, необходимо было пресечь налоготворчество местных органов власти, которое порождало путаницу в практике обложения и вызывало справедливое недовольство деревни. Учтенный А. Л. Вайнштейном подворно-денежный налог составил 8 млн руб. золотом, а вместе с местными надбавками к государственным налогам и перелагавшимися на деревню различными сборами платежи крестьян в местный бюджет за 1922/23 г. достигли 33 млн руб. 50
Наконец, в связи с начавшимся восстановлением товарно-денежного обращения стала увеличиваться роль косвенного обложения. В составе налоговых платежей деревни за 1920/21 г. они занимали 3, 7 %, за 1921/22 г. - 16, 4, за 1922/23 г. - 33 % (здесь учтены не только акцизы, но и эмиссия)51. Однако все налоги и платежи крестьянина в сумме были уже намного ниже, чем при продразверстке. В 1921/22 г. с него взималось 6, 3 руб. в расчете на человека. Изъятия из условно-чистого дохода снизились до 17, 8 %52, т. е. сравнялись с довоенным уровнем.
Множественность налогов и натуральность основной их части создавали неудобства как для государства, вынуждая его содержать дорогостоящий налоговый аппарат и нести большие потери при сборе, хранении и доставке налога53, так и для крестьян, ввиду сложности и противоречивости норм и порядков обложения производства разных культур, необходимости подчас покупать для уплаты налога продукты, не производимые в своем хозяйстве, ограниченности


681
свободного распоряжения продукцией и, следовательно, возможности твердого хозяйственного расчета. Уже в декабре 1921 г., т. е. в разгар первой продналоговой кампании, XI конференция РКП(б) сформулировала задачу «упрощения, объединения и облегчения для крестьянства выполнения лежащих на нем государственных повинностей, более справедливого их распределения и т. п. »54
Крупным шагом на этом пути была замена системы натуральных налогов единым натуральным налогом на 1922/23 г. в соответствии с решением XI съезда Коммунистической партии55. Как указывалось в декрете от 17 марта 1922 г., переход к единому натуральному налогу диктовался необходимостью «предоставить крестьянскому населению большую свободу в развитии отдельных отраслей сельского хозяйства и использования в полной мере результатов своего труда»56. Сумма налога была уменьшена. Крестьянину предоставлялась возможность уплаты налога различными продуктами по своему выбору (зерном, масличными семенами, картофелем, сеном, маслом или мясом). Налог начислялся в единой весовой мере (в пудах ржи или пшеницы) в зависимости от площади пашни и сенокоса, высоты урожая, наличия взрослого крупного рогатого скота и числа едоков в семье. Пересчет налога, определенного в ржаных или пшеничных единицах, на другие продукты производился по установленному эквиваленту. Общий объем налога был назначен в 340 млн пудов ржаных единиц (без Украины, Закавказья и Туркестана), тогда как натуральные налоги предыдущего года должны были дать 380 млн пудов. Всего за 1922/23 г. с помощью налога государства - 366 млн пудов хлеба, а с помощью государственных и кооперативных закупок - всего 85 млн пудов57.
Несколько возросла дифференциация ставок налога в зависимости от имущественного положения налогоплательщика, увеличились льготы маломощным крестьянам. В голодающих губерниях при новом урожае ниже среднего все хозяйства освобождались от налога полностью, при среднем урожае - на 50 %, при урожае выше среднего - на 30 %. Большие льготы стали предоставляться семьям военнослужащих и инвалидов Гражданской войны, а также хозяйствам, пострадавшим от белогвардейцев и интервентов. Для скотоводческих районов был установлен необлагаемый минимум: до пяти голов (включительно) крупного рогатого скота на хозяйство.
В 1922/23 окладном году был введен единовременный общегражданский налог на восстановление сельского хозяйства и ликвидацию последствий голода, взимавшийся со всего трудоспособного населения (исключая хозяйства без рабочего скота, а также хозяйства женщин-домохозяек)58. Продолжали взиматься трудовой и гужевой налог, подворно-денежный налог и некоторые местные сборы. Эти налоги имели исключительно или почти исключительно денежную форму. Общая сумма крестьянских платежей за 1922/23 г. сократилась до 5, 9 руб. с человека, а тяжесть обложения - до 15, 5 % условно-чистого дохода, т. е. вновь опустилась ниже довоенного уровня59.
Направление дальнейшего развития налогов с крестьянства определил XII съезд Коммунистической партии (апрель 1923 г. ), принявший специальную резолюцию «О налоговой политике в деревне». Съезд предложил, во-первых, в соответствии с расширением объема рынка «освободить крестьянина от обязанности вносить свои платежи государству в натуральном виде и дать ему возможность вносить часть этих платежей в денежной форме». Во-вторых, ставилась задача «провести объединение всех государственных прямых налогов, лежащих


682
на крестьянстве (продналог, подворно-денежный и трудгужналог), а равно и всех местных прямых налогов в единой прямой сельскохозяйственный налог»60.
Единый сельскохозяйственный налог был введен декретом ВЦИК и СНК от 10 мая 1923 г. Помимо него могли производиться только сборы на покрытие потребностей волостного и сельского бюджетов. Исчисление налога производилось еще в пудах ржи и пшеницы, но взимали и его частью натурой, а частью деньгами. Натуральная часть налога должна была оплачиваться зерном. Поэтому всюду, где производство хлеба носило потребительский характер, в районах Севера, Северо-Запада, Промышленного центра, Урала, Восточной Сибири и Дальнего Востока, Казахстана и Туркестана, ряда республик Северного Кавказа налог взимался только в денежной форме, во всех остальных районах - в смешанной форме. Для каждой волости устанавливалось определенное соотношение натуральной и денежной части налога. Однако крестьянину разрешалось «уплачивать причитающуюся с него натуральную часть деньгами полностью или частично»61. Этим разрешением деревня воспользовалась очень широко. Натурой было внесено всего 22, 4 % суммы налога, деньгами же - 61, 8 %. Кроме того, 15, 8 % налога оказалось оплаченной облигациями хлебного займа62, т. е. в промежуточной, полунатуральной форме. Реально налог дал 113, 4 млн пудов хлеба, а государственные и кооперативные закупки - 290, 8 млн пудов63.
С 1924/25 г. единый сельскохозяйственный налог взимался уже полностью в денежной форме. Этому способствовало восстановление внутреннего рынка, укрепление государственных финансов, в частности денежная реформа, заменившая обесцененный «совзнак» устойчивой валютой. Вместе с тем само развитие налоговой системы служило орудием денатурализации крестьянского хозяйства, развития товарно-денежных отношений между городом и деревней. С этого времени налоги в деревне целиком отделились от системы заготовок сельскохозяйственных продуктов и перешли в ведение финансовых органов. Переход к единому денежному налогу сократил издержки крестьянина по взносам, расширил возможности приспособления его хозяйства к требованиям рынка. Советское государство, в свою очередь, могло теперь полнее учесть доходы, подлежащие обложению, обеспечить большее соответствие ставки налога реальному доходу, эффективнее использовать налог в целях регулирования социально-экономического развития деревни.
Натуральный налог в 1922/23 г. и единый сельскохозяйственный налог 1922/23 г. целиком ориентировались на доходы от земледелия. Объектом обложения была пашня. Поголовье скота (в 1922/23 г. крупного рогатого скота, а в 1923/24 г. - и рабочего скота) учитывалось только как дополнительный показатель мощности хозяйства, а не в качестве самостоятельного объекта обложения. Все разнообразие местных условий закон сводил к различиям в урожайности.


683
а также несколько уменьшены нормы пересчета в пашню сенокосов64. При этом была усилена дифференциация налоговых ставок в зависимости от наличия скота в хозяйстве. В 1924/25 г. вместо единой таблицы ставок налога для всей страны стала разрабатываться система таблиц, позволявшая точнее учесть порайонные различия в урожайности, в производственных затратах, ценах, близости к рынкам и т. д. В 1925/26 г. таблицы ставок были разработаны для каждой губернии, области, автономной республики.
Совершенствовалась и система налоговых льгот. С каждым годом налог во все большей мере стимулировал интенсификацию хозяйства, расширение посевов технических культур, семеноводство, улучшение приемов обработки почвы и рационализацию животноводства. Росло применение социальных льгот. В целях облегчения налогового бремени для маломощных крестьянских хозяйств первоначально создавался специальный фонд скидок в размере 5 % суммы налога. В счет этого фонда местные органы власти могли полностью или частично освобождать от налога наиболее слабые хозяйства. Таким путем в 1924/25 г. были освобождены от уплаты сельскохозяйственного налога до 20 % крестьянских хозяйств, т. е. основная часть бедноты65. На 1925/26 г. законом был установлен определенный необлагаемый минимум, что обеспечивало более правильное предоставление налоговых льгот, гарантировало интересы бедноты. От налога полностью освобождались хозяйства, в которых на человека приходилось пашни меньше определенной нормы (от 0, 5 до 1 дес. в разных районах страны). Необлагаемый минимум позволил увеличить число освобожденных от уплаты сельхозналога до 25 %66. Значительные льготы предоставлялись хозяйствам военнослужащих, инвалидов, переселенцев. С 1924/25 г. налоговыми льготами стали пользоваться колхозы (скидка 25 % суммы налога) и кооперативные товарищества с общественной обработкой земли, но без применения наемного труда (скидка 10 %). Продолжалась консолидация прямых налогов, падавших на крестьянство. С 1924/25 г. сборы на нужды местного бюджета были превращены в специальную надбавку к ставкам единого сельскохозяйственного налога, предельные размеры которой устанавливались центральным правительством (в среднем по стране надбавка составляла около ⅓ ставки налога)67.
С переходом к окладному денежному обложению сумма сельскохозяйственного налога в большей мере стала зависеть от реальной величины доходов крестьянского хозяйства. С ростом этих доходов по мере экономического восстановления деревни увеличивалась и сумма налога. В 1922/23 г. она составляла
176, 5 млн руб., в 1913/24 г. - 231 млн, в 1924/25 г. - 326, 2 млн, в 1925/26 г. -
251, 7 млн руб. 68 Уменьшение суммы налога в 1925/26 г. было связано с понижением обложения скота и увеличением объема льгот. Местные сборы и надбавки к сельскохозяйственному налогу в 1924/25 г. равнялись 38, 2 млн руб., в 1925/26 г. - 40 млн руб. Кроме того, сельское население, имевшее торговые и промышленные предприятия, а также занятое в личных промыслах непролетарского характера, выплачивало промысловый налог, сумма которого (вместе с местными надбавками к нему) в 1924/25 г. достигла 101, 9 млн руб., а в 1925/26 г. - 138, 8 млн руб. Пошлины торговые, ветеринарные и т. п., приходящиеся на долю сельского населения, исчислялись в 38, 2 млн руб. за 1924/25 г. и в 45 млн руб. за 1925/26 г. Наконец, косвенные налоги, падавшие на деревню, возросли до 217, 8 млн руб. в 1924/25 г. и до 402, 4 млн руб. в 1925/26 г. (с этого года стала выпускаться хлебная водка)69.


684
Абсолютное сокращение налогов в расчете на хозяйство и на человека с восстановлением сельскохозяйственного производства и ростом доходов населения должно было смениться - и сменилось в действительности - ростом, однако темпы последнего были невелики и явно отставали от роста доходов. В 1924/25 г. налоговые платежи деревни составляли 6, 3 червонного руб. с человека, а в 1925/26 г. - 7, 8 руб. Бремя же налога еще продолжало сокращаться. Процент изъятия дохода деревни в эти годы достиг низшего предела (7, 3 % и 6, 9 %)70.
* * *
К середине 20-х годов проблема сельскохозяйственного налога утратила былую остроту. В экономических отношениях между городом и деревней решающая роль перешла к различным формам товарообмена. Однако налог сохранял важное место среди источников государственного дохода, а его социальное значение даже усилилось в связи с развертыванием процессов социалистической реконструкции. В новых условиях возникла необходимость в реформе сельскохозяйственного налога. Об этом было четко сказано в решениях апрельского (1926 г. ) Пленума ЦК ВКП(б): «Достигнутая степень товарно-денежных отношений и накопления в деревне, с одной стороны, необходимость регулирования этого накопления в соответствии с интересами пролетарского государства - с другой, выдвигают задачу построения такой системы обложения крестьянского населения, которая, облегчая налоговое бремя для маломощных слоев крестьянства, по своему типу максимально приближалась бы к системе подоходного обложения»71.
Перестройка сельскохозяйственного налога была начата с 1926/27 окладного года и проходила по следующим основным направлениям: усиление прогрессивности и освобождение от налога бедноты; замена натуральных признаков исчисления облагаемого дохода денежными; расширение объектов обложения за счет не привлекавшихся ранее источников дохода; более полный учет местных экономических условий (тип хозяйства, близость рынков сбыта и путей сообщения, уровень цен); увеличение поощрительных льгот (особенно в производстве технических культур); переключение все большей части поступлений налога в местный бюджет; наконец, совершенствование практики обложения.
Переход к обложению совокупного дохода и определение его в денежной форме преследовал не только фискальные, но и социальные цели. Пока налог взимается в натуральной форме, неизбежно оставались натуральными и признаки мощности хозяйства (отношение площади пашни к числу членов семьи, урожайность, поголовье крупного рогатого скота), не позволявшие полностью учесть источники и объем доходов. Это вело к относительному переобложению полеводства. Доходы от интенсивных культур, животноводства, от неземледельческих заработков облагались слабо или совсем не облагались. В выигрыше оказывались наиболее зажиточные хозяйства. Недостатки социального распределения тяжести обложения были связаны и с тем, что налог исчисляется по площади пашни, а не посева. Использование же пашни было наибольшим в зажиточных хозяйствах и наименьшим - в бедняцких.
Закон о едином сельскохозяйственном налоге на 1926/27 г. вводил обложение «по совокупности дохода», полученных от полеводства, луговодства, крупного


685
рогатого скота и рабочего скота, от специальных отраслей сельского хозяйства, имеющих промысловый характер (садоводство, табаководство, огородничество, птицеводство и т. п. ), от мелкого скота и неземледельческих заработков (за исключением тех районов, «где освобождение этих доходов от обложения будет признано необходимым»)72. Исчисление дохода должно было производиться не в натуральных единицах (десятинах пашни или посева), а в денежных единицах. Для определения облагаемого дохода в денежных единицах были установлены нормы доходности каждого объекта обложения (десятины посева, пашни, сенокоса, сада и т. д., головы скота, улья). Был начат переход от обложения по пашне к обложению по посеву. В 1926/27 г. доходы от полеводства стали исчисляться по фактически засеянной площади в тех районах, где была распространена залежная система земледелия (восток и юго-восток). С 1927/28 г. решение этого вопроса было передано местным властям73. В результате не только республики Советского Востока, но и Украина, и половина областей и краев Российской Федерации перешли к новой системе обложения полеводства.
Намного сложнее оказался вопрос о построении налоговой прогрессии по доходу на едока или на хозяйство - вопрос, вызвавший продолжительную дискуссию. Натурально-потребительский характер мелкого крестьянского хозяйства, усилившийся в условиях разрухи и спада производства периода Гражданской войны и начала нэпа, требовал включения в состав признаков платежеспособности числа членов семьи и выявления объема продукции или дохода на каждого из них. Как отмечалось, первые советские законы определяли размер налога с крестьянского хозяйства размером превышения производственной продукции над собственным потреблением. В 1923 г. XII съезд ВКП(б), формулируя задачи перехода к единому сельскохозяйственному налогу, подчеркивал необходимость «учета всех данных, определяющих мощность и платежеспособность хозяйства (количество едоков, количество пашни и сенокосов, количество рабочего и продуктивного скота, среднего размера урожая)»74. И это было безусловно лучшим решением проблемы для того времени.
Положение стало меняться с восстановлением товарного производства и рыночных связей. В хозяйствах с большим числом едоков семейная кооперация, эффективность которой как производительной силы возрастает с увеличением числа ее участников, давала теперь продукцию и доход сверх потребительского уровня. Во многих случаях она начинала служить или уже служила базисом для кооперации капиталистической. Налог с прогрессией по «едоцкому» принципу переставал улавливать дополнительный доход многосемейного хозяйства и, наоборот, переоблагать малосемейное. Однако отказаться от учета числа едоков было нельзя до тех пор, пока сохранялось мелкое семейно-индивидуальное крестьянское хозяйство. Для практиков налогового дела было «совершенно очевидно, что прогрессию обложения по доходу только на едока или только на хозяйство без каких-либо поправок строить нельзя» (из доклада Главналога НКФ СССР)75. Выход был найден в сочетании обоих признаков. В 1926/27 г. на Украине налог начислялся по общей сумме дохода на хозяйство за вычетом 20 руб. на каждого члена семьи. С 1928/29 г. этот порядок определения облагаемого дохода был распространен и на другие республики (исключая Узбекистан и Туркмению)76.
Сумма единого сельскохозяйственного налога в 1926/27 г. была повышена на 100 млн руб. и достигла величины 357, 9 млн руб. 77 (⅔ этих средств переда¬


686
вались в местный бюджет). Местные надбавки к налогу составили 42 млн руб. Кроме того, в 1926/27 г. деревня выплатила 187, 7 млн руб. промыслового налога, 48, 1 млн руб. пошлин и 601, 7 млн руб. косвенных налогов78.
Переход к обложению совокупного дохода позволил точнее выявить имущественное положение и классовый облик налогоплательщика. Сужались и закрывались каналы, по которым капиталистические элементы уходили от повышенного обложения доходов. Усилилась эффективность налога как средства контроля над кулаком и регулирования его накоплений. Повысив необлагаемый минимум дохода и увеличив льготы и скидки, государство в 1926/27 г. полностью освободило от уплаты сельхозналога 27, 6 % крестьянских хозяйств. Заметно возросла прогрессия налоговых ставок. В 1924/25 г. бедняки платили 0, 76 руб. с каждого члена семьи, середняки - 3, 09 руб., кулаки - 11, 03 руб. В 1926/27 г. ставка налога на едока в бедняцком хозяйстве понизилась до 0, 22 руб., в середняцком хозяйстве почти не изменилась (3, 13 руб. ), а в кулацком хозяйстве достигла 15, 42 руб. С 1924/25 по 1926/27 г. удельный вес частнопредпринимательских хозяйств в деревне увеличился с 3, 3 % до 3, 9 %, а доля уплачиваемого ими сельхозналога - с 16, 9 до 25, 9 %79.
Единый сельскохозяйственный налог на 1927/28 г. был построен на тех же принципах и предусматривал рост платежей главным образом в связи с предполагаемым повышением крестьянских доходов. Его сумма была предварительно исчислена в 375 млн руб., реально же поступило 354, 2 млн руб. 80 Это было связано с освобождением от сельхозналога 35 % бедняцких хозяйств, провозглашенным Манифестом ЦИК СССР по поводу десятилетия Советской власти в октябре 1927 г. 81 Практически удалось полностью освободить от уплаты налога
28, 7 % хозяйств, поскольку окладной год начинался с 1 мая и многие бедняки в той или иной мере уже внесли платежи и могли быть освобождены лишь частично. Таких насчиталось 9, 4 %. Средний размер скидки для них составил 43 % исчисленной прежде ставки налога. Со всех хозяйств, полностью или частично освобожденных от налога, причиталось 29, 7 млн руб., в том числе 12, 7 млн руб. с освобожденных по манифесту. Кроме того, манифестом были сложены недоимки по налогу с бедняцких хозяйств и понижены недоимки, числившиеся за середняцкими хозяйствами. Общая сумма сложенных недоимок равнялась примерно 9 млн руб. (к моменту издания манифеста недоимка по сельхозналогу исчислялась в 22 млн руб. )82.
Обострение классовой борьбы в связи с хлебозаготовительным кризисом 1927/28 г. и политика наступления на кулачество, принятая XV съездом Коммунистической партии, потребовали дальнейшего усиления прогрессивноподоходного обложения в деревне83. ЦК ВКП(б) принял решение о повышении на 1928/29 г. суммы сельхозналога до 400 млн руб. при сохранении значительных льгот для колхозов и освобождении от обложения бедноты (35 % хозяйств)84. Это означало резкое увеличение налога на зажиточно-кулацкие хозяйства. Наряду с общим повышением ставки обложения высоких доходов (с дохода в 70 руб. и выше на человека взимались 30 коп. с рубля, а не 25 коп., как было в 1926/27 г. ) вводится прогрессивная надбавка к нормативно-исчисленному доходу зажиточных хозяйств от 5 до 25 %. Надбавка применялась к хозяйствам, в которых облагаемый доход превышал 400 руб. (в РСФСР и УССР), но был не ниже 50 руб. на едока. Таким образом усиливалось обложение примерно 10-12 % крестьянских хозяйств. Наиболее богатые эксплуататорские хозяйства стали облагаться не по


687
нормативно-исчисленному, а по фактическому доходу, определявшемуся в индивидуальном порядке85. В 1928/29 г. налог был индивидуально исчислен для 1-1, 5 % хозяйств. Применение надбавок к доходу и индивидуальное обложение наносили сильнейший удар по экономическим позициям кулачества. Те 3, 9 % богатых хозяйств, которые в предыдущем году внесли 25, 9 % общей суммы сельхозналога, теперь должны были выплатить уже 37, 9 %86. Известная часть этих хозяйств не выдерживала повышенного обложения и утрачивала предпринимательский характер. Налоговая кампания в деревне всегда имела характер широкого общественного мероприятия. В новых условиях она сыграла большую роль в выявлении и политической изоляции кулачества.
Провозглашенный XV партийным съездом курс на коллективизацию нашел отражение в усилении налоговых льгот коллективным хозяйствам. В 1926/28 гг. колхозам предоставлялась скидка в размере 25 % исчисленной суммы сельхозналога, а кооперативным товариществам, «применяющим общественную обработку земли без наемных рабочих» - в размере 10 %. В 1928/29 г. скидка с оклада налога была установлена в размере 30 % для коммун, 25 - для сельскохозяйственных артелей и 20 % - для товариществ. При этом с 1927/28 г. налог с колхозов исчислялся по средним нормам дохода для данного района, хотя их фактический доход был выше87.
В практике налогового обложения 1928/29 г. были допущены, однако, серьезные ошибки, связанные прежде всего с увеличением суммы налога. Как отмечалось в резолюции объединенного заседания ЦК и ЦКК партии от 9 февраля 1929 г., «такое увеличение налога, при освобождении от него 35 % хозяйств и разложении всей тяжести налога на остальные 65 % хозяйств, чрезмерно задевает интересы некоторых слоев середняков»88. К тому же указания закона, что установленные ставки являются минимальными, что от неземледельческих заработков должно изыматься не менее 35 % дохода, применялись на местах механически. Ставки налога стали повышаться без учета реальных возможностей крестьянского хозяйства. В некоторых местностях налог оказался увеличенным не на 30 %, а на 60-70 и даже 100 %. Когда распределение оклада сельхозналога было завершено, его общая сумма достигла 465 млн руб. (с учетом всех льгот и скидок)89. М. И. Калинин в речи на пленуме Моссовета, опубликованной 23 сентября 1928 г. в «Правде», показал, что переобложение сельхозналогом не вытекало из духа закона, а было следствием его неправильного применения: «Мы не думали, что отдельные губернии, отдельные места будут обложены в 2-3 раза, а отдельные крестьянские хозяйства в 5-6 раз выше, чем в прошлом году. Этой цели правительство не преследовало, это, безусловно, ошибка местных властей».
Переход от обложения по размерам пашни и доходу на едока к обложению по размерам посева и доходу на хозяйство в целом привел к увеличению налога с многосемейных крестьян. Во многих местах с прогрессивной надбавкой или даже в индивидуальном порядке стали облагаться середняцкие хозяйства с большой семьей. Это вызвало поток крестьянских жалоб в правительственные учреждения, партийные органы, прессу. Уже в сентябре 1928 г., т. е. в начале сбора налога, были приняты меры к исправлению ошибок: установлена предельная степень повышения сельхозналога для губерний и округов (не более 50 %), для уездов и районов (не более 60 %), для волостей и сел (не более 70 %), создан специальный правительственный фонд для компенсации переобложенных хо¬


688
зяйств, проведена проверка хозяйств, обложенных в индивидуальном порядке (в 14 районах РСФСР из 70, 4 тыс. таких хозяйств было освобождено от индивидуального обложения 34 тыс. )90 и т. д.
Попытки использовать индивидуальное обложение как средство раскулачивания были решительно осуждены. М. И. Калинин в уже упоминавшейся речи на пленуме Моссовета отмечал, что «многие местные организации поняли новый закон как раскулачивание», что это послужило причиной «таких ошибок», которые являются «прямым нарушением закона о сельхозналоге». Он разъяснял, что усиление обложения кулацких хозяйств должно урезать их прибыли, задержать их капиталистический рост, но отнюдь не разорить: «Правительство нисколько не предполагало и не предполагает произвести сельхозналогом разорение верхушечной части крестьянства, уничтожение кулацких хозяйств... Если бы стоял вопрос о раскулачивании, то правительству незачем было бы прибегать к искусственным, к побочным мерам. Правительство могло бы прибегнуть к этому прямо и непосредственно».
Практический опыт показал необходимость совершенствования принципов и методов налоговой политики в условиях развертывавшейся борьбы за коллективизацию и наступления на кулака, уточнения критериев социального распределения тяжести обложения и его облегчения для широких середняцких масс. В апреле 1929 г. XVI конференция ВКП(б) обсудила доклад М. И. Калинина «Пути подъема сельского хозяйства и налоговое облегчение середняка». Конференция одобрила основные принципы налогового обложения в деревне на 1929/30 г.: освобождение от налога 35 % маломощных хозяйств, значительные льготы колхозам, переложение на наиболее зажиточные 4-5 % хозяйств 30-45 % всей суммы налога. В целях налогового облегчения середняка общая сумма сельхозналога уменьшалась на 50 млн руб., многосемейным дворам предоставлялась скидка, на два года освобождался от обложения весь прирост посевных площадей (у бедняков и середняков). В резолюции конференции подчеркивалось «категорическое запрещение применения статьи об индивидуальном обложении к середняцким хозяйствам... ». Вместе с тем подтверждалось «полное сохранение индивидуального обложения наиболее богатой части кулацких хозяйств (от 2 до 3 % хозяйств по всему Союзу)»91.
Анализ налоговой кампании 1929/30 г., проводившейся во время перехода к сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса, выходит за рамки данной статьи.
* * *
Налоговая политика являлась важнейшим орудием регулирования социальных процессов в деревне, прежде всего орудием ограничения капиталистического производства. При помощи налогов изымалась значительная часть средств, накопленных частными предпринимателями в сельском хозяйстве. Одновременно необлагаемый минимум, система льгот и скидок позволяли содействовать укреплению хозяйств бедноты и середнячества, их кооперированию и коллективизации.
Принципам прогрессивно-подоходного обложения соответствовало построение и других налоговых платежей в деревне (промысловый налог, пошлины, некоторые местные сборы). К уплате этих налогов привлекались и деревенские рабочие. Вместе с крестьянской беднотой они составляли в 1926/27 г. 33, 4 % самодеятельного населения деревни и уплатили около 18 % этих налогов, а 3, 9 % предпринимателей - около 13 %92.


689
В связи с восстановлением промышленного производства и ростом товарооборота возросла роль косвенного обложения (в 1924/25 г. -30, 8 %, в 1925/26 г. -
46, 2, в 1926/27 г. - 47, 5 % налоговых поступлений от деревни). Пересмотр акцизных сборов, проведенный после революции, способствовал переложению некоторой части их бремени на имущие слои деревни. Но в целом распределение этих сборов соответствовало месту различных социальных групп деревни в обороте промышленных товаров. В 1926/27 г. бедняцко-батрацкие слои уплатили 14, 3 % акцизов, середняцкие - 68, 6, кулацкие - 17, 1 %93.
Суммарная тяжесть налогового обложения крестьянства в середине 20-х годов была вдвое меньше, чем в дореволюционной России; в 1912-1913 гг. налоги (вместе с поземельными платежами) изымали 18-19 % крестьянского дохода (в расчете на человека). К концу послевоенного восстановления народного хозяйства Советское государство смогло намного понизить объем изъятий из дохода крестьянских хозяйств. В 1924/25 г. сумма налоговых изъятий на душу сельского населения сократилась до 6, 32 черв. руб., а их удельный вес по отношению к доходу - 7, 3 %94.
Переход к коренной экономической реконструкции потребовал резкого увеличения государственных расходов, что привело к известному повышению налогов. В 1925/26 г. сумма налогов, в среднем приходившаяся на человека в сельской местности, была равна 7, 84 черв, руб., а в 1926/27 г. - 10, 86 черв. руб. Тяжесть налогового обложения в 1925/26 г. продолжала еще снижаться (до 6, 9 %), но в 1926/27 г. возросла до 9, 695. По нашей оценке, за 1927/28 г. налоговое обложение возросло в заметно меньшей мере, чем в предыдущие годы (примерно на 1/10 часть). Благодаря прогрессивно-подоходному построению большей части налогов, их тяжесть заметно изменялась в зависимости от социальной принадлежности налогоплательщиков. В 1926/27 г. все налоги в сумме изымали 5, 6 % дохода в бедняцком хозяйстве, 9, 3 - в середняцком и 16, 3 % - в частнопредпринимательском96.
Нам осталось сказать несколько слов об использовании Советским государством средств, поступающих от деревни по налоговым каналам. Налоговые поступления в государственный бюджет почти в полной мере возвращались деревне в виде ассигнований на социально-культурное строительство, сельскохозяйственные мероприятия, содержание сельского и волостного государственного аппарата и т. д. По исчислениям бюджетно-финансовой секции Госплана СССР97, налоговые платежи деревни в 1925/26 г. составляли 872 млн руб., в 1926/27 г. - 1226 млн, в 1927/28 г. - 1350 млн руб. Бюджетные расходы государства в деревне для 1925/26 г. были исчислены в сумме 714 млн руб., для 1926/27 г. - 822 млн, для 1927/28 г. - 944 млн руб. и достигали, следовательно, 70-80 % налоговых платежей. Налоги, разумеется, не исчерпывали платежей деревни, точно так же и бюджетные расходы не покрывали всех сумм, возвращаемых деревне. Однако распределение налоговых средств дает представление о всей системе финансовых расчетов между городом и деревней в первые годы индустриализации.
* * *
В развитии налогового обложения деревни за время от октября 1917 г. до перехода к коллективизации сельского хозяйства в 1930 г. наглядно отразились три стадии в политических и хозяйственных взаимоотношениях города и деревни: продовольственная разверстка как выражение военно-политического союза рабочего класса и крестьянства в вооруженной борьбе против контрреволюции,


690
как проявление максимального напряжения сил защищающегося народа; натуральный налог, постепенно реформируемый в денежный, как средство налаживания экономических связей между городом и деревней, восстановления и денатурализации народного хозяйства; сельскохозяйственный налог с постепенно усиливавшимся прогрессивно-подоходным обложением как орудие в борьбе за преобразование экономики и социальной структуры деревни, как средство стимулирования перехода крестьянства к коллективным формам хозяйства, с одной стороны, и наступления на экономические позиции сельской буржуазии - с другой.
Примечания
1 Залесский М. Я. Налоговая политика Советского государства в деревне. М., 1940.
2 Марьяхин Г. Л. Очерки истории налогов с населения СССР. М., 1964.
3 Дьяченко В. П. Советские финансы в первой фазе развития социалистического государства. Ч. 1. 1917-1925 гг. М., 1947.
4 Генкина Э. Б. Переход Советского государства к новой экономической политике (1921-1922 гг. ). М., 1954; Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. М., 1964; и пр.
5 Соколов Н. Г. В. И. Ленин и налоговая политика партии в деревне (1917-1920 гг. ) // Учен. зап. Ряз. пед. ин-та. 1971. Т. 29; Данилов В. П. Экономические основы союза рабочего класса и крестьянства в первые годы социалистической реконструкции народного хозяйства СССР // В кн.: Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. Сб. ст. М., 1969; Рогалина Н. Л. Налоговая политика Советского государства в отношении деревенской буржуазии до сплошной коллективизации (1926-1929 гг. ) // Вестник МГУ. История. 1971. № 5; и др.
6 Дьяченко В. П. Указ. соч. С. 78.
7 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 226-227.
8 Известия государственного контроля. 1918. № 1-2. С. 45.
9 Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917— 1954. М., 1954. С. 24.
10 Подробнее об этом см.: Шкредов В. П. Социалистическая земельная собственность. М., 1967. С. 73-75.
11 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 256.
12 Материалы по вопросам финансовой реформы в РСФСР. М., 1918. С. 6-7, 68.
13 Там же. С. 55.
14 Декреты Советской власти. Т. III. М., 1964. С. 470-473.
15 Там же. С. 467.
16 Яркий материал по этому вопросу см.: Комитеты бедноты. Сборник документов и материалов. Т. II. М, 1933. С. 37-61.
17 Там же. С. 53.
18 Там же. С. 51.
19 Там же. С. 43.
20 Сталин И. В. Сочинения. Т. 4. С. 214-215.
21 Дьяченко В. П. Указ. соч. С. 150.
22 Вайнштейн А. Л. Обложение и платежи крестьянства в довоенное и революционное время. (Опыт статистического исследования. ) М., 1924. С. 120.
23 СУ РСФСР. 1919. № 1. Ст. 10.
24 Ленинский сборник. XVIII. С. 123.
25 Известия ЦК РКП(б). 1920. № 1. С. 3.
26 Струмилин С. Г. На плановом фронте. М., 1958. С. 33, 57, 243; Жирмунский М. М. Частный торговый капитал в народном хозяйстве СССР. М., 1927. С. 39.
27 Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 19. С. 1-5.


691
28 Сборник статистических сведений по Союзу ССР. 1918-1923 гг. М., 1924. С. 424; Четыре года продовольственной работы. Статьи и отчетные материалы. М., 1922. С. 118.
29 Вайнштейн А. Л. Указ. соч. С. 66-67.
30 Баевский Д. А. Очерки по истории хозяйственного строительства периода Гражданской войны. М., 1957. С. 182.
31 Дьяченко В. П. Указ. соч. С. 176-177.
32 Вайнштейн А. Л. Указ. соч. С. 120.
33 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 363.
31 См.: КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 256-257.
35 СУ РСФСР. 1921. № 26. Ст. 147.
36 Там же.
37 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 149.
38 СУ РСФСР. 1921. № 26. Ст. 147, 154; № 37. Ст. 197; № 38. Ст. 204, 205; № 48. Ст. 235, 239; № 51. Ст. 281, 291; № 60. Ст. 415.
39 Залесский М. Я. Указ. соч. С. 36.
40 Народное хозяйство России за 1921-1922 гг. Статистико-экономический ежегодник. М., 1923. С. 8; Генкина Э. Б. Указ. соч. С. 302 и др. Уточнения, внесенные Ю. А. Поляковым (153, 5 млн пудов для указанной выше территории), относятся к общему объему зерновых, заготовленных государством в 1921/22 г., а не к объему их поставок в форме продналога (государственного, местного в голодающих районах и помольного сбора) // См.: Поляков Ю. А. Указ. соч. С. 311-313.
41 СУ РСФСР. 1921. № 78. Ст. 658.
42 Народное и государственное хозяйство Союза Советских Социалистических Республик в 1922-1923 гг. М., 1923. С. 696-697.
43 СУ РСФСР. 1922. № 75. Ст. 928.
44 Народное и государственное хозяйство Союза Советских Социалистических Республик в 1922-1923 гг. С. 702-703.
45 Вайнштейн А. Л. Указ. соч., С. 76, 97, 102.
46 СУ РСФСР. 1922. № 16. Ст. 167.
47 Отчет народного комиссариата финансов X Всероссийскому съезду Советов за 1922 г. М., 1922. С. 59; Вайнштейн А. Л. Указ. соч. С. 77.
48 СУ РСФСР. 1922. № 37. Ст. 431.
49 Отчет Народного комиссариата финансов X Всероссийскому съезду Советов за 1922 г. С. 63.
50 Вайнштейн А. Л. Указ, соч., с. 97, 98. Некоторые источники величиной в 33 млн руб. определяют общую сумму подворно-денежного налога (см. об этом: Народное хозяйство СССР за 1923-1924 гг. Статистико-экономический ежегодник. Ч. IV. М, 1925. С. 125).
51 Вайнштейн А. Л. Указ. соч. С. 118.
52 Там же. С. 120.
53 В 1921/22 г. крестьянство в порядке продналога сдало 178 млн пудов ржи и других продуктов в переводе на рожь, а в государственное распределение пошло 173 млн пудов «ржаных единиц». Почти четвертая часть полученных от крестьян продуктов была израсходована на оплату сбора, доставки и хранения, подверглась порче, хищению и т. п. (Народное и государственное хозяйство Союза Советских Социалистических Республик в 1922-1923 гг. С. 657).
54 КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 302.
55 Там же. С. 335.
56 СУ РСФСР. 1922. № 25. Ст. 284.
57 Народное хозяйство СССР за 1922-1923 гг. Статистико-экономический ежегодник. Вып. 3. М.; Л., 1924. С. 88.
58 СУ РСФСР. 1922. № 67. Ст. 892.
59 Вайнштейн А. Л. Указ. соч. С. 120.
60 КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 430, 431.


692
61 СУ РСФСР. 1923. № 42. Ст. 451.
62 Народное хозяйство СССР за 1923-1924 гг. Ч. IV. С. 136.
63 Попов П. И. Сельское хозяйство Союза республик. М.; Л., 1924. С. 25.
64 Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянских правительств СССР (далее - СЗ). 1925. № 31. Ст. 209.
65 Финансы и кредит СССР. М.; Л., 1940. С. 159.
66 Там же.
67 СЗ. 1924. №8. Ст. 89, 90, 91.
68 ЦСУ СССР. Статистический справочник СССР за 1928 год. М., 1919. С. 570.
69 Тяжесть обложения в СССР (социальный состав, доходы и налоговые платежи населения Союза ССР в 1924/25, 1925/26 и 1926/27 годах). М., 1929. С. 95-97. Сведения о сельскохозяйственном налоге в данном издании практически совпадают с приведенными в тексте сведениями ЦСУ: в 1924/25 г. - 316, 4 млн руб., в 1925/26 г. - 244, 8 млн руб. (там же. С. 95).
70 Тяжесть обложения в СССР. С. 62, 118.
71 КПСС в резолюциях... Т. 3. С. 319.
72 СЗ. 1926. № 30. Ст. 192.
73 См.: СЗ. 1927. № 17. Ст. 189.
74 КПСС в резолюциях... Т. 2. С. 431.
75 Всесоюзное совещание по единому сельскохозяйственному налогу при Наркомфи- не Союза ССР. 1-8 февраля 1927 года. М., 1927. С. 17.
76 См.: СЗ. 1928. №24. Ст. 212.
77 ЦУНХУ СССР. СССР за 15 лет. Статистические материалы по народному хозяйству. М., 1932. С. 358.
78 Тяжесть обложения в СССР. С. 95-97. Этот источник определял сумму сельскохозяйственного налога в 354, 2 млн руб. (Там же).
79 Тяжесть обложения в СССР. С. 89, 102-103, 114-115.
80 Статистический справочник СССР за 1928 год. С. 570; СССР за 15 лет. С. 358.
81 СЗ. 1927. № 61. Ст. 613.
82 ЦГАОР СССР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 1535. Л. 10-11; Правда. 1928. 7 нояб.
83 См.: КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 65, 77, 81, 107-109.
84 Там же. С. 191; Правда. 1928. 9 и 23 сент.
85 СЗ. 1928. № 24. Ст. 212.
86 Два года работы. Материалы к отчету правительства РСФСР на XV Всероссийском съезде Советов. М., 1931. С. 81; ЦГАОР СССР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 1535. Л. 12-13.
87 СЗ. 1926. № 30. Ст. 192; 1927. № 17. Ст. 188; 1928. № 24. Ст. 212.
88 КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 191.
89 ЦГАОР СССР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 1535. Л. 19-20.
90 XVI конференция ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1962. С. 286; Правда. 1928. 9 и 25 сент., 12 окт.
91 КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 217.
92 Тяжесть обложения в СССР. С. 103-105.
93 Там же. С. 103-105.
94 Там же. С. 114, 118.
95 Там же.
96 Там же.
97 Итоги исчислений, произведенных в Госплане СССР, были опубликованы в прессе (см.: Известия. 1929. 27 марта).


К ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ СТАТИСТИКИ: 1918-1939 гг.
Советская статистика в своем развитии знала и времена высокого подъема, когда осуществлялось действительно научное исследование общества в его статике и динамике, и времена упадка, когда подчинение политике превращало статистику в форму государственного учета, результаты которого утверждались и даже исправлялись органами власти. Именно это привело к исчезновению статистики в постсоветское время, когда «учетная функция» подчинила ее криминальным интересам первоначального капиталистического накопления.
Первоначальный подъем русской статистики, пришедшийся на годы революции и первое послереволюционное время, был подготовлен развитием земской статистики - одного из передовых направлений в мировой статистике конца XIX - начала XX вв. Естественно, что в крестьянской по составу населения стране (свыше 80 %) наиболее значительными были достижения земской статистики в исследовании собственно крестьянского хозяйства и его производственной деятельности. К началу XX в. статистическое изучение крестьянского хозяйства значительно углубилось и стало охватывать систему социальных отношений и связей, а затем и внутренний механизм его функционирования, связи с рынком, влияние современной агрикультуры. Уже в дореволюционное время земская статистика начала исследования семейных бюджетов, поставила задачу ежегодного обследования типичных селений в разных районах страны, чтобы получить картину подлинной динамики социального развития деревни (своего рода «мониторинг деревни»), чтобы наблюдать и фиксировать происходящие перемены с возможной непосредственностью и точностью. В области промышленности и торговли земская статистика занималась главным образом ее местными, в особенности кустарно-ремесленными формами. Крупная промышленность и торговля (включая статистику) была предметом деятельности предпринимательской организации «Совета съездов представителей промышленности и торговли», что не могло не сказываться на ее содержании. Специальные статистические службы имелись также в ряде министерств, при городских думах, губернских органах управления.
Общегосударственная статистика дореволюционной России ограничивала сферу своей деятельности основными показателями: территория, население и сословия, землевладение, посевные площади, урожаи и сборы, объем промышленного производства и торговли... (см. «Статистический ежегодник России... » - издание Центрального Статистического Комитета МВД России).
Разобщенность и противоречивость в организации и деятельности статистических учреждений дореволюционной России являлись общепризнанным недостатком и поэтому вполне закономерными были решения Всероссийского съезда статистиков, собравшегося 8-16 июня 1918 г. в Москве, о создании единой системы государственной статистики и принятие проектов «Положения о государственной статистике» и «Положения об организации местных статисти¬


694
ческих учреждений». Оба эти положения были утверждены Советом Народных Комиссаров 25 июля и 3 сентября 1918 г. 1
Ведение статистики осуществлялось Центральным статистическим управлением и его органами, статистическими организациями отдельных ведомств, губернскими и городскими, а также районными, уездными, волостными и сельскими административно-хозяйственными органами. На Центральное статистическое управление (далее: ЦСУ) возлагалось «общее попечение о развитии правильной постановки статистики в государстве и расширении статистических знаний»; утверждение планов, программ и инструкций деятельности всей системы статистических учреждений; ведение основных направлений статистических работ (демографических, народного здравия и санитарии, моральной статистики, землепользования, потребления и продуктообмена, с/х производства, кадастра, труда, военной, просвещения и транспорта), «объединение промышленной общегосударственной статистики» и, наконец, «производство общегосударственных переписей населения, промышленных, профессиональных, с/х и т. п. »
При ЦСУ создавался Совет по делам статистики для «объединения и согласования деятельности» центральных и местных статистических организаций. В целях обсуждения и решения текущих «программно-организационных вопросов» ЦСУ должно было «не менее одного раза в год» созывать конференции представителей всей системы с участием представителей статистической науки. «Периодически или по мере надобности» предлагалось созывать Всероссийские съезды статистиков всех специальностей в целях «всестороннего освещения... организационных планов и программ общегосударственных... статистических работ».
Принятые летом 1918 г. положения обеспечивали функционирование системы государственной статистики как научной организации, достаточно автономной в решении своих внутренних вопросов, прежде всего в выборе методики и в оценке полученных результатов.
Важно отметить, что формирование персонального состава сотрудников советского ЦСУ в 1918-1925 гг. было связано с их профессиональной квалификацией, а не с политической позицией. Назовем, например, А. И. Хрящеву, принадлежавшую к социал-демократическим кругам и даже побывавшую в большевистской партии с ноября 1917 г. по сентябрь 1918 г. Массовый поход рабочих продотрядов в деревню побудил ее выйти из РКП(б), что, однако, не помешало ее работе в ЦСУ в качестве одного из ведущих специалистов вплоть до 1926 г. Практически не скрывавший своего отрицательного отношения к Советской власти Л. Н. Литошенко работал в ЦСУ с декабря 1918 г. по 1929 г. Отношение к ЦСУ и вообще к статистическим учреждениям как научным, где организация работы и ее результаты не должны диктоваться политикой, было характерно до середины 20-х годов.
В статистике дореволюционной России и по числу занятых сотрудников, и по значимости выполняемых работ абсолютно преобладала земская статистика. В революционной России произошло превращение земской, по сути своей общественной, статистики в государственную статистику, что предоставило ей небывалые возможности, которые были реализованы с величайшей активностью. (К сожалению, период пребывания земской статистики в роли государственной продолжался всего 7-10 лет. ) Во главе Центрального статистического управ¬


695
ления РСФСР (а затем ЦСУ СССР) до конца 1925 г. стоял один из крупных земских статистиков П. И. Попов. Не удивительно, что с момента организации ЦСУ в июне 1918 г. статистикой сельского хозяйства занимались четыре отдела: а) статистики сельскохозяйственного производства и текущей информации; б) статистики землепользования; в) сельскохозяйственных переписей; г) динамики земледельческого хозяйства, которые в труднейших условиях Гражданской войны и хозяйственной разрухи вели огромную научную работу. В 1918—
1920 гг. была проведена разработка материалов с/х и земельной переписи 1917 г., охватившей до 17, 5 млн крестьянских и частновладельческих хозяйств (итоги были опубликованы в 1921 и 1923 гг. ), в 1919 г. проведена перепись 10 % крестьянских хозяйств; в 1920 г. - общая с/х перепись и т. д. 2
Особого внимания заслуживает организация динамических обследований одних и тех же селений или групп селений (гнезд) - крупное достижение русской статистики советского времени. 3 января 1919 г. в ЦСУ состоялось обсуждение доклада А. И. Хрящевой «К вопросу об организации отдела динамики земледельческого хозяйства при ЦСУ», в котором принимали участие А. В. Чаянов, Н. Н. Суханов, В. Г. Громан, П. А. Вихляев и другие крупные статистики и экономисты того времени3. Отметим, что и в дальнейшем (вплоть до 1929 г. ) съезды и совещания статистиков неизменно подтверждали важность динамических обследований крестьянских хозяйств и необходимость их проведения при одновременном расширении числа обследуемых хозяйств и совершенствовании методики.
Практическое выявление сельских «гнезд» - микрорайонов (крупное село, группа небольших деревень, иногда и целая волость) началось уже при проведении переписей крестьянских хозяйств в 1919 и в 1920 гг. и тогда же стал собираться статистический материал по программам «динамики». Трудности
1921 и 1922 гг., связанные с голодом и большими передвижениями населения, не могли не сказываться на гнездовых динамических обследованиях, тем не менее они проводились и в архиве хранится заметный массив материалов этих лет. Наиболее благополучными для проведения «гнездовых» переписей были 1923, 1924, 1925 и 1926 гг., о чем свидетельствуют статистические издания тех лет. Число обследуемых хозяйств в составе «гнезд» достигло значительных величин: в 1925 г. - 591 тыс., в 1926 г. - 590 тыс., в 1927 г. - 614 тыс. 4 Число «гнезд» в 1927 г. достигло 5744. В названное время динамические обследования стали фактически ежегодными 3-4 %-ными переписями крестьянских хозяйств.
Оставив в 1927 г. руководство динамическими обследованиями крестьянских хозяйств, А. И. Хрящева выступила с докладом о результатах проделанной работы - «К характеристике эволюции крестьянского хозяйства за период с 1920 по 1925 г. »5 Последние годы ее работы посвящены анализу и обобщению накопленных за эти годы материалов. Результаты этой работы были опубликованы А. И. Хрящевой отдельной книгой в 1931 г. 6
В дальнейшем динамические переписи проводились под руководством В. С. Немчинова. С целью выяснения классовой структуры деревни группировка крестьянских хозяйств по натуральным признакам (размер посева, поголовье рабочего скота и т. п. ) была заменена группировкой по стоимости средств производства. Для познания социального развития деревни больше дала довольно полная и детальная характеристика межхозяйственных взаимоотношений, но и она, конечно, не позволяла четко выделить «классы» в российской деревне, где


696
формирующиеся социальные слои были связаны между собой всеми степенями перехода. Материалы динамических переписей 1927 и 1929 гг. были опубликованы, хотя и далеко не полно7.
Ранее отстававшая промышленная статистика получила мощный толчок к развитию в условиях революции, самосознание которой было пролетарским. Достаточно сказать, что в 1918, 1920 и 1923 гг. были проведены общие промышленные переписи, в 1922 г. обследовались угольные шахты Донецкого бассейна. Одновременно создавалась система текущего наблюдения на основе ежемесячной отчетности и т. п. К середине 20-х годов в составе ЦСУ успешно работали отделы Основной промышленной статистики, Текущей промышленной статистики и Статистики труда8.
Значительными были результаты и других направлений работы ЦСУ. В области демографии крупным достижением являлась перепись населения 1920 г., проведенная еще в условиях Гражданской войны и разрухи. При всей неполноте охвата территории зафиксированные переписью демографические ситуации и изменения очень важны. Активно готовилась общая перепись населения, которая была проведена в 1926 г. и дала наиболее полную и точную демографическую картину Советского Союза.
Плодотворная деятельность государственной статистики в конце 1925 г. подверглась сокрушительному разгрому со стороны высшего политического руководства страны. Выдвигающийся на историческую арену сталинизм один из первых ударов нанес именно по статистике, поскольку она объективно отражала действительность.
Необходимость ускорения промышленного развития порождала у государственного руководства стремления и планы, превышавшие реальные возможности страны, в частности возможности получить хлеб для экспорта. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. много говорилось о том, как «мужичок “регульнул” нас», т. е. о просчетах в планах хлебозаготовок из урожая 1925 г. Эти планы оказались завышенными: «На 200 миллионов пудов нас поправили», в результате чего вложения в промышленность снизились с 1, 1 млрд руб. до 700-800 млн - «весь темп пришлось свернуть»9. И что же? Поправили планы, не меняя ни общей экономической политики, ни системы хлебозаготовок в деревне. Заметно возросший урожай 1926 г. позволил увеличить экспорт хлеба и выровнять «темп» промышленного роста.
Дело, однако, не ограничилось приведением планов на 1925/26 г. в соответствие с реальными возможностями. К ответу было призвано Центральное статистическое управление по обвинению в преуменьшении объема производства зерновых культур и, следовательно, государственных заготовок хлеба. 10 декабря 1925 г. на Политбюро ЦК РКП(б) состоялось обсуждение вопроса «О работе ЦСУ в области хлебофуражного баланса», в ходе которого высшее партийное руководство подвергло идеологическому разносу деятельность П. И. Попова. Тон в этом погроме задавали И. В. Сталин и его сторонники. В принятом постановлении говорилось: «Признать, что ЦСУ и т. Поповым, как его руководителем, были допущены крупные ошибки при составлении хлебофуражного баланса, сделавшие баланс недостаточным для суждения ни о товарности, ни об избытках и недостатках хлеба, ни об экономических отношениях основных слоев крестьянства». П. И. Попов, отстаивавший в прямом споре со Сталиным невысокие показатели хлебного производства и отказавшийся признать нали¬


697
чие огромных запасов хлеба у кулаков, был в тот же день отстранен от руководства ЦСУ. Совнаркому предлагалось «в двухнедельный срок подыскать соответствующую кандидатуру и с заключением Оргбюро внести ее на утверждение Политбюро»10.
С этого момента деятельность ЦСУ грубо подчиняется политике. Не случайно практически полностью сменилось руководство именно сельскохозяйственной статистикой: стариков-земцев П. И. Попова и А. И. Хрящеву сменили молодые и исполнительные В. С. Немчинов и А. И. Гайстер. Результатом было, во-первых, увеличение оценки производства зерна в среднем на 10-20 %. Во- вторых, резко возросли оценки «невидимых хлебных запасов» у крестьян, что принципиально меняло оценку ситуации на хлебном рынке и служило обоснованием применения чрезвычайных мер при проведении хлебозаготовок. Вот очень важное свидетельство П. И. Попова в докладе «Конъюнктура народного хозяйства СССР за 1927/28 год» на коллегии ЦСУ СССР 9 ноября 1928 г.: «... о наших знаниях о невидимых запасах. Эти невидимые запасы были в прошлом году одним из аргументов для очень многих мероприятий. В 1926/27 г. мы определили запасы к концу года в 721 млн [пудов]. В 1927/28 г. мы установили запасы в 896 млн - 900 млн [пудов]. Таким образом, когда мы подошли к новому хозяйственному году, мы оперировали запасами в 900 млн [пудов] и весь наш хозяйственный план строили при учете этого обстоятельства (Sic! - В. Д. ). Но вот заготовки, с одной стороны, сельскохозяйственный налог, с другой стороны, поставили вопрос о проверке этих запасов и, как вам известно, 107 статья показала, что этих запасов нет. Тогда Экспертный совет приступил к переработке (хлебофуражного баланса за 1927/28 г. - В. Д. ) и оказалось, по его расчетам, что в прошлом году запасов было не 900 млн, а 529 млн [пудов], 896 и 529, а в этом году 561 [млн пудов]. Таким образом, наши знания весьма условны по зерновой продукции и совершенно преувеличены - на 350 млн (точнее: на 367 млн. - В. Д. ) [пудов] в отношении запасов [и] не могут, конечно, способствовать правильной линии хозяйственной политики. Я повторяю и подчеркиваю, что весь расчет запасов был не верен и преувеличен. И это не значит, что я говорю об этом после того, что случилось. Я об этом говорил раньше. Я систематически с 1926 г. говорил в Экспертном совете о преувеличении валовой продукции и запасов»11.
Сохранившиеся в архивном фонде ЦСУ материалы к докладу Экспертного совета Совнаркому СССР 28 августа 1928 г. повторяют цифры, приводимые П. И. Поповым (528, 7 млн пудов против 896, 4 млн), но объяснение им дают очень неполное: «... переучет продукции на 142 млн пудов и недоучет расхода населения на корм скоту на 170 млн пудов»12. Откуда взялись еще 180-200 млн пудов излишков в крестьянских запасах, умалчивалось, что не удивительно, поскольку действительное преувеличение запасов и произведенной продукции было намного большим и в статистическом объяснении не нуждалось. «Мифические», по выражению Бухарина13, 900 млн пудов хлебных запасов сыграли роковую роль в отношениях государственной власти и крестьянства. С них начался слом нэпа, сталинская «революция сверху».
Война против Центрального статистического управления не ограничивалась хлебофуражным балансом. Она распространялась и на оценки степени социального расслоения деревни, особенно удельного веса и экономической состоятельности кулачества, места частной торговли в товарном обороте, реального


698
роста промышленного производства, денежных накоплений у населения... Сталинская «революция сверху», начавшаяся чрезвычайными методами изъятия хлеба у крестьянства зимой и весной 1928 г. и переросшая в насильственную коллективизацию крестьянских хозяйств на грани 1929 и 1930 гг., с неизбежностью вела к ликвидации государственной статистики как автономной научной организации в системе управления. 23 января 1930 г. было принято постановление ЦИК и СНК СССР «Об упразднении как самостоятельных ведомств Центрального Статистического Управления Союза ССР и центральных статистических управлений союзных республик и их местных органов и о передаче их функций плановым комиссиям»14. Никаких задач, принципов и организации работы «статистики и учета», ни ее места в работе плановых комиссий не определялось. В этом акте самом по себе находил выражение предельный волюнтаризм сталинской политики, отказ от учета реальных возможностей. (О них-то и сообщала статистика! ) Неувязки, провалы в осуществлении планов и растущие потери с течением времени давали себя знать все больше. И 16 мая 1931 г. правительство вынуждено было принять постановление «Об организации учетностатистических работ», с целью «улучшения статистики и учета, находящихся сейчас в неудовлетворительном состоянии». И хотя в постановлении подчеркивалась подчиненность нового ведомства деятельности и руководству Госплана, да и акцент делался не на статистику, а на учет, все же речь велась о задачах «сектора народно-хозяйственного учета, работающего на правах самостоятельного управления». В лице этого сектора Госплан «самостоятельно выполняет учетно-статистические работы общехозяйственного, межотраслевого и межрайонного характера, а также работы социального назначения (переписи, монографии и т. п. )», «составляет общесоюзный план учетно-статистических работ... », «разрабатывает и утверждает систему показателей учета для всего народного хозяйства... » и т. д. При этом «постановления Госплана СССР (сектора народнохозяйственного учета) по вопросам учета и статистики являются обязательными для всех ведомств и организаций»15.
В конце 1931 г. был сделан новый шаг к возрождению государственной системы учетно-статистических учреждений. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 17 декабря сектор в структуре Госплана превращался в Центральное управление народно-хозяйственного учета СССР при Госплане СССР (ЦУНХУ СССР) с возросшими задачами и штатами, с самостоятельным бюджетом16. В марте 1932 г. были даже приняты Положения о ЦУНХУ СССР и о его республиканских, областных (краевых) и районных органах17. Однако попытка воссоздать хотя бы внешне автономную систему учета с элементами статистики вновь столкнулась с «хлебофуражным балансом», который не устраивал сталинское руководство. Засушливое лето 1932 г., пониженный урожай и хлебозаготовки, несмотря на последствия, главными из которых был голод в хлебопроизводящих районах, вновь вернули «народно-хозяйственный учет» в систему Госплана. 7 февраля 1933 г. ЦУНХУ СССР из организации при Госплане СССР был превращен в ЦУНХУ Госплана СССР с тем, чтобы «подчинить полностью» учет плану18.
Примечания
1 См.: Декреты Советской власти. Т. III. М., 1964. С. 87-93, 275-281.
2 См.: Российский государственный архив экономики (далее - РГАЭ). Ф. 105. Oп. 1. Д. 103. Л. 1-4.


699
3 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 9. Д. 2. Л. 6.
4 См.: ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927 гг. М., 1927. С. 136-141; ЦСУ СССР. Статистический справочник СССР за 1927 г. М., 1927; ЦСУ СССР. Основные элементы с/х производства СССР. 1916 и 1923-1927 гг. Итоги с/х переписи и весенних выборочных обследований по единоличным крестьянским хозяйствам за 1923-1927 гг. М., 1930; и др.
5 См.: РГАЭ. Ф. 1562. Он. 71. Д. 331.
6 См.: Госплан СССР. Динамика крестьянских хозяйств в 1920-1925 гг. Итоги переписи динамических гнезд. 1920-1925. М.; Л., 1931.
7 См.: ЦСУ СССР. Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. Сб. стат. сведений. М., 1929; Госплан СССР, Сдвиги в сельском хозяйстве между XV и XVI партийными съездами. Стат. сведения по сельскому хозяйству СССР за 1927-1930 гг. М., 1931.
8 РГАЭ. Ф. 105. Оп. 1. Д. 80. Л. 1-3.
9 См.: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 18-31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 263-264. См.: также с. 39, 326-327, 491.
10 Российский центр хранения и изучения документов новейшего времени (далее - РЦХИДНИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 1627. Л. 1-2.
11 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 1. Д. 533. Л. 24-25. См. также л. 15, 24, 26 и др.
12 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 72. Д. 187. Л. 2-3.
13 См.: Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 299.
14 Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР (далее - СЗ). 1930. № 8. С. 97.
15 См.: СЗ. 1932. № 19. С. 108 а, 1086, 1088.
16 СЗ. 1931. № 28. С. 221.
17 Там же. № 73. С. 488.
18 СЗ. 1933. № 11. С. 52; См. также: СЗ. 1933. № 33. Ст. 196.


МАТЕРИАЛЫ ДИНАМИЧЕСКИХ (ГНЕЗДОВЫХ) ПЕРЕПИСЕЙ КРЕСТЬЯНСКИХ ХОЗЯЙСТВ В РОССИИ 20-х ГОДОВ XX ВЕКА
Советская статистика в своем развитии знала и времена подъема, когда осуществлялось действительно научное исследование общества в его статике и динамике, и времена упадка, когда подчинение политике превращало статистику в форму государственного учета, результаты которого утверждались и даже исправлялись органами власти. Это обстоятельство явилось одним из факторов исчезновения статистики в постсоветское время, когда «учетная функция» подчинила ее криминальным интересам первоначального накопления капитала.
Подъем русской статистики, пришедшийся на годы революции и первое послереволюционное время, был подготовлен развитием земской статистики - одного из передовых направлений в мировой статистике конца XIX - начала XX в. Естественно, что в крестьянской по составу населения стране (свыше 80 %) наиболее значительными были достижения земской статистики в исследовании собственно крестьянского хозяйства и его производственной деятельности. К началу XX в. статистическое изучение крестьянского хозяйства значительно углубилось и стало охватывать систему социальных отношений и связей, а затем и внутренний механизм его функционирования, связи с рынком, влияние современной агрикультуры.
В области промышленности и торговли земская статистика занималась главным образом местными, в особенности кустарно-ремесленными формами. Крупная промышленность и торговля (включая статистику) были предметом деятельности предпринимательской организации «Совета съездов представителей промышленности и торговли», что не могло не сказываться на ее содержании. Специальные статистические службы имелись также в ряде министерств, при городских думах, губернских органах управления.
Общегосударственная статистика дореволюционной России ограничивала сферу своей деятельности основными показателями: территория, население и сословия, землевладение, посевные площади, урожаи и сборы, объем промышленного производства и торговли... (см. «Статистический ежегодник России... » - издание Центрального Статистического Комитета МВД России).
Разобщенность и противоречивость в организации и деятельности статистических учреждений дореволюционной России являлись общепризнанным недостатком и поэтому вполне закономерными были решения Всероссийского съезда статистиков, собравшегося 8-16 июня 1918 г. в Москве, о создании единой системы государственной статистики и принятие проектов «Положения о государственной статистике» и «Положения об организации местных статистических учреждений». Оба эти положения были утверждены Советом Народных Комиссаров 25 июля и 3 сентября 1918 г. 1


701
Ведение статистики осуществлялось Центральным статистическим управлением и его органами, статистическими организациями отдельных ведомств, губернскими и городскими, а также районными, уездными, волостными и сельскими административно-хозяйственными органами. На Центральное статистическое управление (далее ЦСУ) возлагалось «общее попечение о развитии правильной постановки статистики в государстве и расширении статистических знаний»; утверждение планов, программ и инструкций деятельности всей системы статистических учреждений; ведение основных направлений статистических работ (демографических, народного здравия и санитарии, моральной статистики, землепользования, потребления и продуктообмена, с/х производства, кадастра, труда, военной, просвещения и транспорта), «объединение промышленной общегосударственной статистики» и, наконец, «производство общегосударственных переписей населения, промышленных, профессиональных, сельскохозяйственных и т. п. »
При ЦСУ создавался Совет по делам статистики для «объединения и согласования деятельности» центральных и местных статистических организаций. В целях обсуждения и решения текущих «программно-организационных вопросов» ЦСУ должно было «не менее одного раза в год» созывать конференции представителей всей системы с участием представителей статистической науки. «Периодически или по мере надобности» предлагалось созывать Всероссийские съезды статистиков всех специальностей в целях «всестороннего освещения... организационных планов и программ общегосударственных... статистических работ».
Принятые летом 1918 г. положения обеспечивали функционирование системы государственной статистики как научной организации, достаточно автономной в решении своих внутренних вопросов, прежде всего в выборе методики и в оценке полученных результатов.
В статистике дореволюционной России и по числу занятых специалистов, и по значимости выполняемых работ абсолютно преобладала земская статистика. В революционной России произошло превращение земской, по сути своей общественной, статистики в государственную статистику, что предоставило ей небывалые возможности, которые были реализованы с величайшей активностью. (К сожалению, период пребывания земской статистики в роли государственной продолжался всего 7-8 лет. ) Во главе Центрального статистического управления РСФСР (а затем ЦСУ СССР) до конца 1925 г. стоял один из крупных земских статистиков П. И. Попов. Не удивительно, что с момента организации ЦСУ в июне 1918 г. статистикой сельского хозяйства занимались четыре отдела: а) статистики сельскохозяйственного производства и текущей информации; б) статистики землепользования; в) сельскохозяйственных переписей; г) динамики земледельческого хозяйства, которые в труднейших условиях Гражданской войны и хозяйственной разрухи вели огромную научную работу. В 1918-1920 гг. была проведена разработка материалов с/х и земельной переписи 1917 г., охватившей до 17, 5 млн крестьянских и частновладельческих хозяйств (итоги были опубликованы в 1921 и 1923 гг. ), в 1919 г. проведена перепись 10 % крестьянских хозяйств; в 1920 г. - общая сельскохозяйственная перепись2.
Особого внимания заслуживает организация динамических обследований одних и тех же селений или групп селений (гнезд) - крупное достижение русской статистики советского времени. Уже в дореволюционное время земская


702
статистика начала исследования семейных бюджетов, поставила задачу ежегодного обследования типичных селений в разных районах страны, чтобы получить картину подлинной динамики социального развития деревни (своего рода «мониторинг деревни»), чтобы наблюдать и фиксировать происходящие перемены с возможной непосредственностью и точностью. Попытки регистрации изменений, происходивших в одних и тех же крестьянских хозяйствах (особенно в связи с дроблением хозяйств при семейно-имущественных разделах), предпринимались уже известными земскими статистиками начала XX века Н. Н. Чернышевым, П. П. Вихляевым, П. П. Румянцевым и др. Однако инициатива постановки задачи динамических исследований крестьянских хозяйств не только как специального метода выяснения одного из факторов их эволюции, но как особого самостоятельного направления в сельской статистике принадлежала А. И. Хрящевой, возглавившей в первом составе советского ЦСУ отделы сельскохозяйственных переписей и динамических обследований деревни.
Здесь уместно сказать о самой Анне Ивановне Хрящевой (1868-1934 гг. ). Специалисты знают ее работы по статистике крестьянского хозяйства пред- и послереволюционного времени, но ни в энциклопедиях, ни в разного рода биографических словарях не найти посвященных ей статей. Между тем ее жизненный путь интересен и характерен для русской интеллигенции того времени. Крестьянка Вязниковского уезда Владимирской губ., окончила сельскую школу в с. Кохме Шуйского уезда, экстерном сдала выпускные экзамены в Шуйской гимназии, училась на Московских женских курсах, а затем после большого перерыва почти год занималась на кафедре статистики Берлинского университета (с октября 1904 г. по июль 1905 г. ). Известно также, что в 1891-1892 гг. она «в московских кружках распространяла революционную литературу», а в 1897 г. состояла «в союзе рабочих» Иваново-Вознесенска. За первое деяние она получила «1 год 6 месяцев тюрьмы и 2 года гласного надзора», за второе - «8 месяцев тюрьмы и два года ссылки в Уфимскую губ. ». Здесь, в Уфимской губ., она впервые приняла участие рядовым счетчиком в статистических работах П. И. Попова. В анкетах, из которых взяты приведенные сведения, А. И. Хрящева писала: «Статистик с 1899 года»3.
Дальнейшая деятельность А. И. Хрящевой полностью связана со статистикой: 1900-1901 гг. - «счетчик, а затем инструктор» Самарского земского губ- статбюро, в 1901-1902 гг. - руководитель разработки подворной переписи в Смоленском земском губстатбюро, в 1902-1904 гг. - руководитель разработки подворной переписи и местных обследований в Вологодском земском губстатбюро, в 1905-1909 гг. - то же в Харьковском, а в 1909-1917 гг. - то же в Тульском губстатбюро.
В Туле она была занята не только разработкой материалов ранее проведенных переписей и обследований, но выступает их организатором в Епифанском уезде. Фактически это был первый опыт динамического исследования. В 1915 г. на страницах двух научных журналов появляются ее статьи о сущности и приемах статистического изучения «динамики крестьянского хозяйства»4, а в 1916 г. выходит в свет двухтомник о крестьянском хозяйстве Епифанского уезда по переписям 1899-1911 гг. 5 Это издание остается в составе классики земской статистики.


703
А. И. Хрящева, как и многие другие представители интеллигенции из народа, приняла Октябрьскую революцию, точнее ее первый рабоче-крестьянский этап. С ноября 1917 г. по октябрь 1918 г., т. е. до начала массового похода продовольственных отрядов в деревню, она даже была членом РКП(б). Выход из рядов партии в то время не помешал ее работе в советском ЦСУ в качестве одного из ведущих специалистов (по крайней мере до 1926 г. ). Больше того, именно в это время организация динамических переписей становится одним из главных направлений ее деятельности.
3 января 1919 г. в ЦСУ состоялось обсуждение доклада А. И. Хрящевой «К вопросу об организации отдела динамики земледельческого хозяйства при ЦСУ», в котором принимали участие А. В. Чаянов, Н. Н. Суханов, В. Г. Громан, П. А. Вихляев и другие крупные статистики и экономисты того времени6. Отметим, что и в дальнейшем (вплоть до 1929 г. ) съезды и совещания статистиков неизменно подтверждали важность динамических обследований крестьянских хозяйств и необходимость их проведения при одновременном расширении числа обследуемых хозяйств и совершенствовании методики.
Доклад А. И. Хрящевой, сделанный 3 января 1919 г., имеет особое значение, поскольку впервые представлял и обосновывал программу постоянного изучения состояния крестьянских хозяйств и происходящих в них перемен на территории страны в целом. «Изучение статистики хозяйства дает нам лишь характеристику его состояния в тот или другой момент его жизни, - говорилось в докладе, - но этого недостаточно для суждения о характере процессов и изменений, совершающихся в хозяйстве; этого недостаточно для определения цепи причин, стимулирующих те или другие изменения, для определения форм, в какие эволюция выльется». Хрящева совершенно справедливо отмечала, что периодические переписи и обследования выясняют лишь количественную динамику явлений и процессов, что сами по себе они недостаточны «для изучения изменений и процессов, вытекающих из свойств хозяйств... для этого требуется одно непременное условие: идентичность составных частей наблюдаемой массы». Особенно важной «идентичность наблюдаемой массы» была, естественно, при исследовании «типов хозяйств, образования и изменения межгрупповых отношений... » - всего того, что составляет, по определению А. И. Хрящевой, «качественную динамику» и требует более совершенных приемов исследования.
В докладе была предложена «программа для сплошного описания всех хозяйств (наличных и отсутствующих) данного селения как для исходного момента, так и для ежегодных записей» в дальнейшем. «Минимальный круг вопросов», включавшихся в опросные листы, начинался с характеристики населения (возраст, род деятельности, «обстоятельства жизни»: окончил школу, призван в армию, женился, овдовел, вступил в кооператив и т. д. ), затем переносился на хозяйство (скот, сельхозинвентарь, транспорт, постройки), на землю (угодья и характер использования), на производство (посевы и сборы) и, наконец, на «промышленные и транспортные заведения». Предлагалось также «поставить ряд вопросов об участии в сельскохозяйственном производстве труда - своего и наемного или общественного; инвентаря - своего, чужого или общественного; размер этого участия». Программа охватывала «все элементы производства»


704
и позволяла «проследить изменения в их преемственной связи для каждого из элементов и для всей их совокупности»7.
Как видим, динамические переписи должны были фиксировать исключительно натуральные (физически зримые и измеряемые) показатели состояния крестьянского хозяйства, оставляя в стороне его товарно-денежные отношения и связи, что, конечно, ограничивало характеристику динамики. Однако сохранение натурально-потребительской основы крестьянского хозяйства в России, тем более в условиях военной разрухи и распада рынка, практически исключало возможность систематического учета обмена и применения стоимостных показателей.
Другое ограничение поля зрения динамических переписей по программе А. И. Хрящевой было связано с семейным характером крестьянского хозяйства, придававшем особую роль демографическим факторам в его развитии. Естественные, органические процессы соединения, роста, разделения, переселения и возвращения семьи непосредственно сказывались на размерах и состоятельности хозяйства. В русской литературе они получили наименование «социально-органических процессов», существенно отличавшихся от «социально-экономических», связанных с «внешними факторами» товарно-капиталистического развития. Соответственно этому и «социальнодемографическая дифференциация» (по А. В. Чаянову) крестьянских хозяйств на мелкие и крупные противопоставлялась «социально-экономической дифференциации» деревни на пролетаризирующиеся и капитализирующиеся слои, хотя по своим размерам и состоятельности группы хозяйств того или другого типа дифференциации мало различались. В реальной действительности взаимодействовали оба названных процесса социального расслоения деревни8.
Приведем определение «социально-органических процессов» из первых инструкций по динамической переписи 1920 г.: «Социально-органическими процессами называются такие, которые своим действием или совершенно изменяют органическое строение хозяйства, как, например, разделы, соединения; или целиком переносят его в другую социальную среду, как, например, выселение, возвращение из отсутствия, вселение; или же ведут к прекращению существования хозяйства, к его ликвидации»9. Как видим, это определение было конкретным и не отрицало процессы социально-экономического порядка.
И ограничение показателей динамических переписей натуральными, и акцент на исследовании «социально-органических процессов» соответствовали объективным условиям российской деревни. (Заметим, что для историков именно этими решениями обеспечена возможность по материалам динамических переписей составить реальное представление о крестьянском хозяйстве 20-х годов. )
В содержании доклада по сравнению с нашим временем - 70 лет спустя - можно отметить лишь один момент «отсталости»: вполне отвечавший тому времени взгляд на «факторы естественно-исторического порядка» как «мало изменчивые с точки зрения ограниченного периода времени, в течение которого самые хозяйства успевают сильно измениться»10 К сожалению, в наше время природные условия меняются так быстро и так - в общем и целом - негативно, что сами по себе становятся факторами изменений в развитии сельских хозяйств. Однако динамические переписи по своей программе и организации неизбежно фиксировали бы и их воздействие.


705
Программа динамических переписей должна была охватить всю территорию страны. «Если такого рода ежегодные записи заложить в четырех-пяти смежных селениях каждого уезда или района на всем пространстве Советской республики, то это даст вполне достаточный материал для исследования вопроса о качественной динамике хозяйств»11. Научная актуальность и ценность программы динамических («гнездовых») переписей крестьянских хозяйств, на наш взгляд, состоит прежде всего в соединении количественных и качественных методов анализа, благодаря которому собственно статистическое описание прямо и непосредственно перерастает в социологическое обследование.
Всероссийский съезд статистиков в марте 1919 г. принял программу динамических обследований посредством ежегодных переписей «идентичных совокупностей» крестьянских хозяйств с регистрацией изменений в каждом из них12. Отметим, что и в дальнейшем (вплоть до 1929 г. ) съезды и совещания статистиков неизменно подтверждали важность динамических обследований крестьянских хозяйств и необходимость их проведения при одновременном расширении числа обследуемых хозяйств и совершенствовании методики.
Определение сельских «гнезд» - микрорайонов (группа небольших деревень, крупное село, целая волость) началось уже весной 1919 г. при подготовке общей сельскохозяйственной переписи. Деникинское наступление на Москву заставило ограничиться выборочным опросом от 5 до 10 % крестьянских хозяйств на территории 34 губерний13. В докладе на II Всероссийской статистической конференции А. И. Хрящева 28 января 1920 г. сообщила, что опрос «охватывал целые районы или по меньшей мере целые селения... причем выбирались такие, чтобы материал 1917 г. был цельный для гнезд, которые выбирались в 1919 г. »14 Это полезно знать, хотя непосредственно материалы опроса крестьянских хозяйств 1919 г. не включались в разработку динамических переписей.
Всероссийская сельскохозяйственная перепись, проведенная летом-осенью 1920 г., должна была показать состояние деревни к концу Гражданской войны и в производственном, и в демографическом отношении. Проведение общедеревенской переписи требовало мобилизации больших сил и средств, что само по себе создавало условия для выделения по всей территории страны системы микрорайонов сельских поселений - гнезд динамической переписи. Перед началом работ по сельскохозяйственной переписи на места поступило телеграфное распоряжение ЦСУ, одно из которых приводится здесь для примера: «Красноярск. Губстатбюро... Динамическому обследованию подлежат не менее десяти тысяч и не более 25 000 хозяйств губернии. Исследование производится гнездами. Каждом уезде выбирается гнездо по 1000 или 2000 дворов. Желательно, чтобы гнездо одного уезда прилегало к гнезду другого. Выбираются гнезда там, где была перепись семнадцатом году. Госудстат[управление] Попов. 1292-24/ VII [1920 г. ]»15.
Огромная работа была действительно проведена и в целом с положительным результатом, поскольку выполнялась сложившимся аппаратом бывшей земской статистики. Во всяком случае, «Инструкция для исследования динамики земледельческих хозяйств» (1924 г. ) начиналась с напоминания, что после решения «производить на намеченных территориях ежегодное описание всех хозяйств... » В каждой губернии РСФСР перед переписью 1920 г. были намечены территориально целые гнезда селений или волостей. Гнезда эти


706
должны были отличаться друг от друга или по естественно-историческим, или по социально-экономическим условиям. Перепись 1920 г. в этих гнездах описывала крестьянские хозяйства «по особой карточке с более широким кругом сведений, чем в общей карточке переписи 1920 г. ». Больше того, цитируемую инструкцию предписывалось принять «для руководства при всех дальнейших ежегодных переписях тех гнезд, кои намечены для динамического наблюдения, или будут намечены в тех губерниях и областях, которые их не наметили в 1920 г. »16
Анализ инструкций ЦСУ как по проведению самих по себе динамических переписей, так и по разработке их материалов не входит в задачи настоящей вводной статьи - они включены в состав копий документалистики динамических переписей 20-х годов. В данном случае для нас важно содержащееся в них свидетельство о том, что основная сеть исследуемых микрорайонов была заложена в 1920 г. и выдержала проверку временем (при всех последующих уточнениях и изменениях).
Совмещение с общей сельскохозяйственной переписью позволило охватить динамической переписью наибольшее число крестьянских хозяйств - 920 тыс. В 1921 г. голодающие районы России и вся Украина выпали из динамического обследования, что привело к сокращению описанных крестьянских хозяйств до 720 тыс., а в 1922 г. вновь увеличилось до 900 тыс. В 1923 г. решениями V стат- конференции в связи с финансовыми трудностями и повышением требований к качеству статистических работ динамические переписи крестьянских хозяйств были ограничены территорией 42 губерний и автономных республик (в РСФСР - 35, на Украине - 6, в Белоруссии - 1). Это привело к сокращению численности обследуемых хозяйств до 700 тыс. в 1923 г. и до 600 тыс. в 1924 г. Таковы сведения, приведенные А. И. Хрящевой в справке о работе Отдела динамики земледельческого хозяйства за 1920-1925 гг. 17 Более точные данные о численности хозяйств, реально учтенных в анализе динамики, даются в итогах разработки материалов переписей (без учета отсева и запоздало поступивших материалов). Статистические издания тех лет дают следующий ряд цифр: в разработке за 1925 г. были сведения о 591 тыс. хозяйств, в 1926 г. - 590 тыс., в 1927 г. - 614 тыс. 18 В более поздних и полных разработках материалов динамической переписи 1925 г. говорится уже о 611, 8 тыс. хозяйств, расположенных в 389 гнездах19.
Выдвигавшийся на историческую арену сталинизм один из первых ударов нанес именно по статистике, поскольку она объективно отражала действительность. Необходимость ускорения промышленного развития порождала у государственного руководства стремления и планы, превышавшие реальные возможности страны, в частности возможности получить хлеб для экспорта. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. много говорилось о том, как мужичок «регульнул» нас», т. е. о просчетах в планах хлебозаготовок из урожая 1925 г. Эти планы оказались завышенными: «На 200 миллионов пудов нас поправили», в результате чего вложения в промышленность снизились с 1, 1 млрд руб. до 700-800 млн - «весь темп пришлось свернуть»20. Для Каменева, чьи слова процитированы здесь, дело ограничилось приведением планов на 1925/26 г. в соответствие с реальными возможностями. Для Сталина проблема состояла в преуменьшении объема производства зерновых культур и, следовательно, возможностей государственных заготовок хлеба на основе данных Центрального


707
статистического управления. 10 декабря 1925 г. на Политбюро ЦК РКП(б) состоялось обсуждение вопроса «О работе ЦСУ в области хлебофуражного баланса», в ходе которого высшее партийное руководство подвергло идеологическому разносу деятельность П. И. Попова. В принятом постановлении говорилось: «Признать, что ЦСУ и т. Поповым, как его руководителем, были допущены крупные ошибки при составлении хлебофуражного баланса, сделавшие баланс недостаточным для суждения ни о товарности, ни об избытках и недостатках хлеба, ни об экономических отношениях основных слоев крестьянства»21. Попов, отстаивавший в прямом споре со Сталиным невысокие показатели хлебного производства и отказавшийся признать наличие огромных запасов хлеба у кулаков, как и вообще сколько-нибудь значительную роль кулаков в деревне, был в тот же день отстранен от руководства ЦСУ.
С этого момента деятельность ЦСУ грубо подчиняется политике. Не случайно практически полностью сменилось руководство именно сельскохозяйственной статистикой: «стариков-земцев» П. И. Попова и А. И. Хрящеву сменили молодые и исполнительные В. С. Немчинов и А. И. Гайстер. Результатом было, во-первых, увеличение оценки производства зерна в среднем на 10-20 %. Во- вторых, резко возросли оценки «невидимых хлебных запасов» у крестьян, что принципиально изменило оценку ситуации на хлебном рынке и послужило обоснованием применения чрезвычайных мер при проведении хлебозаготовок из урожая 1927 г. 22
Решение Политбюро от 10 декабря 1925 г. и связанные с ним официальные документы не упоминали ни динамические переписи, ни имя Хрящевой (супруги Поповой), однако сказались на их будущем самым непосредственным образом. Критика динамических переписей за недостаток внимания к процессам классового расслоения деревни со стороны официальной идеологии была постоянной, что нашло отражение в ряде работ А. И. Хрящевой, из которых назовем здесь книгу «Группы и классы в крестьянстве» (М., 1924), где было неплохо представлено соотношение «социально-органических» (в основе демографических) и «социально-экономических» факторов расслоения крестьянских хозяйств как источников их динамики, включая образование групп и классов. «Социальноорганические» процессы оставались при этом в центре внимания, поскольку они являлись источником наиболее массовых и поддающихся достаточно точной регистрации перемен в крестьянском (по природе своей семейном) хозяйстве.
Однако после 10 декабря 1925 г. ситуация в статистике радикально изменилась. Упоминавшаяся выше справка А. И. Хрящевой «По отделу динамики... » о работе, проделанной за 1920-1925 гг., начиналась с идеологически «правильного» заявления: «В целях изучения динамики классового состава крестьянства, т. е. изменений в классовой его структуре и в изменении характерных черт каждой группы, с 1920 г. организованы ежегодные исследования одних и тех же гнезд селений в 42 губерниях по особому методу (метод идентичных объектов)... »23 План работ на 1926 г. предусматривал и проведение очередной переписи гнезд, и разработку материалов переписи 1925 г., и «окончание углубленной разработки за 5-летие»24 (т. е. за 1920-1924 гг. ).
Обращает на себя внимание крайняя бедность сохранившихся в архиве ЦСУ материалов динамической переписи за 1925 г. Это обстоятельство потребует до¬


708
полнительного исследования, поскольку, как отмечалось, ее материалы были разработаны, о чем свидетельствует доклад А. И. Хрящевой «К характеристике эволюции крестьянского хозяйства за период с 1920 по 1925 гг. »25, сделанный в 1927 г., и упоминавшееся выше издание 1931 г. Можно предположить, что основные материалы динамической переписи 1925 г. или сама Хрящева, или разработчики не передали в текущий архив ЦСУ. Нет их и в архиве П. И. Попова, где хранятся документы А. И. Хрящевой. Отсюда, однако, не следует, что поиски материалов переписи 1925 г. следует прекратить...
С 1927 г. отдел динамики земледельческого хозяйства был преобразован в отдел динамики сельского хозяйства, возглавляемый В. С. Немчиновым*. Деятельность этого отдела стала охватывать всю территорию Советского Союза, и гнезда для динамических обследований были выделены в Закавказье, Узбекистане и Туркмении. Сеть гнезд была значительно расширена и на территории России, Белоруссии и Украины. Общая сеть гнезд достигла 572, численность крестьянских хозяйств на их территории - 745 250. При этом размещение гнезд подверглось пересмотру, с тем чтобы они точнее соответствовали производственной специализации - земледельческо-зерновые, животноводческие, льноводные, свеклосахарные, молочно-маслодельные, пригородные и т. д. Это привело, в частности, к тому, что 33, 4 % гнезд и 32, 4 % хозяйств новой сети оказались за пределами сопоставлений с гнездами и хозяйствами, обследовавшимися в 1920-1926 гг. 26
Главное состояло в радикальном изменении программы динамических обследований. На передний план были выдвинуты задачи специально-экономического расслоения. С целью выяснения классовой структуры деревни группировка крестьянских хозяйств по натуральным признакам (размер посева, поголовье рабочего скота и т. п. ) была заменена группировкой по стоимости средств производства (инвентарь, скот, хозяйственные постройки и т. д. ), получаемой продукции, рыночного оборота (сбыт и приобретение) и заработков вне своего хозяйства. Стоимостной критерий, казалось бы, обеспечивал возможность суммирования группировок хозяйств, полученных по данным отдельных гнезд, в более крупные территориальные группировки - губернские, республиканские и даже общесоюзные. Однако для этого, по меньшей мере, требовалась развитая рыночная экономика с единой системой цен - то, чего не было в стране, а тем более в деревне, где сохранялось преобладание натурально-потребительской системы крестьянского семейного хозяйства, где чаще всего и местные цены не были едиными. Поэтому новые инструкции предписывали вести записи стоимостных показателей «по определению самих хозяев», в сложных случаях - «опросом хозяев, по возможности (курсив мой. - В. Д. ) контролируемых обычными местными ценами»27.
Субъективность количественных оценок главных признаков социально- экономического расслоения деревни создавала условия и для субъективизма (а может быть, и для «свободы рук») в построении социально-классовой группировки крестьянских хозяйств.
В 1929 г. динамическую перепись проводила секция динамики сельского хозяйства, входившая в состав сельскохозяйственного сектора ЦСУ. Руководил секцией Г. А. Кущенко.


709
Для познания социального развития деревни больше давала довольно полная и детальная характеристика межхозяйственных взаимоотношений, но и она, конечно, не позволяла четко выделить «классы» в российской деревне, где формирующиеся социальные слои были связаны между собой всеми степенями перехода.
Материалы обследования 1927 г. были очень объемны, их разработка даже по самой общей и краткой программе потребовала таких усилий и времени, что ЦСУ отказалось от проведения динамической переписи в 1928 г., хотя на местах и предпринимались попытки гнездовых обследований. Перепись 1929 г. в целом повторяла программу 1927 г.* и также дала в разработке лишь общие и суммарные сведения. Их публикация была очень не полной28.
Динамическая перепись 1929 г. была последней. С 1930 г. сталинское руководство утратило какой бы то ни было интерес к крестьянскому хозяйству. Но 1929 г. был вместе с тем последним годом существования государственной статистики как системы наблюдения и анализа объективных процессов общественного, прежде всего социально-экономического развития. 23 января 1930 г. было принято постановление ЦИК и СНК СССР «Об упразднении как самостоятельных ведомств ЦСУ СССР и ЦСУ союзных республик и их местных органов и о передаче их функций плановым комиссиям»29. Статистика заменялась народно-хозяйственным учетом.
* * *
Динамические переписи сельских «гнезд» в 20-х годах были и остаются уникальным опытом, практически показавшим возможность всесторонне исследовать развитие крестьянского хозяйства в его повседневной преемственности, выяснить механизм его движения, пути и формы эволюции. Предложенная 80 лет назад и тогда же испытанная на практике методика позволяет получить ответы на вопросы, которые сохраняют научное значение до наших дней.
* Единство программ 1927 и 1929 гг. не было достаточно строгим. «Инструкция для разработки гнездовой с. -х. переписи 1929 г. » обращала внимание на наличие «... списка хозяев по сельсоветским или другим административно-финансовым источникам, относимых к кулацким хозяйствам, согласно декрету от 21/V 1929 г., и перенесены ли соответствующие сведения на лицевую сторону карточки... » (пункт 31). Названным декретом к числу кулацких хозяйств (капиталистических предприятий) были отнесены хозяйства, которые в 1927 г. таковыми не считались. Как это обстоятельство сказалось на опубликованных данных, может показать только новое исследование первичных материалов и их разработка. Однако можно с достаточным основанием предполагать, что сокращение кулацких хозяйств было в действительности больше, нежели об этом сообщалось в публикациях итогов гнездовых переписей (в РСФСР, например, с 3, 9 % в 1927 г. до 2, 2 % в 1929 г. 30).


710
Примечания
1 См.: Декреты Советской власти. Т. III. М., 1964. С. 87-93, 275-281.
2 Российский государственный архив экономики (далее - РГАЭ). Ф. 105. Оп. 1. Д. 103. Л. 1-4.
3 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 307. Д. 3994. Л. 1-2 об., 4-4 об., 6, 15-15 об.
4 См.: Хрящева А. И. К вопросу исследования динамики крестьянского хозяйства // Статистический вестник. 1915. Кн. IV; она же. О приемах исследования динамики крестьянских хозяйств // Агротехнический журнал. Харьков, 1915; и др.
5 См.: Крестьянское хозяйство по переписи 1899-1911 гг. Епифанский уезд. Ч. I и II. Тула, 1916.
6 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 9. Д. 2. Л. 6.
7 Хрящева А. И. К вопросу об организации Отдела динамики земледельческого хозяйства при Центральном Статистическом Управлении (1919 г. ) // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997. М., 1997. С. 7-15.
8 См.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977. С. 222-264.
9 Инструкция к разработке материалов динамики земледельческого хозяйства. М., 1921. С. 4.
10 Хрящева А. И. Указ. соч. С. 8.
11 Там же. С. 15.
12 См.: Вестник статистики. 1919. № 1. С. 148-156.
13 См.: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 1. Д. 118. Л. 1-3, 13, 22, 23, 65, 178.
14 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 1. Д. 152. Л. 204.
15 Там же. Д. 119. Л. 63.
16 Инструкция для исследования динамики земледельческого хозяйства. [М., 1924]. С. 1, 16.
17 См.: РГАЭ. Ф. 105. Оп. 1. Д. 93. Л. 1-3.
18 См.: ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927 гг. М., 1927. С. 136-141; ЦСУ СССР. Статистический справочник СССР за 1927 г. М., 1927; ЦСУ СССР. Основные элементы сельскохозяйственного производства СССР. 1916 и 1923-1927 гг. Итоги сельскохозяйственной переписи и весенних выборочных обследований по единоличным крестьянским хозяйствам за 1923-1927 гг. М.. 1930; и др.
19 Госплан СССР. Динамика крестьянских хозяйств в 1920-1925 гг. Итоги переписи динамических гнезд. М.; Л., 1931. С. VIII.
20 См.: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 18-31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 263-264. См. также с. 39, 326-327, 491.
21 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 627. Л. 1-2.
22 См.: Данилов В. П. Введение. (Истоки и начало деревенской трагедии) // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: 1927-1939 гг.: Документы и материалы: в 5 т. Т. I. 1927-1929 гг. М., 1999. С. 17-21.
23 РГАЭ. Ф. 105. Оп. 1. Д. 93. Л. 1.
24 Там же. Л. 2.
25 См.: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 71. Д. 331.
26 См.: Воробьев К. Новая сеть гнезд // Статистическое обозрение. 1927. № 7.
С. 95-99.
27 Инструкция для исследования динамики крестьянского хозяйства. 1927 год. М., 1927. С. 14, 15, 17 и др.


711
28 См.: ЦСУ СССР. Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. Сб. стат. сведений. М., 1929; Госплан СССР. Сдвиги в сельском хозяйстве между XV и XVI партийными съездами. Стат. сведения по сельскому хозяйству СССР за 1927-1930 гг. М., 1931.
29 СЗ. 1930. № 8. Ст. 97.
30 См.: Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 100.


К ХАРАКТЕРИСТИКЕ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ОБСТАНОВКИ В СОВЕТСКОЙ ДЕРЕВНЕ НАКАНУНЕ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ
Черты нового революционного советского времени в развитии деревни нигде не проявились так быстро, отчетливо и ярко, как в ее общественно-политической жизни. Необходимость коренных изменений в экономических формах, классовой структуре и социальных отношениях мелкокрестьянской деревни требовала значительных материальных предпосылок, подготовка которых составила задачу целого этапа в развитии страны. А основные организационные формы политической жизни деревни были перестроены в ходе Великой Октябрьской революции. Установление диктатуры пролетариата явилось решающим фактором, определившим направление развития и содержание общественно-политической жизни крестьянства. Под воздействием революции существенные сдвиги произошли и в крестьянской идеологии, хотя, разумеется, для усвоения деревней социалистической идеологии нужно было еще немало времени.
Для истории советского крестьянства изучение общественно-политической жизни доколхозной деревни представляется важным по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, общественно-политическая жизнь составляет один из главнейших компонентов деятельности классов, социальных групп, прослоек. Политическая активность и организованность, идеология и социальная психология во многом определяют силу воздействия класса на развитие общества, его место в истории*. Во-вторых, изучение общественно-политической жизни деревни в конце 20-х годов позволяет раскрыть такие важные предпосылки социалистического переустройства сельского хозяйства, как консолидация бедняцко- середняцких слоев вокруг рабочего класса и Коммунистической партии, рост их политической сознательности, организованности и активности, развертывание наступления на кулачество и обострение классовой борьбы, назревание перелома в настроениях широких крестьянских масс.
Нельзя сказать, что изучение общественно-политической жизни доколхозной деревни еще не начато. Ведутся исследования организаторской и идейновоспитательной работы партии в деревне, развития Советов и таких политических организаций, как группы бедноты. Внимание историков давно уже привлекала борьба с кулачеством во время хлебозаготовок 1928 г. Появились работы об антикулацких стачках батраков в 1929 г. ** Однако вопрос в целом еще
* История и социология. (Материалы расширенного заседания секции общественных наук Президиума АН СССР 3-6 января 1964 г. ). М., 1964. С. 254-265.
** Историографию этого вопроса см.: Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. История СССР. М., 1962. С. 470-472; Очерки по историографии советского общества. М., 1965. С. 354-358.


713
не освещался, не было и попыток комплексной постановки вопросов, составляющих эту большую и сложную проблему. До сих пор остается невыясненным место различных политических организаций в общественной жизни деревни, развитие и взаимосвязь форм классовой борьбы.
Круг вопросов, возникающих при изучении общественно-политической жизни, слишком широк для одной статьи, поэтому автор ограничивает свою задачу анализом системы и эволюции политических организаций деревни накануне коллективизации, наступления на экономические позиции кулачества, развертывания классовой борьбы в самой деревне, ее форм и направления.
В общественно-политической жизни деревни после XV партсъезда все большее место начинают занимать вопросы кооперативно-колхозного движения. Однако эти вопросы требуют самостоятельного анализа. В настоящей статье они затронуты лишь в связи с работой общественно-политических организаций, с развитием классовой борьбы в крестьянской среде. Здесь совсем не затрагиваются вопросы идеологии и социальной психологии крестьянства накануне коллективизации. Этим, совсем еще не решенным вопросам мы надеемся посвятить специальную работу.
Новые задачи
Курс на коллективизацию сельского хозяйства и усиление наступления на кулачество, провозглашенный XV съездом Коммунистической партии в декабре 1927 г., стал незамедлительно претворяться в жизнь. Этот курс находил свое практическое воплощение в целой системе организационно-политических и хозяйственных мероприятий государственной власти, направленных на подъем сельского хозяйства, на сплочение трудящихся слоев крестьянства и развязывание их самодеятельности, на политическую изоляцию кулачества и подрыв его экономических позиций, на развертывание колхозного движения, внедрение и поддержку коллективных начал в деревенской жизни.
В феврале 1928 г. Совет Народных Комиссаров СССР принимает специальное постановление «О мерах к расширению яровых посевов в 1928 году», направленное на энергичную мобилизацию всех сил и материальных ресурсов, чтобы повсюду возместить гибель озимых и добиться увеличения валовой продукции зерна. Наряду с общими мероприятиями по подъему сельского хозяйства, постановление предусматривало особые меры по укреплению существующих колхозов и, что особенно важно, по дальнейшей организации новых колхозов. Губернские исполкомы Поволжья и окружные исполкомы Северного Кавказа и Сибири должны были в ходе весенней посевной кампании непосредственно включиться в организацию «новых коллективно-производственных объединений крестьянства, в особенности для поднятия новых площадей для засева хлебными культурами»*. С момента перехода к нэпу такое решение, прямо обязывающее местные Советы создавать новые колхозы, было принято впервые. ** Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства Союза ССР (далее - СЗ). 1928. № 12. Ст. 106.


714
2 марта 1928 г. - точно так же впервые - правительство утвердило единый план государственных мероприятий по сельскому хозяйству на год. В соответствии с директивами XV съезда ВКП(б) план выдвигал в качестве основных задач: «... а) содействие скорейшему кооперированию, в частности, объединению в производственные сельскохозяйственные коллективы бедняцких и маломощных крестьянских хозяйств; б) усиление и расширение производственной деятельности советских и коллективных хозяйств и увеличение их культурного влияния на единоличные крестьянские хозяйства»*. Этим задачам подчинялась вся работа по землеустройству, кредитованию, снабжению средствами производства.
План государственных мероприятий по сельскому хозяйству на 1927/28 хозяйственный год представлял собой по существу план развертывания колхозного движения и борьбы за общий подъем сельского хозяйства, конкретный план практического перехода к осуществлению директив XV съезда ВКП(б). В связи с этим Президиум ЦИК Союза ССР 2 марта 1928 г. принял «Обращение к крестьянству о расширении яровых посевов в весну 1928 года». В нем говорилось о путях подъема всего народного хозяйства, разъяснялась необходимость социалистического преобразования как города, так и деревни: «Нужна дальнейшая упорная работа по развитию производительных сил страны для того, чтобы высоко поднять материальное благосостояние рабочего класса и основных масс крестьянства. Поднять же на должную высоту материальный и культурный уровень рабочих и крестьянских масс невозможно без коренного переустройства всей нашей промышленности и всего нашего сельского хозяйства».
Сообщая об огромном увеличении государственной помощи крестьянам в целях укрепления и развития сельского хозяйства, «Обращение... » вместе с тем подчеркивало, что «переход на более высокий уровень производства не под силу единоличным хозяйствам - у них сплошь и рядом нет для этого ни достаточных средств, ни необходимых навыков. Наиболее верный путь к поднятию сельского хозяйства - путь Ленина, путь объединения маломощных и середняцких хозяйств, создание товариществ, артелей, коммун и коллективов для совместной обработки земли, для общественного труда»**.
Система государственных экономических мероприятий повысила материальную заинтересованность крестьянства в организации коллективных хозяйств. Одновременно Коммунистическая партия развернула огромную работу в гуще крестьянских масс. Партийные организации не только возглавили работу Советов и кооперации по развертыванию колхозного движения, но и сами выступали непосредственными инициаторами и руководителями объединения крестьян в колхозы.
Центральная и местная пресса усилила пропаганду идей коллективизации. Разъяснению задач, принципов и путей организации коллективных хозяйств, распространению опыта передовых колхозов, информации о конкретном ходе колхозного строительства газеты отводят целые полосы. «Беднота», «Крестьянская газета», «Кооперативная деревня» и другие деревенские газеты широко
* СЗ. 1928. № 15. Ст. 126.
** Там же. № 14. Ст. 119.


715
освещают проблемы социалистического преобразования сельского хозяйства. Агитируя крестьян вступать в колхозы, Коммунистическая партия исходила из указания В. И. Ленина о том, что «без обстоятельной пропаганды, без разъяснения преимуществ товарищеского земледелия, без повторения этой мысли тысячи и тысячи раз мы не можем рассчитывать, что в широких массах крестьянства поднимется интерес и начнется практическое испытание способов его проведения в жизнь»*.
Подъем колхозного движения, наблюдавшийся с весны 1928 г., свидетельствовал о начинавшихся серьезных сдвигах в настроениях деревни, прежде всего в настроениях бедняцких слоев. Как рассказывал на III Всероссийском съезде колхозов один из делегатов, «после громкого клича нашей партии и правительства... закопошились бедняки, как муравьи в муравейнике для того, чтобы путем строительства коллективов улучшить свое положение и выйти из кабальной зависимости»**.
Только за весну 1928 г. число колхозов и объединившихся в них крестьянских дворов удвоилось. В дальнейшем темп колхозного движения продолжал нарастать, вовлекая на путь коллективизации десятки и сотни тысяч крестьян. Изменялась вся обстановка деревенской жизни.
Перестройка организационно-политической работы в 1928-1929 гг. Деревенские партийные организации
Решения XV съезда ВКП(б) поставили перед партийными, государственными и хозяйственными организациями в деревне новые задачи, потребовали коренной перестройки работы***.
Их деятельность отныне направлялась на всемерное развертывание колхозного строительства, кооперирование и подъем крестьянских хозяйств, на дальнейшее сплочение бедняцко-середняцких масс вокруг рабочего класса и организацию наступления на кулачество.
Практика убедительно показывала, что там, где активно действовали деревенские и волостные партийные организации, колхозное движение развертывалось успешно, быстрее и легче преодолевало трудности и ошибки. На открытых партийных собраниях обсуждались мероприятия по подготовке к весеннему севу, по организации колхозов и других кооперативных объединений.
Даже в далеких от центра деревнях Северного края с первых же дней после XV съезда партийные ячейки постепенно втягивались в работу по осуществлению его решений. «Проработать вопрос о коллективном хозяйстве крестьян- коммунистов и усилить пропаганду коллективов среди крестьянства», - таким было одно из решений общего собрания членов Явенгской ячейки ВКП(б)
* Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 39. С. 374.
** Колхозное строительство. Третий Всероссийский съезд колхозов 24-30 мая 1928 года. М., 1929. С. 119.
*** В настоящей статье мы ограничиваемся освещением перестройки работы партийных организаций и деревенских Советов, не привлекая ввиду ограниченности места материалы комсомольских и профсоюзных организаций.


716
в Кадниковском уезде в январе 1928 г., положившее начало новому этапу в ее жизни*.
Лукановская волостная партийная ячейка в Бобруйском округе разработала на время весеннего сева план конкретных мероприятий для каждой деревни, распределила коммунистов по наиболее ответственным участкам, широко привлекла беспартийный актив. В этой волости первый же после XV съезда весенний сев проходил «под лозунгом коллективизации сельского хозяйства». Партийная организация добилась коренного улучшения работы машинного, молочного и торфяного товариществ, создала «два коллектива: один чисто бедняцкий, в другом преобладают середняки»**. В Дубровской волости Муромского уезда по инициативе волостной ячейки к началу апреля было организовано три ТОЗа и подготавливалось создание четвертого. Вопросы коллективизации и проведения сева здесь обсуждались на открытом собрании с участием беспартийных крестьян***.
Первыми членами многих колхозов еще до развертывания сплошной коллективизации были крестьяне-коммунисты. Вот, например, какую характеристику дало открытое партийное собрание Беляевской партийной ячейки в Котласском районе Архангельской губернии учредителям ТОЗа в одной из деревень Чур- кинского сельсовета: «Все ребята, организовавшиеся в коллектив, очень передовые и идут на все мероприятия первыми»****.
Однако так было далеко не везде. Отнюдь не все сельские и волостные партийные организации смогли сразу перестроиться в соответствии с новыми задачами.
На предыдущем этапе партийная работа в деревне сводилась в основном к проведению различных политических и общехозяйственных кампаний. Сельские партийные организации, партийные комитеты округов, областей и краев обеспечивали руководство перевыборами Советов и кооперативных правлений, мобилизацию бедноты и изоляцию кулачества при проведении различных кампаний, контроль за деятельностью хозяйственных и кооперативных учреждений. Результатами этой большой и многогранной работы было сплочение бедняцко- середняцких масс с рабочим классом, укрепление Советской власти. Однако эта организационно-политическая работа еще не подкреплялась должным вниманием к производственным вопросам. Участие местных партийных организаций в решении таких вопросов, как землеустройство, кредитование, снабжение машинами, не было систематическим и целеустремленным.
На первых этапах нэпа задача подъема сельскохозяйственного производства решалась по преимуществу путем развития индивидуального крестьянского хозяйства. Увеличение продукции сельского хозяйства, подъем бедноты до середняцкого уровня достигались без непосредственного вмешательства в организацию производственного процесса, в трудовую деятельность единоличника.
* Коллективизация сельского хозяйства в Северном районе (1927-1937 гг. ). Сборник документов. Вологда, 1964. С. 49; ср. С. 45-48 и др.
** Правда. 1928. 16 марта.
*** Там же. 12 апреля.
**** Коллективизация сельского хозяйства в Северном районе. С. 157.


717
Показательны в этом отношении материалы обследования местных партийных организаций за 1927 г. В директивах 40 окружных и губернских партийных комитетов, направленных в течение года сельским ячейкам, указания об участии в колхозном строительстве составляли всего 2, 2 %, об участии в проведении землеустройства - 1, 5 %, о других хозяйственных задачах - 0, 4 %. Ни в одном из 44 информационных писем, разосланных сельским ячейкам в 24 округах и губерниях, не был выделен вопрос об их участии в хозяйственной работе. Проведенная весной 1928 г. проверка показала, что внимание деревенских ячеек было сосредоточено на политических кампаниях, что они все еще мало занимались важнейшими хозяйственными вопросами (кредитование, землеустройство, организация колхозов и т. д. ). Среди вопросов, которыми занимались в январе - марте 1928 г. 50 сельских ячеек в 10 губерниях, только 3, 8 % относились к организации и развитию сельского хозяйства, в том числе 1, 7 % - к колхозному строительству*.
В передовой статье «Правды» от 15 января 1928 г., специально посвященной работе деревенских партийных организаций, отмечалось, что «огромное большинство ячеек почти вовсе не ставит практических вопросов сельскохозяйственного производства. Но хуже всего то, что наши ячейки оторваны от передового сельскохозяйственного производства, от новых крестьянских производственных организаций социалистического типа, как земледельческие коммуны, артели, товарищества. Нередко ячейки даже не знают коллективов своего района и совершенно не интересуются их жизнью».
Участие деревенских партийных организаций в колхозном строительстве было незначительным и потому, что коммунисты в большинстве вели единоличное хозяйство. К началу 1928 г. в деревенских партийных организациях было всего 2, 9 % колхозников**. Если же не считать рабочих и служащих, то окажется, что крестьян-коммунистов в колхозах состояло только 6, 3 %.
Деревенские коммунисты, как наиболее передовая часть трудящегося крестьянства, выделялись прежде всего своей политической сознательностью, пониманием необходимости сплочения бедняцко-середняцких масс с рабочим классом, укрепления Советской власти, борьбы с буржуазией, построения социализма. Но далеко не все они были достаточно грамотны, чтобы конкретно представить себе пути переустройства общества, ликвидации эксплуататорских отношений***. Не все еще были убеждены в том, что именно колхозы представляют собой ту конкретную форму хозяйства, которая ведет к социализму. Заметные успехи в решении основных хозяйственных, политических и культурно- просветительных задач у многих породили настроение самоуспокоенности, стремление сохранить ставшие привычными за годы нэпа формы работы.
* Правда. 1928. 18 мая и 1 авг.
** Партийное строительство. 1930. № 11-12. С. 44.
*** Среди крестьян-коммунистов, как показала Всесоюзная партийная перепись 1927 г., 35, 4 % составляли малограмотные и неграмотные, 60, 9 % имели низшее образование, со средним образованием было всего 3, 6 %, с высшим образованием - 0, 1 %. Окончивших совпартшколы насчитывалось всего 5, 8 %, прошедших курс в школах политграмоты - 9, 6 %, обучалось в школах политграмоты - 16, 2 %. 133, 4 тыс. крестьян- коммунистов вообще не прошли какой-либо «политобразовательной подготовки» // Всесоюзная партийная перепись 1927 года. Вып. 5. М., 1927. С. 16, 104.


718
Наконец - и это имело немаловажное значение - в деревенских парторганизациях были сильнее распространены правооппортунистические настроения, проявлявшиеся частью в наивной надежде на постепенный переход деревни к социализму, на мирное врастание кулака в новый общественный строй, частью в стремлении любыми средствами сохранить и приумножить свое единоличное хозяйство. В последнем случае это были либо идейно разложившиеся люди, либо проникшие в партию ради корыстных целей.
По данным специальных обследований, проведенных Центральной контрольной комиссией в 1926-1927 гг., в сельских ячейках оказалось немало зажиточных крестьян. В 1926 г. среди 1352 коммунистов 87 обследованных ячеек было 17 % зажиточных (на Северном Кавказе - 21, 7 %), хозяйства которых имели предпринимательские черты (применение наемного труда, сдача в наем средств производства и т. п. ). Проверка в апреле 1927 г. хозяйственной состоятельности 986 крестьян-коммунистов Вологодской губернии дала следующие результаты* (в %):
Группы хозяйств
без¬
лошад¬
ные
с 1 лошадью
с 2 лошадьми
с 3 лошадьми и более
беско¬
ровные
с 1-2 коровами
с 3 коровами и более
Всего крестьянских хозяйств по губернии
24, 2
69, 7
5, 8
0, 3
5, 4
71, 9
22, 7
В том числе среди обследованных 986 хозяйств коммунистов
18, 9
69, 0
11, 11, 0
3, 2
63, 9
32, 9
Здесь социальный состав деревенских ячеек был явно неблагополучным. Повышенный удельный вес зажиточных хозяйств и слабое вовлечение бедноты не могло не сковывать активности этих партийных организаций, не могло не благоприятствовать распространению в них кулацкой идеологии, правооппортунистических настроений. Пожалуй, наиболее серьезным сигналом о недостатках в этом отношении был известный «смоленский гнойник», вскрытый в начале 1928 г. **
* Правда. 1928. 1 авг.
** Так было названо прессой перерождение руководства ряда партийных, советских и хозяйственных организаций в Смоленской губернии, проявившееся в полном отрыве от трудящихся масс, в контакте с нэпманом в городе и кулаком в деревне, в грубом извращении классовой политики (налоговый нажим на бедноту, вплоть до описания ее имущества, льготы нэпману и кулаку, запугивание трудящихся и т. д. ), в связях с бандитизмом (укрывательство, снабжение оружием и т. д. ), в моральном разложении (дикие кутежи, сопровождавшиеся дебошами и оплачиваемые взятками с подчиненных, которые в свою очередь погашали «сверхсметные» расходы путем различных махинаций и обирания крестьян), в кумовстве, растратах государственных средств и т. д. Все это скрывалось с помощью очковтирательства и политической трескотни, создававших картину казенного благополучия. Партия приняла решительные меры по ликвидации «смоленского гной-


719
Комиссия отдела ЦК ВКП(б) по работе в деревне, проверявшая итоги осуществления директив XV съезда за 1927/28 г., столкнулась с рядом фактов слабого участия деревенских коммунистов в колхозном движении и в борьбе с кулачеством, а подчас и прямого противодействия политике партии. В Ярославской и Вологодской губерниях были вскрыты случаи выступлений коммунистов за отрубные и хуторские формы землепользования, что дезориентировало крестьян. В селе Тарханове Ульяновской губернии, как сообщал обследователь, местная партийная организация только агитирует, «но ни один член партии в коллектив не вступил, что учитывают многие крестьяне». В поселке Истырка Новодемидовской волости той же губернии «организуется товарищество по общественной обработке земли, инициаторами которого являются беспартийные, а коммунисты в этом деле никакого участия не принимают»*.
Крестьяне деревни Николаевка Бийского округа на сходе приняли решение «скопом» перейти в коммуну. Однако эту инициативу не поддержала партийная ячейка. В селе Кектыране Новосибирского округа на беседе по поводу организации артели «коммунист» Москвин заявил: «Если хотите остаться без штанов, так объединяйтесь. Я вот попробовал в прошлом году войти в машинное товарищество; оно развалилось, и я остался без коровы. Вам это делать не советую»**.
Задачи реконструкции сельского хозяйства с особенной остротой выявили необходимость очищения низовых партийных организаций от социальночуждых и разложившихся элементов, укрепления их рядов представителями бедноты и батрачества.
Все партийные организации мобилизовывались для агитационноразъяснительной и организационной работы на основе директив XV съезда ВКП(б). «Известия ЦК ВКП(б)» в первом номере за 1928 г. опубликовали специальную статью о перестройке работы партийных организаций в деревне, в которой были сформулированы основные условия выполнения этих директив. Первое условие - разработка всеми партийными организациями конкретных планов производственного кооперирования деревни. Второе - вплотную подойти к руководству всем кооперативным движением, привлекая в помощь Советы и другие общественные организации. Третье условие - организация всей работы по кооперированию и коллективизации «на началах самой широкой самодеятельности» крестьянства. Партийная работа в деревне должна была обеспечить развитие «инициативы передовых крестьян-общественников», создание «широких беспартийных кадров строителей социализма в деревне».
Краевые, областные и окружные партийные комитеты после XV съезда стали более конкретно изучать и решать вопросы социалистического преобразования деревни, прежде всего колхозного строительства. Отдельными окружными комитетами партии (Курским, Харьковским, Артемовским, Лубенским, Витебским, Пермским, Челябинским, Шадринским, Новосибирским, Бийским) уже
ника» (чистка организаций от разложившихся элементов, мобилизация общественности, развертывание критики и самокритики, борьба с формально-бюрократическими методами руководства и т. д. ) // Правда. 1928. 12 и 16 мая.
* ЦГАНХ. Ф. 342. Оп. 1. Д. 7. Л. 52-53.
** Правда. 1928. 6 апр.


720
весной 1928 г. были выработаны первые планы коллективизации*. Это было начало. Прошло немного времени и летом 1929 г. в основной массе округов и районов стали уже разрабатываться планы коллективизации, увязывающие в единое целое снабжение техникой, кредитование, контрактацию, развитие кооперации, строительство совхозов и организационную работу в массах по созданию колхозов не только на сезон, но и на год и даже на пятилетку.
Перестройка партийно-политической и культурно-хозяйственной работы в деревне проходила под непосредственным руководством Центрального Комитета Коммунистической партии. За два с половиной года между XV и XVI съездами ЦК и ЦКК ВКП(б) провели всестороннее обследование состояния и деятельности 71 краевой, областной и окружной партийной организации (в том числе 18 национальных). Доклады 64 из них были заслушаны на Политбюро, Оргбюро или Секретариате ЦК**.
Постановления ЦК и ЦКК ВКП(б) о состоянии и работе отдельных парторганизаций содержали обстоятельный анализ достижений и недостатков партийнополитической и хозяйственной работы, намечали конкретные задачи каждой из них в соответствии с местными условиями. 18 июня 1928 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О состоянии и работе Курской организации». Отмечая значительный рост сельского хозяйства в предшествующие годы, Центральный Комитет обращал особое внимание на недостатки работы партийных и советских организаций. В постановлении указывалось, что «работа... по производственному кооперированию и коллективизации до последнего времени была явно недостаточна. Кредитование хозяйств не было связано с делом их кооперирования. Сельскохозяйственная кооперация... слабо вела работу по обслуживанию... производственных товариществ и колхозов, в связи с чем значительная часть ранее организовавшихся кооперативов распалась, другая часть оставалась “дикими”. В результате кооперирование крестьянских хозяйств все еще отстает от среднего уровня по РСФСР». Дальнейшее развертывание колхозного строительства в Курском округе намечалось прежде всего в районах свеклосеяния, наиболее связанных с промышленностью и наиболее кооперированных. Для этого предлагалось «использовать в первую очередь мероприятия по контрактации свеклы и долгосрочному кредитованию». Особое внимание обращалось на улучшение работы Советов и различных общественных организаций в деревне***.
В постановлении «О состоянии и работе Кубанской парторганизации» (10 декабря 1928 г. ) ЦК ВКП(б) ставил «в центре внимания задачу подъема зернового хозяйства», «всемерного... кооперирования основной массы хлеборобских хозяйств». В кубанской станице особенно значительным было число хозяйств, не имевших рабочего скота и инвентаря, и Центральный Комитет специально подчеркивал необходимость организации бедноты и батрачества «вокруг проведения мероприятий по инвентаризации и коллективизации сельского хозяйства и
* ЦПА ИМЛ. Ф. 17. Оп. 49. Ед. хр. 170. Л. 3-б.
** Смирнов М. С. Борьба партии Ленина - Сталина за подготовку массового колхозного движения. М., 1952. С. 54.
*** Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 20. С. 9-10.


721
борьбы с кабальными отношениями в станице (аренда земли и инвентаря, наем рабочей силы)»*.
В постановлениях о работе Днепропетровской, Полтавской, Николаевской, Ставропольской и ряда других партийных организаций зерновых районов страны Центральный Комитет указывал конкретные меры по обеспечению подъема зернового производства, развертыванию колхозного строительства, наступлению на основные позиции кулачества. Свердловская и Бийская партийные организации ориентировались прежде всего на кооперирование и коллективизацию молочно-животноводческого хозяйства**.
Большое внимание уделялось партийным организациям национальных республик и областей, где было необходимо осуществить целую систему дополнительных мероприятий по подготовке социалистического переустройства сельского хозяйства. В постановлении ЦК ВКП(б) «О состоянии и работе Казахской парторганизации» от 3 мая 1928 г. подчеркивались важность уже начатой советизации аула, борьбы с экономическим и политическим влиянием баев, организации аульной бедноты. Если в передовых районах основной задачей ставилось производственное кооперирование, то здесь коммунисты должны были уделить «серьезнейшее и первостепеннейшее внимание развитию потребительской и сельскохозяйственной кооперации, являющейся наиболее отсталой по сравнению с другими районами РСФСР, а также развитию и улучшению работы государственных торговых органов, в частности, в области сырьевых заготовок»***.
В постановлениях о работе партийных организаций национальных областей Северного Кавказа и Дагестана на передний план выдвигались также задачи преодоления родовых традиций и влияния духовенства, борьбы с кабальными отношениями в ауле, организации бедняцко-батрацких масс. Если в равнинных районах уже предлагалось ускорить темпы коллективизации крестьянских хозяйств, то в нагорных районах в центре внимания оставалось еще развитие первичных форм кооперации****. В постановлениях ЦК ВКП(б) были определены также направления и задачи работы Якутской, Грузинской, Узбекской, Бурят- Монгольской и ряда других национальных партийных организаций*****.
Постановления Центрального Комитета имели значение не только для тех партийных организаций, которым они непосредственно адресовались, но и для тех, которые работали в сходных условиях. Таким образом, можно считать, что Центральный Комитет определил конкретные задачи, направления и формы работы для всех партийных организаций страны.
Для практической помощи партийным организациям ЦК ВКП(б) за время от XV до XVI съезда послал 80 организационных групп, 1840 ответственных партийных работников. За этот же период состоялось 162 выезда на места 66 членов и кандидатов ЦК ВКП(б), работавших в центре. Их главное внимание
* Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 36. С. 9.
** Там же. № 9-10. С. 5-6; № 32. С. 7-8; № 33. С. 11-13; № 37-38. С. 10-12. *** Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 16-17. С. 11-12.
****и др.
Там же. С. 12-13; № 28. С. 9-10.
Там же. № 25. С. 6-7; № 27. С. 10-11; № 32. С. 8-9; 1929. № 16-17. С. 15-16, 18;


722
было уделено вопросам хлебозаготовок и колхозного строительства. Наконец, на работу в сельских местностях было направлено около 11 тыс. партийных работников*.
С первых же месяцев 1928 г. при краевых, областных и окружных комитетах партии стали создаваться отделы по работе в деревне. Они должны были направлять и контролировать практическое выполнение директив XV съезда партии о коллективизации сельского хозяйства и наступлении на кулачество, изучать социально-экономическое и политическое развитие деревни, проверять и координировать деятельность партийных, комсомольских, советских, кооперативных и всяких других организаций, разъяснять политику партии среди крестьянских масс и т. д. **
Создание отделов по работе в деревне было вызвано как изменением задач партийно-политической работы в деревне, так и неудовлетворительным состоянием сети деревенских партийных организаций.
Коммунистическая партия возникла и первоначально развивалась как политическая партия индустриального пролетариата. Ее первичные организации сложились прежде всего в промышленных центрах, основные кадры концентрировались преимущественно в городах. Только после победы Октябрьской революции появились необходимые условия для постепенной и кропотливой работы по перевоспитанию крестьян, для убеждения их в духе коммунизма. При этом нужно было преодолеть колоссальные трудности, связанные с экономической и культурной отсталостью крестьян.
К исходу первого десятилетия Советской власти количество первичных организаций Коммунистической партии в деревне заметно увеличилось. По данным Всесоюзной партийной переписи 1927 г., в стране имелось 17 456 деревенских ячеек, объединявших 228 612 коммунистов (в том числе 125 473 члена партии и 103 139 кандидатов). Основная часть ячеек (16 471) относилась к числу территориальных организаций, объединявших коммунистов по месту жительства (село, деревня, кишлак, аул или даже волость). Производственный принцип построения партийной сети в деревне того времени осуществить было невозможно, поскольку основную массу сельских коммунистов составляли единоличники. В 1927 г. только в немногих крупных колхозах и совхозах имелись первичные партийные организации. Колхозных ячеек тогда было 501 (4831 коммунист), совхозных - 484 (4794 коммуниста)***.
После XV съезда Коммунистической партии в обстановке ускорившегося роста социалистических элементов в экономике страны, развертывающегося наступления на кулачество и резкого обострения классовой борьбы политическое просвещение крестьянских масс пошло намного быстрее. Усилился приток в партию передовых, наиболее сознательных крестьян. В середине 1928 г. общее число деревенских ячеек выросло до 20 719 (в том числе 19 526 территориаль¬
* Смирнов М. С. Указ. соч. С. 54.
** Коллективизация сельского хозяйства. Важнейшие постановления Коммунистической партии и Советского правительства 1927-1935. М., 1957. С. 53-54; Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 14. С. 17.
*** Всесоюзная партийная перепись 1927 года. Основные итоги переписи. М., 1927. С. 7.


723
ных, 602 совхозных и 591 колхозных). В них насчитывалось уже 292 866 коммунистов (175 110 членов партии и 117 756 кандидатов). Кроме того, 18 786 деревенских коммунистов состояли в 3393 кандидатских группах и 5951 не состояли ни в каких организациях, поскольку там, где они проживали, не было ни ячеек, ни кандидатских групп. Таким образом, на 1 июля 1928 г. непосредственно в деревне находились и работали 317 603 коммуниста. Из них 169 624 не только по социальному происхождению, но и по роду занятий были крестьянами*.
Через год в стране насчитывалось уже 27 039 деревенских ячеек и кандидатских групп. Число состоявших в них коммунистов увеличилось до 358 936. Особенно выросли колхозные и совхозные ячейки. Сеть колхозных ячеек за год почти утроилась (1504 ячейки, 16 461 коммунист), а совхозных удвоилась (1273 ячейки, 16 191 коммунист)**.
Рост партийных организаций в деревне служил верным показателем укрепления авторитета Коммунистической партии в крестьянской среде. Усиливалась ее организующая и руководящая роль.
Этому в очень большой степени содействовало значительное улучшение социального состава сельских коммунистов, прежде всего в результате притока новых сил из среды деревенской бедноты и батрачества. Достаточно сказать, что число сельскохозяйственных рабочих в партии с 24, 1 тыс. человек на 1 июля 1928 г. возросло до 46, 9 тыс. человек на 1 октября 1929 г. ***, т. е. почти в два раза.
В улучшении социального состава партийных организаций и их идейнополитическом укреплении значительную роль сыграла проверка и чистка партии, начатая в мае 1929 г. по решению XVI партийной конференции. По некоторым данным, даже в начале 1929 г. среди членов и кандидатов партии из числа единоличников 27 % имели зажиточные хозяйства (со стоимостью средств производства от 800 до 1600 руб. ) и 8 % - фактически кулацкие (стоимость средств производства свыше 1600 руб. )**** Результатом чистки было исключение из деревенских ячеек за один год 15, 4 % прежнего состава*****. Партия избавляла свои организации от классово-чуждых и переродившихся людей, оказывавших сопротивление коллективизации крестьянских хозяйств, борьбе с кулачеством.
Одновременно проводилась большая идейно-воспитательная работа внутри деревенских организаций. Одной из первых ее задач было преодоление правооппортунистической идеологии, надежд на мирное сосуществование с кулаком, мелкособственнических интересов. В ходе этой работы идейно укреплялась деревенская партийная организация, росла политическая грамотность ее членов.
В деревне была развернута широкая для того времени сеть стационарных и передвижных школ политграмоты, вечерних совпартшкол, курсов партийного актива, различного рода кружков. В 1927/28 учебном году общее число функционировавших непосредственно в деревне учреждений этого рода достигло 19 415,
* ВКП(б) в цифрах. Вып. 9. М., 1930. С. 13; ЦСУ СССР. Статистический справочник СССР (за 1928). М., 1929. С. 56, 57.
** Состав ВКП(б) в цифрах. Вып. 11. М., 1932. С. 72.
*** Партийное строительство. 1930. № 3-4. С. 41.
**** Правда. 1929. 9 февр.
***** Партийное строительство. 1930. № 11-12. С. 18.


724
а число их слушателей - 252 618 человек. Среди слушателей было 125 176 коммунистов, т. е. почти половина членов деревенских ячеек, 69 126 комсомольцев и 58 316 беспартийных*. В следующем (1928/29) учебном году всеми формами политического просвещения было охвачено 541 тыс. человек, в том числе 297 тыс. коммунистов, 107 тыс. комсомольцев и 137 тыс. беспартийных крестьян**. Столь стремительное распространение политического просвещения в деревне очень ярко отражает характерные черты революционного времени: стремление широких масс понять начинающиеся преобразования и активно участвовать в их осуществлении. Показательно также, что система политического просвещения содействовала идейному росту не только коммунистов, но и широкого комсомольского и беспартийного актива в деревне.
В соответствии с курсом на коллективизацию было выдвинуто требование проверки сельских партийных кадров по их отношению к колхозам. Пленум Вологодского губкома ВКП(б) 25 февраля 1928 г. записал в одной из резолюций: «В деле коллективизации сельского хозяйства деревенский коммунист и комсомолец должен быть инициатором и служить примером. Работа парторганизации в деревне будет оцениваться в первую очередь в зависимости от практических результатов по коллективизации сельского хозяйства»***. Наиболее крепкие ячейки уже весной 1928 г. принимают решения, обязывающие своих членов организовывать колхозы и вступать в них****.
Постепенно вступление в колхозы становится обязательным для каждого крестьянина-коммуниста. Важно отметить, что это требование во многих местах выдвигалось из среды самих деревенских коммунистов.
Первое совещание сельских коммунистов по вопросам социалистического преобразования села Молдавской АССР, состоявшееся 5-7 августа, рекомендовало, например, «установить, как правило, чтобы сельские коммунисты и комсомольцы были не только организаторами колхозов, но и сами входили бы в состав этих организаций и работали бы в них»*****. Опираясь на эту рекомендацию, пленум Молдавского обкома КП(б)У 22 августа отметил «низкий процент участия сельских коммунистов в колхозах» и предложил «партячейкам в ближайшие 6 месяцев добиться устранения этого явления»******.
В январе 1929 г. Молдавский обком вновь возвращается к этому вопросу и принимает решение «обязать... вступить в коллективы» коммунистов, ведущих единоличное крестьянское хозяйство, «в случае же отсутствия коллектива в селе - принять активное участие по организации такового»*******.
* ВКП(б) в цифрах. Вып. 8. М., 1929. С. 36-37. Приведенные здесь данные не полны. Отсутствуют сведения по Грузии, Армении, Якутской АССР, Вотской и Калмыцкой автономным областям, по 6 округам Северного Кавказа, 3 округам Дальнего Востока, 3 округам Казахстана и 2 округам Украины.
** ВКП(б) в цифрах. Вып. 9. М., 1930. С. 29-30.
*** Коллективизация сельского хозяйства в Северном районе. С. 59.
**** ЦГАНХ. Ф. 342. Оп. 1. Д. 7. Л. 52-53.
*****Социалистическое переустройство сельского хозяйства Молдавской АССР
(1920-1937 гг. ). Документы и материалы. Кишинев, 1964. С. 152.
****** Там же. С. 156.
******* Там же. С. 190.


725
В Нижнем Поволжье крайком партии 14 февраля 1929 г. предложил окружкомам и деревенским ячейкам обязать «всех деревенских коммунистов, занимающихся сельским хозяйством, вступить в существующие по месту жительства колхозы не ниже товариществ по совместной обработке земли и создавать таковые, где эти колхозы до сих пор не организованы, двигаясь по пути коллективизации во главе крестьянских масс и являясь застрельщиками перехода от простейших форм колхозов к более сложным»*. Средне-Волжский обком партии в начале 1929 г. поставил задачу за время подготовки и проведения весеннего сева охватить сельских коммунистов «производственным кооперированием не менее чем на 80 %»**.
На Украине к началу 1929 г. в колхозах состояло всего 13, 5 % коммунистов, связанных с сельским хозяйством. Поэтому ЦК КП(б)У настойчиво требовал «от каждой парторганизации и каждого партийца-селянина наиактивнейшей работы по организации в своих селах коллективов и вступления в их состав прежде всего самих сельских коммунистов»***.
Растущая роль крестьян-коммунистов в колхозном движении может быть проиллюстрирована следующими данными: из каждых 100 членов и кандидатов партии, имевших свое крестьянское хозяйство, в колхозах состояло на 1 января 1928 г. только 6, на 1 октября 1929 г. - 37, а на 1 января 1930 г. - уже 52****.
Деревенские партийные организации с каждым днем все более умело и активно включались в работу по социалистическому преобразованию сельского хозяйства. Их разъяснительная и организаторская работа обеспечивала использование всех форм кооперации, государственных кредитов, контрактации, снабжения машинами и орудиями землеустройства и налогового обложения в целях всемерного развертывания производственного кооперирования крестьян и наступления на кулачество. Они добивались привлечения к решению новых задач широких масс сельской общественности.
Можно привести большой ряд примеров замечательной работы деревенских партийных ячеек по коллективизации крестьянских хозяйств в конце 1928 - начале 1929 г. В селе Хохол (Воронежский округ) партийная ячейка осенью 1928 г. разработала план социалистической реконструкции и сумела добиться реального успеха уже к весеннему севу, несмотря на колебания крестьян и сильнейшее сопротивление кулачества. За зимние месяцы она объединила 18 мелких колхозов в три крупных, подняла в них уровень обобществления рабочего скота и инвентаря, улучшила внутренний порядок. По ее инициативе в селе была создана тракторная колонна, уже весной 1929 г. обеспечившая объединение крестьян в различного рода производственные коллективы не только в собственном селе,
* Саратовская партийная организация в годы социалистической индустриализации страны и подготовки сплошной коллективизации сельского хозяйства. Документы и материалы. 1926-1929 гг. Саратов, 1960. С. 268.
** Каревский Ф. Л. Коллективизация сельского хозяйства в Среднем Поволжье в годы первой пятилетки // Ученые записки Куйбышевского госпединститута. 1963. Вып. 41. С. 154.
*** Історія колективізацiї сільского господарства Української РСР. Збірник документів. Т. II. Київ, 1965. С. 102.
**** Партийное строительство. 1930. № 11-12. С. 44.


726
но и в соседнем. Партийная ячейка коммуны им. В. И. Ленина (там же) сыграла важную роль в организации нескольких колхозов из крестьян окружающих сел. На Урале передовые по коллективизации районы (Знаменский, Байкаловский и Еланский в Ирбинском округе, Мехонский в Щадринском округе, Армизон- ский в Ишимском округе) отличались наличием очень крепких и боеспособных деревенских партийных организаций. В первых селах, достигших сплошной коллективизации, партийные ячейки были идейно-политическими центрами объединения крестьян*.
На Средней Волге весной и летом 1929 г. прокатилась волна антисоветских выступлений, организованных кулаками и связанных с хлебозаготовками. В организации отпора кулачеству силами бедноты и передовой части середняков видную роль сыграли сельские партийные ячейки. Средне-Волжский обком ВКП(б) в июле 1929 г. имел основания отметить, что они выдержали серьезный экзамен, что «в сравнении с прошлым парторганизация в деревне окрепла и оказалась более подготовленной к выполнению задач социалистического переустройства деревни»**.
С 1929 г. вопросы социалистического преобразования сельского хозяйства стали определять основное содержание деятельности деревенских партийных ячеек в целом. Однако число последних было слишком малым для огромной крестьянской страны. Малочисленность сети первичных организаций обусловливала особенности политической и организаторской работы партии в деревне.
Всего в рядах ВКП(б) к середине 1928 г. было 1317, 4 тыс. коммунистов***. Три четверти из них жили и работали в городах, где уже тогда почти каждый двадцать пятый житель был коммунистом. Здесь при решении любой самой трудной и сложной задачи партия опиралась прежде всего на армию коммунистов. Они вели огромную разъяснительную и организаторскую работу непосредственно в массах, своим примером поднимали и увлекали за собой беспартийных, обеспечивали живой и действенный контроль за повседневной деятельностью различных учреждений и организаций, сигнализировали о всех ошибках и искривлениях, добивались их исправления.
Сложнее было положение в деревне. На 120 млн жителей 614 тыс. сельских населенных пунктов в 1928 г. имелось всего лишь 24 тыс. партийных ячеек и кандидатских групп и 317, 6 тыс. коммунистов. Иначе говоря, партийная организация имелась лишь в одном из 25 сельских поселений. На каждого коммуниста в сельских местностях приходилось примерно 380 человек населения. Заведующий отделом ЦК ВКП(б) по работе в деревне К. Я. Бауман, оценивая состояние партийной работы среди крестьянства, подчеркивал громадное несоответствие ее масштабов задачам, которые необходимо было решать. «Наша страна, - писал он, - по составу своего населения более чем на две трети крестьянская страна.
* Абрамов Б. А. Некоторые вопросы организационно-массовой работы партии среди крестьянства в 1928-1929 гг. // В сб.: КПСС в борьбе за социалистическое преобразование сельского хозяйства. М., 1961. С. 17-19; Ефременков Н. В. Колхозное строительство на Урале в 1917 и 1930-х годах // В сб.: Из истории коллективизации сельского хозяйства Урала. № 1. Свердловск, 1966. С. 100 и др.
** Каревский Ф. А. Указ. соч. С. 164.
*** ВКП(б) в цифрах. Вып. 9. С. 25.


727
25 миллионов крестьянских дворов, сотни тысяч деревень и бесконечные пространства полей определяют такой размах работы, который нам еще зачастую не по силам, который мы осуществляем, быть может, не более чем на одну десятую того, что нам нужно»*.
При крайней малочисленности сети деревенских и волостных ячеек непосредственное партийное руководство всем ходом развертывающегося социалистического преобразования сельского хозяйства осуществлялось главным образом краевыми, областными и окружными комитетами как через систему земельных, кооперативных и других организаций, так и посредством посылки на места своих уполномоченных по проведению того или иного мероприятия.
Система временного откомандирования партийными комитетами (как, впрочем, и различными советскими органами) отдельных работников или бригад для решения едва ли не всех хозяйственных и политических задач в тех условиях была неизбежной. Иначе было бы невозможно мобилизовать силы различных деревенских организаций, контролировать их работу, войти в непосредственный контакт со всей многомиллионной крестьянской массой, добиться правильного понимания политики партии во всех селах и деревнях.
Но эта система таила в себе целый ряд органически присущих ей недостатков. Уполномоченный появлялся в селе на короткое время, иногда на несколько дней или даже часов, и исчезал, худо ли - хорошо ли выполнив свою задачу. Другую задачу приезжал выполнять уже другой уполномоченный. Подчас уполномоченные следовали один за другим, каждый со своим собственным заданием, далеко не всегда согласованным с заданиями других. Их главное средство воздействия - разъяснение словом. Убеждение на собственном примере им было недоступно уже потому, что и жили, и работали они не в деревне, а в городе. Это, конечно, не могло не ограничивать силу их воздействия на настроение масс.
В трудной и сложной обстановке обостренной классовой борьбы, столкновения нового и старого, колебаний значительной части крестьянства уполномоченный подчас пытался приказом восполнить недостаток времени и недостаток убедительности своего слова. Это отмечалось в статье К. Я. Баумана о задачах отделов по работе в деревне: «Задания из центра требуют срочного их выполнения, нужен поистине боевой темп работы, и в этих условиях даже более партийно воспитанные товарищи скатываются на путь наиболее, с первого взгляда, легкий и простой - на путь голого администрирования. Идут по линии наименьшего сопротивления, пожиная нередко горькие плоды»**.
Поэтому такое важное значение имело создание при партийных комитетах отделов по работе в деревне, которые помогли организовать, координировать и контролировать деятельность всей системы советских, кооперативных и общественных учреждений, перестроить работу партийных ячеек, поднять их активность в борьбе за победу социализма.
Еще большую роль в укреплении партийного руководства всем ходом социалистического строительства в деревне сыграло создание единой системы районных партийных организаций. До этого среднее звено партийного аппарата было оторвано от деревни. Окружные и уездные комитеты партии возглавляли
* Бауман К. Я. О задачах отделов по работе в деревне // Правда. 1928. 4 июля.
** Правда. 1928. 4 июля.


728
партийную работу на промышленных предприятиях, в различных советских, кооперативных и общественных учреждениях, в высших учебных заведениях. Но расположенным на территории округа или уезда десяткам и сотням сел и деревень они не могли обеспечить систематическое и повседневное партийное руководство.
К осени 1929 г., в связи с проводившейся административной реформой, появилась возможность приблизить среднее звено партийного аппарата к деревне. На территории каждого округа создавалось несколько районов, объединявших небольшие группы сходных по условиям волостей. Сельские районы получали особый административно-хозяйственный аппарат. На протяжении 1929-1930 гг. в них были созданы и свои партийные организации, возглавляемые районными комитетами. ЦК ВКП(б) 1 июля 1929 г. принял постановление «О сельских районных парторганизациях», в котором определил их задачи, права и обязанности*. Районные партийные организации и прежде всего их комитеты становились непосредственными руководителями практического осуществления политики партии в деревне, социалистического преобразования сельского хозяйства.
Перестройка партийной сети в деревне проводилась в ходе непосредственной подготовки и развертывания сплошной коллективизации. Неизбежные при этом неурядицы, ошибки, сменяемость кадров и тому подобные издержки не могли, конечно, не сказываться на продуманности и четкости работы низовых партийных организаций в массах. К тому же создание районных комитетов не избавляло от необходимости широкого использования системы уполномоченных, хотя и значительно упорядочило их работу. Система уполномоченных еще на долгие годы сохранит роль одного из важнейших рычагов проведения партийной политики в деревне.
Советы в деревне
Главным проводником политики Коммунистической партии, непосредственным исполнителем всех государственных мероприятий на местах являлись Советы. Они стали самой массовой политической организацией трудящихся города и деревни, основной формой политического союза рабочего класса и крестьянства, обеспечивая связь Коммунистической партии с массами. Особенно велика в то время была роль Советов в деревне, где партийные организации были малочисленны, а профсоюзы охватывали очень небольшую часть населения.
Для громадного большинства деревень, сел и станиц, аулов и кишлаков местные Советы были тогда единственной политической организацией, непосредственно объединявшей все трудящееся население. Поэтому в условиях начинавшегося революционного переустройства деревенской жизни роль Советов неизмеримо возрастала. Они должны были возглавить движение трудящихся за переход к новым формам хозяйства, практически осуществлять наступление на кулачество.
В начале реконструктивного периода на территории Союза ССР действовало 73 584 сельских Совета. В среднем по стране сельский Совет охватывал территорию радиусом в 4-5 километров, на которой располагалось от 7 до 10 на¬
* Известия ЦК ВКП(б). 1929. № 26-27.


729
селенных пунктов с числом жителей от одной до трех тысяч человек. Территория сельского Совета не была самостоятельной единицей административно- территориального деления страны. Такой для сельской местности была главным образом волость. Только в отдельных местах - на Украине, на Северном Кавказе - волостное деление было заменено или заменялось районным. В конце 1926 г. в стране насчитывалось 5701 волостей и районов. Их население было почти исключительно крестьянским (95, 2 %). В границах волости, радиусом в среднем 14-15 километров, находилось 10-15 сельских Советов и проживало от 20 до 25 тыс. человек *.
Сельские и волостные Советы как органы государственной власти вели большую политическую и социально-культурную работу. Их деятельность была направлена на подъем крестьянского хозяйства и развитие его производительных сил, на борьбу с невежеством, темнотой и болезнями сельского населения, на защиту прав трудящихся. Они обеспечивали проведение в жизнь советских законов, широкое вовлечение крестьян в управление государством, содействовали развитию социалистических форм хозяйства.
Однако роль Советов в экономическом развитии деревни ограничивалась фактической самостоятельностью земельных обществ в решении хозяйственных вопросов, а также отсутствием необходимой материальной базы. Сельские Советы в первое время не имели собственных бюджетов. Только с 1925 г. наиболее крупные сельсоветы получили право на их создание. В 1926/27 хозяйственном году на территории РСФСР самостоятельный бюджет имели всего 1815 сельсоветов (3, 2 %); общая сумма бюджетов составляла 15, 6 млн руб. **В то же время земельные общества располагали постоянными и довольно значительными источниками доходов: самообложение, сдача земель в аренду и т. д. В РСФСР их бюджет в 1926/27 г. исчислялся в 70 млн руб. *** Солидная материальная база и право непосредственно распоряжаться крестьянскими землями позволяли земельному обществу оказывать огромное влияние на хозяйственную жизнь деревни, подчас противопоставлять себя сельскому Совету или даже фактически подчинять его. О «многовластии» в деревне говорил секретарь Президиума ЦИК СССР А. С. Енукидзе на XV съезде партии. «Я мог бы перечислить много примеров, - сказал он, - когда земельные общества являлись действительной властью на местах, где они распоряжаются землей, одним из основных объектов жизни и деятельности местных Советов». Енукидзе настаивал на издании специального закона, «который изменил бы те отношения, которые у нас сейчас имеются»****.
В период непосредственной подготовки коллективизации был осуществлен ряд специальных мероприятий, усиливавших воздействие Советов на хозяйственную жизнь деревни. Начался более интенсивный перевод сельсоветов на самостоятельный бюджет. В 1928/29 г. на территории РСФСР собственный бюджет имели уже 7697 сельских Советов (14 %), их бюджет вырос до 54, 7 млн
* Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. XVII. М., 1929. С. 4-5.
** Финансы и народное хозяйство. 1930. № 6. С. 14.
*** Правда. 1928. 20 мая.
**** Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет. Т. II. М., 1962. С. 1245.


730
руб. * На Украине уже в 1927/28 г. насчитывалось 662 сельских Совета с самостоятельным бюджетом**.
Постановление ЦИК и СНК СССР от 24 августа 1927 г. «О самообложении населения» передало в основном этот важный источник средств на хозяйственные и социально-культурные расходы из рук земельных обществ в руки сельских Советов. Правда, эти средства не включались в бюджет, и Советы были обязаны расходовать их в точном соответствии с постановлением общего собрания граждан селения (да и само решение о самообложении принималось не Советом, а сходом)***. Однако роль Советов резко возросла, поскольку они стали отвечать за реализацию этих средств.
Последовательно расширялись хозяйственные функции и права сельских Советов. В конце 1927 г. им было предоставлено право издания обязательных постановлений по вопросам благоустройства, охраны общественной безопасности, государственного и общественного имущества (раньше это право имели Советы от волостного и выше)****. В связи с обострением классовой борьбы были значительно усилены функции местных Советов по подавлению кулацкого сопротивления политике Советского государства.
Для социально-экономического развития деревни особенно большое значение имело подчинение земельных обществ сельским Советам. На Украине эта мера была осуществлена новым «Положением о сельских Советах», принятым республиканским ЦИК 12 октября 1927 г. Сельские Советы Украины получили право не только наблюдать за деятельностью земельных обществ и регулировать их работу, но и приостанавливать исполнение или вовсе отменять их решения, если они противоречили советским законам, советской политике в деревне*****.
В конце 1928 г. земельные общества были подчинены сельским Советам повсюду. На Советы было возложено общее руководство работой земельных обществ, в частности, утверждение их постановлений по таким вопросам, как выбор форм землепользования и принятие землеустроительного проекта, установление прав на льготы по землеустройству (освобождение от оплаты или предоставление кредита, наделение лучшими участками и т. д. ). Советам предоставлялось право отменять постановление земельного общества, если оно «нарушает законы и распоряжения высших органов, противоречит задачам кооперирования или нарушает интересы бедноты». Земельное общество, однако, имело возможность обжаловать отмену своего решения в исполком волостного или районного Совета******.
Вопросы развития сельских Советов в условиях начинавшегося коренного преобразования деревни рассматривались на XIV Всероссийском съезде Сове¬
* Финансы и народное хозяйство. 1930. № 6. С. 14-15.
** Власть Советов. 1929. № 6. С. 13.
*** СЗ. 1927. №51. С. 509.
**** Собрание узаконений и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства РСФСР (далее - СУ). 1927. № 120. Ст. 812.
***** Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет. Т. II. С. 1245.
****** Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917—
1954 (далее - СДЗЗ). М., 1954. С. 306.


731
тов (май 1929 г. ). Съезд принял решение пересмотреть «Положение о сельсоветах», значительно расширив их права в области организационно-массовой и хозяйственно-культурной работы. При этом предлагалось, во-первых, ускорить введение сельских бюджетов, передав сельсовету все местные доходы, включая доходы земельных обществ; во-вторых, зафиксировать подчинение земельных обществ сельсовету и право последнего утверждать и отменять их решения; в-третьих, разработать нормы, определяющие взаимоотношения сельского Совета с другими общественными организациями, обеспечив сельсовету возможность осуществлять руководство и координацию всей работы по социалистическому преобразованию деревни*.
Начавшаяся вскоре сплошная коллективизация сельского хозяйства надолго отодвинула разработку нового «Положения о сельских Советах». Однако идеи, сформулированные в решениях съезда, стали сразу же претворяться в жизнь - явление, характерное именно для революционного времени.
Сельский Совет становился теперь полностью правомочным в решении всех вопросов сельской жизни, действительным хозяином деревни. Он мог уже не только содействовать различным организациям и учреждениям, работавшим в деревне, но непосредственно брать на себя инициативу и руководство в осуществлении необходимых хозяйственных мероприятий.
Новые черты в развитии сельских и волостных Советов проявились прежде всего в увеличении численности и оживлении сельскохозяйственных (до 1928 г. чаще земельных), налоговых, культурно-просветительных и других секций сельских и волостных Советов, состоявших из депутатов, представителей различных общественных, кооперативных и хозяйственных организаций, крестьян- активистов**. О повороте деревенских Советов «лицом к производству» особенно наглядно свидетельствовало быстрое распространение сельскохозяйственных производственных совещаний при сельских волостных и районных Советах, разработка Советами посевных планов, организованное внедрение минимально необходимых приемов научной агрономии, создание из крестьян-активистов института агроуполномоченных. Новые формы работы Советов в деревне возникли на Северном Кавказе, где уже весной 1928 г. в связи с массовой гибелью озимых посевов и необходимостью резкого расширения ярового клина, партийные организации и Советы должны были взять на себя роль непосредственных организаторов посевной кампании***. Хозяйственная и политическая эффектив¬
* Съезды Советов в документах. Т. IV. Ч. 1. М., 1962. С. 132-137.
** Секции (комиссии) Советов были призваны изучать практическое состояние дел, разрабатывать и рекомендовать Советам необходимые мероприятия (СУ. 1927. № 39. Ст. 250). На предыдущем этапе известную работу выполняли налоговые и земельные секции, преимущественно в качестве первых инстанций для рассмотрения жалоб, споров и т. д. Секции по другим вопросам у большой части сельских Советов отсутствовали.
*** Истории производственных совещаний и других форм руководства Советами и партийными организациями хозяйственной жизнью деревни касались многие исследователи. Более обстоятельно она освещена в работах С. П. Трапезникова («Исторический опыт КПСС в социалистическом преобразовании сельского хозяйства». М., 1959. С. 67-70, 95-96) и П. Г. Чернопицкого («На великом переломе. Сельские Советы Дона в период подготовки и проведения массовой коллективизации. 1921-1931». Ростов-на- Дону, 1966. С. 21-23, 50-64).


732
ность конкретного делового руководства трудовой деятельностью крестьянина на опыте Северного Кавказа вполне выявилась к концу 1928 г. Ноябрьский Пленум ЦК ВКП(б), заслушавший доклад Северо-Кавказского крайкома о работе в деревне и мерах поднятия земледелия, предложил распространить новые формы руководства сельским хозяйством и в других районах страны*.
В повышении хозяйственной и политической активности трудящихся масс крестьянства очень заметную роль сыграли сельскохозяйственные производственные совещания при сельских Советах, волостных и районных исполнительных комитетах. В их работе принимали участие не только депутаты Совета, но и специалисты сельского хозяйства, председатели правлений колхозов, кооперативов, ККОВ, представители земельных обществ, а главное - широкий бедняцко-середняцкий актив. На производственных совещаниях разрабатывались планы посевных и уборочных кампаний, предусматривавших конкретные мероприятия по расширению посевных площадей, улучшению агротехники (переход на многопольные севообороты, очистка семян, борьба с сорняками и т. п. ), рассматривались вопросы машиноснабжения, кредитования, организации машинного проката и супряги, контрактации посевов, кооперативно-колхозного строительства.
Организация производственных совещаний при сельсоветах зимой 1928/29 г. развернулась по всей стране. Только в РСФСР к весне 1929 г. ими было охвачено свыше 100 тыс. сел и деревень. В их работе участвовало до 2 млн постоянных членов**. С помощью сельскохозяйственных производственных совещаний начиналось массовое вовлечение трудящихся крестьян в широкое общественное обсуждение и решение таких вопросов, которые раньше решались каждым из них в отдельности на свой страх и риск. Этим вносилось коллективное начало в производственную деятельность крестьян-единоличников, ускорялся рост сознательности в деревне, укреплялись связи местных органов с массами, повышался авторитет Советской власти. Крестьянин на практике знакомился с хозяйственным планом, сам непосредственно участвовал в его разработке, познавал преимущества коллективизма.
Одним из основных мероприятий производственных совещаний в деревне в 1928-1929 гг. были разработка и практическое внедрение необходимого и доступного для совместных усилий крестьян данного села или земельного общества минимума агрономических мероприятий. Начинали с простейшего: ока- шивание меж, пустырей, обочин полевых дорог с целью уничтожения сорняков; очистка и сортировка семян; соблюдение сроков и основных требований обработки полей и т. п. В дальнейшем, - а там, где имелись условия, и сразу - переходили к многополью, внедряли зяблевую вспашку, содействовали организации машинопрокатных и зерноочистительных пунктов.
* КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. II. Изд. 7. М., 1954. С. 525; Постановление ЦК ВКП(б) по этому докладу см.: ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. II. Изд. 6. М., 1940. С. 305-310.
** К XVI съезду ВКП(б). Материалы к организационному отчету ЦК ВКП(б). Вып. II. М.; Л., 1930. С. 32.


733
Идея агроминимума, выдвинутая на Северо-Кавказском краевом съезде хлеборобов в августе 1928 г. *, была подхвачена партийными организациями и Советами других районов. За 1929 г., агроминимум был разработан и принят на Северном Кавказе 13, 4 тыс. земельных обществ, на Нижней Волге - 5 тыс., на Средней Волге - 47 тыс., в Западной области - 24, 2 тыс., а по РСФСР в целом - 300 тыс. земельных обществ**.
Реальный хозяйственный результат работы производственных совещаний служил лучшим стимулом для вовлечения крестьянина в работу Советов. Практика работы производственных совещаний, прежде всего введение агроминимума, привела к созданию института агроуполномоченных. Они являлись членами производственных совещаний и должны были содействовать осуществлению мероприятий по улучшению сельского хозяйства в земельных обществах, разъяснять содержание этих мероприятий, практически помогать крестьянину в выполнении требований агроминимума и т. д. Агроуполномоченные выделялись производственными совещаниями или избирались сельскими сходами из наиболее инициативных и авторитетных крестьян. К началу июня 1929 г. число агроуполномоченных на Северном Кавказе достигло 32 тыс., на Нижней Волге - 8, 7 тыс., на Средней Волге - 22, 1 тыс., в Западной области - 20, 6 тыс. *** Вокруг сельских Советов начал расти новый слой крестьянского актива, прямо и непосредственно связанный с хозяйственной жизнью деревни.
Канун коллективизации отмечен заметным оживлением деревенских Советов как политических организаций. Они вовлекали в государственное управление огромный актив трудящегося крестьянства. В 1927 г. было зарегистрировано 57 547 тыс. избирателей в сельские органы власти. Из них принимало участие в выборах 27 839 тыс., т. е. 48, 4 %. В Советы были избраны 1315 768 депутатов, в ревизионные комиссии - 207 121. В волостные и районные Советы были избраны 58 665 человек, в соответствующие ревизионные комиссии - 13 335. Таким образом, непосредственно в сельские органы власти были избраны 1 589 700 человек****.
В работе местных органов власти участвовали также активисты различных секций сельских, волостных и районных Советов. По данным, приведенным А. С. Енукидзе на XV съезде партии, в секционную работу Советов было вовлечено по стране в целом более 3 млн крестьян К концу 1928 г. число членов
секций возросло до 4 млн******.
Политика оживления Советов, провозглашенная в 1925 г., дала, таким образом, ощутимый результат. Вокруг Советов создавался широкий беспартийный актив из беднейшего и среднего крестьянства. В практическую работу по само¬
* Трапезников С. П. Указ. соч. С. 67; Чернопицкий П. Г. Указ. соч. С. 52-53.
** Правда. 1929. 7 и 20 июня; К XVI съезду ВКП(б). Материалы к организационному отчету ЦК ВКП(б). Вып. II. С. 31.
*** Правда. 1929. 7 июня; Известия ЦК ВКП(б). 1929. № 22. С. 21.
**** Выборы в Советы и состав органов власти в СССР в 1927 г. М., 1928. С. 7-11, 19, 22; Выборы в Советы и состав органов власти в СССР в 1929 г. М., 1929. С. 36-38.
***** Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет. Т. II. С. 1246.
****** Советское строительство. 1928. № 12. С. 64.


734
управлению вовлекались все более широкие слои населения. В этом состояло одно из решающих условий улучшения деятельности Советов в деревне.
Классовый состав актива, прежде всего членов сельских и волостных Советов, предопределил социальную направленность их практической деятельности, ее соответствие общему курсу политики Советского государства. В переходный от капитализма к социализму период, в условиях ожесточенной классовой борьбы закон лишал избирательных прав представителей эксплуататорских классов («лиц, применяющих наемный труд с целью извлечения прибыли, а также лиц, живущих на нетрудовые доходы», служителей религиозных культов всех исповеданий, бывших служащих и агентов полиции, жандармерии и охранки, бывших белых офицеров и т. д. )*.
Во время выборов 1927 г. в сельской местности не имели избирательных прав 3, 6 % лиц, достигших совершеннолетия (т. е. около 2 млн человек)**. В массе кулаки были отстранены от участия в выборах, хотя местами им удавалось не только участвовать в выборах, но даже проникать непосредственно в Советы.
В сельских Советах, избранных в 1927 г. на территории РСФСР, было 89, 1 % крестьян, 4, 3 % рабочих и батраков, 5, 5 % служащих и 1, 1 % прочих. Представительство рабочих и батраков было весьма слабым, участие бедноты в Советах также не соответствовало ее месту в деревне. Освобожденных от уплаты налога тогда было более 25 % крестьянских хозяйств, а удельный вес их представителей среди депутатов составлял всего 16, 1 %. К бедноте должны быть отнесены и те 15, 8 % членов Советов, которые уплачивали сельхозналог в размере до 1 руб. за едока. «Центральной фигурой» в Советах (49, 2 % членов) были крестьяне, хозяйства которых облагались налогом в размере от 1 до 5 руб. на едока, в основном маломощные середняки. От 5 до 10 руб. на едока уплачивали 11, 8 % членов Советов, свыше 10 руб. - 7, 1 %. Последние являлись представителями зажиточного крестьянства, среди которых могли быть и кулаки.
В волостных Советах заметно увеличивалось представительство бедноты и батрачества за счет зажиточно-середняцкой части крестьянства (20, 6 % освобожденных от налога и только 4, 7 % плативших налог свыше 10 руб. за едока)***. Однако и в составе волостных органов власти также преобладали представители середнячества, что, конечно, не могло не сказываться на практической работе отдельных Советов (уравнительные тенденции, недостаточная активность в колхозном строительстве, стремление «не ссориться» с кулаками и т. д. ).
Непосредственное участие коммунистов в сельских Советах не могло быть значительным, учитывая малочисленность партийных кадров в деревне того времени. Среди депутатов в 1927 г. было 12, 9 % членов и кандидатов партии и комсомольцев. Однако среди председателей сельских Советов коммунистов и комсомольцев было уже 23, 8 %, среди членов волостных Советов - 54, 7 %, председателей - 90, 1 %****. Цифры, убедительно свидетельствующие об авторитете Коммунистической партии в крестьянской среде.
* СУ. 1926. № 75. Ст. 577.
** Советское строительство. 1929. № 12. С. 4.
*** Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет. Т. I. М., 1961. С. 448-449.
**** Там же.


735
Вопрос о социальном составе Советов, об усилении в них партийного влияния приобрел особенную остроту в условиях начинавшегося социалистического преобразования сельского хозяйства и развертывавшегося наступления на кулачество. Расширение хозяйственных функций Советов, подчинение им земельных обществ, предоставление им ряда полномочий в борьбе с кулацким саботажем хлебозаготовок подняли значение местных органов власти. Кулачество, лишившееся к тому же права голоса в земельных обществах, еще более усилило попытки проникновения в Советы. Это очень сильно проявилось во время избирательной кампании 1929 г.
Сельская буржуазия развернула широкую пропаганду против политики Коммунистической партии, против колхозов и совхозов, против индустриализации страны. Крестьянам, в особенности середнякам, всячески внушалось, что избрать в Советы нужно «хозяйственных» людей, тех, кто «содержит государство», уплачивая налог и сдавая хлеб и т. д. Середняка запугивали тем, что за приобретенные машины и расширение хозяйства его станут облагать большими налогами. Среди наиболее отсталых слоев населения старались распространить мысль о некоем абстрактном равенстве: «все равны, пора бросить слово “кулак”, “кулаков нет, все труженики”» и т. п.
В отчаянной борьбе против выдвижения в Советы представителей деревенской бедноты и батрачества, против избрания коммунистов и комсомольцев, кулаки не останавливались перед подкупом, шантажом, избиениями и убийствами. Были даже попытки кулаков организоваться в противовес бедноте и середнячеству, координировать свою борьбу за проникновение в Советы. В ходе кампании был раскрыт 371 подпольный «избирательный комитет»; кулаки намечали к выдвижению 1170 своих кандидатов в Советы. Делались попытки втянуть в подпольную деятельность отсталые слои трудящихся крестьян. На территории РСФСР было зафиксировано около 1 тыс. тайных кулацких собраний*.
Попытки классовых врагов сорвать выборы, проникнуть в Советы потерпели провал. Коммунистическая партия развернула в деревне широкую организационную и разъяснительную работу, политически изолировала кулачество, укрепила союз трудящегося крестьянства с рабочим классом. Повсеместно проводились собрания, на которых разъяснялась сложившаяся в стране обстановка, политика Советского государства, вырабатывались конкретные меры преодоления кулацкого сопротивления, обсуждались списки кандидатов, составлялись наказы. Большую роль в проведении выборов сыграли группы бедноты, а также бедняцкие союзы в национальных республиках.
В сложной обстановке конца 1928 - начала 1929 г. особое значение для деревни приобретала помощь рабочего класса. По призыву рабочих смоленской фабрики «Катушка» в ноябре 1928 г. начался всесоюзный митинг-перекличка промышленных предприятий за лучшее проведение перевыборов Советов в городе и деревне. Этот митинг-перекличка породил своеобразное соревнование рабочих коллективов в оказании помощи подшефным волостям и селам, вылился в массовый поход рабочих в деревню. По приблизительным подсчетам
* Лепешкин А. И. Местные органы власти Советского государства. М., 1959. С. 311; Кукушкин Ю. С. Роль сельских Советов в социалистическом переустройстве деревни. 1929— 1932 гг. М., 1962. С. 30.


736
за время избирательной кампании (декабрь 1928 - февраль 1929 г. ) в село выезжало 50 тыс. рабочих*.
Выборы в Советы 1929 г. показали значительный рост политической активности крестьянства. В этих выборах приняло участие 61, 7 % сельских жителей, имевших право голоса (по сравнению с 1927 г. увеличение на 13, 3 %). Избирательного права было лишено 4, 1 % взрослого сельского населения (против 3, 6 % в 1927 г. ).
В сельские Советы были избраны 1 447 928 депутатов - на 131, 4 тыс. больше, чем в 1927 г. Существенные сдвиги произошли в составе избранных. Удельный вес рабочих и батраков поднялся с 5 до 8, 7 %. Представительство бедноты (считая вместе освобожденных от сельхозналога и уплачивавших его в размере до 1 руб. за едока) увеличилось с 34 до 46 % и сравнялось с представительством маломощного и середняцкого крестьянства (налог в размере от 1 до 10 руб. за едока). Несколько сократился удельный вес зажиточных середняков (с 7, 1 до
5, 9 %)**.
Социальный состав сельских Советов в результате выборов 1929 г. стал более соответствовать задачам развертывания колхозного строительства и активного наступления на кулачество. Несколько увеличилась и партийно-комсомольская прослойка в сельских Советах (с 13, 9 % в 1927 г. до 16, 4 % в 1929 г. ).
Оживление работы Советов, мобилизация трудящегося крестьянства на разрешение задач социалистического строительства, борьба с кулачеством составляли основное содержание деятельности политических организаций бедняцких масс деревни. В Российской Федерации и в Белоруссии эти организации были представлены группами бедноты, на Украине - «комнезамами», в Казахстане и республиках Средней Азии - союзами «Кошчи». При всех особенностях в структуре и деятельности их основные задачи были едиными - политическое сплочение трудящегося крестьянства, защита его интересов, высвобождение из- под влияния эксплуататорских элементов.
Группы бедноты стали создаваться при сельсоветах, а также при кооперативах и комитетах крестьянских обществ взаимопомощи с 1926 г. Особенно большое внимание их организации уделялось в период непосредственной подготовки коллективизации. Принимая решение о проведении в конце 1928 г. смотра бедняцких групп, ЦК ВКП(б) в письме ко всем партийным организациям разъяснял, что в условиях резкого обострения классовой борьбы «организация бедноты должна быть в первую очередь направлена на устранение в Советах и кооперативах влияния кулацких и вообще классово-враждебных элементов и укрепление на этой основе нашего союза со средним крестьянством. Только при этом условии возможно действительное оживление Советов, действительное осуществление ленинского кооперативного плана и массовый рост элементов коллективизации в сельском хозяйстве»***.
Организация групп бедноты привлекает все большее внимание партийных организаций. Число их значительно возрастает. В момент перехода к сплошной
* Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР. М., 1956. С. 164-177; Кукушкин Ю. С. Указ. соч. С. 27.
** Выборы в Советы и состав органов власти в СССР в 1929 г. С. 36-37, 42-43.
*** Коллективизация сельского хозяйства. Важнейшие постановления... С. 74.


737
коллективизации насчитывалось 24 098 групп бедноты (по учтенным 14 областям и краям СССР). Среди 284 564 членов этих групп было 15 % батраков,
59, 8 бедняков и 25, 2 % маломощных середняков. Группы бедноты имелись при 11 тыс. сельских Советов, тогда как число последних превышало 70 тыс. *
Многие группы бедноты были неустойчивыми и недостаточно активными, распадались после кратковременного существования. Однако в целом они все же способствовали политическому сплочению трудящихся крестьян, усиливали влияние пролетарских и полупролетарских слоев. Заметную роль группы бедноты сыграли в борьбе против кулачества, против классовых извращений в работе Советов и других организаций. Они выявляли кулацкие хозяйства, привлекали их к налоговому обложению, разоблачали и изгоняли кулаков из Советов и колхозов, добивались ликвидации лжекооперативов, а подчас выступали инициаторами и организаторами машинных, мелиоративных, посевных товариществ и колхозов. Они налаживали помощь бедняцким хозяйствам в обработке посевов, содействовали улучшению их кредитования кооперативными организациями.
Перестройка партийно-политической работы, укрепление сельских партийных и советских организаций, повышение политической активности трудящегося крестьянства - важнейшая предпосылка разрешения сложнейших задач социалистической реконструкции сельского хозяйства, преодоления огромных хозяйственных трудностей и ожесточенного сопротивления кулачества, сплочения миллионных масс деревенской бедноты и середнячества вокруг рабочего класса, вокруг Коммунистической партии.
Наступление на экономические позиции кулачества
Резкое обострение классовой борьбы вызвало ряд мероприятий, специально направленных на дальнейшее вытеснение кулачества и ограничение его эксплуататорских устремлений, на поддержку колхозов и бедняцко-середняцких единоличных хозяйств. Наряду с общим усилением регулирования социально- экономических процессов по линии развития всех форм кооперации, кредитования, снабжения новой техникой и организации ее использования, необходимо было изменить систему поземельных отношений, по-новому решить вопрос о праве собственности на наиболее важные и совершенные средства производства в сельском хозяйстве, привести в соответствие с изменившимися условиями налоговую политику.
Непосредственная подготовка коллективизации советской деревни потребовала более активного вмешательства государственных органов в поземельные отношения крестьянства. Возникла необходимость пересмотра законодательства с тем, чтобы усилить правовые преимущества коллективного землепользования, стимулировать объединение крестьянских хозяйств, еще более ограничить кулаков.
Накануне XV съезда, 20 октября 1927 г., Центральный Комитет ВКП(б) принял «Директивные указания для выработки союзного закона о землеустройстве
* XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. М; Л., 1930. С. 69.


738
и землепользовании»*. 15 декабря 1928 г. ЦИК СССР утвердил «Общие начала землепользования и землеустройства». Новый закон не отменял Земельный кодекс, но существенно дополнял и уточнял его основные положения. «Общие начала», во-первых, обеспечили последовательное проведение классового принципа в праве трудового пользования землей и, во-вторых, предоставили наибольшие преимущества коллективным хозяйствам.
В новом законе право пользования землей обусловливалось уже не только личным трудом, но и классовым положением землепользователя, а также наличием политических прав. «Преимущественное право на получение земли в трудовое пользование, - устанавливал закон, - имеют сельскохозяйственные коллективы, а также бедняцкое и середняцкое безземельное и малоземельное население». Лица, лишенные избирательных прав, т. е. кулаки, могли получить землю в последнюю очередь.
В том же направлении определялись и задачи землеустройства. «При проведении землеустройства, организации землепользования, - гласили “Общие правила”, - основной задачей является развитие производительных сил сельского хозяйства с обеспечением все большего усиления в нем социалистического строительства». Право крестьян на свободный выбор форм землепользования гарантировалось и новым законом, однако землеустройство, организуя земельную площадь в соответствии с волей крестьян, должно было «способствовать общему подъему сельского хозяйства, кооперированию и коллективизации его». Колхозам предоставлялось право на внеочередное землеустройство, после них в первую очередь должны были обслуживаться те, кто «переходит к формам землепользования, наиболее благоприятствующим кооперированию, коллективизации и поднятию технического уровня сельского хозяйства».
В качестве дополнительной меры поощрения коллективного землепользования колхозы получали в бессрочное пользование вое арендуемые ими земли государственного фонда. Их земельная площадь не могла уменьшаться при переделах или при землеустройствах, даже если она превышала долю, причитающуюся данному коллективу по разверсточным нормам. Были облегчены условия выдела земли из надела общества: члены коллектива, если даже их было меньшинство, могли выделяться в любое время, не ожидая общего передела или землеустройства**.
Исходя из директив XV партийного съезда, правительство обязало землеустроительные органы обеспечить проведение «мероприятий... непосредственно содействующих перестройке сельского хозяйства на новых началах и имеющих своей задачей создание таких форм землепользования, которые, способствуя производственному кооперированию бедняцких и середняцких слоев деревни, приближают сельское хозяйство к обобществлению и усиливают его производственную мощь»***. В Российской Федерации была поставлена задача на протяжении года завершить землеустройство всех колхозов, возникших до 1928 г., и
* Справочник партийного работника. Вып. 7. Ч. 1. М.; Л., 1930. С. 374-377.
** СДЗЗ. С. 300 и сл.
*** СЗ. 1928. №15. Ст. 126.


739
развернуть работу по организации новых коллективных землепользований. Все расходы по землеустройству колхозов принимались на государственный счет*.
Курс на коллективизацию поставил новые задачи и перед землеустройством индивидуального сектора. Необходимо было изменить порядок землепользования единоличников, чтобы содействовать их переходу к общественному производству. С 1928 г. начал применяться гнездовой метод землеустройства, при котором земельные наделы общин разбивались на отдельные клетки, объединявшие целые группы бедняцко-середняцких хозяйств. Внутрихозяйственное землеустройство проводилось с таким расчетом, чтобы облегчить членам группы соединение их участков при переходе к коллективному хозяйству.
Намного возросла и государственная помощь бедноте и маломощным середнякам в области землеустройства. XV съезд Коммунистической партии принял решение «провести землеустройство бедняцких и маломощных слоев крестьянства за счет государства»**. Согласно манифесту ЦИК Союза ССР от 15 октября 1927 г. по случаю десятой годовщины Октября, был создан 10-миллионный фонд для землеустройства всех бедняцких крестьянских хозяйств и маломощных хозяйств середняков***. В Российской Федерации были освобождены от платы 38, 9 % землеустроенных хозяйств****.
Особенно остро был поставлен вопрос об ограничении развития хуторского и отрубного землепользования, так как оно создавало дополнительные препятствия для обобществления крестьянских хозяйств. XV съезд ВКП(б) предложил ограничить практику выделения на отруба и хутора, а в тех случаях, где они ведут к росту кулацких элементов, совершенно прекратить их. Земельный закон от 15 декабря 1928 г. установил, что землеустройство хуторов и отрубов должно производиться в последнюю очередь. Выделение на хутора зажиточных и кулацких хозяйств запрещалось*****.
Образование хуторских и отрубных землепользований в 1928 г. еще происходило, но масштабы его были ничтожны. За год на хутора и отруба перешло
в РСФСР всего 20 402 двора****** (0, 8 % землеустроенных хозяйств), почти в три
раза меньше, чем в 1927 г. В ряде районов страны местные земельные органы стали запрещать организацию хуторских и отрубных хозяйств, поскольку они способствовали усилению кулацких элементов (в степном районе Украины, например)*******.
Результатом политики ограничения и вытеснения участковых форм землепользования был очень важный процесс сселения хуторов, без чего невозможно было бы образование крупных обобществленных хозяйств. Государственные
* СУ. 1928. № 39. Ст. 295.
** КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 485.
*** СЗ. 1927. № 61. Ст. 613.
**** СССР. Год работы правительства. Материалы к отчету за 1927/28 г. М., 1929. С. 185.
СДЗЗ. С. 302.
****** Сельскохозяйственная жизнь. 1929. № 32-33. С. 32.
******* СССР. Год работы правительства. Материалы к отчету за 1927/28 г. С. 184.


740
органы содействовали сселению хуторов. Еще в 1925 г. органы РКИ, обследовавшие работу Московского губернского земельного управления, предложили ему способствовать сселению хуторов в поселки*. Известны случаи сселения хуторов и перехода от участковой системы пользования землей к общинной и до
1927 г. «Брожение» среди крестьян по вопросу об упразднении хуторов заметно усилилось в период непосредственной подготовки коллективизации. К концу
1928 г. удельный вес участкового землепользования в Ленинградской губернии сократился до 19, 3 % против 23, 8 % в 1925 г. Удельный вес общинных земель, напротив, вырос с 75, 7 до 80 %, а колхозных - с 0, 5 до 0, 7 %. В Череповецкой губернии за то же время участковое землепользование сократилось с 30, 3 до 28, 4 %**.
Таким образом, в ряде губерний Северо-Западной области наметился спад участковой формы землепользования, начался переход бедняцких и середняцких слоев хуторян и отрубников к общинной системе. Это явление было, несомненно, прогрессивно, так как облегчало кооперирование их хозяйств.
При землеустройстве развернулась острая борьба за лучшие земли, наиболее плодородные и выгодно расположенные участки, значительная часть которых принадлежала кулакам. Они оказывали сильнейшее сопротивление землеустройству колхозов и бедноты, вели свою агитацию, пытались срывать собрания бедноты, противодействовали работе землеустроителей, особенно в зонах тракторных колонн, доводя дело иногда даже до избиения бедняцких активистов. Так было, например, при организации колхоза «Борьба» в Тамбовском округе и в селе Кянда Соседского района того же округа. В Больше-Берницком районе Белгородского округа кулаки уничтожали пограничные знаки на участках, отведенных колхозам и бедноте. В Троснянском районе пытались заводить затяжные споры с колхозами и бедняками по земельным вопросам, особенно по оценке земли и т. п. ***
Преодолевая сопротивление кулачества, трудящиеся массы деревни при всемерной поддержке Коммунистической партии и Советского государства отстаивали свои интересы. Обследование землеустройства органами НК РКП РСФСР в Борисоглебском округе Центрально-Черноземной области отметило лишь один случай отвода худших земель колхозу в 1928 г. и один в 1929 г.; в Острогожском округе в 1928 г. было зафиксировано четыре подобных факта, а в 1929 г. - три****.
Землеустройство колхозов и беднейших слоев крестьян превратилось, таким образом, в средство организации социалистических форм хозяйства и борьбы против кулацких элементов в деревне.
Деятельность земельных обществ и общинное землепользование по- прежнему регламентировались Земельным кодексом 1922 г. Однако по новому закону земельным обществам предоставлялось право по решению большинства членов «проводить мероприятия по производственному кооперированию и коллективизации». Сход мог принимать обязательные для всех членов общества
* ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 33. Л. 8-9.
** Там же. Д. 639. Л. 267.
*** Там же.
**** Там же. Л. 268-269.


741
решения о проведении агрикультурных улучшений: переход на многополье, улучшение обработки земли и т. п. * Эти положения закона дали существенный толчок производственной деятельности земельных обществ, вносили новые элементы коллективизма в их жизнь. Основой этого процесса являлась контрактация сельскохозяйственных продуктов, в которой земельные общества играли значительную роль. В контрактации озимых посевов в 1928 г. приняло участие 14 238 земельных обществ, насчитывающих 508 548 крестьянских хозяйств (свыше 40 % хозяйств, законтрактовавших посевы). Эти общества заключили договоры на сдачу продукции с 1505 тыс. га посева (45 % законтрактованной площади). 1075 земельных обществ перешли на устав посевного товарищества**.
В соответствии с договорами о контрактации посевов земельные общества на сходах принимали приговоры о проведении агрономических мероприятий (массовая очистка семенного материала, посев односортным зерном, вывоз навоза на поля, ранний сев, улучшенная обработка почвы и т. д. ). В ходе весенней посевной кампании 1929 г. 78 % земельных обществ Средне-Волжской области приняли 10 932 приговора об агроминимуме в целом комплексе мероприятий и 47 433 приговора по отдельным мероприятиям. Для контроля за осуществлением этих мероприятий были избраны 22 117 агроуполномоченных. На Северном Кавказе агроминимум приняли 13 375 обществ из 15 358***. По РСФСР в целом за 1929 г. приговоры об агроминимуме были приняты в 125 тыс. селений, а количество агроуполномоченных превысило 220 тыс. ****
В развитии земельных обществ как объединений землепользователей стали появляться отдельные черты производственных организаций. В обстановке обостренной классовой борьбы механизм земельных переделов вновь стал служить одним из орудий ограничения кулацкого землепользования, одним из средств реализации права бедноты и маломощных середняков на лучшие земли. Еще в конце 1927 г. правительство РСФСР дало указание произвести общий уравнительный передел земли в тех обществах, где сохранялась значительная неравномерность в землепользовании дворов. В этих случаях общий передел мог производиться даже по требованию меньшинства членов общества*****.
«Общие начала землепользования и землеустройства» расширяли перечень случаев, когда допускались досрочные переделы земли. По Кодексу 1922 г. они проводились при землеустройстве и в случае изъятия земель для государственных и общественных надобностей. Теперь досрочные переделы могли проводиться еще в случаях «перехода к улучшенным формам хозяйства» и необходимости борьбы с кулачеством******.
Вновь, как и в годы аграрной революции, переделы земли в общинах стали приобретать характер революционной меры. Классовая борьба между кулаками
* СЗ. 1928. № 69. Ст. 642. П. 33, 47.
** ЦГАНХ. Ф. 3983. Оп. 6. Д. 6. Л. 142 а-142 б, 150-151.
*** Сельскохозяйственная газета. 1929. 21 мая и 10 июля.
**** СССР. Год работы правительства. Материалы к отчету за 1928/29 г. М., 1930. С. 172.
***** СУ. 1927. № 115. Ст. 769.
****** СДЗЗ. С. 301.


742
и трудящимися крестьянами, всегда сопровождавшая переделы, вновь вспыхнула ярким пламенем. Всей стране стало известно Лудорвайское дело. В деревнях Лудорвай, Юски и Непременная Лудзя Лудзинской волости Вотской автономной области общинные земли не переделялись на протяжении 46 лет. Кулаки, еще до революции забравшие большую и лучшую часть земель, всячески противились переделу. Начиная с 1924 г. бедняки все настойчивее требовали передела и весной 1928 г. добились своего, несмотря на угрозы кулаков. Кроме того, часть бедняков хотела выделиться и организовать товарищество по машинной обработке земли. Чтобы запугать крестьян и заставить их отказаться от своих требований, местное кулачество прибегло к массовой физической расправе. Осенью 1928 т. газеты писали и о других аналогичных расправах (в селе Петровке Люблинского района, в деревне Постол Норьинской волости Сибирского края и др.)*.Опыт показывал, что земельные общества в новых условиях стали превращаться в препятствие на пути социалистического преобразования деревни, особенно в связи с тем, что кулаки имели не ограниченное законами право голоса при решении обществами любых вопросов.
Общесоюзный земельный закон внес коренные изменения в статут земельных обществ. Были лишены права решающего голоса на сходах и права быть избранными в выборные органы все те, кто не имел права избирать в Советы, т. е. прежде всего кулаки. На сельские Советы было возложено руководство работой земельных обществ**.
Логика классовой борьбы ставила со всей остротой вопрос об ограничении кулацкого землепользования. В первой половине 1928 г. Особая коллегия Высшего контроля по земельным спорам при Президиуме ВЦИК приняла ряд определений о землепользовании лиц, существовавших на нетрудовые заработки или обрабатывавших землю исключительно наемным трудом. Устанавливалось, что эти лица «не принадлежат к составу трудового земледельческого населения, и поэтому... не имеют права пользоваться землею на началах трудового землепользования»***. Это была прямая санкция против землепользования торговцев, крупных предпринимателей, кустарей, владельцев мельниц и других предприятий, против тех кулацких хозяйств, производство которых целиком основывалось на наемном труде.
Наркомземы союзных республик обязали свои местные органы отобрать излишки земли у кулацких хозяйств и передать их беднякам****. Это мероприятие осуществлялось земельно-судебными комиссиями, в работе которых дела о лишении землепользования и об изъятии излишков земель заняли большое место. В Ленинградской областной земельной комиссии такие дела за 1927/28 г. составили 31, 6 %, а за 1928/29 г. - 34, 5 %. В Уральской области за 1927/28 г. районные земельные комиссии (первая земельно-судебная инстанция) рассмотрели
* Правда. 1928. 16 сент., 25 окт. и 13 нояб.; Известия. 1928. 30 нояб.
** СДЗЗ. С. 306.
*** Бюллетень узаконений и распоряжений по сельскому и лесному хозяйству. 1928. № 29. С. 15, 16.
**** Правда. 1928. 9 дек.


743
2329 дел о лишении землепользования, в Сибирском крае - 1123, в Средне- Волжской области - около 4200, на Северном Кавказе - свыше 4000 дел и т. д. *
В Ленинградской области, по данным ревизии, с января по октябрь 1929 г. были лишены землепользования 236 дворов, из них 59 на том основании, что хозяйство целиком основывалось на наемном труде, 38 дворов за то, что сдавали в аренду всю землю, 68 - за незаконное и хищническое использование, 81 - ввиду полного отрыва от сельского хозяйства, 21 - за нарушение закона о национализации земли (купля-продажа, субаренда и т. п. ) и, наконец, 7 дворов - в связи с использованием земли в двух местах. В 1928/29 г. в Центрально-Черноземной области решениями районных земельных комиссий был лишен земельных наделов 3871 двор. Из них 2470 дворов ввиду «оставления земли без хозяйственного использования и хищнического ведения хозяйства», 172 двора - из-за нетрудового характера хозяйства, 971 двор - за долголетнее отсутствие и переход к другим занятиям**.
Что кроется за формулой «бесхозяйственное и хищническое использование земли»? Этот вопрос разъясняет пленум Особой коллегии высшего контроля по земельным спорам от 30 августа 1928 г. по вопросу о мерах борьбы с кулацкими хозяйствами, отказывающимися от выполнения приговоров земельных обществ о проведении агроминимума. «При общем курсе государства на поднятие производительных сил сельского хозяйства, - говорится в этом документе, - неприменение без уважительных причин отдельными хозяйствами вводимых обществом улучшений должно рассматриваться как ведение с их стороны хищнического хозяйства». Такие хозяйства могли лишаться земельного надела «на срок до одного севооборота»***.
Одной из форм классового сопротивления кулачества в 1928-1929 гг. было умышленное сокращение посевных площадей. После провала «хлебной стачки» кулаки стали свертывать производство, чтобы сорвать политику подъема сельского хозяйства, уйти от налогового обложения и ряда других ограничительных мер. Тогда были применены государственные санкции против сокращения посевов кулацкими хозяйствами. По указанию Наркомзема краевые и областные земельные управления разослали на места циркуляр, в котором разъяснялось, что «сокращение посевной площади есть один из наиболее ярких видов оставления земли без использования, а потому обязательно применение ст. 60 (Земельного кодекса. - В. Д. ) к хозяйствам, умышленно сократившим свою посевную площадь. В интересах увеличения посевов отобранная таким образом земля должна быть передана нуждающимся в ней и в первую очередь бедняцким хозяйствам»****.
В циркуляре также отмечалось, что «возможны случаи, когда земельные общества недостаточно честно будут применять ст. 60 к своим членам, умышленно сократившим свои посевы», и поэтому «сельсоветам надлежит иметь строгое
* ЦГАНХ. Ф. 5201. Оп. 6. Д. 25 а. Л. 91; Д. 48. Л. 7; Д. 56. Л. 56-57; Д. 54. Л. 93; Д. 76.
Л. 22.
** Там же. Л. 94; Оп. 8. Д. 21. Л. 314.
*** Бюллетень узаконений и распоряжений по сельскому и лесному хозяйству. 1928. №41. С. 8.
**** ЦГАНХ. Ф. 5201. Оп. 6. Д. 76. Л. 12.


744
наблюдение за приговорами земельных обществ по этим вопросам и при несогласии с ними - обжаловать их в РЗК (районные земельные комиссии. - В. Д ), а в случае необходимости и самим возбуждать вопрос перед земельным обществом о лишении земли злостных недопосевщиков»*. Из 182 такого рода дел, подвергнутых ревизии Ленинградской земельной комиссией, были возбуждены райисполкомами - 126, земельными обществами - 45, отдельными лицами - 9 и прокуратурой - 2. На Украине за 1928 г. было изъято у кулаков земельных излишков 61 250 га, в том числе 80, 4 % по инициативе органов власти, 16 % - по инициативе земельных обществ и 3, 6 % - по инициативе комнезамов**.
Большое значение в борьбе против кулацкого землепользования имели мероприятия по дальнейшему ограничению аренды земли. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 18 июля 1928 г. предельный срок аренды земли был сокращен до 6 лет***. В результате аренда земли кулаками в большинстве районов страны стала сокращаться: в Средне-Волжской области с 63, 1 % в 1927 г. до 51, 4 % в 1929 г., на Северном Кавказе с 66,4 до 59,2 %, в Сибири с 55,2 до 45,1 %****. Вместе с тем на 25-50 % сократилась площадь арендуемой земли на каждое кулацкое хозяйство. Кулацкие хозяйства сами увеличили сдачу земли в аренду, чтобы уменьшить размеры собственного производства. Общесоюзный земельный закон от 15 декабря 1928 г. запретил кулакам сдачу земли в аренду. «В тех случаях, когда земля сдается в аренду кулацкими хозяйствами, - говорилось в этом законе, - такая земля постановлением земельно-судебных органов должна изыматься»*****.
В 1928-1929 гг. лишение права на землю применялось по преимуществу за прямые нарушения закона как мера борьбы против наиболее злостных элементов кулачества. Это еще не было экспроприацией, но уже непосредственно подводило к «раскулачиванию», к ликвидации деревенской буржуазии как класса. С осени 1929 г. лишение права на землю становится одним из основных средств прямой ликвидации кулачества как класса.
Непосредственная подготовка социалистического преобразования сельского хозяйства, развертывание наступления на эксплуататорские слои деревни проявились в новом решении вопроса о социальном распределении сельскохозяйственной техники, прежде всего тракторов. Так как значительная часть машин попала в руки кулаков и использовалась в целях развития капиталистического производства, в соответствии с директивами XV съезда ВКП(б) была проведена паспортизация тракторов ******. Задачей паспортизации было выяснение социаль¬
ного облика хозяйств, имевших тракторы. У кулаков и кулацких лжекоопера- тивов тракторы отбирались. Паспортизация показала, что деревенская буржуазия владела еще значительным количеством тракторов. На Северном Кавказе в
* Там же. Л. 12.
** Там же. Д. 25 а. Л. 94; Правда. 1928. 9 дек.
*** СДЗЗ. С. 296.
**** Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. М.; Л., 1931. С. 84-85.
***** СДЗЗ. С. 304-305.
****** СССР. Год работы правительства. Материалы к отчету за 1927/28 г. С. 214.


745
кулацких хозяйствах было 25, 2 % тракторов, в Воронежской губернии - 13, 5, в Самарской - 9, 7, в Саратовской - 6, 9 % и т. д. *
Раньше всего ликвидация машинных и тракторных лжеобъединений началась на Украине и в Сибири. На Украине для этого были созданы специальные окружные комиссии, которые уже к 1 апреля 1928 г. проверили 3539 машинных товариществ; из них 1271 было ликвидировано как кулацкое. Тракторы и машины ликвидированных объединений изымались, но не конфисковывались. Бывшие владельцы получали выкуп, устанавливаемый по стоимости трактора или машины на момент изъятия (с учетом амортизации). У распущенных весной 1928 г. кулацких объединений было выкуплено 676 тракторов. Большая часть их передана бедняцко-середняцким колхозам и кооперативным организациям.
В Сибири среди ликвидированных в марте-апреле 1928 г. кулацких машинных «товариществ» значительная часть имела тракторы. Широкий размах кампания по изъятию тракторов у единоличников приняла в Саратовской губернии. Комиссия по проверке использования тракторов и союз сельскохозяйственной кооперации широко привлекали к этой работе местные общественные организации, группы бедноты и секции сельских Советов. Бедняки и середняки активно поддержали это мероприятие, благодаря чему уже к началу сева подавляющая часть тракторов из кулацких хозяйств была передана в колхозы и машинные товарищества (в Балашовском уезде только в марте были переданы 33 трактора)**.
В Среднем Поволжье изъятие тракторов из кулацких хозяйств и объединений проводилось в конце 1928 и начале 1929 г. Постановление, обязывавшее кооперативные и земельные органы «выявить все кулацкие и иные хозяйства, незаконно присвоившие себе тракторы и сельскохозяйственные машины, полученные для коллективного пользования», а также «принять меры к изъятию этих машин», было принято Средне-Волжским обкомом ВКП(б) 8 октября 1928 г. *** В Центрально-Черноземной области изъятие тракторов у единоличников и кулацких объединений, а также у организаций и кооперативов, использующих тракторы не по назначению, началось с января 1929 г. Изъятые тракторы направлялись преимущественно на пополнение тракторных колонн и в крупные колхозы. К середине марта 1929 г. здесь было перераспределено 536 тракторов****.
В Российской республике количество тракторов, находившихся в частной собственности кулаков, сократилось с 1860 на 1 октября 1927 г. до 1000 на
1 октября 1928 г. К 1 октября 1929 г. у них оставалось около 100 тракторов*****.
Ликвидация кулацких машинных объединений и принудительный выкуп тракторов сыграли важную роль в наступлении на кулачество. У сельской буржуазии была отобрана наиболее эффективная техника, использовавшаяся в
* ЦГАНХ. Ф. 3883. Оп. 1. Д. 45. Л. 221, 275; Оп. 5. Д. 26. Л. 147; Сельскохозяйственная кооперация. 1928. № 20. С. 56.
** Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957. С. 315-316.
*** Бюллетень Средне-Волжского обкома ВКП(б). 1928. № 1-2. С. 17.
**** Известия обкома ВКП(б) ЦЧО. 1929. № 7. С. 4; № 9. С. 15; Сельскохозяйственная газета. 1929. 15 марта.
***** Данилов В. П. Указ. соч. С. 309, 317.


746
целях укрепления и расширения эксплуататорских капиталистических отношений. Как и лишение отдельных кулацких семей права на землю, это еще не было экспроприацией кулачества, но сыграло важную роль в ее подготовке. Экспроприация тракторов послужила ступенью к экспроприации всех средств производства у сельской буржуазии.
Характерной чертой этого мероприятия являлось то, что оно было проведено по преимуществу «сверху», после проверки государственными органами социального состава тракторовладельцев. Однако к этой работе широко привлекались кооперативные и общественные организации, представители деревенской бедноты.
Аналогичное значение имело изъятие сложных машин и орудий, приобретенных в кредит и еще не полностью оплаченных. Кулачество лишалось возможности использовать высокопроизводительную технику, служившую в его руках средством закабаления и эксплуатации трудящихся крестьян, средством развития частнокапиталистического, предпринимательского хозяйства.
Важнейшим орудием ограничения и вытеснения, а затем и ликвидации капиталистических элементов в народном хозяйстве страны была налоговая политика Советского государства. Освобождая все большую часть деревенской бедноты от налога и облегчая тяжесть его для середняцких трудовых слоев крестьянства, Советская власть систематически усиливала обложение кулачества. Сельскохозяйственный налог на кулаков из года в год возрастал. При увеличении дохода на одного едока в кулацком хозяйстве по сравнению с бедняцким в 3 раза - с 79 до 240 руб. - сумма налога возрастала в 1924/25 г. в 14, 5 раза, в 1925/26 г. - в
22, 5 раза, в 1926/27 г. - в 70 раз. В 1925/26 г. бедняки платили 76 коп. за каждого члена семьи, середняки - 3, 09 руб., а кулаки - 11, 03 руб. В 1926/27 г. ставка налога с члена бедняцкого хозяйства снизилась до 22 копеек, с члена середняцкого хозяйства почти не изменилась (3, 13 руб. ), а кулацкое хозяйство стало платить по 15, 42 руб. с души. С каждым годом изымалась все большая и большая часть дохода кулацких хозяйств, масштабы капиталистического накопления в деревне сокращались. В 1924/25 г. вся система прямых и косвенных налогов лишала кулацкое хозяйство 10, 7 % годового дохода, а в 1926/27 г. - уже 16, 3 %*.
В то же время все более значительная часть наиболее маломощных хозяйств вовсе освобождалась от уплаты налога: в 1925/26 г. около 20 %, в 1926/27 г. -
27, 6 %**. На 1927/28 г. Манифест ЦИК СССР по поводу десятилетия Советской власти провозгласил, что будут освобождены от уплаты сельскохозяйственного налога 35 % крестьянских хозяйств***. Фактически же было освобождено по стране в целом 9 415 тыс. хозяйств, т. е. 38, 1 %. Правда, сюда входит и некоторое число хозяйств, освобожденных от налогового обложения не полностью, а частично (средний размер скидки составлял 43 % исчисленной с хозяйства суммы налога). Со всех хозяйств, полностью или частично освобожденных от налога, причиталось 29, 7 млн руб., в том числе 12, 7 млн руб. с освобожденных по манифесту. Кроме того, манифестом были сложены налоговые недоимки с бедняцких хозяйств и понижены недоимки, числившиеся за середняцкими хозяйства¬
* Тяжесть обложения в СССР. М., 1929. С. 114-115, 118-119.
** ЦГАОР СССР. Ф. 4085. Оп. 9. Д. 639. Л. 100.
*** СЗ. 1927. № 61. Ст. 613.


747
ми. Общая сумма сложенных недоимок составила около 9 млн руб. (к моменту издания манифеста за крестьянством числилось 22 млн руб. недоимок по сельскохозяйственному налогу)*.
В условиях непосредственной подготовки коллективизации было намного усилено воздействие налогового обложения на социальное развитие деревни. С 1925 г. на протяжении трех лет сельскохозяйственный налог оставался неизменным, хотя доходы крестьянства заметно возросли. В 1928 г. партия признала, что налоговое обложение деревни недостаточно и должно быть заметно увеличено. Центральный Комитет принял решение о повышении на 1928/29 т. суммы налога с 310 млн руб. до 400 млн руб. при сохранении значительных льгот для колхозов и освобождении от обложения бедноты (35 % хозяйств)**. Налог резко возрастал для зажиточно-кулацких хозяйств. Для них была введена прогрессивная надбавка к ставке сельскохозяйственного налога в размере от 5 до 25 %. Были изменены принципы обложения основной массы кулацких хозяйств. По «Положению о едином сельскохозяйственном налоге» на 1928/29 г. «в отношении единоличных хозяйств, особо выделяющихся из общей крестьянской массы в данной местности своей доходностью и притом нетрудовым характером своих доходов», надлежало исчислять «сумму облагаемого дохода... от всех источников в соответствии с их действительной доходностью», а не по нормам***.
Обложение в индивидуальном порядке по фактическому доходу нанесло сильнейший удар кулацким хозяйствам. В 1926/27 г. кулацкие хозяйства, удельный вес которых в деревне исчислялся в 3, 9 %, выплатили 25, 9 % общей суммы сельскохозяйственного налога с крестьян, а в 1928/29 г. - уже 48, 7 %. Доля дохода кулацкого хозяйства, изымавшаяся путем налогового обложения, выросла до 22, 3 %****. Известная часть кулацких хозяйств не выдерживала усиленного обложения, утрачивала свой предпринимательский характер.
В практике налогового обложения были допущены, однако, серьезные ошибки, в результате которых пострадала часть середняцких хозяйств. Общее повышение суммы налога оказалось слишком большим. Как отмечалось в резолюции объединенного заседания Политбюро ЦК и Президиума ЦИК партии от 9 февраля 1929 г., практика показала, что «такое увеличение налога при освобождении от него 35 % хозяйств и разложения всей тяжести налога на остальные 65 %
хозяйств чрезмерно задевает интересы некоторых слоев середняков» *****. К тому
же указания закона, что установленные ставки являются минимальными, что от неземледельческих заработков должно изыматься не менее 35 % дохода, применялись на местах механически. Ставки налогового обложения стали повышаться без учета действительных условий и возможностей крестьянского хозяйства. Этому в значительной мере содействовало и то, что налоговая кампания совпадала по времени с хлебозаготовительной и местные организации всячески по¬
* Правда. 1928. 7 нояб.
** КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 559; Правда. 1928. 9 и 23 сент.
*** СЗ. 1928. №24. Ст. 212.
**** Два года работы. Материалы к отчету правительства РСФСР на XV Всероссийском съезде Советов. М., 1931. С. 81.
***** КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 559.


748
буждали крестьян продавать хлеб скорее и больше. В результате этого общие ставки налога во многих местах повышались не на 30-35 %, а на 60-70 и даже 100 %.
При обложении крестьянских хозяйств по размерам посевной площади не всегда учитывался состав крестьянской семьи, что привело к разному увеличению налога с многосемейных крестьян. Во многих местах обложенными в индивидуальном порядке оказались и многосемейные середняки. Это вызвало серьезное недовольство крестьян, поток жалоб в исполнительные комитеты союзных республик и ЦИК СССР, в партийные органы и печать. По данным проверки, в 14 районах РСФСР оказались обложенными в индивидуальном порядке 70, 4 тыс. хозяйств.
Из них 34 тыс. хозяйств в результате проверки были освобождены от индивидуального обложения*.
Общая сумма собранного сельхозналога намного превысила установленную законом. К 1 января 1928 г. было собрано с крестьянства 236 млн руб. налоговых средств, а на 1 января 1929 г. - 385 млн руб., т. е. не на 30 %, а на 63 % больше**.
Немедленно были приняты меры к исправлению допущенных ошибок. В первых числах сентября местам была дана директива о том, чтобы при среднем увеличении налога на 30 % увеличение его в отдельных губерниях и округах не превышало 50 %, в районах и уездах - 60 %, в волостях и селениях - 70 %; при этом запрещалось повышать обложение, даже если исчисленная в соответствии с законом общая сумма налога оказывалась ниже ориентировочных норм по тем или иным селениям, волостям и т. д. Местные органы власти обязывались проверить правильность индивидуального обложения и снизить его, если оно было завышено. Для компенсации переобложенных хозяйств был создан специальный правительственный фонд***.
Вместе с тем запрещалось использовать индивидуальное обложение как средство раскулачивания. М. И. Калинин в речи на пленуме Моссовета, опубликованной 23 сентября 1928 г. в «Правде», специально остановился на вопросе о задачах индивидуального обложения. Он отметил, что «многие местные организации поняли новый закон как раскулачивание», что это послужило причиной «таких ошибок», которые являются прямым нарушением закона о сельхозналоге». Калинин разъяснял, что усиленное обложение кулацких хозяйств должно урезать их прибыли, задержать их капиталистический рост, но отнюдь не разорить. «Правительство, - говорил он, - нисколько не предполагало и не предполагает произвести сельхозналогом разорение верхушечной части крестьянства, уничтожение кулацких хозяйств... Если бы стоял вопрос о раскулачивании, то правительству незачем было бы прибегать к искусственным, к побочным мерам. Правительство могло бы прибегнуть к этому прямо и непосредственно».
Приведя факты переобложения середняцких хозяйств, М. И. Калинин подчеркнул, что они не вытекали из духа закона, а были следствием его формальнобюрократического применения и прямого нарушения: «Мы не думали, что от¬
* Калинин М. И. Пути подъема сельского хозяйства и налоговое обложение середняка // XVI конференция ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1962. С. 286.
** Там же.
*** Правда. 1928. 9 сент. и 12 окт.


749
дельные губернии, отдельные места будут обложены в 2-3 раза, а отдельные крестьянские хозяйства в 5-6 раз выше, чем в прошлом году. Этой цели правительство не преследовало, это, безусловно, ошибка местных властей».
25 сентября «Правда» опубликовала передовую статью «Сельхозналог и наша классовая линия в деревне», в которой говорилось о необходимости «принять серьезнейшие меры против безобразий, ударяющих как по середняку, так иногда даже по бедняку», выступала против тенденции «раскулачивания» и чрезмерного индивидуального обложения.
В декабре Политбюро ЦК ВКП(б) образовало Комиссию для выработки мер по налоговому облегчению середняка, а затем решило поставить этот вопрос в порядок дня предстоящей партийной конференции. На основании рекомендаций комиссии (по докладу ее председателя М. И. Калинина) Политбюро еще до созыва конференции приняло решение о снижении налога до 375 млн руб. и предоставлении налоговых льгот бедняцким и середняцким хозяйствам, расширявшим посевные площади*.
XVI конференция ВКП(б) обсудила доклад М. И. Калинина «Пути подъема сельского хозяйства и налоговое облегчение середняка», в котором анализировались итоги налоговой кампании 1928/29 г. и решительно осуждались нарушения революционной законности. М. И. Калинин убедительно обосновывал необходимость налогового облегчения середняка. В резолюции конференция одобрила основные принципы налогового обложения, принятые на 1929/30 г. (освобождение от налога 35 % маломощных хозяйств, значительные льготы колхозам, переложение на наиболее зажиточные 4-5 % хозяйств 30-45 % всей суммы налога). Отмечалась важность налогового облегчения середняка (уменьшение общей суммы налога на 50 млн руб., освобождение на два года от обложения всего прироста посевных площадей в бедняцких и середняцких хозяйствах, скидку для многосемейных и др. ). Резолюция подтверждала «категорическое запрещение применения статьи об индивидуальном обложении к середняцким хозяйствам». Вместе с тем подтверждалось «полное сохранение индивидуального обложения наиболее богатой части кулацких хозяйств (от 2 до 3 % хозяйств по всему Союзу)»**.
Налоговая политика являлась важнейшим орудием регулирования социальных процессов в деревне и прежде всего орудием ограничения капиталистического производства, при помощи которого изымалась значительная часть средств, накопленных частными предпринимателями и кулаками. В тех же целях использовалось и самообложение крестьян, которое издавна практиковалось как источник средств на удовлетворение общественных, хозяйственных и культурных нужд деревни (содержание коммунального хозяйства, школ, изб-читален, здравоохранительных учреждений и т. д. ). Однако самообложение всегда было уравнительным, не учитывало состоятельности плательщика. В августе 1927 г. был установлен новый порядок самообложения, в основу которого был положен тот же классовый принцип, какой применялся при определении ставок сельскохозяйственного налога. В порядке самообложения на обществен¬
* КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 559-560.
** Там же. С. 584-585; ср.: СЗ. 1929. № 12. Ст. 103.


750
ные нужды в 1927/28 г. было мобилизовано 98, 4 млн руб. * Значительная часть этих средств была получена от кулацких хозяйств.
Наступление на кулачество впервые после перехода к нэпу привело к заметному свертыванию капиталистического производства в сельском хозяйстве. Наряду с сокращением земельной аренды заметно уменьшилось использование наемного труда, особенно кулаками. В Средне-Волжском районе общее число хозяйств, нанимавших рабочих, в 1927 г. составляло 14, 4 %, а в 1929 г. - 14, 3 %, т. е. осталось почти неизменным; зато число кулацких хозяйств, нанимавших рабочих, уменьшилось почти вдвое - с 67, 6 до 34, 2 %. В Нижнем Поволжье удельный вес кулацких хозяйств с наемным трудом сократился с 65, 3 до 37, 6 %. На Северном Кавказе общее число крестьянских хозяйств, использовавших наемный труд, уменьшилось с 24, 2 % в 1927 г. до 15, 6 % в 1929 г., а число кулацких хозяйств этой категории - с 74, 6 до 39, 9 %. В Сибири соответственно - с 92, 1 до 65, 7 %. Этот процесс наблюдался всюду - даже там, где общее количество хозяйств с наемной рабочей силой увеличивалось (на Украине, в Белоруссии, в промышленном центре, на Западе и Северо-Западе)**.
Резкое сокращение эксплуатации наемного труда в деревне подтверждается и данными об изменении численности батраков. Армия сроковых рабочих за те же годы сократилась с 1751, 7 тыс. до 1 368, 2 тыс. Правда, несколько увеличилось количество поденщиков (с 2 504 тыс. человек до 2 652 тыс. )***, но не настолько, чтобы покрыть убыль сроковых рабочих.
Аналогичная эволюция произошла и в найме-сдаче средств производства. При почти повсеместном увеличении общего числа хозяйств, как сдававших, так и нанимавших средства производства (отчасти в результате широкого распространения супряги, роста системы государственно-кооперативного проката и т. д. ), число кулаков, сдававших средства производства, в большинстве районов стало сокращаться: на территории Среднего Поволжья с 61, 5 до 59, 5 %, в Нижнем Поволжье - с 39, 7 до 32, 3 %, в Центрально-Черноземной области - с 52, 1 до 38, 2 %, на Северном Кавказе с 64, 1 до 54, 7 %. В Сибири и на Украине общее число таких хозяйств несколько выросло (на 1-1, 5 %), но систематический отпуск средств производства в чужие хозяйства (на сумму свыше 20 руб. ) уменьшился и здесь: в Сибири с 40, 7 до 37, 6 %, на Украине - с 30, 1 до 24, 7 %. Количество хозяйств, сдававших в наем средства производства, увеличилось только в Московской и Западной, немного в Ленинградской областях, где наступление на кулачество не достигло такого размаха, как в основных земледельческих районах страны****.
В основных сельскохозяйственных районах страны заметно сократилось количество средств производства в руках кулака, прежде всего скота. К середине 1929 г. кулацкие хозяйства Среднего Поволжья, Северного Кавказа и Украины потеряли пятую часть имевшегося у них в 1927 г. рабочего скота, в Сибири - чет¬
* Правда. 1928. 22 нояб.
** Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 78-79.
*** Там же. С. 134.
**** Там же. С. 74-75.


751
вертую часть. Столь же резко уменьшилось у них поголовье коров*. Обеспеченность кулацких хозяйств машинами несколько возросла лишь в промышленных районах, на Западе и в Белоруссии. В других местах они утратили уже заметную часть сложных сельскохозяйственных машин.
В отдельных районах распродажа кулаками скота, машин и орудий уже с осени 1928 г. стала приобретать массовый характер. В Макушинском районе Курганского округа, по данным на 1 июля 1929 г., кулаки распродали 35, 8 % ранее имевшихся у них лошадей, 47, 4 крупного рогатого скота, 46, 9 свиней, 12, 3 плугов, 55, 5 сеялок, 44, 8 жнеек, 28, 9 % молотилок. К концу того же года они распродали и забили 65, 4 % лошадей, 63, 1 коров, 97, 9 % свиней. Число распроданных жнеек увеличилось до 50, 8 %**. К началу раскулачивания у них оставалось лишь 30-35 % скота и едва ли половина машин, имевшихся в 1927 г.
Продавая средства производства, кулацкие хозяйства сокращали посевные площади, многие вообще утрачивали предпринимательский характер. В то время как по стране в целом посевные площади неуклонно расширялись (с 1927 по 1929 г. на 4, 9 %)***, посевы кулацких хозяйств повсюду сократились: в Ленинградской области - на 2, 2 %, в Московской - на 3, в Западной - на 7, 3, в Средне- Волжской - на 10, 4, в Центрально-Черноземной - на 9, 9, в Нижне-Волжском крае - на 9, 7, в Северо-Кавказском - на 25, 4, в Сибирском - на 21, 5, на Украине - на 17, 6 %. Однако и в 1929 г. засеваемые площади в кулацком хозяйстве были намного больше, чем в середняцком (в земледельческих районах в среднем на 20-30%)****.
Часть кулацких хозяйств, не выдержав нажима, распалась. По данным гнездовых обследований, из кулацких хозяйств, имевшихся в 1927 г., 2 % ликвидировались, и семьи переселились в города, 1, 1 объединились, 14, 9 разделились (часто эти разделы были фиктивными), 2, 5 % вступили в колхозы (также в массе своей в целях маскировки). Разделы хозяйств как способ уклонения от усиленного налогового обложения и чрезвычайных мер во время хлебозаготовок приобрели массовый характер в зерновых районах (в Среднем Поволжье за два года разделились 18, 2 % кулацких хозяйств, в Нижнем Поволжье - 18, 3, в Центрально-Черноземной области - 20, 1, на Северном Кавказе - 16, 3, в Сибирском крае - 18, 8 %)*****.
Действительные масштабы сокращения числа кулацких хозяйств в 1928— 1929 гг. установить трудно. Все же, несомненно, что процесс возрастания их числа, возобновившийся с переходом к нэпу и продолжавшийся до 1927 г., не только приостановился, но и сменился процессом сокращения. Свертывается кулацкое производство, уменьшается число предпринимательских хозяйств******.
Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 72-73.
** Колхозы в 1930 году. М; Л., 1931. С. 1.
*** Социалистическое строительство СССР. М, 1934. С. 176, 177.
**** Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 70-71.
***** Там же. С. 68-69.
****** По данным гнездовых обследований 1927-1929 гг., число кулацких хозяйств в
РСФСР сократилось за два года с 3, 9 до 2, 2 %. Однако сектор народно-хозяйственного учета Госплана делает оговорку, что «процесс снижения мелкокапиталистической верхушки деревни в действительности происходил не столь быстрым темпом» // Сдвиги


752
Обострение классовой борьбы
Государственные мероприятия, направленные на хозяйственное вытеснение и политическую изоляцию кулачества, были одной из основных форм классовой борьбы в деревне. В непосредственной связи с ними развертывалась ожесточенная борьба внутри крестьянства. Непрерывные, все усиливающиеся конфликты, драматические столкновения противоборствующих сил наполняют историю деревни того времени.
Сельская буржуазия всячески пыталась обойти законы, направленные на ее ограничение: об аренде земли, о наемном труде, об индивидуальном обложении. Ею предпринимались активные попытки проникнуть в органы власти и партийные организации, чтобы разложить их изнутри, сорвать осуществление политики партии в деревне. Кулаки стремились поставить на службу своим интересам кооперацию, проникали в колхозы, создавали лжекооперативные организации. Ведя антисоветскую агитацию, распространяя провокационные слухи, организуя террор против работников партийных, советских и кооперативных организаций, против крестьян-общественников, кулачество пыталось запугать бедняка и середняка, оторвать деревенские массы от рабочего класса.
Основным фронтом классовой борьбы в 1928-1929 гг. стали хлебозаготовки. «Хлебная стачка» чрезвычайно накалила обстановку в деревне и в стране в целом, поставила под угрозу взятые темпы индустриализации и социалистического строительства в целом. Вопрос о хлебе вновь приобрел первостепенное значение в борьбе за социализм, потребовал от партии мобилизации всех сил для организации наступления на кулачество, для сплочения бедняцко-середняцких масс крестьянства. На протяжении декабря 1927 - февраля 1928 г. Центральный Комитет партии направил на места четыре директивы (от 14 и 24 декабря, 6 и 13 февраля), в которых была разработана система мероприятий экономического, политического и организационного порядка, направленная на ликвидацию кризиса. В директивном письме ЦК ВКП(б) «Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии» от 13 февраля 1928 г. указывалось, что «дело заготовок является делом всей партии». Только за январь - март, по весьма неполным данным, на места были командированы свыше 4 тыс. ответственных работников из краевых, губернских и окружных организаций и около 26 тыс. - из уездных, районных и волостных*.
Этот тридцатитысячный отряд коммунистов помог низовым организациям партии сосредоточить силы на заготовках зерна, перейти к практическому осуществлению директивы XV съезда о развертывании наступления на кулачество. Уездные, губернские, окружные и краевые комитеты партии превратились в штабы по проведению хлебозаготовок. Сюда поступали сведения о сдаче хлеба на заготовительные пункты, о сборе налога, о завозе товаров в деревню, о настроениях крестьянства и поведении кулачества. Отсюда регулировалась вся эта работа, посылались на места уполномоченные, агитаторы и пропагандисты.
в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 66-67. Впечатление резкого спада создавалось вследствие того, что группировка хозяйств в сводной таблице произведена по стоимости средств производства, без учета их обесценения на рынке.
* Известия ЦК ВКП(б). 1928. № 12-13. С. 1.


753
Партийные организации развернули огромную разъяснительную кампанию, вновь и вновь показывая беднякам и середнякам непримиримость их интересов с интересами кулачества, необходимость укрепления союза с рабочим классом, индустриализации страны, перехода к новым формам хозяйства в деревне.
Решительно поддержал политику Коммунистической партии в деле хлебных заготовок рабочий класс. Коллективы промышленных предприятий увеличивали производство необходимых крестьянину товаров. В ряде мест рабочие и служащие принимали решения сократить на время хлебозаготовок покупки дефицитных товаров, чтобы облегчить государству снабжение деревни*. В зерновые районы были направлены 133 бригады, в составе которых было 1546 рабочих**. Они помогали сельским партийным ячейкам и бедноте в борьбе с кулацким саботажем хлебозаготовок, приняли участие в разъяснительной и организационной работе.
Центральный Комитет партии потребовал от местных организаций своевременно собрать налоги, неукоснительно проводить в жизнь закон о самообложении сельского населения. Увеличился завоз промышленных товаров в сельские местности.
Вместе с тем были введены чрезвычайные меры против кулаков и спекулянтов, против организованной ими «хлебной стачки». С января 1928 г. к кулакам, отказавшимся сдать излишки хлеба по государственным ценам, и к хлебным спекулянтам стала применяться ст. 107 Уголовного кодекса, согласно которой виновные в спекуляции привлекались к судебной ответственности, а их товары конфисковывались. При этом 25 % конфискованного зерна распределялось на условиях долгосрочного кредита или даже бесплатно среди бедняков (в основном на семена, а в случае необходимости и для потребления).
Применение чрезвычайных мер не означало отмены нэпа, они не распространялись на основные массы крестьянства. Не означало оно и полного раскулачивания, поскольку конфисковывались только излишки хлеба и такие средства производства, которые особенно эффективно использовались кулаками для закабаления и эксплуатации крестьянства; статьи Уголовного кодекса, карающие спекулятивную деятельность, применялись только к организаторам «хлебной стачки», к тем, кто имел крупные запасы зерна, но отказывался продавать его государству.
На Северном Кавказе с начала хлебозаготовительных трудностей до 10 февраля 1928 г. были осуждены по ст. 107 УК РСФСР 2145 кулаков, имевших до двух тысяч и более пудов хлеба***. В Уральской области за период январь-март 1928 г. эта статья была применена к 255 кулацким хозяйствам. В каждом из них было изъято от 1 до 4 тыс. пудов хлеба****. В Саратовской губернии к уголовной ответственности были привлечены 115 кулацких хозяйства. У них было конфисковано 75 тыс. пудов зерна и, кроме того, 5 мельниц, 2 маслобойки, 1 молотилка
* Известия. 1928. 14 янв.
** Трапезников С. П. Указ. соч. С. 59.
*** ЦГАОР СССР. Ф. 374. Оп. 14. Д. 503. Л. 2.
****Лимонов Г. А. Борьба партийных организаций Урала за преодоление хлебозаготовительных трудностей в 1927-1928 гг. // Труды Уральского политехнического института. Сб. 86. Свердловск, 1957. С. 109-110.


754
с двигателем, 1 двигатель, 3 трактора и 179 голов разного скота*. Основная часть средств производства, семенное зерно и потребительские запасы хлеба у кулацких хозяйств не изымались. Однако конфискация части средств производства и товарных излишков хлеба нанесла сильнейший удар по экономическим позициям кулачества, ограничивала их эксплуататорские возможности. Некоторые наиболее крупные кулацкие хозяйства были низведены до среднего уровня или даже исчезли совсем. В отдельных хозяйствах конфисковывалось по 10-15 тыс. пудов зерна**. Всего же в кулацко-зажиточных хозяйствах было изъято около 150 млн пудов хлеба.
Наступил перелом в ходе хлебозаготовок. В январе-марте 1928 г. было заготовлено хлеба на 18 млн центнеров больше, чем за соответствующий период предыдущего года***. Таким образом, дефицит, образовавшийся к началу года, был почти покрыт.
Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшийся в апреле 1926 г., отметил крупнейшие успехи хлебозаготовок, в результате которых удалось «смягчить, а затем и изжить перебои в снабжении городов, Красной Армии и рабочих районов, предупредить снижение реальной заработной платы, ликвидировать недоснабжение хлебом хлопководческих и льноводческих районов, а равно и районов лесных заготовок и, наконец, создать известные минимальные хлебные резервы»****.
Указывая на такие положительные явления, как улучшение партийной работы в деревне, ослабление роли и влияния кулачества, оживление работы среди бедноты и повышение авторитета Советской власти среди основных масс крестьянства, Пленум решительно осудил извращения и перегибы, допущенные в ходе хлебозаготовок, когда чрезвычайные меры стали применяться не только против кулацких хозяйств, но и против середняцких, фактически приводя к «сползанию на рельсы продразверстки»*****. Извращения проявились в конфискации хлебных излишков без судебного применения ст. 107 Уголовного кодекса, в запрещении купли-продажи хлеба (закрытии базаров), в повальных обысках с целью выявления излишков, в создании заградительных отрядов, в принудительном распределении облигаций «крестьянского займа» при расчетах за хлеб и при продаже дефицитных товаров, в административном нажиме на середняка, в попытках ввести прямой продуктообмен и т. д.
Нарушения законности и перегибы были связаны с исключительной сложностью обстановки, в которой партийные организации должны были ликвидировать хлебозаготовительный кризис. Резкое обострение классовой борьбы вызвало необходимость чрезвычайных мер против кулаков. Однако их приме¬
* Саратовская партийная организация в годы социалистической индустриализации страны и подготовки сплошной коллективизации сельского хозяйства. Документы и материалы. 1926-1929 гг. Саратов, 1960. С. 204.
** Правда. 1928. 12 февр.
*** Показатели конъюнктуры народного хозяйства СССР за 1923/24-1928/29 гг. М., 1929. Табл. 61.
**** КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 495.
***** Там же. С. 496.


755
нение происходило в условиях угроз и использования мер административного воздействия по отношению к местным партийным, советским и кооперативным работникам*. Было выдвинуто требование проверки и чистки партийного, советского и кооперативного аппарата, связанного с проведением хлебозаготовительной политики. На Урале, например, в это время было отстранено от работы 1157 человек**. Опасение репрессий толкало работников на местах на путь извращений и перегибов. Многие стали тогда считать, что «лучше перегнуть, чем недогнуть».
В директиве ЦК партии от 13 февраля перегибы и извращения осуждались, но в практике хлебозаготовок они продолжались и в дальнейшем. Апрельский Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), как говорилось в его резолюции, «самым категорическим образом заявляет, что такого рода извращения партийной линии не имеют ничего общего ни с партийным курсом вообще, ни с теми экстраординарными мероприятиями, которые ЦК проводил в жизнь в связи с особыми трудностями, обнаружившимися во время текущей хлебозаготовительной кампании. Объединенный пленум ЦК и ЦКК требует беспощадной борьбы с такими методами и немедленной ликвидации подобных перегибов и извращений, ибо они нарушают основы экономической политики партии, угрожают экономической связи между городом и деревней, подрывают систему кредита и грозят ослаблением союза рабочего класса и основных масс середняцкого крестьянства». В резолюции подчеркивалось, что «по мере ликвидации затруднений в хлебозаготовках должна отпасть та часть мероприятий партии, которая имела экстраординарный характер»***.
Однако весной 1928 г. возникли новые трудности. В апреле централизованные заготовки дали всего 2, 5 млн центнеров хлеба - в 5 раз меньше, чем в марте; в мае - 3 млн, в июне - 3, 7 млн центнеров****. В южных районах страны, особенно на Северном Кавказе и на Украине, зима и весна были очень неблагоприятны
для озимых. По стране в целом погибло 7228 тыс. га (16, 5 %) озимых*****. Почти
все эти площади были полностью пересеяны, однако для этого потребовался дополнительный расход 30 млн пудов зерна из государственных ресурсов на семенную ссуду крестьянам пострадавших районов******, что почти вдвое превышало
объем апрельских заготовок хлеба во всей стране.
Основные заготовки хлеба были перенесены в Поволжье, Центральночерноземную область, на Урал, в Сибирь и Казахстан. Необходимость восполнить недобор хлеба на Северном Кавказе и Украине и покрыть расходы на
* См.: Сталин И. В. Сочинения. Т. 11. С. 3-4, 11; Немаков Н. И. Коммунистическая партия - организатор массового колхозного движения (1929-1932 гг. ). По материалам некоторых краев и областей РСФСР. М., 1966. С. 54.
** Лимонов Г. А. Указ. соч. С. 106.
*** КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 496-497.
**** Показатели конъюнктуры народного хозяйства СССР за 1923/24-1928/29 гг. Табл. 61.
***** ЦГАОР СССР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 23. Л. 23, 180; Социалистическое строительство СССР. М., 1934. С. 178-179.
****** КПСС в резолюциях... Ч. II. С. 515.


756
семенную ссуду вынудили провести повторные заготовки и там, где они уже проводились, хотя товарных излишков у крестьян оставалось мало или не оставалось вовсе. Новый нажим серьезно задел страховые фонды деревни. Повторное применение чрезвычайных мер сильнее, чем в январе-марте, ударило по середняцким слоям крестьянства.
Июльский Пленум ЦК партии, анализируя создавшуюся обстановку, указывал на произвол местных органов власти, нарушения законности, применение методов продразверстки (обход дворов и незаконные обыски, закрытие базаров и т. п. ). «Эти обстоятельства, - говорится в резолюции Пленума, - вызвали недовольство среди некоторых слоев крестьянства, выразившееся в выступлениях протеста против административного произвола в ряде районов, облегчили капиталистическим элементам в деревне использовать это недовольство против Советской власти, частично оживили деятельность контрреволюционных элементов и дали повод для разговоров об отмене нэпа». Пленум напомнил, что «Центральный Комитет партии при введении чрезвычайных мер со всей решительностью подчеркнул их временный характер» и потребовал ликвидации перегибов и извращений, что содействовало нормализации обстановки в деревне и в стране в целом. В решениях Пленума разъяснялось, что «партия в своей политике должна исходить из решительной борьбы как с теми элементами, которые являются выражением буржуазных тенденций в нашей стране и пытаются обойти решение XV съезда “развивать дальше наступление на кулачество”, так и с теми элементами, которые стремятся придать чрезвычайным и временным мерам характер постоянного или длительного курса и тем самым поставить под угрозу дело союза рабочих и основных масс крестьянства»*.
Однако совсем отказаться от чрезвычайных мер оказалось невозможным. Зимой 1929 г., несмотря на некоторое повышение заготовительных цен, сопротивление кулаков вновь заставило встать на путь государственного принуждения по отношению к ним. По выражению секретаря Нижне-Волжского крайкома Б. П. Шеболдаева местные партийные организации «из месяца в месяц “врастали” в чрезвычайные меры»**. Судебные репрессии против кулачества за срыв хлебозаготовок и спекуляцию стали применяться значительно шире. На Украине весной и осенью 1929 г. были отданы под суд 33 тыс. кулаков. Их имущество было полностью или частично конфисковано и распродано***. В Среднем Поволжье за время хлебозаготовительной кампании 1928/29 г. к уголовной ответственности привлекли 17 тыс. кулаков. Примерно у половины из них имущество было конфисковано****.
Во время хлебозаготовительной кампании 1928/29 г. беднота и середняки вовлекались в активную борьбу против кулацкой стачки, был организован общественный нажим бедняцко-середняцких масс на зажиточные слои деревни,
* Там же.
** XVI конференция ВКП(б). Стенографический отчет. С. 387; см. также С. 323.
*** XI съезд Коммунистической партии (большевиков) Украины. Стенографический отчет. Харьков, 1930. С. 262.
**** Партийный архив Куйбышевской области (далее - ПАКО). Ф. 1141. Оп. 20. Д. 173 а. Л. 32. Материалы о событиях на Средней Волге сообщены и разрешены для использования Ф. А. Каревским.


757
местами заготовки проводились по методу самообложения. В Сибири, на Урале, а затем и в других районах страны крестьяне стали сами разверстывать обязательства по сдаче хлеба государству с учетом реальных возможностей каждого хозяйства. Бедняцко-середняцкие массы, активно участвуя в организации хлебозаготовок, не позволяли кулацким и зажиточным элементам деревни обманывать государственные органы и сбывать хлеб по спекулятивным ценам. В то же время они следили за тем, чтобы обязательства были посильными для середняцких и бедняцких хозяйств. Этим ограничивалась возможность перегибов и извращений политики партии.
Особенно важным результатом урало-сибирского метода заготовок являлась мобилизация самих бедняцко-середняцких слоев крестьянства против кулачества. Там же, где местные организации не сумели вовлечь массы в борьбу против саботажа хлебозаготовок, где на передний план выдвигались репрессии против крупных держателей хлеба, там неизбежны были перегибы, сильно ударявшие по середнякам, там зачастую кулакам удавалось спровоцировать антисоветские выступления крестьян. Так, например, в Среднем Поволжье за январь-апрель 1929 г. кулаки организовали 33 массовых выступления, а в мае-июне, когда пришлось усилить хлебозаготовки и шире стали применяться репрессивные меры, - 60 выступлений, охватывавших в отдельных случаях по нескольку сел*.
Опыт показывал необходимость повсеместного вовлечения бедняцко- середняцких масс в борьбу против кулачества на хлебозаготовительном фронте. Именно в этом состояло реальное средство предупреждения административного увлечения со стороны местных органов, тем более что ожесточенное сопротивление кулачества не позволяло отказаться от чрезвычайных мер.
Попыткой связать осуществление государственных карательных мер против кулачества с непосредственным вовлечением крестьянских масс в решение заготовительных задач было постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 25 июня 1929 г. «О расширении прав местных Советов в отношении содействия выполнению общегосударственных заданий и планов». Постановление предусматривало, что задание по продаже хлеба устанавливает всем хозяйствам сельский сход. Если какое-либо хозяйство не выполняло задания, то местный Совет имел право в административном порядке увеличить его в пределах до пятикратного размера (в обиходе эта мера получила наименование «кратирования»). В случае необходимости имущество злостных неплательщиков должно было идти на продажу с торгов. Как подчеркивалось в постановлении, эта мера принималась «в целях обуздания кулацко-спекулятивных элементов»**.
Столь резкое усиление карательных мер по отношению к кулачеству позволило сломить его сопротивление хлебозаготовкам. Сельским Советам было, таким образом, разрешено производить ликвидацию отдельных, наиболее ожесточенно сопротивлявшихся кулацких хозяйств. Это было прямым прологом раскулачивания.
В итоге хлебозаготовительных кампаний 1927/28-1928/29 гг. произошли резкие сдвиги в социально-экономической и политической обстановке в деревне. Кулацкая «хлебная стачка» потерпела поражение. Хозяйственные и
* ПАКО. Ф. 1141. Оп. 20. Д. 25 а. Л. 9.
** СУ. 1929. № 60. Ст. 589.


758
политические позиции сельской буржуазии были серьезно подорваны. Несмотря на ряд отрицательных явлений, вызывавших недовольство и протесты части середняков и даже бедняков, классовое размежевание резко усилилось, бедняцко-середняцкие слои и кулачество заняли ясно видимые противостоящие позиции.
Разгромленное на хлебозаготовительном фронте, теряя в результате ограничительных государственных мер одну позицию за другой, кулачество продолжало сопротивление с еще большей яростью, шире переходя к методам террористической борьбы против представителей Советской власти, партийного и советского актива, бедняков и батраков. Случаи избиений и убийств нарастали с каждым месяцем, с каждым днем. Периодическая печать в 1926 г. отметила 400 террористических актов со стороны кулаков, в 1927 г. - 700, а в 1928 г. - 1027, из них 140 убийств, причем, если в первом квартале 1928 г. имели место 168 актов террора, то во втором квартале - 203, в третьем - 255, а за два месяца четвертого квартала (октябрь - ноябрь) - 401*. Однако эти данные очень неполны. В действительности размах кулацкого террора был намного шире. Согласно более полным данным орготдела ВЦИК только в Сибирском крае за 1927 г. было 226 террористических актов, а за 1928 г. - 702**.
Характерны изменения в направленности кулацкого террора и в составе исполнителей террористических актов. В 1924-1926 гг. острие террора было направлено прежде всего против тех, кто разоблачал темные спекулятивные махинации, факты кулацкого насилия, случаи нарушения советских законов - против сельских корреспондентов в частности. «Дымовка» была наиболее громким, но и достаточно типичным явлением классовой борьбы в деревне того времени***.
В 1928-1929 гг. острие террора направлено уже против тех, кто практически участвует в наступлении на кулака - против организаторов колхозов, землеустроителей и т. д. По данным РКИ за 1928 г., 48, 7 % кулацких террористических выступлений были направлены против работников низового советского аппарата,
24, 8 - против представителей бедняцкого актива, 24, 7 - против работников колхозных, земельных, заготовительных и финансовых органов, партийных организаций, 1, 8 % - против селькоров. Жертвы кулацкого террора в массе своей были беспартийными крестьянами-активистами (членов партии среди них 19 %)****. Классовая борьба развернулась, таким образом, внутри самого крестьянства.
О политической изоляции кулаков свидетельствует состав террористов. Если раньше кулаки организовывали покушения, используя наемников (чаще всего из бывших участников контрреволюционных банд), чтобы самим остаться
* Сельскохозяйственная газета. 1929. 5 марта.
** Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР (1928-1929 гг. ). М., 1956. С. 451. Если вычесть из этой цифры акты террора, совершенные в декабре (191), то все равно окажется, что только на Сибирь приходится половина всех террористических актов. Но в других районах страны кулацкий террор не был слабее.
*** 28 марта 1924 г. в с. Дымовка (Николаевского округа Одесской губ. ) был убит селькор Григорий Малиновский, разоблачавший в своих корреспонденциях извращения в работе сельских органов власти, разложение их руководства, связь с кулачеством // Правда. 1925. 6 февр.
**** Правда. 1929. 6 янв.


759
в стороне, то теперь нападают они сами. По данным о 33 убийствах (из 44, совершенных с середины августа до середины октября), 25 совершены кулаками и баями (даже попом и муллой - 2 случая) и только 8 - наемниками, подкулачниками*.
Наряду с индивидуальным террором в 1928-1929 гг. учащаются групповые, коллективные выступления кулаков против бедняцко-середняцкого актива, против колхозов и совхозов. Одним из наиболее ярких было упоминавшееся выше «Лудорвайское дело». Но оно не было единичным.
Со второй половины 1928 г. газеты публикуют множество корреспонденций о подобных случаях.
В станице Бенешевской (Ессентукский район) кулаки подожгли избу- читальню. «На борьбу с огнем, - сообщала 29 ноября “Правда”, - кинулись местные коммунисты, комсомольцы, беднота. Кулачье с вилами, кольями и топорами тесным кольцом обступило пожарище и мешало тушить пожар». Газета не сказала о причинах особенной ненависти к местной избе-читальне. Однако известно, что во многих станицах, селах и деревнях изба-читальня являлась центром массово-политической и организационной работы, местом проведения бедняцких собраний, заседаний групп бедноты и т. д.
В том же номере «Правда» описывает, как в одном из поселков Ганичского района Мелитопольского округа «деревенские кулаки, вооружившись кольями и железными полосами, на улицах, в хатах, во рву избивали бедняков». Кулаки села Пахонок (Тимский район Курского округа) толпой ворвались на колхозный огород, вырубили капусту. 8 декабря «Правда» сообщала, что в Оршанском округе группа кулаков сожгла хозяйственные постройки и правление колхоза «Искра», девять домов колхозников и канцелярию землеустроителя.
В ряде мест кулакам удавалось на какое-то время запугать односельчан. В селе Медянке (Кунгурский округ Уральской области) кулаки создали обстановку террора вокруг только что возникшего небольшого колхоза (13 дворов). Они вырубили 200 деревьев строевого леса, принадлежавшего колхозу, ломали колхозный инвентарь, разрушали по ночам изгороди, травили посевы. Колхозники опасались появляться на улице, на них нападали с криками: «Бей колхозников! » Только арест наиболее активных кулаков изменил обстановку.
Также было и в татарской деревне Анда (Сергачевский уезд Нижегородской губернии), где кулаки, торгаши и муллы пустили в ход огнестрельное оружие. Выстрелом из нагана был убит активный общественник крестьянин Салуба- ев. 12 декабря «Правда» опубликовала письмо одного из местных жителей. Он писал, что крестьяне боятся выйти из своих изб даже днем, окна у всех закрыты почти круглые сутки. В том же номере газеты корреспонденция из Клементьев- ской волости Можайского уезда (Московская губерния) сообщает: «Кулаки... терроризуют население поджогами. Они сожгли скотный двор сельхозартели им. 10-летия Октября, жгут постройки бедняков и наиболее активных середняков. За последнюю неделю в одном лишь с. Воскресенском было 23 пожара».
Местные организации, в частности народные суды, оказались не подготовленными к столь яростным выступлениям кулаков, не сразу дали им должный отпор. Нападения на крестьян-активистов и колхозников, избиения, даже убий¬
* Правда. 1928. 27 окт.


760
ства и поджоги нередко расценивались как бытовое хулиганство и карались соответствующими статьями (от двух до пяти лет исправительных работ за убийства и поджоги, штраф или один-два месяца работ за избиения)*. В условиях частых амнистий и разгрузок мест заключения такая практика не способствовала пресечению кулацкого террора.
Мягкость приговоров по делам о контрреволюционных выступлениях, о кулацком терроре вызывала протесты. Центральные и местные газеты получали огромное количество писем, постановлений и резолюций крестьянских сходов, бедняцких собраний и общественных организаций. В Брянском округе после убийства кулаками крестьянина-общественника Воропаева в семи деревнях на сходах были приняты резолюции с требованием расстрела убийц, конфискации имущества и выселения их семей. В Челябинском округе в связи с убийством уполномоченного по хлебозаготовкам Куликова было принято 120 резолюций, требовавших применения к кулакам-убийцам высшей меры наказания. Протесты выражались и в отдельных случаях крестьянского самосуда над убийцами**.
С требованием решительной перестройки карательной политики выступила советская пресса. С октября 1928 г. страницы газет пестрят заголовками: «Осадить кулака!», «Еще раз: зажать кулака!», «Крепче ударим по кулаку и церковнику!», «В атаку против классового врага!», «Не к обороне, а к наступлению!», «Усилить наступление на кулака» и т. п. ***
12 декабря редакционная статья «Правды», указывая на «случаи недопустимо мягкого отношения нашего пролетарского суда к активным кулакам, совершившим явно контрреволюционные преступления», разъясняла, что «к таким преступлениям, безусловно, следует отнести все случаи умышленного убийства общественных работников (или покушений на убийство их), умышленного уничтожения общественного имущества и т. п. ». И далее: «Мы настаиваем на том, чтобы карающая рука пролетарского суда во всех подобных случаях не знала никакой пощады». Газета осуждала «оборонческие» позиции некоторых местных организаций: «Не “обороняться” от кулака, а решительно идти на бой с ним. Не дожидаясь наступления с его стороны, решительно выбивать его из всех позиций, где бы он ни пытался закрепиться».
Это требование также еще не было равнозначно призыву к раскулачиванию, к ликвидации кулацких хозяйств. Речь шла о более последовательном и решительном ограничении кулачества, о закрытии всех путей и каналов, по которым государственная помощь, предназначенная трудовому крестьянству (кредиты, техника, различные льготы и преимущества и т. д. ), использовалась кулачеством, о вытеснении кулаков из кооперативных и других крестьянских организаций, о пресечении кулацкого террора.
Содержание политики Советского государства в связи с ростом контрреволюционных выступлений кулачества К. Я. Бауман характеризовал следующим образом: «Партия против административного произвола, против головотяпства, против политики так называемого раскулачивания. Но она требует решительного осуществления революционной законности. Никаких поблажек кулаку... Со
* Правда. 1928. 21 окт., 29 нояб., 8 и 12 дек.; и др.
** Правда. 1928. 27 окт., 7 дек.; и др.
*** Правда. 1928. 21 окт., 29 нояб., 7 и 12 дек.; 1929, 6 янв.; и др.


761
всей решительностью и твердостью мы должны сказать, что все кулаки, которые встают на путь убийства, должны судиться как контрреволюционеры. К ним действительно должна применяться высшая мера наказания»*.
В конце 1928 г. и в 1929 г. карательные органы резко усилили борьбу с кулацким террором. Верховные суды союзных республик по сигналам прессы пересмотрели ряд дел об убийствах, побоях и поджогах, совершенных кулаками, отменили слишком мягкие приговоры и вернули эти дела на новое рассмотрение. Высшие судебные инстанции дали юридическую квалификацию различным актам кулацкого террора. Верховный суд Белоруссии, сообщала «Правда» 8 декабря 1928 г., отменил приговор Оршанского окружного суда по делу о пожарах, уничтоживших строения колхоза «Искра», дома колхозников и канцелярию землеустроителя, согласно которому пять кулаков были осуждены на пять лет исправительных работ каждый. Верховный суд, передавая дело на новое рассмотрение, указал, что «преступление кулаков должно квалифицироваться как контрреволюционное выступление, направленное на срыв мероприятий сов- власти по коллективизации деревни и укреплению сельского хозяйства». Аналогичные определения вынес Верховный суд РСФСР 8 января 1929 г. по делу об убийстве секретаря волостного партийного комитета Шорникова и по делу об избиении работников милиции Морозникова и Парфенова в селе Нащекино Московской губернии**.
Усиление репрессий за контрреволюционные выступления, показательные процессы (часто с выездом суда на место преступления), требования крестьянской общественности о конфискации имущества убийц и выселении их семей отрезвляюще подействовали на кулачество. Число террористических актов хотя и временно пошло на убыль. В Сибири террор кулаков нарастал до января 1929 г. (октябрь 1928 г. - 78 случаев, ноябрь - 102, декабрь - 191, январь 1929 г. - 192). В феврале же было зарегистрировано 55 случаев***.
Однако весной 1929 г. в связи с обострением обстановки на хлебозаготовительном фронте кулацкий террор вновь резко усилился. В некоторых районах страны обкомы и крайкомы партии стали принимать решения, обязывающие соответствующие советские органы провести выселение кулацких контрреволюционных элементов (тех, кто совершал покушения, организовывал антисоветские выступления и т. д. ). В Среднем Поволжье такое решение было принято обкомом партии 20 мая 1929 г. и применено примерно к 1, 5 тыс. кулацких семей****.
Одной из острых форм классовой борьбы стали забастовки батраков против эксплуатации нанимателей-кулаков. Стачки батраков в кулацких хозяйствах имели место и до 1929 г.***** Однако они были единичными и разрозненными. Со¬
всем по-иному развернулась борьба в 1929 г. Стачки быстро распространялись
* Правда. 1928. 30 нояб.
* Правда. 1929. 11 янв.
* Политический и трудовой подъем рабочего класса СССР (1928-1929 гг. ). С. 450.
* ПАКО. Ф. 1141. Оп. 20. Д. 25 а. Л. 9.
***** Правда. 1928. 21 марта и 21 дек.


762
вширь, охватывая целые районы; так, например, было в хозяйствах кулаков- огородников под Одессой. Забастовка батраков кулака Иванова за одну неделю перекинулась на три других хозяйства, а затем прокатилась по всем полям орошаемого огородничества под Одессой*.
В кулацких огородных хозяйствах Нежина в мае-июле 1929 г. бастовали 420 батраков, в селах Британы и Основа (Херсонский округ) - около 700, в селе Куреневка (Киевский округ) - 180, на хуторе Степановском (Оренбургский округ) - 300, в станице Верхне-Узловской (Донской округ) - 100, на кулацких виноградных плантациях в Ганджинском округе - 2000. Стачки были также в селе Бобровки (Самарский округ), в деревне Шерман (Ново-Омский район), в селе Майском (Богодуховский район) и в других местах**. Все они были вызваны тяжелыми условиями труда батраков в кулацких хозяйствах, нарушениями трудового права, невыносимыми жилищными и бытовыми условиями.
Отличительной чертой их была организованность, взаимопомощь, в ряде случаев ими руководили партийные и профсоюзные организации. Большая часть стачек закончилась победой батраков. Кулаки вынуждены были удовлетворить требования стачечников. Батрацкие стачки 1929 г. явились еще одним показателем изоляции кулачества, предвестником его ликвидации как класса. Классовый антагонизм между трудящимся крестьянством и кулачеством обнажился отчетливее.
В острой борьбе с кулачеством Коммунистическая партия добивалась классовой консолидации бедняцко-батрацких и середняцких слоев сельского населения, сплачивала их вокруг рабочего класса, усиливала их политическую организованность и активность. В деревне все более росли и укреплялись силы, готовые к решительной борьбе с эксплуататорами, к строительству новой жизни.
* Сельскохозяйственная газета. 1929. 13 и 21 июня и 9 авг.
** Сельскохозяйственная газета. 1929. 16 июля, 29 авг., 6, 14, 25 сент. и 5 окт.


О ХАРАКТЕРЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ СОВЕТСКОГО КРЕСТЬЯНСТВА ДО КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА*
В изучении истории советского крестьянства за последние годы наблюдается заметный рост внимания исследователей к разработке проблем социально- экономического развития деревни. Это направление в современной советской историографии только еще наметилось. В ближайшие годы оно должно получить серьезное развитие, привести к созданию серьезных трудов по социально- экономической истории деревни на разных этапах развития советского общества - от эпохи Великой Октябрьской социалистической революции до современной эпохи перехода от социализма к коммунизму.
История советского крестьянства - это история одного из крупнейших отрядов трудящихся масс в нашей стране, история одного из основных классов социалистического общества. Вместе с тем это история коренных социальных, производственных и культурных преобразований в деревне. Именно поэтому социально-экономическая проблематика приобретает значение первостепенной научной важности. Невозможно раскрыть развитие класса, проследить пройденный им исторический путь, показать коренные изменения в самом облике его, не исследуя глубоко и всесторонне историю социально-экономических отношений данной общественной группы людей.
Особое значение проблемы социально-экономической истории крестьянства приобрели в наше время. Постепенный переход к коммунизму неизбежно будет сопровождаться и уже сопровождается активизацией структурных процессов в советском обществе, усилением стирания межклассовых различий и граней, сближением социальных групп, прежде всего сближением рабочего класса и крестьянства. Изучение этих процессов - одна из наиболее актуальных задач историков советского общества.
Сближение классов и классовых прослоек в советском обществе, в частности, стирание различий между рабочим классом и крестьянством, составляет на данном этапе развития нашей страны один из наиболее значительных и глубоких социальных процессов. Однако начало этого процесса восходит к более ранним временам, прежде всего, эпохе великих преобразований Октябрьской революции и к дооктябрьскому периоду, когда происходили революционные выступления крестьянства. Поэтому, чтобы понять сущность изменений, совершающихся сейчас, на наших глазах, необходимо разобраться в истоках этого процесса, выяснить его особенности на более ранних ступенях развития. Поэтому актуально и важно исследование социально-экономических отношений крестьянства (как, разумеется, и рабочего класса, и интеллигенции) на протяжении всей истории
Материал для обсуждения на сессии по истории советского крестьянства и колхозного строительства в СССР.


764
советского общества, в том числе и в период, предшествующий коллективизации сельского хозяйства, которому посвящен настоящий доклад.
Проблема социально-экономических отношений в советской доколхозной деревне занимает важное место и при изучении объективной необходимости социалистического преобразования сельского хозяйства. Последнее было обусловлено всем ходом развития советской деревни. Научное решение этой узловой проблемы возможно поэтому только в результате исследования всех сторон жизни крестьянства и, прежде всего, анализа социальных отношений в деревне.
I.
Социально-экономические процессы в доколхозной деревне обстоятельно освещались в 20-х годах в исследованиях по текущей экономике. Специальные исследования по истории социально-экономических отношений в доколхозной деревне стали появляться много лет спустя. В1949 г. вышла в свет книга И. А. Ко- нюкова «Очерки о первых этапах развития коллективного земледелия», до сих пор являющаяся наиболее серьезной попыткой характеристики социальных отношений в колхозах 1917-1925 гг. В 1950 г. в Ташкенте появилась небольшая монография О. Б. Джамалова «Социально-экономические предпосылки сплошной коллективизации сельского хозяйства в Узбекистане», а несколько ранее, в 1945 г. С. И. Ильясов опубликовал статью «Пережитки патриархально-родовых и феодально-буржуазных отношений у киргизов до проведения сплошной коллективизации»1. Одновременно стали издаваться первые работы по истории аграрных преобразований в республиках Средней Азии и в Казахстане в 20-х годах.
Тогда же состоялась первая в послевоенное время дискуссия о характере производственных отношений единоличного крестьянства. Дискуссию вызвала статья А. П. Логинова, опубликованная в журнале «Вопросы философии» за 1948 год, в которой доказывалось, что производственные отношения мелких собственников всегда и при всех условиях являлись по своему характеру переходными.
В первой половине 50-х годов не было опубликовано специальных работ по интересующей нас теме. Однако она была затронута в ряде теоретических и конкретно-исторических работ. В 1952 г. появилась работа И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», в которой производственные отношения крестьянства накануне коллективизации определялись как капиталистические. Недостаточность этого определения, его излишняя категоричность стали ясными весьма скоро. Оно стало дополняться и уточняться уже в 1953-1954 гг.
В учебнике «Политическая экономия» производственные отношения крестьян до коллективизации определялись как «капиталистические и мелкобуржуазные» (изд. 1-е, с. 359). Такое определение нам представляется правильным, но неполным. Оно не учитывает наличия социалистических и переходных к социалистическим отношений. М. А. Краев в работе о победе колхозного строя в СССР (М., 1954) чаще всего пользуется терминами: «старые производственные отношения», «производственные отношения мелких товаропроизводителей» (с. 238, 319, 376 и т. п. ). Однако четкую социальную характеристику этим отно¬


765
шениям он не дает. С одной стороны, он признает их старыми, капиталистическими (с. 422), с другой - он пишет о том, что в период с октября 1917 г. по июль 1918 г. «создавались новые производственные отношения в деревне, отношения крестьян, освобожденных от гнета помещиков и ведущих хозяйство на земле, являющейся общенародной собственностью» (с. 171).
Г. Е. Глезерман в книге «Базис и надстройка в советском обществе» (М., 1954 г. ) определил производственные отношения в кулацких хозяйствах как капиталистические, а «отношения внутри мелкого товарного хозяйства» - как «отношения мелких товаропроизводителей» (с. 146-147). Производственные отношения советского общества в переходный период, «рассматриваемые в целом», и, прежде всего, отношения между рабочим классом и крестьянством являлись, по мнению Г. Е. Глезермана, переходными от капиталистических к социалистическим (с. 146-147).
Однако конкретный анализ социальных отношений крестьянства в работах названных авторов отсутствовал.
Более широкое и систематическое изучение истории советской доколхозной деревни начато в последние 5-6 лет. В 1954-1960 гг. вышло в свет несколько специальных работ, посвященных изучению проблем социально-экономической истории крестьянства2. Большое научное значение имеет появление исследований о классовой борьбе в деревне того времени, о развитии кооперации и колхозном строительстве, а также работ по истории аграрных преобразований Советской власти в республиках Востока, осуществленных до перехода к сплошной коллективизации сельского хозяйства3.
В данном случае нас интересуют исследования, в той или иной степени затрагивающие проблему социально-экономических отношений в советской доколхозной деревне. При этом представляется целесообразным остановиться не только на характеристике этих отношений, но и на подходе отдельных исследователей к конкретно-историческому решению своих задач. К сожалению, попытки анализа социальных отношений крестьянства предпринимались очень немногими авторами. В работах о классовой борьбе мы все еще не можем найти серьезной научной характеристики социальных сил деревни и их расстановки. Исследователи кооперации и колхозов все еще мало интересуются тем, что же собою конкретно представляли социальные отношения членов различных кооперативов колхозов.
Ближе к интересующей нас проблематике подошли А. Э. Куправа и Г. Г. Османов. В работе А. Э. Куправа обстоятельно освещаются мероприятия Советской власти в абхазской деревне за 1921-1925 гг., показывается их воздействие на положение крестьянства. Однако о социальной структуре крестьянства и его отношениях автор говорит лишь в связи с осуществлением тех или иных мероприятий. В статье Г. Г. Османова «Социально-экономические отношения в дагестанском ауле в 1921-1925 гг. » показаны особенности решения Советской властью аграрного вопроса в Дагестане; мероприятия партии и правительства, осуществленные тогда в дагестанском ауле; уделено значительное внимание социальной структуре аула; характеризуются хозяйства различных групп крестьянства. Г. Г. Османов, таким образом, вплотную подошел к анализу социальных отношений, однако и он ограничился простой констатацией наличия аренды земли и эксплуатации наемного труда (см. с. 118-119). То же самое следует сказать о


766
статье И. Ш. Френкеля, написанной на более низком научном уровне - иллюстративно, без попытки теоретических обобщений.
Непосредственно проблемам социально-экономического развития деревни 20-х годов посвящена статья С. К. Брысякина. Главное внимание этого автора уделено характеристике хозяйства основных социальных групп крестьянства в Саратовской губернии. Он прослеживает изменения, происходившие в хозяйствах бедноты, середнячества и сельской буржуазии накануне коллективизации.
Изучение крестьянского хозяйства как основной производственной единицы сельского хозяйства до победы колхозного строя - очень важный аспект разработки интересующей нас в данный момент проблемы. Изучение того, что собою представляло бедняцкое, середняцкое и кулацкое хозяйство с производственной точки зрения, является предпосылкой для выяснения места и характера классовых групп деревни, т. е. степени и форм ее расслоения, раскрытия системы общественно-экономических отношений крестьянства, наконец, для анализа развития классовой борьбы, ее форм и особенностей. Так же, как и Г. Г. Османов, вплотную подойдя к анализу проблем, на которые приходится центр тяжести социально-экономической истории деревни, С. К. Брысякин ограничился указанием на наличие найма рабочего скота и инвентаря (с. 81) и упоминанием - в порядке обвинения кулаков - о «кабале», «подпольной аренде», «ростовщичестве», «отработках» и спекуляции (с. 100-101).
В. Н. Давыдов основное внимание сосредоточил также на характеристике хозяйств различных групп крестьянства, однако он рассматривает, хотя и на ограниченном материале, развитие аренды земли и наемного труда, борьбу с частником на рынке.
Исследование общественно-экономических отношений крестьянства и составляет собственно предмет социально-экономической истории деревни. Хозяйства бедные, средние и богатые, менее обеспеченные и более обеспеченные средствами производства, имелись при различных общественно-экономических системах. Поэтому нельзя ограничиваться только описанием хозяйства. Для того чтобы выяснить сущность господствующего в деревне социально- экономического строя, необходимо всесторонне изучить те отношения, которые складывались между различными группами населения деревни, а также отношения этих групп с классами, существовавшими в городе. Иначе говоря, необходимо изучить систему производственных отношений различных групп крестьянства.
Специально анализу социально-экономических отношений в деревне посвящены работы О. Б. Джамалова и С. И. Ильясова, написанные на материалах Узбекской и Киргизской республик. Значительное внимание этой проблеме уделяется в статьях Б. А. Антоненко, Л. Ф. Склярова и А. И. Калмыковой. Здесь же следует назвать статью М. Н. Черноморского, в которой дается характеристика источников о классовых отношениях крестьянства в годы нэпа. Попыткой изучения социальных отношений, непосредственно возникающих на базе распределения средств производства, и особо земельных отношений в советской доколхозной деревне являются статьи автора настоящего доклада.
Большинство авторов, писавших в последние годы по проблемам истории советской доколхозной деревни, считают существовавшую в ней систему производственных отношений, в соответствии с установившейся ранее точкой зре¬


767
ния, буржуазной (в данном случае мы не говорим о тех районах страны, которые до Октябрьской революции не успели пройти стадию капитализма). Так думает С. К. Брысякин, который характеризует социально-экономический строй деревни того времени, как «старый буржуазный хозяйственный строй», а господствующие производственные отношения крестьян, как «старые капиталистические» (см. с. 70, 75-76, 93, 103).
Автор настоящего доклада при определении отношений, складывавшихся между единоличными крестьянскими хозяйствами, чаще всего пользовался терминами «буржуазные и буржуазно-индивидуалистические. Ряд авторов - И. Ш. Френкель, А. И. Калмыкова и др. - не дают точных определений, однако все их внимание сосредоточено на той именно категории социальных отношений крестьянства, которые невозможно назвать как-нибудь иначе.
Недостаточность таких определений для характеристики всей системы социально-экономических отношений доколхозной деревни, известная прямолинейность и односторонность вошедших в научный обиход формулировок породили попытки дополнить их или уточнить. Авторы учебника «Политическая экономия» дали двойную формулировку: «капиталистические и мелкобуржуазные». Г. Е. Глезерман, наряду с капиталистическими производственными отношениями в кулацких хозяйствах, отмечает наличие «отношений мелких товаропроизводителей». По этому же пути пошли авторы учебного пособия «История СССР. Эпоха социализма». Оценивая итоги аграрной революции, они отмечают, что, несмотря на глубокие социальные сдвиги, выразившиеся прежде всего в осереднячивании крестьянства, «способ производства в деревне остался прежним» (с. 352), т. е., очевидно, таким же, каким он был до Октября 1917 г. - буржуазным. В другом месте, однако, они дают более дифференцированное определение: «В деревне сохранялись мелкотоварные и капиталистические производственные отношения», делавшие неизбежным «процесс расслоения крестьянства и развития классовой борьбы» (с. 307, ср. с. 426).
Ни у кого не вызывает сомнения, что производственные отношения кулаков и занятого в частном секторе батрачества (сельского пролетариата) и бедноты (сельского полупролетариата) являются капиталистическими. Наиболее сложным является определение характера производственных отношений середняков - действительно мелких производителей. Очевидно, их имеют в виду названные выше авторы, когда пишут о мелкотоварных производственных отношениях в деревне. Этот термин нам не представляется удачным, поскольку он только констатирует, что речь идет о производственных отношениях мелких товаропроизводителей, но не раскрывает классовой сущности отношений между людьми. Этот термин указывает только масштаб рыночных связей данного хозяйства, но не его социальный облик.
В настоящем докладе мы попытаемся - правда, в самых общих чертах - разобраться в сущности производственных отношений мелкотоварного хозяйства, определить место и соотношение различных типов социальных отношений в доколхозной деревне. Ввиду гигантского разнообразия условий, свойственных нашей огромной стране, мы ограничиваем свою задачу выяснением характера производственных отношений крестьянства в районах, успевших до 1917 г. прочно вступить на путь капиталистического развития.


768
И.
Решающее значение при определении характера производственных отношений имеет, как известно, анализ форм собственности на орудия и средства производства, анализ отношений собственности. Формы собственности на средства производства предопределяет общественное положение людей и их взаимоотношения - взаимный обмен деятельностью в процессе производства, обращения и распределения. В зависимости от распределения средств производства происходит распределение людей на классы.
Мелкое крестьянское хозяйство характеризуется прежде всего наличием частной собственности на орудия и средства производства. В основе своей оно, следовательно, однотипно с крупным капиталистическим хозяйством. Отсюда сходство в направлении мелкого индивидуального и крупного капиталистического производства, заключающееся в том, что и первое, и второе ведутся в интересах частных собственников. Это и порождает капиталистические тенденции развития мелкого крестьянского хозяйства, и дает возможность в условиях товарного производства вырастать из него капиталистическим элементам. Но в содержании интересов этих двух категорий частных собственников имеются и существенные различия.
Частная собственность в зависимости от социально-экономического облика ее конкретных носителей проявляется в двух разных видах и имеет различный характер. «Частная собственность, - писал К. Маркс, - как противоположность общественной, коллективной собственности, существует лишь там, где средства производства и внешние условия труда принадлежат частным лицам. И в зависимости от того, являются ли эти частные лица рабочими или нерабочими, изменяется и характер самой частной собственности»4.
Частная собственность «рабочего» на средства производства служит основой мелкого хозяйства5, является главным условием его направленности на удовлетворение потребностей непосредственного производителя, которые сводятся просто-напросто к воспроизводству. Здесь «собственник орудий труда присваивал продукт, потому что это был, как правило, его собственный продукт»6. Именно эта черта мелкого хозяйства непосредственного производителя сближает крестьянина с рабочим, делает возможным союз трудящихся города и деревни, позволяет вовлечь крестьянина в строительство социализма.
Сосредоточение орудий производства в собственности «нерабочего» предполагает ее отсутствие у работников и составляет основу капиталистического производства. Этот собственник средств труда присваивал себе уже продукт, произведенный «не его трудом, а исключительно чужим трудом»7. Вместе с тем изменилось и содержание интересов частного собственника. Производство ведется им ради обогащения в наживы. Вместе с эксплуатацией наемного труда, с превращением в товар рабочей силы это обстоятельство составляет основное отличие крупного капиталистического хозяйства от мелкотоварного крестьянского.
В экономической природе мелкого хозяйства непосредственного производителя кроются причины двойственного положения крестьянина в обществе: с одной стороны - трудящийся, с другой - частный собственник и торгаш. Поэтому в известном смысле можно сказать, что крестьянское хозяйство стоит на распутье между капитализмом и социализмом, что оно может развиваться в ту и в


769
другую сторону. Однако стихийно, само по себе, в результате действия только внутренних сил, перерасти в социалистическое оно не может. Крестьяне вступают на путь социализма только посредством коренного преобразования своего хозяйства и своих отношений, осуществляемых сознательно, под руководством и при помощи Коммунистической партии и пролетарского государства. Стихийно, само по себе крестьянское хозяйство может развиваться лишь в одну сторону - в сторону капитализма. Известно указание В. И. Ленина о различии основных тенденций развития крестьянства и рабочего класса при диктатуре пролетариата, о борьбе «между социалистической т[енденци]ей пр[о]л[етариа]- та и товарно-капиталистической т[енденци]ей крестьянства»8. Эта тенденция развития крестьянства является выражением внутренней сущности мелкого частнособственнического хозяйства.
При оценке классового облика крестьянина, его производственных отношений необходимо иметь в виду обе стороны, оба свойства его «души», однако в данном случае определяющую роль играет то обстоятельство, что собственность на средства производства крестьянского хозяйства является одним из видов частной собственности. Именно по этой линии шло разграничение марксистской и народнической постановки вопроса о классовом положении и классовом облике мелкого крестьянства.
Критикуя народническую идею о диаметральной противоположности крестьянского «трудового хозяйства», как эксплуатируемого, и буржуазного хозяйства, как эксплуататорского, В. И. Ленин писал: «Основной признак различия между классами - их место в общественном производстве, а следовательно, их отношение к средствам производства. Присвоение той или другой части общественных средств производства и обращение их на частное хозяйство для продажи продуктов - вот основное отличие одного класса современного общества (буржуазии) от пролетариата, который лишен средств производства и продает свою «рабочую силу»9. Таким образом, основным показателем буржуазности уклада мелкого земледельческого хозяйства является частная собственность на орудия и средства производства и подчинение рынку.
Когда у нас говорят о хозяйстве крестьянина-середняка, то имеют в виду, что оно ведется силами одной семьи (без эксплуатации наемного труда) и принадлежащими ей средствами производства, что его продукция обеспечивает определенный прожиточный минимум всем членам этой семьи. Средний крестьянин, следовательно, в процессе производства не вступает, как правило, в непосредственное общение с другими людьми. В силу этого хозяйство мелкого самостоятельного крестьянина (т. е. середняка) характеризуется прежде всего производственной изолированностью, крайней ограниченностью производственных связей с другими хозяйствами, а также его общественных отношений.
Что же связывает между собой и с обществом в целом мелких самостоятельных производителей? В чем проявляются их экономические отношения? Отдельные изолированные друг от друга единоличные хозяйства связывает между собой и с другими отраслями общественного производства рынок, товарообмен продуктами деятельности - «разделение общественного труда и товарное хозяйство»10.
Здесь мы сталкиваемся с одним из важнейших компонентов производственных отношений - с обменом, с формой распределения продуктов, целиком зависимой от форм собственности. Как мелкая частная собственность является


770
одной из категорий буржуазной собственности на орудия и средства производства, так и товарообмен частных собственников, работающих на неизвестный им рынок, является буржуазной формой обмена, присущей как мелкому, так и крупному производству.
Определяя классовый облик крестьянина-единоличника, необходимо, следовательно, отметить две основные черты: 1) он является частным собственником и 2) его экономические отношения с окружающим миром совершаются в форме товарного обмена продуктов собственного производства. Обе эти черты наглядно показывают мелкобуржуазную природу единоличного крестьянского хозяйства. Как указывал В. И. Ленин, «... мелкий производитель в земледелии (все равно, на надельной ли земле он хозяйничает или на другой) является неизбежно при развитии товарного хозяйства, мелким буржуа»11.
Исходя из этой оценки отношений крестьянства, общественного строя мелкого земледельческого хозяйства, В. И. Ленин определял социальный облик крестьянства как класса. «... Все крестьянство, взятое в массе, - писал он, - есть не что иное, как демократическая буржуазия»12.
Производственные отношения мелкого крестьянского хозяйства нельзя отождествлять с производственными отношениями крупного капиталистического хозяйства, основным проявлением которых является эксплуатация наемного труда. Как указывал Ленин, «степень развития товарной формы рабочей силы характеризует степень развития капитализма»13.
Вместе с тем Ленин многократно выступал и против попыток объявить эксплуатацию наемного труда единственным признаком буржуазного строя или уклада хозяйства. Только машинная индустрия, появляющаяся на стадии высокоразвитого капитализма, создает совершенно экспроприированного, свободного как птица рабочего. Первичные стадии развития капитализма характеризуются значительным распространением мелкого товарного хозяйства14. Ленин подчеркивал родственную связь мелкого товарного и крупного капиталистического хозяйства, указывая, что последнее отличается от первого, как развитое от неразвитого. «Крупное буржуазное производство на фабрике - прямое и непосредственное продолжение мелкобуржуазного производства в деревне»15, - писал В. И. Ленин.
Все изложенное выше позволяет считать, что производственные отношения мелких крестьянских хозяйств в условиях товарного производства относятся к системе буржуазных отношений и составляют одну из разновидностей последних. Точнее определить их можно было бы как мелкобуржуазные.
Производственные отношения в советской доколхозной деревне (мы имеем в виду прежде всего середняка) также следует считать по своему характеру мелкобуржуазными. Характеризуя крестьян после победы пролетарской революции в России, Ленин как наиболее существенное и важное отмечал то, что «они остаются собственниками в обстановке товарного хозяйства»16. И после революции Ленин, неоднократно возвращаясь к вопросу о классовом облике пролетариата и единоличного крестьянства, вновь и вновь подчеркивал: «Не трудящихся вообще, или работающих вообще, а есть либо владеющий средствами производства мелкий хозяйчик, у которого вся психология и все навыки жизни капиталистические, - которые не могут быть другими, - либо наемный пролетариат, с совершенно иной психологией, наемный рабочий в крупной промышленности, стоящий в антагонизме, в противоречии, в борьбе с капиталистами»17. И после


771
Октябрьской революции В. И. Ленин писал о «... деревенских массах, стоящих еще на стадии примитивного капитализма», называл единоличное крестьянство «последним капиталистическим классом»18. Эти указания на буржуазность мелкого крестьянского хозяйства вовсе не означали, что оно отождествляется с капиталистическим. Напротив, Ленин четко различал среди основных форм общественного хозяйства послереволюционной России «капитализм, мелкое товарное производство, коммунизм». В числе основных социальных сил им были названы тогда «буржуазия, мелкая буржуазия (особенно крестьянство), пролетариат»19. Установление общности и различий в экономических отношениях капитализма и мелкого товарного производства, буржуазии и мелкой буржуазии - необходимое условие правильного понимания истории доколхозной деревни.
Великая Октябрьская социалистическая революция в деревне ликвидировала помещичье землевладение и класс крепостников-помещиков. Это означало решительное и полное искоренение всех пережитков крепостничества, пережитков феодальных производственных отношений. Пролетарская революция ликвидировала эксплуатацию крестьянства крупным промышленным и банковским капиталом, нанесла сильнейший удар по сельской буржуазии. Сфера господства производственных отношений крупного капиталистического хозяйства в деревне резко сократилась. Установление диктатуры пролетариата привело к коренному изменению политической обстановки в стране, означало возникновение такой политической надстройки, которая стоит на страже интересов трудящихся масс города и деревни, которая использует все средства политического и экономического воздействия в целях поддержки бедняцко-середняцких хозяйств и подготовки их коллективизации, в целях ограничения эксплуататорских стремлений кулачества (следовательно, и капиталистических отношений), а затем и ликвидации последних элементов капитализма.
Национализация земли означала установление общественной, государственной собственности на одно из основных средств производства в сельском хозяйстве и поэтому явилась важным шагом на пути к социализму. Однако без обобществления других основных средств производства (рабочий скот и инвентарь), без коллективизации хозяйства национализация земли не могла изменить и не изменила классовый облик крестьянства. Следует в связи с этим напомнить ленинскую постановку вопроса о споре с Масловым и Плехановым об аграрной программе партии в 1906 г. (национализация или муниципализация). Речь шла о гарантиях против буржуазной реставрации, о позиции крестьянства - мелкой буржуазии в революции. Возражая Маслову и Плеханову, Ленин писал: «... Основные и существенные черты класса не меняются от формы землевладения. Мелкий буржуа остается самим собой “и при национализации, и при муниципализации, и при разделе земли”»20.
Как известно, национализация земли в условиях нашей страны с 1917 по 1929 г. сочеталась с уравнительным землепользованием крестьян-едино- личников. Уравнительное перераспределение земли привело к осереднячива- нию деревни. «“Крестьянская беднота” (пролетарии и полупролетарии), - указывал Ленин, - превратилась в очень большом числе случаев в середняков. От этого мелкособственническая, мелкобуржуазная “стихия” усилилась»21. Уравнительность землепользования не устраняет буржуазность крестьянского хозяйства, напротив, она означает установление такого хозяйственного строя в


772
деревне, который Ленин называл «идеализированным капитализмом»22. Осе- реднячивание деревни означало лишь перераспределение удельного веса социальных групп, сложившихся в крестьянстве задолго до революции. Изменилось место бедноты, середняков и сельской буржуазии в хозяйственной и политической жизни деревни, но сами эти группы сохранились, как сохранились и возможности дальнейшей классовой поляризации крестьянства на пролетариат и кулачество. Потребовалось немало времени (около 10-12 лет), чтобы созрели условия для замены «капиталистического и мелкобуржуазного производства крупным социалистическим производством»23.
III.
Анализ конкретных форм производственных отношений в доколхозной деревне полностью подтверждает приведенные выше теоретические положения о буржуазности социального облика мелкого самостоятельного производителя.
Великая Октябрьская социалистическая революция ликвидировала частную собственность на землю, уничтожила один из основных источников капиталистического накопления в деревне. В условиях послеоктябрьской деревни основное значение в социальном расслоении крестьянства стало играть распределение не земли, как это было до революции, а рабочего скота, сельскохозяйственных машин и орудий. Возможность концентрации земли кулачеством путем аренды сохранялась, но только как производная от накопления других орудий и средств производства. «Своеобразие происходящего в деревне расслоения, - указывалось в резолюции XIII съезда партии “О работе в деревне”, - заключается в том, что основным элементом его до настоящего времени является не столько земля, сколько торговля, скот, инвентарь, превращающиеся в орудие накопления и средство эксплуатации маломощных элементов»24.
В результате аграрной революции 1917-1918 гг. произошла нивелировка крестьянских хозяйств не только по землепользованию, но и по обеспеченности живым и мертвым инвентарем. Часть рабочего скота и сельскохозяйственных орудий помещичьих и кулацких хозяйств была передана беднейшим хозяйствам, что сыграло немаловажную роль в осереднячивании деревни. Однако огромные потери рабочего скота в годы Гражданской войны и хозяйственной разрухи, почти полное прекращение снабжения сельского хозяйства новыми машинами и орудиями не могли не привести к возрастанию на известный период бедняцких слоев деревни. Сельскохозяйственная перепись 1920 г. установила наличие в РСФСР 25, 2 % крестьянских хозяйств, лишенных рабочего скота и 36, 6 % хозяйств, не имевших пахотных орудий25. В 1922 г. после голода и массового падежа скота количество безлошадных хозяйств в РСФСР увеличилось до 37, 1 %26.
Потери рабочего скота в годы войны и голода были настолько велики, что даже в 1927 г. удельный вес безлошадных хозяйств был выше, чем в 1919 г. (28, 4 % против 25, 1 %), очень немного сократившись по сравнению с дореволюционным временем (в 1917 г. - 28, 7 %)27. Удельный вес хозяйств без пахотных орудий на территории РСФСР исчислялся в 1927 г. в 31, 6 %)28. Таким образом, несмотря на значительные сдвиги, свидетельствующие об активном процессе осереднячивания крестьянства, количество хозяйств, не имевших рабочего


773
скота и инвентаря, оставалось и в 1927 г. еще очень значительным. Перед нами группа крестьянских хозяйств - примерно около третьей части общего их количества, - которую никак нельзя отнести к категории самостоятельных производителей. В большинстве своем - это полупролетарские и пролетарские слои сельского населения, которые своими силами не могли вести земледельческого хозяйства и неизбежно попадали в той или иной мере в зависимость от более состоятельных крестьян.
В то же время на другом полюсе деревни сохранилась группа зажиточных хозяйств, сосредоточивших в своих руках средства производства в количестве, превышающем возможности их собственных трудовых ресурсов. Жажда обогащения, жажда наживы приводила их на путь капиталистического предпринимательства, на путь эксплуатации чужого труда. Строя свое частное крупное производство, зажиточные элементы деревни всеми средствами пытались закабалить и заставить работать на себя трудящиеся слои деревни.
В рамках доклада нет возможности проследить развитие социальных отношений крестьянства за весь период от начала новой экономической политики до перехода к сплошной коллективизации сельского хозяйства. Мы поэтому ограничим свою задачу рассмотрением социальных отношений в деревне, главным образом 1927 г., послужившим, как известно, важным рубежом в истории советского крестьянства. К этому нас вынуждает также состояние источниковедческой базы. Выборочная перепись 1927 г., охватившая 614 тыс. крестьянских хозяйств, является достаточно массовой, чтобы сделать обоснованные выводы, и в то же время наиболее широкой по своей программе, позволяющей ответить на значительную часть интересующих нас вопросов.
Данные переписи 1927 г. 29 показывают, что основная масса орудий и средств сельскохозяйственного производства была сосредоточена в руках середняцких слоев крестьянства. У 70, 7 % обследованных хозяйств, составлявших по преимуществу середняцкую группу, находилось 79, 0 % всех средств производства. Именно благодаря этому середняк до конца переходной эпохи сохранял за собой роль «центральной фигуры» в земледелии, завоеванную им в результате Великой Октябрьской социалистической революции. Однако этот вывод не должен заслонять от нас неравномерности распределения сельскохозяйственной техники между отдельными социальными группами крестьянства.
Батрацко-бедняцкая группа (стоимость средств производства до 200 руб. ), составлявшая 26, 1 % обследованных хозяйств, имела всего 4, 9 % средств сельскохозяйственного производства. Эти хозяйства уже не в состоянии были вести самостоятельное производство, способное обеспечить прожиточный минимум. Кулацкая же группа (стоимость средств производства свыше 1600 руб. ), составлявшая всего 3, 2 % обследованных хозяйств, владела 16, 1 % всех средств производства. Причем в руках бедноты было сосредоточено 6, 5 % рабочего скота и всего 1, 6 % сельскохозяйственных машин и орудий, а у кулаков соответственно 7, 5 % и 21, 7 %. Но и эти данные еще не дают полного представления о концентрации средств производства в качественном отношении.
Основная часть мертвого инвентаря в бедняцких хозяйствах состояла из простейших пахотных орудий - плугов, сох, борон. Сложные сельскохозяйственные машины - сеялки, жнейки, косилки, молотилки и т. п. в этой группе хозяйств были большой редкостью. В собственности 26, 1 % бедняцких хозяйств было всего лишь 2, 9 % пахотного инвентаря и 0, 5 % сельскохозяйственных ма¬


774
шин. Сельскохозяйственных машин в середняцких хозяйствах было заметно больше, чем в бедняцких. При удельном весе средств производства середняцких хозяйств в 79, 0 % у них было: рабочего скота 86, 0 %, простейших пахотных орудий - 85, 4 %, а сельскохозяйственных машин - 68, 7 %. Однако само середнячество было далеко не однородным по обеспеченности средствами производства. У весьма многочисленной группы маломощных середняков (26, 3 % хозяйств входили в группу со стоимостью средств производства от 201 до 400 руб. ) при
24, 6 % пахотного инвентаря было всего 35 % машинной техники.
Кулацкие же хозяйства, удельный вес которых был равен 3, 2 %, сконцентрировали 11, 7 % орудий и 30, 8 % машин. Если же взять зажиточную группу крестьянства в целом, т. е. включая и тех середняков, которые были экономически весьма близки к кулакам, то окажется, что в 15, 8 % хозяйств было сосредоточено
39, 3 % пахотных орудий и 73, 3 % сложных машин.
Отсутствие рабочего и сельскохозяйственного инвентаря у бедноты, недостаток их у середняка создавали почву для эксплуатации их кулацкими элементами деревни. И бедняцкие и середняцкие хозяйства, ощущавшие недостаток средств производства, были вынуждены нанимать их на кабальных условиях у зажиточных и кулацких хозяйств с тем только отличием, что бедняк попадал в кабалу, нанимая рабочий скот и простейший инвентарь, а середняк - более сложные машины.
Отношения найма-сдачи средств производства в сельском хозяйстве в доколхозный период были широко распространены, составляя основное звено капиталистических отношений в деревне. Коммунистическая партия уже в первые годы нэпа указывала на это, как на одно из наиболее важных обстоятельств, характеризующих развитие крестьянского хозяйства. «В связи с ростом числа безлошадных и безынвентарных хозяйств в итоге Гражданской войны и массовых разделов, - говорится в резолюциях XII съезда РКП(б), - наем лошади и аренда инвентаря возросли по сравнению с мирным временем в значительной мере. Основным кредитором мелкого крестьянина является его более зажиточный сосед. Патриархальные формы кредита лошадью и инвентарем не могут, конечно, изменить его экономической сути»30.
Материалы статистических наблюдений позволяют выяснить масштабы отношений найма-сдачи в наем средств производства и степень участия в них различных групп крестьянства. В 1927 г. по стране прибегали к найму средств производства 40, 2 % крестьянских хозяйств, а сдавало в наем 16, 1 %. Хозяйств, и нанимавших и сдававших в наем средства производства, было не так уже много. С полным основанием можно считать, что в отношении найма-сдачи в наем средств производства было втянуто не менее половины крестьянства. Особенно широкое развитие эти отношения получили в земледельческих районах страны. В ЦЧО, на Северном Кавказе, в Среднем Поволжье, на Урале и в Сибири они охватывали до двух третьих крестьянских хозяйств31.
Эти данные относятся к 1927 г., когда количество безлошадных и безынвентарных хозяйств намного сократилось, а основная масса середняцких хозяйств значительно окрепла. Совершенно очевидно, что в 1921-1922 гг. наем средств производства был распространен в гораздо больших масштабах.
В найме средств производства принимали значительное, хотя и неравное, участие все группы крестьянских хозяйств. Из бедняцких хозяйств только самая низшая группа, вовсе не имевшая средств производства, давала невысокий


775
(ниже среднего) процент нанимавших инвентарь (31, 9 %). Подавляющая часть крестьян этой группы не вела собственного хозяйства и вынуждена была искать заработок на стороне, в том числе и в найме к богатому соседу. Основная же масса бедноты (хозяйства со средствами производства стоимостью до 200 руб. ) больше чем наполовину прибегала к найму средств производства (главным образом, рабочего скота и простейших пахотных орудий).
В очень значительных размерах прибегали к найму средств производства середняцкие хозяйства (больше третьей части). Местами, особенно на Урале и в Сибири, участие середняков в найме было гораздо большим по сравнению с участием бедноты. Кулацкие хозяйства прибегали по преимуществу к найму сложных машин32. Но это уже говорило о том, что его размеры намного превосходили границы мелкого ручного производства крестьянской семьи.
Состав хозяйств, сдававших средства производства в наем, напротив, обнаруживает абсолютное преобладание зажиточных слоев. Для них сдача инвентаря в наем была одной из доходнейших статей хозяйства. Если бедняцкие и маломощные середняцкие хозяйства могут быть охарактеризованы в основном как нанимавшие орудия производства, то зажиточно-кулацкая верхушка играла ведущую роль среди сдатчиков инвентаря в наем. Отработки за прокат инвентаря, как преобладающая форма оплаты нанимателем-бедняком, представляли собой замаскированную форму найма дешевой рабочей силы кулацким хозяйством. Зажиточно-кулацкие элементы использовали сдачу инвентаря на прокат как средство обеспечения своего хозяйства почти даровой рабочей силой, как средство эксплуатации бедноты и маломощного середнячества. При натуральной же форме оплаты сдатчик за предоставление на прокат рабочего скота и инвентаря забирал с обработанной площади половину урожая33. Не менее успешно кулак эксплуатировал бедняка или середняка и в том случае, когда он сам «нанимал» у них средства производства (часто вместе с рабочей силой).
На почве неравномерного распределения средств производства в сельском хозяйстве переходного периода развивалась земельная аренда. Известной части бедняков и маломощных середняков был не под силу наем средств производства, и ее представители либо нанимались к зажиточному соседу, либо отправлялись в отход, полностью или частично сдавая землю в аренду. Ликвидация помещичьего землевладения и передача земли в бесплатное пользование крестьянства, ограничительные мероприятия Советского государства не позволили земельной аренде достигнуть дореволюционных масштабов. Однако в период нэпа масштабы ее возросли весьма значительно. В европейской части СССР (без ЗСФСР) арендный фонд увеличился с 3, 25 млн га в 1923 г. до 10, 9 млн га в 1926 г. 34
В сферу арендных отношений было вовлечено, по данным обследования 1927 г., в среднем по СССР 36, 9 %, местами до 40-60 % крестьянских хозяйств (в ЦЧО - 39, 4 %, на Украине - 40, 7 %, на Урале - 47, 9 %, на Средней Волге -
46, 8 %, на Северном Кавказе — 61, 1 %, в Сибири - 45, 8 %)35.
Основными сдатчиками земли являлись бедняки и маломощные середняки. В составе хозяйств, сдавших землю в аренду, было 54, 7 % со средствами производства до 200 руб. и 22, 8 % - от 200 до 400 руб. Их земли составляли соответственно 56, 1 % и 21, 7 % арендного фонда36. Проведенное в 1926 г. органами ЦКК РКИ обследование установило, что 72, 4 % земель арендного фонда было сдано из-за недостатка средств производства (рабочего скота и мертвого инвен¬


776
таря), 8, 7 % - из-за недостатка рабочих рук и 18, 9 % - из-за дальноземелья, не- землеустроенности и т. д. 37
Если сдача земли в аренду порождалась недостатком средств производства, то аренда, напротив, имела в своей основе их относительный избыток. Как показало обследование ЦКК РКИ, 79, 1 % арендующих хозяйств в стране нанимали землю, чтобы использовать свои средства производства38. Этим и определялся социальный состав арендаторов. В 1927 г. по стране в целом бедняки (26, 1 % крестьянских хозяйств и 10, 7 % арендаторов) нанимали всего 4, 8 % арендного фонда; маломощные середняки (26, 3% крестьянских хозяйств и 21, 0% арендаторов) - 12, 5 %; середняки (30, 8 % крестьянских хозяйств и 38, 4 % арендаторов) - 31, 2 %; зажиточные середняки (13, 6 % крестьянских хозяйств и 23, 5 % арендаторов) - 32, 9 % и, наконец, кулаки (3, 2 % крестьянских хозяйств и 6, 4 % арендаторов) - 18, 6 %39. Иначе говоря, наиболее зажиточная шестая часть крестьянских хозяйств сосредоточивала в своих руках 51, 5% земель арендного фонда.
Ведущую роль в качестве арендаторов земли стали играть середняки. Середняцкие хозяйства весьма быстро освоили собственные наделы и стали расширять свое производство за счет аренды земли. Обычно середняк-арендатор увеличивал запашку за счет аренды на 25-30 %40. При таком расширении производства середняцкое хозяйство могло справиться с ним в основном собственными силами. Аренда, не связанная с систематической эксплуатацией наемной рабочей силы, получила название трудовой, хотя она и сохраняла буржуазный характер.
Иное дело предпринимательская аренда земли. Путем аренды кулацкие и ближайшие к ним зажиточные хозяйства раздвигали те границы, которые национализация земли ставила расширению частнособственнического производства. Арендуемые земли играли в них не меньшую, а подчас большую роль, чем земли собственного надела. В районах земледельческого центра у хозяйств с посевом от 15 до 25 десятин, половина земли - 11, 8 десятин - была арендованной. Самые крупные хозяйства, засевавшие по 25 десятин и более, арендовали в среднем по 19, 3 десятин. Такая же картина наблюдалась на Северном Кавказе, в Поволжье, на Урале и в Сибири41. С помощью аренды кулаки вдвое и даже втрое расширяли свои посевные площади. Вполне понятно, что подобные хозяйства должны были систематически использовать наемный труд. Путем аренды уравнительно разделенный земельный фонд фактически перераспределялся в соответствии с имевшимися в хозяйствах средствами производства. Опыт убеждал крестьянство в правильности ленинской оценки уравнительного землепользования, наглядно показывая, что самый справедливый раздел земли в условиях единоличного хозяйства не мог ликвидировать систему буржуазной эксплуатации в деревне.
Наиболее ярким проявлением капиталистических производственных отношений в доколхозной деревне была эксплуатация наемного труда. По данным обследования 1927 г., к продаже рабочей силы прибегало больше половины бедняков. Это были действительно полупролетарские слои деревни. По мере роста обеспеченности хозяйств средствами производства сокращались масштабы отчуждения их рабочей силы. Однако для нас здесь важно отметить, что к работе по найму прибегала, примерно, третья часть середняцких хозяйств42. И для них этот род отношений не был чем-то малознакомым.


777
С другой стороны, вместе с ростом концентрации средств производства в хозяйстве возрастала и степень привлечения чужой рабочей силы, степень эксплуатации чужого труда. На долю 26, 1 % бедняцких хозяйств падало всего 5, 7 % из общего количества дней найма чужой рабочей силы, на 26, 3 % хозяйств, составлявших маломощно-середняцкую группу, приходилось 11, 9% дней найма, на 30, 8 % типично-середняцких хозяйств - 30, 5 %, на 13, 6 % зажиточносередняцких - 31, 0 % и на 3, 2 % кулацких хозяйств - 20, 9 % дней найма.
И эти данные фиксируют состояние, характерное для первоначальных стадий капиталистического развития деревни, однако поляризация групп сельского населения в основном нанимающихся и нанимающих выражена здесь достаточно отчетливо.
В целом по стране в той или иной мере в отношения найма - отчуждения рабочей силы были втянуты большие половины крестьянских хозяйств, в том числе 35, 4 % в качестве нанимающихся и 19, 8 % в качестве нанимающих. Эти цифры включают в себя и те хозяйства, которые эксплуатировали чужой труд или продавали свою рабочую силу отнюдь не систематически, а подчас и в весьма редких случаях. Но и игнорировать эту цифру нельзя. Она показывает общие масштабы, в которых проявлялся один из наиболее существенных элементов капиталистических отношений.
Если же говорить о капиталистической эксплуатации наемного труда как системе, то сфера ее будет намного уже. Собственно батрацкая армия, армия так называемых сроковых рабочих, для которых продажа рабочей силы была основным источником существования, исчислялась в 1927 г. в 3, 2 млн чел. (в т. ч. 2 560 тыс. чел. из пролетарской группы сельского населения и около 600 тыс. чел. представителей других социальных групп деревни)43. Однако из них капиталистической эксплуатации подвергались 2 382 тыс. чел., работавших в индивидуальных хозяйствах, в хозяйствах отдельных групп единоличников и в земельных обществах44. Остальные же находили работу на государственных и в кооперативных предприятиях.
Вторая сторона в данном отношении была представлена хозяйствами, нанимавшими сроковых рабочих. Таких в 1927 г. насчитывалось 1, 4 млн (в т. ч. 896 тыс. кулацких хозяйств и около 500 тыс. середняцких, главным образом зажиточных)45.
Можно считать, следовательно, что в сферу систематической эксплуатации наемного труда к 1927 г. было втянуто примерно 15 % крестьянских хозяйств. Это минимум, поскольку здесь совершенно не учтены замаскированные формы найма (под видом родственников, приемных детей, помощи и т. п. ) и поденные рабочие, многие из которых мало отличались от сроковых рабочих по количеству дней найма, а по оплате и охране труда отличались, как правило, в худшую сторону. По очень неполным данным, поденных рабочих в 1927 г. насчитывалось 2, 5 млн чел. 46
Отношения найма-сдачи в наем средств производства, земельная аренда и эксплуатация наемного труда составляли основное звено буржуазных отношений в сельскохозяйственном производстве до коллективизации. Политика Советского государства, направленная на ограничение эксплуататорских устремлений кулачества, мероприятия по экономическому подъему бедноты и середнячества не позволили этим отношениям приобрести всеобъемлющее значение. Однако распространены эти отношения были весьма широко. Свы¬


778
ше половины крестьянских хозяйств принимали участие в найме и сдаче в наем средств производства, примерно столько же - в купле-продаже рабочей силы, около третьей части - в земельной аренде. Трудно было найти крестьянское хозяйство, в том числе и середняцкое, которое бы в той или иной мере не нанимало бы или не сдавало бы в наем средства производства, землю или рабочую силу.
Конечно, определяющую роль эти отношения играли лишь в хозяйственной деятельности полярных групп крестьянства - бедняцко-батрацкой, с одной стороны, и зажиточно-кулацкой - с другой. Основное ядро середняцких хозяйств прибегало к подобным отношениям реже, как к дополнительному средству ведения или расширения своего хозяйства. Тем не менее проходить мимо этих отношений середняцкого хозяйства, как чего-то спорадического и случайного, нельзя. В них также находила выражение буржуазная сущность мелкого товарного хозяйства, как и в производстве продуктов на рынок. Ограниченность этих отношений середняцкого хозяйства свидетельствует только о том, что перед нами мелкобуржуазное хозяйство, что речь идет о стадиях «примитивного капитализма».
IV.
Отношения найма-сдачи в наем средств производства, земельная аренда и эксплуатация наемного труда были буржуазными отношениями, сохранившимися в сельскохозяйственном производстве до коллективизации. Но система буржуазных отношений в доколхозной деревне не ограничивалась только рамками производственного процесса, она захватывала в какой-то мере и сферу обращения - товарооборот и кредит. Частный торговец, скупщик и ростовщик старались подчинить себе деревню, закабалить трудящиеся массы крестьянства, целиком захватить в свои руки товарно-денежный оборот. Особенно широкое распространение эти формы эксплуатации трудящегося крестьянства со стороны и сельской, и городской нэпманской буржуазии получили в первые годы восстановительного периода, когда советская кооперация еще только становилась на ноги. На долю частной торговли в 1922 г. приходилось 71, 8 % общего деревенского товарооборота. Удельный вес кооперации составлял тогда 25, 3 %, а государственной торговли - всего 2, 9 %47.
К 1926/27 г. окрепшая кооперация и госторговля основательно потеснили частный капитал в торговле. На его долю в этом году пришлось всего 25, 6 % розничного оборота в деревне. Но сбрасывать его со счета при оценке социального характера товарных связей деревни еще нельзя. Во-первых, до 1926/27 г. розничный товарооборот частной сельской торговли в абсолютном выражении возрастал. Если в 1923/24 г. он исчислялся в 421, 4 млн руб., то в 1926/27 г. - уже в 1 048, 4 млн руб., увеличившись почти в 2, 5 раза, хотя удельный вес его упал с
42, 7 % до 25, 6 %48.
Что же представлял собой частный капитал в деревенской торговле? На этот вопрос позволяют ответить материалы обследования частного капитала и его деятельности на деревенском рынке в 1926/27 г. В это время частный торговец располагал в деревне еще наиболее разветвленным аппаратом. Торговая сеть его на территории СССР состояла из 260 020 заведений, что составляло 70, 6 % от общего числа торговых точек государства, кооперации и частника в деревне49.


779
Однако это были мелкие торговые заведения (77, 2 % из них приходилось на долю палаточной, развозной и разносной торговли).
Все эти торговые заведения находились в собственности 247 046 лиц, в числе которых 184 902 лица вели мелочную торговлю единолично или с помощью одного члена семьи (предприятия I и II разрядов). Их капитал составлял всего около 380 руб. в среднем на одно предприятие. 53 298 частников имели постоянные заведения для розничной торговли с количеством занятых лиц до 4, включая наемных работников (предприятия III разряда). Капитал такого предприятия в среднем равнялся 1559 руб., и только 8846 (3, 6 %) частников имели крупные заведения оптово-розничной и оптовой торговли (IV-VI разряды), требовавшей значительных средств (около 5 тыс. руб. на каждое) и систематического найма рабочей силы50.
Частные торговцы в 1926/27 г. состояли преимущественно из представителей «новой» нэпманской буржуазии. Среди них 20, 2 % относились к группе торговцев с дореволюционным стажем. Остальные же 79, 8 % вступили на эту стезю уже после революции. По своему социальному положению до Октябрьской революции они на 43, 8 % состояли из бывших крестьян, на 12, 5 % - из бывших рабочих и ремесленников, на 8, 4 % - из бывших домохозяек, на 9 % - из бывших служащих (включая торговых)51.
Деревенский торговец середины 20-х годов - прежде всего, продукт классового расслоения деревни, возобновившегося в условиях новой экономической политики. Интересны в этом отношении данные об изменениях в составе частных торговцев в деревне за 1926/27 год52. За этот год число сельских торговцев увеличилось на 15 215 человек, т. е. на 6, 6 %. При этом из их рядов под влиянием мероприятий Советской власти, направленных на вытеснение частного капитала и на замещение его государственными и кооперативными организациями, выбыло 14 666 торговцев, начавших свою деятельность еще до революции, и 3033 бывших торговых служащих. В результате этого группа коммерсантов дореволюционной «формации» сократилась на 22, 8 %. Из числа же «новых» торговцев выбыло за год около 2, 5 тыс. человек. Все выбывшие с лихвой замещены новыми торговцами. Крестьяне выделили из своей среды 12 314 новых торговцев, домашние хозяйки (в основном крестьянки) - 7546, ремесленники и рабочие - 7475, служащие и лица свободных профессий - 6720 новых торговцев. Эти данные наглядно подтверждают известное ленинское положение о том, что мелкое крестьянское хозяйство в условиях товарного производства порождало капитализм «постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе».
Показательно вместе с тем, что бывшие крестьяне, ремесленники, рабочие и домашние хозяйки в подавляющем большинстве вели мелкую торговлю, владея торговыми заведениями I и II разрядов. Они только вступили на путь частной торговли и лишь немногие из них успели встать в один ряд с основной массой старых коммерсантов, сосредоточивших в своих руках свыше половины оптово- розничных владений IV-VI разрядов53.
Мы присутствуем на такой стадии возобновившегося после перехода к нэпу расслоения крестьянства, когда сельская торговая буржуазия только еще формировалась. В 1926/27 гг., когда частный капитал и его торговый оборот в деревне достиг в абсолютном отношении максимума, государственные и кооперативные организации обслуживали ¾ торгового оборота деревни. Соответственно этому


780
сократилась и сфера капиталистических отношений в деревенской торговле. На деревенском рынке крестьянин только на четвертую часть своего оборота вступал в отношения с частником, подвергался эксплуатации со стороны торгового капитала.
Обладая капиталом в 168, 9 млн руб., частник сделал на деревенском рынке оборот в 1, 274 млн руб. и получил доход в 234, 1 млн руб. Такова примерно мера эксплуатации крестьянства торговым капиталом в 1926/27 г. Однако отсюда следует вычесть торговые расходы в сумме 34, 2 млн руб., оплату торговых прав, налогов и сборов в сумме 42, 3 млн руб. и содержание самих владельцев предприятий и их семей в сумме 78, 2 млн руб. Чистая прибыль частника, следовательно, составила 79, 5 млн руб. 54
В системе экономических отношений советской доколхозной деревни большое место занимают отношения, складывавшиеся на почве кредита. К сожалению, изучение этой проблемы сталкивается со значительными трудностями. Кредитование в условиях мелкого крестьянского хозяйства, на стадии «примитивного капитализма», сплошь и рядом выливалось в ростовщичество, преследуемое советским законом и поэтому всячески скрываемое. Естественно, что данные, характеризующие кредитные отношения в деревне, немногочисленны и намного преуменьшают их действительные масштабы.
Так же, как и в торговле, первые годы нэпа характеризовались абсолютным преобладанием частных форм кредита. Основным кредитором в деревне, как отмечалось в решениях XII съезда РКП(б), являлся кулак, который стремился на почве экономической зависимости подчинить себе маломощное крестьянство и политически. Съезд подчеркивал гигантскую важность создания «такого доступного мелким и мельчайшим крестьянам государственного и кооперативного кредита, который мог бы вклиниться в экономические отношения крестьянства против кулака»55.
К интересующему нас моменту партия добилась существенных успехов в решении этой задачи. Кредитная кооперация охватила значительную часть крестьянских хозяйств, вытесняя частного кредитора-ростовщика, ограничивая масштабы его эксплуататорской деятельности.
Экономический подъем бедняцко-середняцких слоев деревни создал почву для ликвидации массовых форм кабальной зависимости их от кредитора-кулака. К началу реконструктивного периода кредит в деревне превратился из средства поддержания существования разорившейся крестьянской семьи, каким он был в первые годы нэпа, в средство развития хозяйства, т. е. из потребительского в основном стал производственным. Этим объясняется повышенный интерес к получению кредита середняцких и зажиточных слоев деревни, зафиксированный обследованием 1926/27 г. и подтверждаемый всеми другими материалами. Это вместе с тем говорит о том, что кабально-ростовщический кредит стал приближаться по своему характеру к обычному буржуазному кредиту.
Согласно данным обследования 1926/27 г., к займу средств в кредит прибегало около 28 % крестьянских хозяйств56. Однако больше половины этих хозяйств получило ссуды у кооперации и, следовательно, находилось уже вне данного капиталистического отношения. Удельный же вес хозяйств, «дававших в кредит», очень невелик (меньше 2 %).
Таким образом, система буржуазных отношений в деревне охватила не только область производства, но и область обмена и распределения, представляя со¬


781
бой старый, но еще цепко держащийся уклад в экономике деревни. Вместе с тем мы видели, что в ряде областей социально-экономической жизни деревни эта система отношений к интересующему нас времени уже уступила главные позиции, что она вытеснялась и заменялась отношениями иного рода.
V.
Новые черты в жизни деревни, весьма наглядно проявившиеся к середине 20-х годов, не могут быть объяснены анализом только внутренних источников и сил ее развития, только стихийно-возникающих отношений. Источником новых явлений в социально-экономическом развитии деревни послужило коренное изменение общественных условий в стране в результате Великой Октябрьской социалистической революции, установление диктатуры пролетариата, прежде всего.
Впервые в истории было создано государство, которое выступило на защиту интересов трудящегося крестьянства, сознательно вмешалось в развитие социальных отношений деревни, ограничивая рост кулачества, поддерживая бедняцко-батрацкие и середняцкие массы. Используя такие средства воздействия на хозяйственное развитие, как кооперации, кредит, снабжение орудиями производства, контрактация, земельное и трудовое право, налоговая политика, Советское государство тормозило процессы расслоения деревни и ограничивало рост кулачества, поддерживало бедняцко-середняцкие массы крестьянства, помогло им продержаться в своем мелком хозяйстве до тех пор, пока опыт не убедил их в необходимости перехода к социалистическим формам производства. Коммунистическая партия и Советское государство могли осуществлять действенное регулирование социально-экономических процессов в деревне благодаря ведущей роли социалистической промышленности в экономике страны, опираясь на качественно новый тип взаимоотношений между городом и деревней.
Вместе с тем в результате осуществления мероприятий Советского государства по регулированию социальных процессов в деревне стали возникать социально-экономические отношения нового типа, которые никак не могут быть отнесены к отношениям буржуазным. Основную роль в возникновении и развитии этих отношений, как и в разрешении задачи хозяйственного подъема бедняцко-середняцких масс деревни и постепенной подготовки их перевода на путь социализма, сыграла кооперация.
В кооперации В. И. Ленин открыл такую форму объединения мелких товаропроизводителей, которая обеспечивала экономический подъем деревни и позволяла вовлечь в социалистическое строительство трудящееся крестьянство, постепенно подготовить замену буржуазных производственных отношений в сельском хозяйстве социалистическими отношениями.
Исходным звеном ленинского кооперативного плана было обобществление функций товарообмена крестьянского хозяйства, его рыночных связей. Хозяйственное назначение первичных сбытоснабженческих форм кооперации состояло в том, чтобы дать мелкому товаропроизводителю выгоды крупного сбыта и снабжения, а также возможность пользоваться дешевым кредитом. Кооперация была призвана избавить своих членов от эксплуатации со стороны торгового


782
и ростовщического капитала. Рыночные отношения являлись единственной формой экономических взаимоотношений, охватывавшей все, или почти все, мелкие единоличные хозяйства, связывавшие их как между собой, так и с промышленностью. Поэтому именно в области товарооборота было легче добиться хозяйственного объединения мелких товаропроизводителей путем кооперирования сбытовых, снабженческих и кредитных операций.
Возможность объединения крестьянских хозяйств в сбытоснабженческой и кредитной кооперации облегчалась тем, что она не требовала отказа от единоличного производства и даже содействовала его развитию. В то же время кооперация вносила в хозяйственную деятельность крестьянина первые элементы коллективизма, пробивала брешь в его частнособственнической психологии, постепенно вводила в систему новых экономических отношений.
В условиях Советской страны, где собственность на средства производства в промышленности, как ведущей силы экономического развития, а также собственность на землю принадлежит диктатуре пролетариата, где обеспечен союз пролетариата с крестьянством и власть находится в руках рабочего класса, кооперация, как указывал В. И. Ленин, представляла «все необходимое» для построения социализма, она открывала возможность «перехода к новым порядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянства»57. Объединение крестьянских хозяйств на почве товарообмена подготавливало коллективизацию их производства.
Через систему кооперации социалистическое государство оказывало преобразующее влияние на общественно-экономические отношения миллионов мелких, распыленных по всей стране крестьянских хозяйств, получило возможность экономически связать их развитие с развитием социалистической промышленности, подчинить стихию внутреннего рынка своему организующему и регулирующему влиянию.
В первые годы новой экономической политики особенно быстро в деревне росла потребительская кооперация. Ее специальная задача состояла в овладении торговлей, в вытеснении частника из товарооборота продуктов личного потребления, в установлении торговой смычки между социалистической промышленностью и мелким крестьянским хозяйством. Крестьяне, объединяясь в потребительские общества, получали возможность вырваться из цепких лап частного торговца и приобретать промышленные товары по нормальным, а не по спекулятивным ценам.
В 1926/27 г. частник к себестоимости проданных им товаров делал накидку в 23 %, а сельские потребительские общества - только в 11, 6 %58. Вытеснение частной торговли кооперативной дало крестьянству в 1923/ 24 г. экономию в 40, 95 млн руб., в 1924/25 г. - 97, 41 млн руб., в 1925/26 г. - 166, 86 млн руб. 59
Огромная реальная выгодность кооперативной торговли по сравнению с частнокапиталистической послужила основой быстрого роста потребительской кооперации в деревне. К концу 1927 г. в составе сельских потребительских обществ насчитывалось 9, 8 млн пайщиков, т. е. 39 % крестьянских хозяйств. В 1928 г. она объединяла уже 54, 2 %, а в 1929 г. - 58, 3 % крестьянских хозяйств60. Однако обслуживала потребкооперация не только своих пайщиков, но и значительную часть некооперативного сельского населения.
На 1 октября 1927 г. средства потребкооперации в деревне исчислялись в
346, 6 млн руб., т. е. вдвое превышали капиталы частного торговца61. Точно так же


783
и в розничном сельском обороте удельный вес потребкооперации был в 2 раза больше по сравнению с частником (53, 3 % против 25, 6 %)62. Потребкооперация успешно выполняла задачу вытеснения и замещения частного торговца, спекулянта и скупщика.
Что же собой представлял по своей сущности товарный обмен крестьян- единоличников через потребкооперацию? Какой тип производственных отношений представляло данное конкретное отношение? Это отношение не может быть отнесено к буржуазным. Но оно не может считаться и социалистическим. Здесь в процессе обмена вступали в отношения различные по своему социальному облику контрагенты. Кооперация в условиях советского общественного строя при наличии государственного руководства со стороны рабочего класса и ведущей роли крупной социалистической промышленности являлась социалистическим торговым предприятием. Она представляла собой одну из форм организации и развития торговой смычки между социалистической промышленностью и мелкими крестьянскими хозяйствами.
Ее основным контрагентом в деревне явилось мелкобуржуазное единоличное хозяйство середняка и бедняка. Освобождаясь от эксплуатации частного торгового капитала, бедняки и середняки использовали сэкономленные средства на развитие собственного мелкого хозяйства. Потребительская кооперация сыграла не последнюю роль в осереднячивании деревни. Однако для части середняков выгоды кооперативной торговли служили одним из источников уже капиталистического накопления, одним из средств развертывания предпринимательского хозяйства. Известно, наконец, что в потребительской кооперации могли участвовать и действительно участвовали кулацкие хозяйства.
Указанные здесь противоречия были неизбежны, поскольку в данном случае речь идет об отношениях между носителями различных социальных систем - социалистической, с одной стороны, и буржуазной - с другой. Как нам представляется, эти отношения по своей сущности могут быть определены как переходные от буржуазных к социалистическим.
Вопрос о переходных производственных отношениях мало разработан. Попытку разрешить эту проблему предпринимал Г. Е. Глезерман в книге «Базис и надстройка в советском обществе». Приведем его основные положения на этот счет: «В переходный период от капитализма к социализму производственные отношения общества, рассматриваемые в целом, представляют собой переходные отношения от одной формы производственных отношений (отношений господства и подчинения) к другой форме (к отношениям товарищеского сотрудничества и социалистической взаимопомощи)». И далее автор поясняет: «Переходными отношениями являются не отношения внутри каждого из укладов, взятых в отдельности, а отношения, складывающиеся в экономике страны в целом, что выражается в сосуществовании и борьбе между различными укладами хозяйства. При этом, понятно, что наиболее существенное значение имеют производственные отношения между основными классами общества, каковыми в переходный период от капитализма к социализму являются рабочий класс и трудящееся крестьянство»63.
Нам уже приходилось указывать на неправильность попытки Г. Е. Глезер- мана при решении проблемы переходного типа производственных отношений вообще отказаться от рассмотрения отношений, складывающихся внутри различных укладов, и пытаться найти общие производственные отношения «эко¬


784
номики страны в целом», когда последняя состояла из разнородных социальных секторов64. Однако в нашей критике этих положений была допущена ошибка, правильно отмеченная А. Б. Турсунбаевым65. Речь идет об отрицании переходных производственных отношений вне отдельных укладов.
Дальнейшее изучение вопроса убедило нас в том, что отношения, складывающиеся под влиянием первичных сбытоснабженческих форм кооперации в области обмена между социалистическим городом и мелкобуржуазной деревней также являлись по своему характеру переходными. В области обмена буржуазные отношения к 1927 г. были на три четверти вытеснены и замещены такими отношениями, которые при наличии определенных условий могут перерасти в отношения социалистические.
Потребительская кооперация, объединяя крестьян как потребителей, не затрагивала непосредственно их хозяйства. Основное значение в осуществлении ленинского кооперативного плана принадлежало сельскохозяйственной кооперации, объединявшей крестьян на почве их хозяйственной деятельности. К концу 1927 г. в СССР насчитывалось 64 573 различного рода сельскохозяйственных товариществ. Они охватывали 9 468, 3 тыс. крестьянских хозяйств, т. е. 37, 8 % их общего количества66. Однако сельскохозяйственная кооперация, как и потребительская, обслуживала не только своих членов, но и всю деревню в целом.
Эту мощную хозяйственную организацию Советское государство поставило на службу интересам трудящихся масс деревни, на службу интересам социалистического строительства. По данным на 1927 год, в составе кооперированных крестьянских хозяйств было не менее 30 % бедняцких, около 60 % середняцких и примерно 10 % зажиточно-кулацких67.
В условиях Советского государства сельскохозяйственная кооперация служила делу подъема бедняцко-середняцких хозяйств, освобождая их от кулацкой эксплуатации и перевода на социалистический путь развития. Под влиянием кооперирования поднималась обеспеченность крестьянского хозяйства средствами производства, расширялись посевные площади, возрастали доходы. Кооперация давала возможность крестьянину развивать и укреплять свое хозяйство, поднимала уровень его благосостояния. При этом наиболее заметные сдвиги под влиянием кооперации происходили в хозяйствах бедняков и маломощных середняков.
Рост валового дохода крестьянских хозяйств под влиянием кооперирования,
по данным за 1925/26 г. 68
Хозяйства со стоимостью средств производства
До
200 руб.
От 200 до 400 руб.
От 400 до 800 руб.
От 800 до 1600 руб.
Свыше 1600 руб.
Доход некооперирован. хоз-ва
259, 4 руб.
418, 8 руб.
669, 2 руб.
897, 9 руб.
1 511, 5 руб.
Доход кооперирован. хоз-ва
315, 1 руб.
491, 3 руб.
752, 2 руб.
954, 5 руб.
1 746, 5 руб.
Прирост дохода, в %
35, 3%
17, 5%
10, 9%
6, 4%
15, 5%


785
Общий подъем кооперированных хозяйств сопровождался, следовательно, более быстрым подъемом бедняцких и маломощных середняцких слоев, что являлось важнейшим компонентом процесса осереднячивания советской деревни. Однако зажиточно-кулацкие хозяйства также использовали преимущества кооперирования в целях развития своего хозяйства, что необходимо учитывать при оценке отношений кооперированных хозяйств.
Сельскохозяйственная кооперация активно содействовала ограничению буржуазных отношений, прежде всего в товарообмене и кредите. Вместе с потребительской кооперацией и госторговлей сельскохозяйственная кооперация к 1926/27 г. на ¾ овладела деревенским снабженческим оборотом (в деревенской рознице 53, 3 % оборота приходилось на потребкооперацию, 14, 0 % - на сельхозкооперацию, 7, 1 % - на государственную торговлю)69, заменив здесь буржуазные отношения отношениями переходными к социалистическим. Следует, однако, отметить, что в области производственного снабжения крестьянских хозяйств сельскохозяйственной кооперации принадлежала ведущая роль. В 1926/27 г. снабжение крестьян орудиями и машинами на 65 % производилось этой системой кооперации70. Кооперация обеспечила распределение поступающих в сельское хозяйство орудий и машин, главным образом среди середняцких и бедняцких хозяйств. В РСФСР бедняцкие хозяйства приобрели 28, 8 % реализованных за 1926/27 г. машин и орудий, середняцкие - 51, 6 %, а кулацкие - 19, 6 %. Таким образом, основным потребителем орудий производства к этому времени стали середняцкие и бедняцкие хозяйства, а не кулацкие, как это было в дореволюционной России, когда на долю 10 % кулацких и зажиточных хозяйств приходилось 70 % приобретаемых машин и орудий71. Кооперирование машиноснабжения (вместе с широким использованием кредита) стало средством подтягивания бедноты к среднему крестьянину, орудием осереднячивания деревни.
Однако в отличие от потребительской кооперации, деятельность которой сосредотачивалась по преимуществу в области снабжения деревни, торговые формы сельскохозяйственной кооперации вели главным образом работу в области сбыта крестьянской продукции, организуя встречный поток товаров (из деревни в город). Через сельскохозяйственную кооперацию Советское государство закупило тогда 30, 7 % хлеба, 35 % льна-волокна, 85 % сахарной свеклы, 89 % хлопка, 94 % масломолочной продукции72. Значительное количество сельскохозяйственной продукции, особенно хлеба, заготовлялось потребкооперацией и государственными организациями.
В сбытовом обороте деревни, как и в снабженческом, кооперация и государственные торговые организации завоевали абсолютно преобладающие позиции. Частный капитал и в организации сбыта крестьянской продукции на городском рынке был оттеснен и в основном уже заменен торговыми организациями социалистического сектора. В 1926/27 г. частный торговец, скупщик поставлял на внедренческий рынок всего 10, 4 % зернопродуктов. Заготовки льна-волокна, хлопка и сахарной свеклы полностью проходили по каналам обобществленного сектора. Заменой была роль частного капитала в заготовке кож (около 25 %), шерсти (34, 8 %), яиц (36, 9 %) и особенно масла коровьего (50, 2 %), маслосемян (54, 7 %) и мяса (59, 7 %)73.
Таким образом, в реализации собственной продукции крестьянин к интересующему нас времени был в основном избавлен от эксплуатации со стороны


786
частного посредника. Кооперация и государственные заготовительные организации заменяли скупщика и частного торговца, соответственно этому сфера буржуазных отношений в сбытовом обороте деревни сокращалась, вытеснялась отношениями, которые определяются нами как переходные.
Наступление на частный капитал и вытеснение буржуазных отношений не ограничивались только сферой товарооборота. Эти процессы постепенно начинали складываться и в тех областях хозяйственной деятельности крестьянина, которые непосредственно были связаны с производством, прежде всего в области кредитных отношений.
Выше уже указывалось, что в начале нэпа кулачество активно использовало кредит в целях закабаления неимущих слоев крестьянства, что борьба с кулацкой эксплуатацией крестьянства на почве кредита стала одной из первоочередных задач Советского государства в деревне.
Через систему сельскохозяйственного кредита Советское государство оказывало трудящемуся крестьянству с каждым годом возрастающую финансовую помощь. В 1923/24 г. в порядке производственного кредитования крестьянству было предоставлено 54, 5 млн руб., 1928/29 г. - 555, 4 млн руб., а за весь этот шестилетний период в целом - 2 049, 7 млн руб. Из этой суммы 917, 3 млн руб., т. е. почти половина была распределена непосредственно среди единоличных крестьянских хозяйств, 262, 3 млн руб. - среди колхозов, 737, 3 млн руб. - среди кооперативных и общественных организаций деревни (сельскохозяйственные, льноводческие, маслодельные, машинные и др. товарищества, ККОВ и т. п. ), т. е. в конечном счете опять-таки среди крестьянских хозяйств и колхозов. 132, 4 млн руб. было передано совхозам74.
Кредитование бедняцких и середняцких хозяйств производилось на льготных условиях (большая величина ссуд, удлиненные сроки, пониженный ссудный процент), что имело особенно большое значение в обеспечении необходимой классовой направленности кредита. В 1926/27 г. бедняки и маломощные середняки получили 33, 8 % суммы производственного кредита (около 75 млн руб. ), середняки - 56, 6% (около 125-130 млн руб. ), а кулаки - 9, 6% (около 20 млн руб. )75. В дальнейшем кредитование кулацких хозяйств было резко сокращено. В 1927/28 г. они получили всего 5, 2 % суммы выданных единоличникам ссуд (около 15 млн руб. ). Зато намного возросло кредитование бедноты и середняцких хозяйств (около 240 млн руб. )76.
Финансовая помощь Советского государства сыграла огромную роль в обеспечении бедняцко-середняцких хозяйств рабочим и продуктивным скотом, машинами и орудиями, семенным материалом и удобрениями.
Достаточно сказать, что только за 1925/26-1926/27 гг. системой сельскохозяйственного кредита была предоставлена ссуда на приобретение рабочего скота 1137, 248 хозяйствам77. Из года в год увеличивались средства, предоставлявшиеся крестьянству на приобретение сельскохозяйственных машин и орудий. В 1922/23 г. кредит покрыл 23, 9 % стоимости сбыта машин и орудий, в 1923/24 г. - 30, 7 %, в 1924/25 г. - 46, 2 %, в 1925/26 г. - 49, 1 %, в 1926/27 г. - 52, 5 %, в 1927/28 г. - 73, 5 %78.
Под влиянием кредитования происходила перегруппировка хозяйств по социально-экономическим признакам. В этой связи интересно сопоставить данные о совершившихся с 1924 по 1927 г. перегруппировках хозяйств заемщиков и


787
их «двойников» (т. е. хозяйств, которые в 1924 г. не отличались по размерам от хозяйств заемщиков, но не прибегали к кредиту).
Перегруппировка хозяйств под влиянием сельскохозяйственного кредита (в % )79
Группа по стоимости средств производства
Северный Кавказ
Тамбовская губ.
Псковская обл.
заемщи¬
ки
двойни¬
ки
заемщи¬
ки
двойни¬
ки
заемщи¬
ки
двойни¬
ки
До 100 руб.
6, 7
10, 6
16, 5
16, 5
9, 1
13, 1
От 100 до 200 руб.
11, 2
13, 4
19, 1
22, 6
22, 3
18, 9
От 200 до 350 руб.
22, 9
30, 7
32, 2
28, 7
41, 7
37, 1
От 350 до 500 руб.
27, 9
20, 1
12, 2
20, 0
14, 3
18, 3
Свыше 500 руб.
31, 3
25, 2
20, 0
12, 2
12, 6
12, 6
Данные таблицы показывают, что под влиянием кредита происходил ускоренный рост обеспеченности крестьянских хозяйств средствами производства. При этом наименее обеспеченные группы усиливались быстрее, и количественный рост середняцких хозяйств - заемщиков был выше, чем рост аналогичных хозяйств, не прибегавших к кредиту. К сожалению, по материалам этого обследования обоснованные выводы могут быть сделаны лишь относительно влияния сельскохозяйственного кредита на бедняцкие и маломощно-середняцкие хозяйства. Данные других источников свидетельствуют более точно о том, что под влиянием кредита росли, главным образом, середняцкие группы деревни80.
Анализ работы системы сельскохозяйственного кредита показывает, что партия успешно использовала этот стимул для хозяйственного подъема и укрепления бедняцко-середняцких слоев в деревне, для ограничения ростовщичества и частнокапиталистического кредита (больше половины хозяйств, прибегавших к займу средств, получало в 1926/27 г. их у кооперации). При характеристике отношений, создаваемых в деревне организованным кредитом, обращают на себя особое внимание два обстоятельства. Во-первых, в отличие от ростовщического и частнокапиталистического кредита, усиливающего социальное расслоение крестьянства, зависимость бедняцких масс и их эксплуатацию деревенской буржуазией, здесь мы наблюдали прямо противоположные социальные результаты: подъем бедняцких хозяйств, освобождение трудящихся слоев деревни от эксплуатации со стороны частного кредитора. Однако этот подъем бедняцко- середняцких хозяйств лишь частично достигался за счет общественного использования получаемых в кредит средств. Основная часть средств, предоставленных социалистическим государством в кредит крестьянству, использовалась на укрепление и развитие мелкого единоличного хозяйства, мелкобуржуазного по своей сущности. Причем нередко это укрепление и развитие мелкого хозяйства приводило его к перерастанию в предпринимательское, капиталистическое хозяйство.
Во-вторых, часть средств, направляемых в деревню по каналам организованного кредита, попадала все-таки в руки кулачества и укрепляла его хозяйство. Среди обследованных в 1926/27 гг. хозяйств было всего 3, 2 % кулацких хозяйств, однако получили они 8, 2 % средств, распределенных кооперацией81, а по данным других обследований, - даже больше.


788
Таким образом, и в данном случае на смену капиталистическим отношениям в области кредита приходили еще не социалистические отношения. Вряд ли их можно определить иначе, как переходные к социалистическим.
Ближе к социалистическим были по своему характеру отношения, складывавшиеся на почве контрактации сельскохозяйственных продуктов, являвшейся важнейшей формой смычки между государственной промышленностью и сельским хозяйством.
Являясь по существу своему организованной формой товарооборота между городом и деревней, контрактация на первых этапах нэпа служила, главным образом, делу обеспечения промышленности сельскохозяйственным сырьем. Однако ее воздействие на развитие крестьянского хозяйства, на производство сельскохозяйственных продуктов было более непосредственным в глубоким, чем какой-либо другой формы товарообмена. Здесь мы имеем дело с такими отношениями, которые одновременно захватывают и область обмена, и область производства.
Контрактующая организация выплачивала за сдаваемую ей продукцию заранее установленную цену (независимо от колебаний рыночных цен) и авансировала законтрактовавшее свои посевы хозяйство в счет будущей оплаты. В порядке авансирования производилось снабжение семенами и орудиями производства, оказывалась агротехническая помощь. При сбыте продукции крестьянин, помимо собственной оплаты за ее производство, получал еще определенную доплату за счет торговой прибыли. Это было особенно выгодно для бедняцко-середняцких хозяйств, ощущавших острый недостаток средств именно в начале производственного цикла и оказавшихся в наименее выгодных условиях на рынке сбыта своей продукции. Они не могли ожидать, как это делали кулацкие хозяйства, повышения цен и сбывали свою продукцию в момент массового выброса ее на рынок. Посевщики сдавали определенную в договоре часть товарной продукции в назначенные сроки, что в большей степени гарантировало государство от стихийных колебаний рынка.
Такую форму организации производства весьма удачно определил в свое время И. В. Сталин, назвав ее «домашней системой крупного государственносоциалистического производства в области сельского хозяйства»82. В самом деле у контрактационной системы с организационно-технической стороны имеются определенные аналогии с гетерогенной системой капиталистической мануфактуры. Подобно тому, как работа на дому по заданию скупщика, с его орудиями и сырьем, выражает переход от мелкого кустарного производства к крупному фабричному производству, система контрактации в условиях Советского государства являлась ступенью на пути от мелкого крестьянского производства к крупному социалистическому производству. Принципиальное различие состояло в том, что в первом случае процесс приводил к разорению мелких производителей и превращению их в наемных рабочих, эксплуатируемых капиталом, а во втором - к добровольному объединению мелких хозяйств в крупное коллективное и превращению их владельцев в коллективных собственников, в свободных от эксплуатации тружеников социалистического общества.
Развитие контрактации представляло собой серьезный сдвиг на пути преодоления рыночной стихии и внедрения планового, организованного начала в производство и товарооборот сельскохозяйственных продуктов. Государство


789
получало возможность не только планировать развитие промышленности в соответствии с поступлением сырья, но и, наоборот, стимулировать и развивать сельскохозяйственное производство в соответствии с нуждами промышленности.
До перехода к непосредственной подготовке коллективизации, контрактация развивалась исключительно в наиболее товарных отраслях сельского хозяйства, главным образом, производстве и сбыте технических культур (сахарная свекла, хлопок, лен, рис и т. п. ). Из зерновых культур контрактацией были охвачены в некоторой мере лишь сортовые посевы. Это ограничивало сферу ее влияния на развитие крестьянского хозяйства. В 1926/27 г. контрактационными договорами на территории СССР (без Украины) было охвачено 973, 6 тыс. крестьянских хозяйств, т. е. 4, 9 % общего их количества (также без Украины). У них была законтрактована продукция на 208 855 тыс. руб. с посевной площади 1 316, 5 тыс. га. В порядке авансирования им был предоставлен кредит в размере 60 217 тыс. руб. 83
Коренной перелом в развитии контрактации сельскохозяйственных продуктов произошел в 1928/29 гг., когда эта система заготовок была распространена и на продукцию зернового хозяйства. В 1927/28 г. контрактационными договорами с сельскохозяйственной кооперацией было охвачено уже 3 101, 7 тыс. хозяйств, что составляло 15, 5 % общего их количества (по СССР без Украины). Последние должны были сдать продукцию с 6 943, 5 тыс. га на 433, 6 млн руб. Сумма денежных авансов была доведена до 122 568, 4 тыс. руб. 84
Вместе с тем усиливался производственный характер контрактации. Государство увеличивало снабжение хозяйств, законтрактовавших свои посевы, средствами производства; выросли масштабы агротехнической помощи. Хозяйства, законтрактовавшие продукцию, в свою очередь должны были осуществить обязательный минимум агротехнических мероприятий, улучшающих обработку почвы, уход за урожаем и его уборку. Осуществление этих мероприятий требовало совместных усилий целых групп посевщиков, внедряло в их хозяйство элементы производственного объединения и коллективного труда. Поэтому договоры о контрактации стали заключаться по преимуществу с теми или иными объединениями посевщиков, а не с отдельными индивидуальными хозяйствами. В составе контрактантов весной 1928 г. было 11 % отдельных индивидуальных крестьянских хозяйств, а осенью удельный вес их был меньше десятой доли процента85.
Охватывая главным образом бедняцкие и середняцкие хозяйства, содействуя их подъему и освобождению от кулацкой эксплуатации, контрактация стала важным средством регулирования процессов в деревне, наступления на кулачество. Контрактация вплотную подводила крестьянство к обобществлению средств производства, к организации коллективного хозяйства. На ее основе развилась целая система простейших производственных объединений и договорных групп, охвативших многие тысячи крестьянских хозяйств и являвшихся зародышевыми клетками значительной части колхозов. В системе контрактации переходные производственные отношения, следовательно, уже выходили за рамки товарооборота, охватывали в какой-то степени и сельскохозяйственное производство.


790
VI.
Вытеснение буржуазных отношений осуществлялось Советским государством не только в сфере товарного обмена. Этот процесс происходил и непосредственно в сельскохозяйственном производстве, где также вытесняемые капиталистические отношения в значительной мере замещались отношениями переходного типа.
При анализе буржуазных отношений в советской доколхозной деревне уже указывалось на особенно широкое распространение отношений найма-сдачи в наем средств производства. Борьбу с этими отношениями Коммунистическая партия считала одной из первостепенных задач своей политики в деревне. В ограничении и вытеснении данного буржуазного отношения, наряду со снабжением бедняцких и середняцких хозяйств средствами производства, огромную роль сыграли прокатные пункты сельскохозяйственной кооперации, земельных органов, совхозов и крестьянских обществ взаимопомощи.
Организация государственно-кооперативного проката сельскохозяйственных машин началась с первых лет Советской власти. Ко времени XV съезда ВКП(б) на территории РСФСР было создано 7300 прокатных и 14 450 зерноочистительных пунктов, предоставлявших неимущим слоям крестьянства на льготных условиях разнообразные орудия и машины. Как правило, крестьянин мог нанять плуг на прокатном пункте кооперации в два, а на государственном пункте - в три раза дешевле, чем у кулака. На 30-50 % дешевле стоил прокат сеялок, жаток и т. п.
Особенно большой размах работа прокатных пунктов приняла в период непосредственной подготовки коллективизации. В 1928 г. на территории РСФСР работало 25 тыс. прокатных и зерноочистительных пунктов. Сельскохозяйственная кооперация, система проката которой насчитывала 17 тыс. пунктов, обслужила на протяжении года 1 687, 5 тыс. крестьянских хозяйств (без колхозов и совхозов), в составе которых было 25, 1 % бедняцких, 70, 6 % середняцких и 4, 3 % кулацких. Исключив из этого числа кулацкие хозяйства (62, 6 тыс. ), мы получим возможность определить приблизительно массу крестьян - 1, 6 млн хозяйств, т. е. около 9 % общего их количества, полностью или частично освобожденных от найма инвентаря на кабальных условиях у кулаков. Исходя из показателей сельскохозяйственной кооперации, вся система машинного проката, при прочих равных условиях, должна была оказать помощь примерно 2, 3 млн хозяйств. Следовательно, с ее помощью было полностью или частично освобождено от кулацкой эксплуатации на почве найма инвентаря и втянуто в сферу прямого воздействия социалистических форм хозяйства, примерно 12-15 % бедняков и середняков. В следующем, 1929 г. роль системы машинного проката в борьбе с кулацкой эксплуатацией на почве найма инвентаря возросла еще больше86.
Таким образом, к 1927-1929 гг. сельской буржуазии пришлось и здесь потесниться, уступив место организациям обобществленного сектора, несущим в деревню принципиально новые отношения. В данном случае крестьянин в своем мелком частнособственническом хозяйстве использовал орудия и средства производства, находившиеся в общественной - кооперативной или государственной - собственности. На практике крестьянин убеждался в рациональности и выгодности коллективного владения средствами производства, практика же исподволь приводила крестьянина к мысли о целесообразности совместного


791
использования общественных машин и орудий. Подтверждением этому служит возникновение бедняцких групп для совместного найма и использования сложных машин прокатных пунктов, широко наблюдавшееся с 1928 г. Многие прокатные пункты сыграли роль своего рода первичного ядра обобществления средств производства, к которому присоединился в процессе образования коллективного хозяйства единоличный инвентарь.
Однако только с момента образования общественного хозяйства и перехода к коллективному труду отношения, складывавшиеся в процессе использования общественных машин и орудий, становились социалистическими. До этого момента машины и орудия прокатных пунктов использовались почти исключительно в индивидуальном крестьянском хозяйстве, причем нередко в хозяйстве зажиточного крестьянина и даже кулака.
Широкое и систематическое обслуживание бедноты затруднялось отсутствием тягловой силы на прокатных пунктах. В большинстве случаев безлошадный бедняк, получая на прокатном пункте плуг, борону или какую-либо машину, должен был нанимать лошадь у состоятельного соседа. Количество машин и орудий, их комплектность на прокатном пункте далеко не всегда соответствовала реальным потребностям. Поэтому были случаи, когда одно и то же хозяйство нанимало одно орудие на прокатном пункте, а другое у кулака. Это еще более подчеркивает переходный характер отношений, складывавшихся между системой машинного проката и единоличным крестьянским хозяйством.
Едва ли не наиболее ярким образцом переходных производственных отношений к советской доколхозной деревне служат отношения крестьян, объединившихся в простейшие производственные кооперативы - машинные, мелиоративные, посевные и т. п. товарищества. Этот вид кооперации, явившийся крупнейшей ступенью на пути от единоличного крестьянского хозяйства к коллективному, начал быстро развиваться в конце восстановительного периода, когда кооперирование сбытоснабженческих и кредитных отношений достигло довольно высокой степени.
Особенно быстрый рост простейших производственных объединений являлся отличительной чертой социалистического строительства в деревне в период 1926-1929 гг. Накануне XV съезда Коммунистической партии в стране насчитывалось свыше 26 тыс. кооперативов этого вида, в составе которых было примерно 900 тыс. крестьянских хозяйств87. В то время это была наиболее массовая форма производственного кооперирования крестьянства. Основной группой среди них являлись машинные товарищества (свыше половины простейших производственных объединений).
Машинные товарищества представляли собой объединения единоличных мелких хозяйств для совместной закупки сложных машин и коллективного владения ими. Как и все кооперативные организации доколхозного типа, машинные товарищества, объединяя индивидуальные крестьянские хозяйства, не могли сразу преодолеть имущественное и социальное расслоение своих членов. Классовая дифференциация крестьянства происходила и внутри машинных товариществ, но здесь еще в большей мере, чем в остальной массе хозяйств, ей противодействовал процесс осереднячивания, процесс превращения бедняка в середняка. Бедняк - член машинного товарищества - быстрее и легче превращался в середняка, чем бедняк, не пользовавшийся преимуществами коллек¬


792
тивного владения орудиями и машинами. Распространение машинных товариществ способствовало осереднячиванию деревни.
Главное, однако, состояло в том, что машинные товарищества развивались по пути дальнейшего увеличения количества общественных орудий и средств производства, накапливая элементы коллективизации, постепенно переходя на более высокую и качественно новую ступень обобществления хозяйства. Убеждаясь на опыте в преимуществах совместного владения и пользования сложным инвентарем, члены машинных товариществ направляли все большие средства на приобретение машин и орудий. Как показывают материалы обследования машинных товариществ в 1927 г., прирост обобществленного инвентаря происходил темпами, намного превышающими прирост индивидуального инвентаря в хозяйствах отдельных членов товариществ.
В машинных товариществах, следовательно, активно происходил процесс накопления элементов общественного хозяйства, элементов коллективной собственности крестьян на орудия и средства сельскохозяйственного производства. Наиболее ярко этот процесс проявился в отношении сложных машин, в меньшей мере доступных отдельному мелкому хозяйству.
Техника, создаваемая социалистической индустрией для сельского хозяйства, не могла быть рационально использована при системе мелкого частнособственнического производства. Производительные силы начинали приходить в противоречие с производственными отношениями в деревне.
В машинных товариществах это противоречие частично преодолевалось путем установления общественной собственности на наиболее крупные орудия и машины.
Рост обобществления средств производства в машинных товариществах, по данным обследования 1927 г. (в % )88
Наименование машин и орудий
Прирост обобществленных машин и орудий
Прирост индиви- дуальных машин и орудий
Уровень обобществления инвентаря
на момент организации
в 1927 г.
Тракторы
80, 0
-
100, 0
100, 0
Плуги
82, 9
39, 0
8, 9
11, 6
Бороны
64, 0
60, 0
5, 0
6, 8
Культиваторы
157, 0
92, 8
50, 0
66, 6
Сеялки
213, 0
33, 3
37, 5
83, 9
Жатки
142, 0
30, 2
12, 9
26, 6
Триеры
260, 0
-
100, 0
100, 0
Веялки
64, 0
15, 0
11, 6
16, 6
Молотилки сложные
144, 4
-
70, 0
-
Молотилки конные
150, 0
92, 3
37, 7
40, 0
Сенокосилки
199, 0
35, 1
29, 6
64, 0
Элементы коллективного хозяйства в машинных товариществах накапливались не только в форме обобществления все большей и большей части орудий и средств производства. Установление общественной собственности на орудия


793
производства неизбежно влекло за собой переход к общественному использованию их. Это имело место прежде всего в отношении таких машин, как трактор, молотилка, которые крестьянином в одиночку не могли быть использованы. Вслед за коллективизацией производственного процесса шло объединение и земельных наделов. В 71 товариществе, развитие которых детально представлено в материалах обследования, в год их организации была создана общественная запашка общей площадью в 807 десятин, т. е. в среднем по 10-12 десятин на каждое товарищество. Летом же 1927 года обобществленная посевная площадь равнялась 2154 десятинам, т. е. по 30 десятин на товарищество, составляя 19, 3 % всей посевной площади членов товарищества89. По данным 1926 г., в Уральской области было обобществлено 11 % общего посевного клина членов машинных товариществ, в Сибири - 19, 5 %, в Среднем Поволжье - 31, 8 %90.
Таким образом, уже в 1925-1927 гг. в машинных товариществах проявляются заметные элементы коллективного хозяйства. Известная часть машинных товариществ начинает перерастать в колхозы, сделав первый шаг по этому пути в виде организации общественной запашки.
Приведенный выше конкретный материал дает все основания отнести машинные товарищества к объединениям переходных по типу производственных отношений. Старые, буржуазно-индивидуалистические производственные отношения еще сохранялись между членами машинных товариществ, поскольку последние являлись объединениями единоличных крестьянских хозяйств и первоначально, до тех пор пока рождавшееся внутри них обобществленное производство не завоевывало ведущей роли, были призваны обслуживать по преимуществу именно эту категорию сельских производителей. Элементы новых производственных отношений в машинных товариществах возникали прежде всего и главным образом в форме установления общественной (групповой) собственности их членов на некоторые особенно дорогостоящие и высокопроизводительные машины. Частная собственность на наиболее распространенные в крестьянском хозяйстве орудия и средства производства (рабочий скот, плуг, борона, семена и т. д. ) сохранялась и на ранних этапах развития этих объединений играла преобладающую роль. Но она дополнялась общественной собственностью на некоторые дорогостоящие и высокопроизводительные машины. Благодаря этому наряду со старыми производственными отношениями появились и развивались отношения принципиально иного порядка.
Вместе элементами общественной собственности на орудия и средства производства в машинных товариществах возникали и развивались зачатки совместного труда и коллективного хозяйства. Для машинного товарищества, как организации переходного типа, характерным является то, что производственные отношения их членов приходили в соответствие с общественным характером новых производительных сил постепенно, по мере обновления материально- технической базы хозяйства. Основная, бедняцко-середняцкая масса членов машинных товариществ постепенно переходила от одних производственных отношений к другим, не отказывалась полностью от старых, но все больше и больше втягивалась в новые.
Происходившее из года в год увеличение роли обобществленного инвентаря и средств производства в хозяйствах членов машинных товариществ и соответственное уменьшение роли инвентаря, находившегося в частной собственности,


794
являются основным свидетельством переходного характера производственных отношений их членов.
Переходный характер производственных отношений в мелиоративных и семеноводческих объединениях проявлялся прежде всего в соединении частного, изолированного труда с коллективным трудом.
Не все крестьянские хозяйства прошли до коллективизации ступень простейшего производственного объединения. В 1928 г. различными формами простейших производственных объединений было охвачено 1700 тыс. крестьянских хозяйств (6 % от их общего количества)91. Проведение всеобщего кооперирования крестьянства в переходных, доколхозных формах надолго затянуло бы осуществление социалистической реконструкции сельского хозяйства. Объективная необходимость обусловила революционный характер коллективизации крестьянских хозяйств. Однако период постепенной подготовки коллективизации, развитие простейших форм производственного кооперирования сыграло в высшей степени важную роль, внедряя в мелкокрестьянскую деревню элементы коллективизма, подготовляя предпосылки революционного переворота в сельском хозяйстве.
VII.
Буржуазные отношения и отношения переходные к социалистическим не исчерпывали собой всей суммы производственных отношений в советской доколхозной деревне. Уже в ходе аграрной революции 1917-1918 гг. в деревне возникли и стали подниматься новые социальные силы - рабочие совхозов и колхозное крестьянство, отношения, которые являются по своему типу социалистическими.
Наиболее развитый вид социалистических производственных отношений, связанный с общенародной, государственной собственностью на средства производства, был представлен в сельском хозяйстве социальными отношениями рабочих в совхозах. В 1927 г. в стране действовало около 1, 5 тыс. совхозов и
1, 8 тыс. хозяйств ОРСов и рабочей потребительской кооперации. Во всех этих хозяйствах работало 138, 3 тыс. сроковых и 415, 6 тыс. поденных рабочих92. Кроме того, часть сельского рабочего класса была занята на различных предприятиях социалистического сектора в сельском хозяйстве. К сожалению, история этого отряда советского рабочего класса у нас еще совсем не изучена.
Между тем без специального исследования нельзя четко охарактеризовать основные черты социального облика совхозного рабочего 20-х годов, особенности его социальных отношений.
Второй вид социалистических производственных отношений в деревне складывался непосредственно в крестьянской среде - в колхозах. С первых же лет Советской власти наиболее активные и сознательные элементы трудовой деревни начали переходить на путь коллективизации хозяйства. К началу июня 1927 г. в стране было создано 14 832 колхоза, в которых объединилось 194, 7 тыс. крестьянских семей (0, 8 % общего их количества)93.
Как известно, главным классовым признаком колхозного крестьянства является общественная (групповая) собственность на орудия и средства производства и совместный труд членов данного коллектива в общем хозяйстве. На пер¬


795
вых этапах переходного периода, до развертывания сплошной коллективизации, колхозное строительство развивалось в трех организационно-хозяйственных формах, различавшихся по степени обобществления средств производства и, как следствие этого, по месту коллективного хозяйства среди источников существования крестьянства. На 1 июня 1927 г. было: в составе колхозов 6, 2 тыс. (42, 9 %) товарищества по совместной обработке земли, 72 тыс. (48, 1 %) сельскохозяйственных артелей и 1, 4 тыс. (9, 0 %) коммун94.
Наиболее соответствующей требованиям социализма формой коллективного хозяйства является сельскохозяйственная артель, позволяющая правильно сочетать общественные и личные интересы крестьянства. В артели основой материального благосостояния крестьянина уже в изучаемое время являлась общественная собственность на средства производства (обобществлены на 79, 3 %) и коллективное хозяйство (посевы обобществлены были на 97, 7 %). По данным массовых обследований колхозов в 1928 и 1929 гг., главным занятием членов артели являлся труд в коллективном хозяйстве. Он приносил им около 70-75 % средств существования. Личное хозяйство доставляло им от 12 до 18 % средств, работа по найму около 2-3 %95 и т. д.
Еще более высоким уровень обобществления производства был в сельскохозяйственных коммунах, где отсутствовало, как правило, личное хозяйство его членов. Здесь полностью обобществлялись не только основные средства производства (земля, тягловая сила, машины), но также продуктивный скот, птица, жилые постройки и т. п. Однако коммуны не получили значительного развития и должны были в ходе дальнейшего развития перейти на устав артелей.
Первичной формой коллективного хозяйства являлись товарищества по совместной обработке земли. Они характеризовались весьма высоким уровнем обобществления посевных площадей и мертвого инвентаря при сохранении в частной собственности основой массы всех остальных средств производства, прежде всего рабочего и продуктивного скота, простейшего инвентаря, хозяйственных построек и т. д. Большая часть крестьянства, втянутого в колхозное строительство этих лет, еще не могла сразу и полностью отрешиться от единоличного хозяйства. Крестьянин, особенно середняк, вступая в колхоз, стремился сохранить за собой более или менее значительные элементы собственного мелкого хозяйства.
На разных этапах развития ТОЗов соотношение общественного и частнособственнического производства было различным, но развивалось оно по линии все большего увеличения коллективного хозяйства, по линии приближения к сельскохозяйственной артели, что стало особенно заметным накануне перехода к сплошной коллективизации. К лету 1929 г. уровень обобществления посевных площадей в товариществах по совместной обработке земли поднялся до 74, 0 %, хотя рабочий скот был обобществлен всего лишь на 23, 1 %, а продуктивный - на 2, 6 %96.
Вместе с тем изменилась и роль коллективного хозяйства, как источника средств существования крестьянина. В 1928 г. денежный доход члена ТОЗа состоял на 47, 1 % из поступлений от своего индивидуального хозяйства и только на 36, 1 % из поступлений от коллективного, а в 1929 г. последнее давало ему уже 41, 3 % денежного дохода, а личное - 37, 197. Таким образом, товарищества по совместной обработке земли явились переходной ступенью между простейшими производственными объединениями единоличных хозяйств и артелью. Их


796
производственные отношения скорее могут быть отнесены к переходным, чем к собственно социалистическим.
Обращает на себя внимание тот факт, что во всех формах коллективного хозяйства больше всего был обобществлен сельскохозяйственный инвентарь, а затем посевные площади. В гораздо меньшей мере подвергались обобществлению рабочий и особенно продуктивный скот. Наличие рабочего скота в хозяйстве - основа благосостояния крестьянской семьи, поэтому крестьянин с особенной осторожностью подходил к его обобществлению. В артелях 2/3, а в ТОЗах больше 4/5 рабочего скота оставалось в собственности отдельных колхозников и только на время работ предоставлялось коллективу. Молочный скот в большинстве районов страны имел для крестьянской семьи по преимуществу потребительское значение и рассматривался как необходимый элемент личного хозяйства, сохранившегося в товариществах по общественной обработке земли и в артелях.
Коренным образом отличалось положение с обобществлением сельскохозяйственных машин и орудий. Рациональное использование даже таких машин конной тяги, как сеялки, жатки, молотилки, не говоря уже о тракторном инвентаре, было невозможно в мелких бедняцких и маломощно-середняцких хозяйствах. У маломощных крестьян, объединявшихся в колхоз, не было не только сложных машин, но очень часто и пахотного инвентаря. Естественно, что мертвый инвентарь приобретался на общественные средства уже после их организации.
Общественная собственность и коллективный труд в общем хозяйстве означали, что в колхозах складывались новые, социалистические производственные отношения, отношения сотрудничества и взаимопомощи. В колхозах ликвидировался самый источник классового расслоения крестьянства, навсегда устранялись причины, порождавшие эксплуатацию человека человеком. Средства производства обращались в общественную собственность всех членов коллектива, и каждый из них должен был трудиться в общем хозяйстве, получая продукты его на общих основаниях - в зависимости от количества и качества труда.
Не вдруг и не бесследно исчезали старые отношения к средствам производства и старые принципы распределения продуктов труда. В 1928 г., например, наряду с широко распространенными уравнительными принципами распределения продуктов коллективного труда (по потребности - в 5, 4 % колхозов, по едокам - в 41, 2 % колхозов, по числу работников - в 73, 2 % колхозов), применялись и такие принципы, как распределение по использованию в коллективном хозяйстве средств производства, ранее принадлежавших тому или иному члену (20, 4 % колхозов), по земле, переданной ими колхозу (16, 3 % колхозов), по взносам в коллективные фонды (11, 0 % колхозов), по скоту (5, 7 % колхозов)98. При распределении доходов не по труду, а по размерам внесенных средств производства, паев и земли сохранялась почва для обогащения зажиточных членов колхозов за счет маломощных.
Эти факты свидетельствовали о том, что новые отношения, нарождавшиеся в деревне, сохраняли еще пережитки прошлого. Главное, однако, состояло в том, что остатки старых отношений сохранялись только как второстепенные, отмирающие пережитки прошлого. Основная роль перешла к новым отношениям, и именно они предопределяли социальный облик колхозного крестьянства.


797
* * *
Социальный строй в советской доколхозной деревне характеризовался сложным сочетанием различных по своему существу отношений - буржуазных (капиталистических и особенно мелкобуржуазных), социалистических и переходных к социалистическим. Соотношение этих социальных элементов на разных этапах нэпа не было одинаковым. На практике не часто можно было встретить крестьянина, который бы не был связан различными, часто противоречивыми, отношениями со своими соседями, с частным торговцем и кооперацией, с государством. В первые годы нэпа как в сельскохозяйственном производстве, так и в товарообороте деревни, судя по всему, преобладали буржуазные отношения. Однако мероприятия Советского государства по ограничению и вытеснению капиталистических элементов с каждым годом сужали сферу буржуазных отношений. В то же время, пока основные массы крестьянства не отказались от единоличного хозяйства и не перешли на путь коллективизации, социалистические производственные отношения не могли получить широкого распространения. Вытесняемые из товарооборота, а частью и из производства буржуазные отношения замещались отношениями, которые в целом могут быть охарактеризованы как переходные к социалистическим.
Переходные к социалистическим производственные отношения возникали и развивались как в среде носителей мелкобуржуазных отношений, так и в среде носителей отношений капиталистических. Однако если первые потенциально могли быть охвачены переходными отношениями в полном составе, то вторые - лишь в своей эксплуатируемой, трудящейся части. Иными словами, переходные производственные отношения возникали только в бедняцко-батрацких и середняцких слоях сельского населения. Что касается сельских капиталистов- кулаков, то в конкретно-исторических условиях нашей страны характер их отношений не менялся, когда они вели торговлю через кооперацию или государственные организации, пользовались средствами производства прокатных пунктов, вступали в машинные товарищества и т. д. Кулачество стремилось обратить преимущества кооперации, государственную помощь - в той мере, в какой оно ее получало, - на развитие и укрепление своего предпринимательского хозяйства, основанного на эксплуатации чужого труда и находящегося в непримиримом антагонизме к социализму.
Система переходных производственных отношений накануне коллективизации была распространена весьма широко. К 1927 г. они стали преобладать в товарном обращении и завоевали значительные позиции в сфере производства, хотя здесь мелкобуржуазные и капиталистические отношения продолжали господствовать вплоть до перехода к сплошной коллективизации. Переходные отношения заменяли на известный период времени буржуазные отношения, ограничиваемые и вытесняемые всей политикой Советского государства, и явились весьма существенной предпосылкой для торжества социалистических производственных отношений.
Примечания
1 Труды Института языка, литературы и истории Киргизского филиала АН СССР. Вып. 2. 1945.


798
2 Черноморский М. Н. Выборочные обследования и крестьянские бюджеты как источники по истории социально-экономических отношений в годы нэпа //Труды Московского государственного историко-архивного института. Т. 7. 1954; Брысякин С. К. Социально- экономическая характеристика крестьянского хозяйства накануне коллективизации (по материалам Саратовской губернии) // Ученые записки Кишиневского университета. Т. XVI. 1955; Османов Г. Г. Социально-экономические отношения в дагестанском ауле в 1921-1927 гг. // Ученые записки Института истории, языка и литературы Дагестанского филиала АН ССР. Т. 2. Махачкала, 1956) Данилов В. П. Социально-экономические отношения в советской деревне накануне коллективизации // Исторические записки. Т. 55, 1956; его же. Земельные отношения в советской доколхозной деревне // История СССР. 1958. № 3; Антоненко Б. А. Социально-экономическое развитие таджикского кишлака в первые годы восстановительного периода (1926-1927 гг. ) // Ученые записки Сталина- бадского пединститута. Т. XVI. Вып. 2. 1957; Давыдов В. Н. Социально-экономические сдвиги в Коми деревне в 1926-1929 гг. // Труды Коми филиала АН СССР. № 5. 1957; Скляров Л. Ф. Великая Октябрьская социалистическая революция и ликвидация аграрного перенаселения в СССР // Ученые записки Ленинградского пединститута. Т. 152. 1958; Френкель И. Ш. Социально-экономическое положение крестьянства в Курской губернии накануне коллективизации сельского хозяйства // Ученые записки Курского пединститута. Вып. 8. 1958; Шевяков С. Я. Ярославская деревня в период перехода к новой экономической политике // Ученые записки Ярославского пединститута. Вып. 25. 1958; Куправа А. Э. Крестьянство Абхазии в годы восстановительного периода (1921— 1925). Сухуми, 1959; Калмыкова А. И. О некоторых вопросах расслоения деревни в годы восстановительного периода (1921-1925 г. ) // Вестник МГУ. Сер. IX. № 3. 1960.
3 Основные работы по этим проблемам см. нашу статью в журнале Вопросы истории за 1960 г. № 8.
4 Маркс К. Капитал. Т. I. М., 1952. С. 764.
5 Там же.
6 Маркс К. и Энгельс Ф. Избр. произв. Т. II. 1949. С. 130.
7 Там же.
8 Ленинский сборник. Т. XI. М.; Л., 1929. С. 368.
9 Ленин В. И. Соч. Т. 6. С. 235.
10 Там же. Т. 2. С. 189.
11 Там же. Т. 15. С. 108.
12 Там же. Т. 17. С. 76; Ср.: Т. 15. С. 145.
13 Там же. Т. 1. С. 417.
14 См.: Ленин В. И. Соч. Т. 1. С. 417-418, 445, 463; Т. 3. С. 475-484.
15 Ленин В. И. Соч. Т. 1. С. 465.
16 Там же. Т. 30. С. 472.
17 Там же. Т. 32. С. 227.
18 Там же. Т. 29. С. 156; Т. 32. С. 460-461.
19 Там же. Т. 30. С. 88.
20 Там же. Т. 10. С. 306-307.
21 Там же. Т. 32. С. 319.
22 Там же. Т. 28. С. 286.
23 Там же. Т. 29. С. 390.
24 КПСС в резолюциях... Ч. 1. С. 850.
25 ЦСУ СССР. Групповые итоги сельскохозяйственной переписи 1920 г. Вып. 1-а. М., 1926. С. 309-310.
26 ЦСУ СССР. Статистический ежегодник. 1922 и 1923 гг. Вып. 1. М., 1924. С. 177— 173.
27 ЦСУ СССР. Экономическое расслоение крестьянства в 1917 и 1919 гг. М., 1922. С. 20; ЦСУ СССР. Сельское хозяйство СССР 1925-1928. М., 1929. С. 155.
28 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 155.


799
29 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928 гг. М.; Л., 1929. С. 154-155. Данные о концентрации средств производства в хозяйствах различных групп крестьянства и принципы их расчета см:. Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957. С. 406-407.
30 КПСС в резолюциях... Ч. I. С. 747-748.
31 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 110-111, 114-117.
32 Там же. С. 110-111.
33 См: Данилов В. П. Указ. соч. С. 65.
34 Азизян А. К Аренда земли и борьба с кулаком. М., 1929. С. 34; НКЗ РСФСР. Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29- 1932/33). Ч. I. М., 1929. С. 44.
35 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928 г. С. 94-101.
36 Там же.
37 Сельскохозяйственная газета. 1929. 8 июня.
38 Там же.
39 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 94-95.
40 ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. М., 1927. С. 144-145.
41 Там же.
42 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 60-61, 68-70.
43 Доклад комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения отдельных социальных групп населения СССР в 1924-1925 гг. и 1925-26 гг. М., 1927 г. С. 30; Тяжесть обложения в СССР (социальный состав, доходы и налоговые платежи населения Союза ССР в 1924/25, 1925/26 и 1926/27 годах). Доклад Комиссии СНК Союза ССР по изучению тяжести обложения населения Союза. М., 1929. С. 74-75.
44 ЦСУ СССР. Батрачество и пастушество СССР. М., 1929. С. 122-123.
45 Доклад Комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения социальных групп населения СССР. С. 30 // Тяжесть обложения в СССР. С. 74-75.
46 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. М.; Л., 1931. С. 134.
47 ЦГАОР. Ф. 5674. Оп. 6. Д. 746. Л. 94.
48 ЦУНХУ Госплана СССР. Социалистическое строительство СССР. Статистический ежегодник. М., 1934. С. 362-363.
49 Материалы о состоянии частного капитала в народном хозяйстве СССР и мерах по его вытеснению в 1926/27 гг. Сост. В. П. Данилов // Материалы по истории СССР. Вып. VII. М., 1959. С. 121, 123.
50 Материалы по истории СССР. Вып. VII. С. 130, 132.
51 Там же. С. 130.
52 Там же. С. 129, 131.
53 Там же. С. 130.
54 Там же. С. 131, 151, 160, 162.
55 КПСС в резолюциях... Ч. I. С. 748.
56 Сельское хозяйство СССР, 1925-1928. С. 118-119. К сожалению, общее число кредитовавшихся хозяйств в опубликованных материалах обследования не указывается. Известно, сколько хозяйств кредитовалось в кооперации, сколько у частников (отдельно деньгами и натурой). Но были хозяйства, которые получали кредит в кооперации и у частника, а у последнего и деньгами и натурой.
57 Ленин В. И. Соч. Т. 30 С. 87.
58 Материалы по истории СССР. Вып. VII. С. 158.
59 Вся кооперация СССР. М., 1928. С. 136.
60 Потребительская кооперация в народном хозяйстве СССР. М., 1929. С. 55.
61 Материалы по истории СССР. Вып. VII. С. 131.
62 Социалистическое строительство СССР. М., 1934. С. 362-363.
63 Глезерман Г. Е. Базис и надстройка в советском обществе. М., 1954. С. 146-147.


800
64 См:. Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. С. 213-214.
65 См.: Вопросы истории. № 1. 1960. С. 149.
66 Сеть сельскохозяйственной кооперации СССР (сборник статистических материалов). М., 1929. С. 45, 80.
67 См.: ЦГАОР. Ф. 3983. Оп. 5. Д. 26. Л. 87.
68 ЦГАОР. Ф. 3983. Оп. 4. Д. 43. Л. 189.
69 Социалистическое строительство СССР. М., 1934. С. 362-363.
70 Кооперация к XV съезду ВКП(б). М., 1927. С. 23.
71 См: Данилов В. П. Указ. соч. С. 128, 156.
72 Основные цифры по сельскохозяйственной кооперации. М., 1928. С. 22.
73 Товарооборот сельскохозяйственной кооперации. М., 1928. С. 31.
74 Сельскохозяйственный кредит. 1930. № 20. С. 53.
75 Социальное направление с. -х. кредита (данные динамического гнездового обследования ЦСУ с 1927 г. ). М., 1929. С. 9, 12, 14-15.
76 СССР. Год работы правительства. М., 1930. С. 269-271.
77 Сельскохозяйственные кредитные товарищества по их отчетам за 1924-1928 гг. М., 1929. С. 137, 186.
78 См: Данилов В. П. Указ. соч. С. 137.
79 Эффективность сельскохозяйственного кредита. Материалы обследования эффективности сельскохозяйственного кредита в шести районах. М., 1929. С. 72. Хозяйства Северного Кавказа сгруппированы несколько иным образом, чем указано в таблице. 1-я группа хозяйств со стоимостью средств производства до 100 руб., 2-я группа - от 101 до 250 руб., 3-я группа - от 251 до 500 руб., 4-я группа - от 501 до 600 руб., 5-я группа - свыше 800 руб.
80 См.: Отчет Народного комиссариата земледелия РСФСР за 1924/25 год. М., 1926. С. 93; ЦГАОР. Ф. 3983. Оп. 5. Д. 26. Л. 25.
81 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928 г. С. 118-119.
82 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 136.
83 ЦГАОР. Ф. 3982. Оп. 2. Д. 11. Л. 45; Оп. 6. Д. 6. Л. 137.
84 Там же; Бюллетень Хлебоцентра. 1929. № 48. Приложение. С. 8-10.
85 См: Данилов В. П. Указ. соч. С. 227, 264, 419.
86 Там же. С. 227, 244, 259-260, 432.
87 ЦГАОР. Ф. 5446, Оп. 10. Д. 569 а. Л. 91, 142.
88 Сельскохозяйственная кооперация. 1928. № 2. С. 28, 29.
89 Там же. С. 27, 28.
90 ЦГАОР. Ф. 3983. Оп. 2. Д. 1. Л. 96.
91 ЦГАОР. Ф. 5446. Оп. 10. Д. 669 а. Л. 91, 142.
92 Статистический справочник СССР за 1928 г. С. 556.
93 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. С. 22-23.
94 Там же. С. 20.
95 ЦУНХУ Госплана СССР. Колхозы в 1928 г. Итоги обследования колхозов. М, 1932. С. 96-97, 132-133, 144-145; Госплан СССР и РСФСР. Колхозы в 1929 г. Итоги сплошного обследования колхозов. М., 1931. С. 156.
96 Колхозы в 1929 г. С. 116.
97 Колхозы в 1929 г. С. 145, 156.
98 Колхозы в 1928 г. С. 56-57. Здесь даны сведения о применении всех принципов распределения, независимо от того, какой из них являлся главным, а какой дополнительным.


КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА
В СССР
В истории коллективизации и созданного ею колхозного строя в бывшем Советском Союзе внимание исследователей с огромной силой приковывает к себе роль насилия как решающего фактора в реорганизации сельского хозяйства и принудительный характер отношений коллективного хозяйства с государством. Коллективизация крестьянских хозяйств действительно явилась подлинной трагедией для основной массы населения страны, унесшей миллионы жизней и насильственно изменившей все условия его труда и быта, его социальное положение, самый мир его мыслей, настроений и привычек. Поэтому, когда на грани 80-х - 90-х годов начался распад социалистической системы, многим казалось, что история коллективного земледелия завершилась, что сопротивления его слому не будет. Немало говорилось о возрождении крестьянства и как социального слоя, и как образа жизни. Однако к немалому удивлению реформаторов крестьяне не только не воспользовались правом выхода из колхозов с землей и хозяйственным имуществом, но, напротив, оказали открытое сопротивление разрушению коллективного хозяйства, увидев в этом полное и окончательное раскрестьянивание. Конечно, немалая доля вины падает на характер современной аграрной реформы, которая на деле оказалась такой же бюрократической «революцией сверху», какой была коллективизация. (Различия в масштабах и характере принуждения обусловлены непосредственной угрозой всеобщего голода пострашнее сталинского «голодомора» 1932-1933 гг. ) Однако все более очевидным становится и нечто иное: сущность коллективного земледелия и его значение в жизни крестьянства отнюдь не исчерпываются принудительным характером возникновения и сохранения.
Научное исследование истории колхозной деревни до последнего времени сдерживалось недоступностью многих важнейших документов, хранившихся в строго засекреченных архивах, а также жестким идеологическим контролем, охранявшим официальную версию советской коллективизации, как «революции сверху, при поддержке снизу... »
Начавшееся в последние два-три года открытие засекреченных материалов (к сожалению, далеко не полное, в том числе и по интересующей нас теме) показало, что действительный ход этой «революции», а тем более отношение к ней «снизу» оказались совсем иными. Общество только начинает осмысливать происшедшее. С этим отчасти связано распространение в общественном сознании многих исторических мифов, которые носят откровенно политизированный характер и на самом деле порождены не прошлым, а настоящим. Появились, в частности, мифы о провоцировании русской революции 1917 г. «злым умыслом» большевиков, о «процветающей» предреволюционной деревне, о чудесных


802
достижениях сельского хозяйства 20-х годов, о большевистском происхождении идеи коллективного земледелия и о многом другом.
Сказанное заставляет хотя бы коротко остановиться на оценке предшествующего аграрного развития, на масштабах и характере его реальных возможностей, на проблемах, действительно волновавших деревню того времени.
Российская деревня до и после революции
Неопровержимым было и остается признание отсталости сельского хозяйства, нищеты и темноты деревни, связанных, во-первых, с сохранением помещичьего землевладения и царского самодержавия, воплощавших собой российский феодализм, и, во-вторых, с тем, что Россия конца XIX - начала XX века осуществляла догоняющее развитие и делала это за счет деревни. Сельское хозяйство являлось основной отраслью экономики (с ним была связана жизнь 4/5 населения) и служило основным источником материальных и человеческих ресурсов для развития страны, прежде всего для ее индустриализации.
Сохранение помещичьих латифундий служило материальной основой существования полукрепостнических устоев в деревне, являлось главным тормозом развития крестьянского хозяйства. К 1917 г. из 355, 7 млн га сельскохозяйственных земель на территории СССР в границах до 17 сентября 1939 г. 108, 3 млн га принадлежало помещикам, царской фамилии, церкви и государству1. Лишь ничтожная часть этих земель использовалась для организации крупного производства. На территории Европейской России в помещичьем хозяйстве производилось 8-10 % зерновых культур, от 1 до 10 % разного рода технических и масляничных, до 20 % садово-огородных культур, около 80 % сахарной свеклы, содержалось от 5 до 6 % поголовья скота2. Свыше половины обрабатываемых помещичьих земель сдавалось в аренду крестьянам.
В сельскохозяйственном производстве абсолютно преобладала мелкокрестьянская культура, базировавшаяся на ручном труде, примитивной технике и трехпольной системе земледелия. Крестьянское хозяйство России характеризовалось экономической слабостью, натуральной замкнутостью, преобладанием ориентации на собственное потребление, а не на рынок. Интересные сопоставления сельскохозяйственного производства в России и США произвел в свое время известный экономист Н. Д. Кондратьев. Накануне Первой мировой войны, по его расчету, на ферму в США приходилось орудий производства, скота и хозяйственных построек в среднем на 3, 9 тыс. руб., а на крестьянское хозяйство в Европейской России - около 900 руб. Производимый же в сельском хозяйстве национальный доход составил тогда в США не менее 252 руб. на душу сельскохозяйственного населения, в России - всего 52 руб. 3 Возможности сельского хозяйства в России были, следовательно, весьма ограниченными. Характерно было также сохранение сельской общины, которая поддерживала воспроизводство и функционирование крестьянского хозяйства на натуральной (не рыночной) основе, а вместе с тем и ограниченность его экономических и социальных связей и отношений.


803
Низкая урожайность (в среднем за 1909-1913 гг. - 6, 9 ц зерновых с га), частые недороды, слабое развитие технических культур и животноводства в таких условиях были неизбежными. Крестьянство влачило полуголодное существование. Тем не менее на западные рынки вывозилась значительная часть сельскохозяйственной продукции. Царское правительство руководствовалось при этом печально знаменитым девизом «Недоедим, а вывезем».
Показателен расчет распределения зерновой продукции за 1913 г., который был очень благополучным для сельского хозяйства России. Валовой сбор зерновых составил тогда 765 млн ц, из которых на внедеревенский рынок поступило 213 млн ц. Между тем при сколько-нибудь нормальном распределении собранного урожая (по нормам земской статистики, например), на питание сельского населения должно было бы пойти около 300 млн ц, на посевной материал - около 130 млн ц, на фураж - около 190 млн ц, на страховые и прочие фонды, а также неизбежные потери - не менее 40 млн ц. Действительное сальдо села в этом случае не превысило бы 110 млн ц4. Следовательно, половина товарного хлеба была реализована на внедеревенском рынке поневоле, в ущерб сельскому населению. Вынужденная товарность обрекала крестьянство на нищету и постоянные голодовки. Таким был отправной момент, исходный уровень развития сельского хозяйства, свидетельствующий о том, что основной задачей нового строя должно было стать преодоление отсталости сельского хозяйства и прежде всего устранение социальных препятствий для движения вперед.
Тяготы Первой мировой войны вызвали разорение значительных слоев крестьянства, привели к сокращению сельскохозяйственного производства, породили острейший продовольственный кризис в стране. Не случайно требование «Хлеб - голодным! » было в числе основных лозунгов 1917 г., как в Феврале, так и в Октябре.
В борьбе против помещичьего землевладения крестьянство России уже в ходе первой русской революции выдвинуло требование национализации всей земли и передачи в пользование тех, кто ее обрабатывает своим трудом. Самодержавнопомещичьим ответом на крестьянские выступления в 1905-1907 гг. и была столыпинская аграрная реформа, пытавшаяся спасти старые порядки посредством их модернизации за счет крестьян. Суть этой реформы состояла в том, чтобы отдать крестьянам их старые надельные земли (из общинного владения в полную частную собственность), дополнив незанятой казенной землей на колонизуемых окраинах и той землей, которую помещики захотят продать в порядке «полюбовной» сделки. Заметим, что сама по себе идея замены общинного землепользования крестьян подворно-участковым зародилась в верхах царской бюрократии еще в 1880-х гг., что вспыхнувшая вдруг ненависть самодержавия к общине была вызвана заботой не о будущем процветании России, а о сиюминутных интересах помещиков - общинное самоуправление оказалось очень эффективным средством организации массовых антипомещичьих выступлений крестьян.
Столыпинская аграрная реформа действительно явилась одним из важнейших событий в истории России начала XX века. Ее возможность и даже известная прогрессивность была связана с тем, что она содействовала уже происходившему в стране становлению капитализма. Реформа была призвана расчистить


804
крестьянские земли от «слабых» в пользу «сильных». Многомиллионные массы крестьянства обрекались на обезземеливание, приносились в жертву новым земельным собственникам.
Результатом столыпинской аграрной реформы, если бы она осуществилась, явилось бы окончательное поражение крестьянства в борьбе за землю и свободное развитие своего хозяйства (по американскому образцу), полное утверждение в России помещичьего («прусского») типа капитализма и пауперизация основных масс сельского населения. Капитализму потребовались бы многие десятилетия для «переработки» всей этой пауперизированной социальной среды, крайне слабой в производственном и культурном отношении, пораженной аграрным перенаселением и т. п.
Практически столыпинская аграрная реформа не смогла решить поставленную задачу, потому что было уже поздно. Назревавшая революция не оставила времени для реформы. Больше того, административно-принудительные методы осуществления реформы только ускорили революционный взрыв, а ее массовый социальный продукт явился той силой, которая активно выступила в 1917-1920 гг. Ставка на «сильных» не просто ослабляла слабых, она гнала их из деревни в город, который не мог принять и обеспечить работой десятки и сотни тысяч обездоленных и отчаявшихся людей. Переселение на восток для слишком многих заканчивалось возвращением полностью разоренными и обездоленными. Безвыходность положения «слабых» и рост их массы были первым результатом реформы. В конечном итоге она лишь умножила и обострила ненависть крестьянских масс против помещиков и царизма, укрепила крестьянское отрицание частной собственности на землю, придала ему предельную определенность.
В 1917 г. требование ликвидации частной земельной собственности стало главным и всеобщим лозунгом развертывавшейся крестьянской революции в России. Об этом свидетельствовали выступления делегатов на Первом Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов (май 1917 г. ) и, главное, доставленные с мест 242 крестьянских наказа. Они были сведены Исполкомом Всероссийского Совета крестьянских депутатов в «Примерный наказ» и опубликованы 19-20 августа. Весь «Наказ», от начала до конца, был проникнут идеей ликвидации частной собственности на землю, утверждения системы трудового землепользования с периодическим его уравнительным нормированием. «Право частной собственности на землю, - гласил “Наказ”, - отменяется навсегда: земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду, либо в залог, ни каким-другим способом отчуждаема. Вся земля... отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней»5.
Большевики решительно поддержали это требование крестьянских масс и претворили его в жизнь. Раздел крестьянского «Наказа», посвященный земельным вопросам, был целиком включен в текст ленинского Декрета о земле и, таким образом, стал государственным законом. Декрет был принят Вторым съездом рабочих и солдатских депутатов 26 октября 1917 г. Это был первый акт нового государства в области аграрного законодательства. Он отменял помещичью собственность на землю «немедленно без всякого выкупа» и ликвидировал


805
частную собственность во всех ее видах, осуществил фактическую национализацию земли. Все высококультурные хозяйства должны были перейти в распоряжение общественных и государственных учреждений.
Принципиальное значение имело узаконение записанного в «Примерном наказе» права трудового пользования землей. Его получали «все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать землю своим трудом, при помощи своей семьи или в товариществе, и только до той поры, пока они в силах ее обрабатывать»6. При этом землепользование приобретало уравнительный характер, поскольку устанавливалось периодическое перераспределение земель по числу едоков или работников в семье. Уравнительное перераспределение земли неизбежно возрождало и активизировало крестьянскую общину, однако крестьянин имел право свободного выхода на хутора и отруба, как и объединения в артели или товарищества.
Принятие Декрета о земле - кульминация великой аграрной революции, которая смела помещичье и вообще частное землевладение, осуществила национализацию земли и передала основную массу сельскохозяйственных угодий в безвозмездное и бессрочное трудовое пользование крестьянства. В 1927 г. из 355, 2 млн га земель сельскохозяйственного назначения 314, 7 млн га находилось у крестьян, 36, 1 млн га составляли государственные земельные имущества и 4, 9 млн га - земли городов, учреждений и предприятий7. Лишь очень малая часть бывших помещичьих хозяйств была использована для организации совхозов и колхозов - двух форм крупного производства в земледелии. Через 10 лет после революции - в 1927 г. - совхозы и колхозы вместе обрабатывали не более 2 % посевных площадей страны.
Конфискованные у частных собственников, а в конечном итоге и все земли, находившиеся в пользовании крестьянства, подверглись уравнительному перераспределению. Многие бедняцкие, полупролетаризированные хозяйства поднялись до уровня самостоятельного мелкого производства. Богатая часть крестьянства, напротив, потеряла большую часть земли и численно сократилась. Первым и наиболее массовым результатом аграрных преобразований, проведенных в ходе Октябрьской революции, было осереднячивание крестьянства, утверждение в сельском хозяйстве системы мелкого производства, как абсолютно преобладающей, почти единственной.
Спустя десятилетие после революции (в 1927 г. ) в стране насчитывалось 24- 25 млн крестьянских хозяйств, каждое из которых в среднем имело по 4-5 га посевов, 1 лошадь, 1-2 коровы. И это на 5-6 едоков при двух-трех работниках (без наемных). Крестьянский труд оставался ручным, технически невооруженным. Лишь 15 % хозяйств имели те или иные сельхозмашины - сеялки, жнейки, молотилки и т. п. Среди пахотных орудий можно было часто видеть деревянную соху, а убирали хлеб в основном серпом и косой. Один работник в сельском хозяйстве «кормил» кроме себя самого только одного человека (при пересчете работников в «среднегодовые» - двух)8.
Бедствия Первой мировой и Гражданской войн привели к разорению крестьянского хозяйства, к упадку сельскохозяйственного производства и голоду
1921-1922 гг., охватившему основные зерновые районы страны - Нижнее и Среднее Поволжье, Кубань, Ставрополье и Дон, Украину. Тем не менее кре¬


806
стьянство, получившее, наконец, всю землю и освободившееся от старых кабальных зависимостей, смогло довольно быстро - всего за три года (1922-1925 гг. ) восстановить довоенный уровень производства.
Представление о дальнейшем росте мелкокрестьянского сельского хозяйства дают статистические данные о динамике валовых сборов зерна. В 1925 г. они составили 724, 6 млн ц, в 1926 г. - поднялись до 768, 3 млн ц, в 1927 г. - снизились до 723 млн ц, в 1928 г. - опять повысились до 733, 2 млн ц, в 1929 г. - вновь снизились до 717, 4 млн ц, а в 1930 г. подскочили до небывалых ранее 835 млн ц9. Неустойчивость урожаев, характерная для мелкого крестьянского хозяйства, конечно, неблагоприятно сказывалась на темпах индустриального развития. Рост производства технических культур продолжался и во второй половине 20-х годов. Столкнувшиеся с наибольшими трудностями льноводство и свекловодство достигли, наконец, довоенных показателей. Заметно лучше было положение в животноводстве: поголовье скота увеличивалось в 1925-1928 гг. примерно на 5 % в год.
Мелкое крестьянское хозяйство не исчерпало возможностей для развития, не оказалось на грани деградации и упадка, как утверждалось сталинской концепцией коллективизации. Способность крестьянского хозяйства к дальнейшему росту не вызывала сомнений у составителей I пятилетнего плана, принятого в апреле-мае 1929 г. и предусматривавшего увеличение всех видов производимой в нем продукции. При всей скромности темпов намечавшийся прирост вполне мог обеспечить запланированное развертывание промышленности. Пренебрежение реальными возможностями развития сельского хозяйства, а тем более отбрасывание их дорого обошлось не только деревне, но и стране в целом. Насильственная коллективизация, как мы увидим, привела к резкому снижению сельскохозяйственного производства и к голоду в деревне, к провалам и перебоям в работе промышленности.
В 20-х годах восстановление крестьянских хозяйств на основе нэпа позволило возобновить хлебный экспорт. Однако он оставался вынужденным, поскольку производство хлеба в стране удовлетворяло собственные потребности на минимальном уровне - на уровне обеспечения потребностей населения в хлебе как продукте питания. Поэтому и объемы его вывоза были очень невелики. Вот характерные данные: в 1913 г. при валовом сборе в 765 млн ц зерновых было вывезено 96, 5 млн ц; в 1926 г. валовой сбор был несколько выше - 768, 3 млн ц, а вывоз намного меньше - 21, 8 млн ц. Таков был результат резкого сокращения «вынужденной товарности» крестьянского хозяйства, когда оно ценой недоедания, сокращения корма скота и страховых фондов обеспечивало поставки хлеба на внутренний и внешний рынки. Приведенные выше цифры - наибольший показатель эпохи нэпа. Не забудем и о том, что в первые годы нэпа государство получало хлеб в порядке продналога. Налог, естественно, взимался в обязательном порядке. Только с восстановлением крестьянского хозяйства, с заменой натурального продналога денежным сельскохозяйственным налогом в 1924 г. сложился (и то лишь в основном! ) нэп как система экономических отношений между городом и деревней.
В последнее время нередко приходится сталкиваться с представлением о деревне 20-х годов как о некой «счастливой крестьянской стране», «крестьянской


807
Атлантиде», где царили всеобщее равенство, трудовое сотрудничество и довольство, где лишь отъявленный лодырь или горький пьяница нарушали «мирское» единство.
И вся Россия в целом, и деревня, как преобладающая ее «часть», и крестьянское хозяйство, как первичная социально-экономическая ячейка, к моменту революции были уже необратимо втянуты в товарно-капиталистическую систему развития. Внутри крестьянства уже давно и далеко продвинулось формирование социальных слоев буржуазного общества. Обнищание и пролетаризация превращали все более широкие массы крестьян в бедняков и батраков. На другом полюсе шло активное формирование сельской буржуазии, главным образом в лице кулачества. Национализация земли и уравнительное распределение не могли полностью устранить старую социальную структуру деревни. Осередня- чивание деревни означало лишь перераспределение удельного веса социальных групп, сложившихся в крестьянстве задолго до революции, но сами эти группы (бедняки, середняки и кулаки) сохранялись, как сохранялись и возможности продолжения социального расслоения. Вот некоторые, весьма показательные цифры.
В 1927 г. на территории РСФСР, к примеру, 28, 3 % крестьянских хозяйств не имели рабочего скота, 31, 5 % - пахотного инвентаря, 18, 8 % - коров. На Украине число хозяйств без рабочего скота составляло 38, 3 %.
«Без лошади крестьянин, - по бытовавшему тогда выражению, - не хозяин». Третья часть крестьян вообще не имела такой опоры своей самостоятельности, не говоря уже о подъеме и благосостоянии, они являлись фактически полубатраками. В то же время около 6 % хозяйств имели по 3-4 и более рабочих лошадей. Наиболее состоятельная часть деревни (3-4 % хозяйств) обладала 15-20 % средств производства и примерно третьей частью всех имевшихся у крестьян сельскохозяйственных машин.
Беднота не могла прокормиться собственным хозяйством и вынуждена была сдавать землю в аренду или наниматься на работу к зажиточным крестьянам и кулакам, арендовать у них рабочий скот и инвентарь, чаще всего на кабальных условиях. При этом решающее преобладание было не за батрачеством, не за сдачей земли в аренду, а за наймом рабочего скота и инвентаря для обработки полей в своем хозяйстве. Соединенные, переплетенные, пронизанные ростовщичеством, эти отношения и составляли основу существования и роста кулачества в деревне 20-х годов.
Интересна и характерна эволюция понятия «кулак» в русском языке. В Толковом словаре В. И. Даля словом «кулак» обозначен следующий ряд хозяйственных «типов»: «перекупщик, переторговщик, маклак, прасол, сводчик... живет обманом, обсчетом, обмером». Все это социальные фигуры, действующие на рынке, а не в производстве. Однако словарь Даля отразил словоупотребление первой половины XIX в. В письмах «Из деревни» А. Н. Энгельгардта (70-е годы прошлого века) «кулачеством» называются уже любые формы кабальной эксплуатации, включая и сферу производства. В. И. Ленин в статье «Развитие капитализма в России» (90-е годы) показал, что кулачество и в производстве, и в обращении являлось формирующимся слоем сельской буржуазии эпохи пер¬


808
воначального накопления. После ударов, нанесенных революцией, кулачество потеряло многие позиции, численно сократилось и стало мельче, слабее. Однако оно не исчезло. Основные социальные признаки кулачества и после революции не изменились, хотя его связь с крестьянским трудом и образом жизни в очень большой степени усилилась.
Система кулацкой эксплуатации была примитивна, но зато груба и безмерна. Нужно все же представлять себе картину этих отношений, их характер. Не только у безлошадной бедноты, но и у маломощных середняков своего хлеба не хватало до «новин». С февраля-марта, а иным и раньше приходилось брать его у зажиточных и кулаков в долг до нового урожая. При обычной в деревне норме оплаты займа у богатого соседа «пуд* на пуд», «рубль на рубль» (100 % на четыре-пять месяцев**), при невозможности для большинства «заемщиков» погасить долг хлебом же или деньгами, это означало кабальные отработки у «заимодавца» или сдачу ему земли в аренду по кабальной же расценке, или и то и другое вместе. Так начинался один из циклов кулацкой кабалы. Стоит отметить и своего рода «морально-этическое оформление» кабальных отношений в патриархальной среде. У Андрея Платонова крестьянка тех времен говорит: «Придет зима, я и соседу пойду поклонюсь... и у богача в сенцах поплачу: все, может быть, пшена подживусь до лета, а летом уж погибелью своей буду оплачиваться - за мешок полтора мешка, да отработок четыре дня, да почету ему на пять мешков... »
Другой цикл кулацкой кабалы начинался с найма беднотой лошади для работ в своем хозяйстве. Обычная расценка «лошадиной подмоги» в средней полосе России была такой: «Или пуд в день, или бабе жать пять дней». На полную обработку десятины*** зерновых в среднем требовалось от 12 до 15 дней работы лошади, а средний урожай колебался в пределах от 40 до 50 пудов (урожай у «нанимателей» пониженный, поскольку обработку проводит не полную и поздно - после окончания работ у владельца). Чаще всего нанимать приходилось не только лошадь, но и инвентарь, что повышало оплату найма до половины урожая - «исполу». Расшифруем равенство «пуд..; или бабе жать пять дней»: пуд хлеба стоил тогда от 70-80 коп. (рожь) до 1 руб. - 1 руб. 10 коп. (пшеница). Отсюда следует, что день тяжелейшей работы на жатве стоил 15-20 коп. Настоящий батрак обходился нанимателю в 5-6 раз дороже!
В рассмотренном нами случае отработка за наем лошади оговорена заранее, но это делалось далеко не всегда. Можно привести немало свидетельств такого
Пуд - русская мера веса, равная 16, 380 496 кг.
В наши дни такой процент на ссуду не произведет впечатления на российского читателя, поскольку государство, называющее себя демократическим, сдирает с заемщика 300 %, 400 % и даже больше. Оба случая относятся к отношениям первоначального накопления, однако имеется и очень существенное различие: в 20-х годах ссуда создавала дешевую рабочую силу для хозяйства кредитора, тогда как в 90-х годах преследуется цель полного разрушения и ликвидации кредитуемого хозяйства.
*** Десятина - 1, 09 га.


809
рода: «При отработке за лошадь вообще не считают, сколько дней отрабатывают, так как работают столько, на сколько позовут, и тогда, когда позовут»10.
Конкретно-историческое исследование социально-экономических отношений в деревне 20-х годов с достаточной убедительностью показывает, что кулак 20-х годов - это далеко не предприниматель, организующий товарное производство на основе наемного труда и машинной техники, а в значительной мере старый российский «мироед», в целом фигура, совмещающая в себе черты и свойства, способы хозяйственной деятельности того и другого. Можно сказать, что социальная эволюция кулачества прервалась где-то посредине пути превращения докапиталистического «мироеда» в капиталистического фермера.
В 1925-1927 гг., когда социальное расслоение деревни выявилось с достаточной отчетливостью, вспыхнули острейшие споры о его масштабах, характере и последствиях. Особенно горячие страсти разгорелись вокруг практических вопросов: «кого считать кулаком, кого - тружеником» и «откуда начинается кулак»: с 8 десятин посева? С 10-ти? Или с 25-ти? Произвольно избираемые критерии давали самые различные определения количества кулацких хозяйств. В прессе можно было найти утверждения, что в 1925 г. число кулацких хозяйств достигло 6-7 %, а то и 10-12 % и даже больше.
Ответом на произвольное использование статистики и надуманные исчисления кулацкой хозяйственной мощи явилось статистико-экономическое исследование о хлебофуражном балансе, выполненное в ЦКК-РКИ11, и два доклада правительственной комиссии о тяжести налогового обложения в 1924/25-1926/27 гг. 12 В этих докладах был предпринят опыт распределения всего населения по классовым группам и слоям на основе не того или иного отдельного признака, а их совокупности, отражающей систему социальных отношений и место человека в этой системе. Итоговые результаты исчислений комиссии Совнаркома представлены в следующей таблице:
Социальный состав деревни в 1924/25-1926/27 гг.*
Группы населения
Число лиц самостоятельного населения, в тыс.
Удельный вес, в %
1924/25
1925/26
1926/27
1924/25
1925/26
1926/27
Пролетариат
2 184
2 454
2 560
97, 7
10, 9
11, 3
Бедняки
5 803
5 317
5 037
25, 9
23, 7
22, 1
Середняки
13 678
13 822
14 280
61, 1
61, 7
62, 7
Кулаки
728
816
896
3, 3
3, 7
3, 9
22 393
22 409
22 773
100
100
100
Тяжесть обложения в СССР. Социальный состав, доходы и налоговые платежи населения Союза ССР в 1924/25, 1925/26 и 1926/27 гг. Доклад Комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения населения Союза. М., 1929. С. 74-77.


810
Число хозяйств кулацкого типа в 1927 г. - 896 тыс., или 3, 9 % к общей численности крестьянских хозяйств - максимальные показатели за все послереволюционное время.
Кулачество оставалось реальной, причем растущей социальной силой на селе. Это было проявлением объективной тенденции стихийного товарнокапиталистического развития деревни. Может возникнуть вопрос: к чему вела такая тенденция развития сельского хозяйства и был ли реален для него фермерский путь развития?
Кулацкие хозяйства, сохранявшиеся в послереволюционной деревне и обнаружившие с переходом к нэпу стремление к новому росту, представляли собой специфический крестьянский капитализм, отличавшийся неразвитостью, примитивностью социально-экономических отношений, переплетением натуральных и товарно-денежных форм, сохранением кабальности. Триста лет крепостничества не прошли бесследно: крайняя экономическая слабость крестьянских хозяйств, мощные пласты патриархальности, натуральная замкнутость, ориентация на потребительское, а не на рыночное хозяйство исключали быструю и эффективную модернизацию капиталистического типа. Если представить, что один из таких вариантов (например, столыпинский) все же получил бы практическое воплощение, то сельское хозяйство нынешней России являло бы сегодня картину чересполосицы нескольких сотен крупных и крупнейших предприятий, выросших на базе помещичьих латифундий, нескольких десятков тысяч хозяйств фермерского типа и миллионов крестьянских семей, живущих в «подвалах нищеты», хорошо известных современному «третьему миру».
Россия вступила на путь индустриально-рыночной модернизации с большим запозданием. С проблемами первоначального капиталистического накопления, которые передовыми странами Запада решались в XVI-XVII вв., Россия по-настоящему столкнулась в конце XIX в. Одно это обстоятельство резко обостряло социальную реакцию на все то, что входит в понятие первоначального накопления капитала. Во-первых, человечество в целом стало более человечным, и поэтому в XX в. оказались невозможны те способы подавления социального протеста, которые запросто сходили с рук в XVI или XVII вв. Во- вторых, первоначальное накопление не исчерпывало происходившего в России в начале XX в.: здесь мы сталкиваемся с феноменом наложения разных социальных эпох - и предшествующих первоначальному накоплению (натуральнообщинный крестьянский мир), и сменивших его (развитые формы капитализма, особенно в промышленности). Революционные взрывы 1905 и 1917 гг. были взрывами народного отчаяния эпохи первоначального накопления, в которые наслоение эпохи промышленного капитализма внесло мощный социалистический потенциал.
Известно, что русская общественная мысль с середины XIX в. начинает поиск возможностей избежать прихода капитализма и прежде всего не допустить «вываривания русского мужика в фабричном котле капитализма». Сразу же на передний план выдвинулся вопрос об общине - традиционном сельском институте, сохранявшемся в России. Если самодержавно-бюрократическая идеология видела в общине гарантию против «язвы пролетариатства», то революционное народничество находило в общине и артели зародыши социализма, готовую фор¬


811
му для создания системы коллективного земледелия. Консервативные надежды на общину продержались до 1905 г. Социалистические же иллюзии использования общинно-артельных форм развеялись гораздо раньше. Уже опыт 70-х годов показал, что «капитал и капиталистические тенденции давят на них извне и разрушают изнутри. Не им в настоящем их виде и при настоящих условиях выступать против такого рожна, как капитал, и всего того, что с ним связано»13.
Опыты организации коллективных форм сельского хозяйства продолжались и в дальнейшем. Одним из характерных и важных течений в организации коллективного земледелия в России стало толстовство. В крестьянской среде уже в 80-90-х годах XIX в. оно выразилось в создании общин, отличавшихся практически полным обобществлением всей хозяйственной жизни - и производства, и потребления. В послереволюционное время они вольются в состав советских «коммун», сохранив при этом свою внутреннюю независимость, что привело к жесточайшей расправе над их участниками в 30-х годах. История толстовских общин-коммун еще не написана, однако появившиеся документальные публикации обещают интереснейшие исследования идеологии и практики собственно крестьянского коллективного земледелия14.
Кооперативный план в идее и действительности
В начале XX века, особенно после потрясений революции 1905-1907 гг., в русском обществе распространялось и крепло убеждение, что в кооперации найдены, наконец, пути преодоления тех социальных трудностей, которые неизбежно сопровождают модернизацию экономики. Для аграрной страны особенно важной представлялась задача включения в рыночную экономику огромной массы крестьянских хозяйств. Роль кооперации здесь была очевидной. За какие-то полтора десятка лет в стране выросла сеть потребительских, кредитных, сбытоснабженческих и кустарно-промысловых кооперативов. К началу 1902 г. в России было зарегистрировано всего 1625 кооперативных товариществ, к началу 1912 г. - 18 023, а к началу 1915 г. - уже 35 200. По приблизительным подсчетам их членами являлись 11-12 млн человек15. В сельской кооперации (а она решающим образом преобладала) членство было не индивидуальным, а дворовым, т. е. семейным, хозяйственным. Это означало, что в сферу непосредственного влияния кооперации было вовлечено свыше 60 млн человек - заметно больше третьей части населения Российской империи.
Как и в других странах, рост кооперации в России не был стихийным, идущим «снизу» и «сам по себе». Его важнейшими факторами с самого начала являлись общественное сознание, активная роль передовой интеллигенции, научные исследования кооперативного строительства в Англии, Германии, Франции и других странах, серьезная разработка общей теории кооперации. Результатом огромной творческой работы явилось создание концепции кооперативного преобразования мелкого крестьянского хозяйства, призванного модернизировать его организацию, сделать доступными ему реальные преимущества крупного производства, прежде всего достижения науки и техники, перестроить систему его отношений на основах социальной справедливости.


812
В построении теории крестьянской кооперации решающее значение имел вклад А. В. Чаянова - выдающегося ученого-аграрника, исследователя крестьянского хозяйства, теоретика и практика российской кооперации. Еще в 1908-1910 гг. при изучении сельскохозяйственной кооперации в Италии и Бельгии он приходит к выводу о том, что производство в крестьянском хозяйстве представляет собой соединение ряда «отдельных сельскохозяйственных технических процессов», каждый из которых «настолько самостоятелен, что может быть технически выделен, не нарушая общего организационного плана хозяйства». Это понимание крестьянского хозяйства и явилось отправным моментом в анализе природы кооперации, ее социально-экономического значения. Возможность выделить «отдельные хозяйственные процессы, в которых крупное производство имеет несомненное преимущество», позволяет и организовать эти процессы «на степень этого крупного производства» путем их «слияния с подобными процессами у соседей в кооператив», не разрушая при этом мелкого семейного хозяйства как такового16.
Изложенные здесь мысли, развиваясь и обогащаясь, вырастут в общую теорию кооперативного развития крестьянских хозяйств и в программу тактических действий российской кооперации. Был найден ключ к решению одной из главнейших проблем социально-экономического развития России - проблемы крестьянского пути в современное общество.
Не забывались и производственные кооперативы, включая различные формы коллективного земледелия. Интересна постановка задачи их развития на I Всероссийском сельскохозяйственном съезде, состоявшемся в Киеве 1-10 сентября 1913 г. На съезде собрались агрономы, экономисты, земские и правительственные деятели, предприниматели. Программа съезда охватывала основные проблемы аграрного развития России, и тем не менее в ней нашлось место, причем в числе первоочередных, для доклада А. Н. Минина «Агрономия и землеустройство в их отношении к деревенской бедноте». В принятом по докладу решении съезд признавал сосредоточение агрономических сил на обслуживании «по преимуществу относительно обеспеченных землей слоев населения», поскольку они «являются наиболее способными к сельскохозяйственному прогрессу». Поэтому съезд обращал особое внимание на необходимость решения задач, возникавших перед беднейшими слоями деревни: «Группы мельчайших хозяйств включают в себя главную по численности часть сельскохозяйственного населения... создание устойчивости в материальном положении этих групп составляет вопрос первейшей государственной важности, развитие же обрабатывающей промышленности не дает надежды на безболезненное поглощение обезземеливающегося населения». Съезд считал «настоятельно необходимым принятие ряда мер широкого социально-государственного характера, направленных к приданию хозяйственной устойчивости названным группам хозяйств». В качестве главнейших мер назывались расширение и упорядочение земельного обеспечения, организация широкого кредита, «специально приспособленное» к нуждам бедняцких хозяйств агрономическое обслуживание. Постановление Всероссийского сельскохозяйственного съезда заканчивалось следующим обращением к агрономическим и землеустроительным органам, к правительству: «Одно из первых мест должна занять организация товариществ для совместно¬


813
го использования земли как собственной, так и особенно арендной, путем коллективной обработки ее. Роль землеустройства в отношении этих товариществ должна заключаться в выделении при разверстывании земель маломерных участков к одному месту и возможно ближе к селениям, на что Съезд обращает внимание правительства. Роль же агрономии будет состоять в самой широкой пропаганде самой идеи товариществ и в проведении ее в жизнь»17.
(Этот призыв актуален и в наши дни как свидетельство, что в отнюдь не демократической России столыпинских времен и в связи с социальными последствиями столыпинской аграрной реформы не исключалась возможность создания коллективных форм земледелия как средства защиты беднейших слоев крестьянства).
В России XX века процесс кооперирования крестьянских хозяйств приобретал характер объективной необходимости. Революции 1917 г. сразу же включали кооперативное движение в политическую борьбу за выбор будущего общественного и хозяйственного устройства, прежде всего за осуществление аграрных преобразований. Кооператоры были активными организаторами Лиги аграрных реформ, объединивших ведущих экономистов-аграрников - ученых и практиков. Ее программа была написана А. В. Чаяновым и носила революционно- демократический характер, ориентированный на кооперативное развитие. Вот ее исходное требование: «1) Трудовое кооперативное крестьянское хозяйство должно лечь в основу аграрного строительства России, и ему должны быть переданы земли нашей родины»18.
Аграрная программа кооператоров включала самые революционные требования 1917 г., прежде всего ставшее лозунгом всех демократических сил требование: «Земля - трудовому народу». При этом «передача частновладельческих земель (прежде всего, всех земель «крупного помещичьего хозяйства». - В. Д. ) крестьянству рассматривалась как первый шаг аграрной реформы, цель которой была неизмеримо шире и значительнее - создание нового аграрного уклада и нового земледелия». Реформа была призвана обеспечить «развитие производительных сил» и создание «новых производственных отношений», характер которых отвечал бы двум основным критериям: «1) наибольшая производительность народного труда, прилагаемого к земле; 2) демократизация распределения национального дохода».
Оценивая с точки зрения названных критериев «мыслимые системы производственных отношений», Чаянов отвергал не только капитализм, но и «государственный социализм», и «анархический коммунизм», хотя они, как тогда ему представлялось, могли считаться «идеальным организованным выражением» принципа демократизации распределения. Задача же, по его мнению, состояла в том, чтобы «привести к гармоническому сочетанию оба организационных принципа». Это было посильно только кооперации, и поэтому будущий аграрный строй должен быть строем кооперативным.
Обоснованием кооперативного будущего начинает служить теперь не только возможность защитить мелкое крестьянское хозяйство в условиях рыночной конкуренции, но и его экономические и социальные достоинства в сравнении с крупным производством. Реальные преимущества последнего Чаянов видел в рыночной специализации и в использовании сложных машин и достижений


814
науки («приглашаемые агрономы», «улучшенный скот» и т. п. ). Основываясь на показателях своего времени, Чаянов считал, во-первых, что «сама природа сельскохозяйственного предприятия ставит пределы его укрупнению», почему количественное выражение преимуществ крупного хозяйства над мелким в земледелии «никогда не может быть особенно большим». Во-вторых, он приходил к выводу, что кооперация способна «сделать все эти преимущества крупного хозяйства достоянием мелких крестьянских хозяйств». Причем, «в своих кооперативных объединениях мелкие крестьянские хозяйства достигают такой крупности и мощности, с которыми не могут сравняться никакие наикрупнейшие частные хозяйства»19.
Есть все основания полагать, что аграрная реформа в условиях демократического развития вобрала бы многие идеи чаяновской программы. Однако такое проведение аграрной реформы оказалось невозможным из-за эгоизма господствующих классов, из-за слабости только еще складывающихся демократических институтов, из-за недальновидности и политической слепоты людей, оказавшихся во главе этих институтов.
В России совершился взрыв крестьянской революции, которая уничтожила помещичье и вообще частное землевладение в форме прямого захвата и передела, вне какой бы то ни было связи с кооперативными или любыми другими программами. На ее волне победила большевистская рабочая революция, поставившая у власти коммунистическую партию и положившая начало прямым социалистическим преобразованиям, осуществляемым революционными методами. В новых условиях продолжался рост практически всех форм кооперации, однако тенденция к всеобщему огосударствлению народно-хозяйственной жизни крайне негативно сказалась на их функционировании. Подчинение государству превращало кооперацию в аппарат заготовок и распределения сельскохозяйственной продукции, лишала ее самодеятельного, т. е. собственно кооперативного характера.
Попытка непосредственного перехода к социализму из всех форм кооперации выделила и выдвинула на передний план коллективные хозяйства, поскольку именно с ними отождествлялись формы крупного социалистического производства в земледелии. Росту коллективных хозяйств в огромной степени способствовали национализация земли и ликвидация помещичьего землевладения. Колхозы и совхозы возникали по преимуществу на базе конфискованных помещичьих имений.
Революционный энтузиазм, стремление неимущих вырваться из бедствий военной разрухи и голода, всемерная поддержка со стороны государства объясняют рост колхозного движения. В 1916 г. на учете кооперативных организаций состояло 107 земледельческих артелей. К концу 1918 г. насчитывалось 1, 6 тыс. коллективных хозяйств, а в 1920 г. - более 10 тыс., объединявших 131 тыс. крестьянских дворов20 (0, 5 % общей численности). И хотя эти цифры очень не велики, многим в большевистских рядах казалось возможным начать переход к коллективному земледелию в целом. Конечно, и осенью 1918 г. раздавались отдельные голоса, в том числе В. И. Ленина, о необходимости большой подготовительной работы, об использовании переходных форм, об осторожности, ибо «... пытаться вводить декретами, узаконениями общественную обработку


815
земли было бы величайшей нелепостью»21. Разъяснялось, что эта задача должна решаться «... терпеливо, рядом постепенных переходов, пробуждая сознание трудящейся части крестьянства и идя вперед лишь в меру пробуждения этого сознания»22. Однако эти рассуждения не были восприняты революционерами- практиками. Руководители Наркомзема в то самое время думали о коллективизации основной массы крестьянских хозяйств в течение трех-четырех лет, не останавливаясь перед «некоторым принуждением» (например, в форме подчинения меньшинства большинству при принятии на этот счет решений на сельских сходах). Решение Всероссийского съезда земельных отделов комбедов и коммун (декабрь 1918 г. ) и принятие в феврале 1919 г. «Положения о социалистическом землеустройстве и мерах перехода к социалистическому земледелию» отразили характерное для «военного коммунизма» стремление посредством революционного натиска перейти к социалистическому производству и распределению в сельском хозяйстве23.
Зимой 1918-1919 гг. в организации колхозов сильно проявились администрирование и принуждение, вызвавшие крестьянские протесты вплоть до вооруженных восстаний. В деревне получил распространение лозунг «Да здравствует Советская власть, но долой коммунию! »
Созванный в марте 1919 г. VIII съезд РКП(б) решительно осудил принудительную коллективизацию. На этом съезде В. И. Лениным сказаны замечательные слова, которые должны были определять сущность всей дальнейшей аграрной политики Советского государства: «Действовать здесь насилием, значит погубить все дело. Здесь нужна работа длительного воспитания... Задача здесь сводится не к экспроприации среднего крестьянина, а к тому, чтобы учесть особенные условия жизни крестьянина, к тому, чтобы учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать! Вот правило, которое мы себе поставили»24.
Съезд потребовал отстранить от работы в деревне и привлекать к строжайшей ответственности тех представителей Советской власти, которые позволяют себе употреблять прямое или косвенное принуждение крестьян при организации коллективных хозяйств25. В решениях съезда были определены основные принципы коллективизации: добровольность, убеждение практическим примером, создание материальных и культурных условий. Назван там и важнейший кооперативный принцип - принцип самодеятельности: «Лишь те объединения ценны, которые проведены самими крестьянами по их свободному почину и выгоды коих проверены ими на практике»26. Сказанные тогда Лениным слова о том, что нужно «учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю», имели глубочайший смысл. В них заключалась «в свернутом виде» генеральная идея будущего кооперативного плана.
Одновременно критический анализ первого опыта коллективизации был осуществлен А. В. Чаяновым. В 1919 г. вышла в свет его книга «Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации», являвшаяся ответом на вопросы, поставленные ходом революции. Развивая и углубляя ранее сделанные выводы об особенностях организационно-производственной структуры крестьянского хозяйства и о его способности к выделению отдельных производственных функций и звеньев, А. В. Чаянов доказывал преимущества кооперативного пути:


816
«не разрушая тех сторон хозяйства, где мелкое семейное производство было технически удобнее крупного, выделить и организовать в крупнейшие кооперативные предприятия те отрасли, в которых это укрупнение давало заметный положительный эффект». В конечном итоге создавалась возможность организации всех отраслей, функций и работ «в той степени крупности и на тех социальных основах, которые наиболее к нему подходили». Таким образом, рядом с крестьянским хозяйством возникало и частично заменяло его «крупное коллективное предприятие кооперативного типа». Чаянов подчеркивал «предельность кооперативной коллективизации земледелия» и отрицал «кооперативное обобществление всего крестьянского хозяйства в целом», указывая на такие действительно сложные проблемы, как «стимуляция работы», «организация труда» и «хозяйствующая воля», т. е. управление. На опыте всей последующей истории мы хорошо познали трудности решения всех этих проблем.
«Кооперативная коллективизация», по мысли Чаянова, представляла собой наилучший, даже «единственно возможный» путь внедрения в крестьянское хозяйство «элементов крупного хозяйства, индустриализации и государственного плана». Она осуществлялась на сугубо добровольной и к тому же именно хозяйственной основе, являясь «самоколлективизацией»27. «Предельность кооперативной коллективизации» не отрицала целиком и полностью коллективное земледелие. Колхозы, созданные на кооперативных началах, являются естественной разновидностью кооперации и закономерно входят в ее состав. Установление сущностного и функционального единства колхозов с другими формами крестьянской кооперации отличало концепцию А. В. Чаянова.
Творческое соединение ленинских размышлений о путях крестьянства к социализму и чаяновской концепции «кооперативной коллективизации» (как и вообще идей старых кооператоров) стало возможным с введением новой экономической политики, т. е. с признанием права собственности крестьянина на производимый им продукт, а тем самым рыночных отношений и в целом многоукладности экономики переходного периода. При этом в ленинском понимании нэп как политика переходного периода должен был не только осуществляться через кооперацию, но и иметь в качестве положительной цели максимальное развитие кооперации, ее превращение во всеобщую форму социальной организации населения страны. Развитию и обоснованию этой идеи и была посвящена статья «О кооперации», где ставилась задача «достигнуть через нэп участия в кооперации поголовно всего населения», где был сделан принципиально новый вывод о том, что в советских условиях «строй цивилизованных кооператоров... - это есть строй социализма»28. Поэтому не случайными были слова о «кооперировании России»29. Хотя, разумеется, в стране, где громадное большинство населения составляло крестьянство, речь шла прежде всего о его пути к социализму через кооперацию.
Мелкое крестьянское хозяйство и социализм разделяют целый ряд стадий социально-экономического и культурного развития. Поэтому кооперирование крестьянских хозяйств было тесно связано с коренной технической революцией сельского хозяйства, с подъемом общей культуры народных масс, равноценным подлинной культурной революции. Ленин отнюдь не указывал сроков социалистической перестройки мелкокрестьянского хозяйства. Напротив, он


817
подчеркивал, что речь идет о задаче, решаемой «в неопределенный срок», что это «дело, требующее поколений»30. В статье «О кооперации» (1923 г. ) говорилось о том, что для вовлечения «поголовно всего населения» в кооперацию через нэп потребуется «целая историческая эпоха», в лучшем случае - «одно-два десятилетия»31. Речь шла о всех формах кооперации, а не только о колхозах.
Процесс «кооперативной коллективизации» отражал основную тенденцию развития кооперации в деревне 20-х гг. В первые годы нэпа наибольшее развитие получила потребительская кооперация, задача которой состояла в овладении розничной торговлей промышленными товарами, в облегчении их приобретения крестьянином и передаче ему торговой прибыли. Кооперативная торговля дала крестьянству заметную экономию (в 1923/24 г. она исчислялась в
40, 9 млн руб., в 1924/25 г. - 97, 4 млн руб. ). Выгодность кооперативной торговли послужила основой быстрого роста потребительской кооперации. Уже в 1927 г. она объединяла третью часть крестьянских хозяйств, а в 1929 г. - половину. Место же потребительской кооперации в товарообороте деревни было еще более значительным: в 1926/27 г. через нее проходило 53-54 % розничного сельского оборота, а в 1928/29 г. - около 63 %32.
Важнейшим фактором в развитии советской деревни 20-х годов стала сельскохозяйственная кооперация, обслуживавшая производственные нужды крестьянина и поэтому глубже вторгавшаяся в его хозяйственную деятельность. Это была весьма сложная по составу система хозяйственных организаций, различающихся как по своим функциям, так и по степени кооперирования крестьянского хозяйства, а, следовательно, и по характеру социальных отношений внутри них.
На 1 октября 1927 г. на территории СССР насчитывалось 64 573 сельскохозяйственных товарищества, объединенных местными и центральными союзами. Их членами являлись 9 468, 2 тыс. крестьянских хозяйств. Кроме того, на эту же дату было учтено 13 767 кооперативов, не входивших в союзы («диких»). Число их членов равнялось 620, 1 тыс. С учетом повторности кооперирования (одно хозяйство могло членствовать и в кредитном, и в сбытовом или в машинном и т. п. товариществах) действительное число крестьянских хозяйств в сельскохозяйственной кооперации составляло примерно 8, 1 млн около 32 % их общей численности.
Меры правового и экономического регулирования со стороны государства обеспечивали вовлечение в кооперацию бедноты и ограничивали возможности наиболее богатых хозяйств. Беднота пользовалась рядом льгот, облегчавшим членство в кооперации. Заметную роль сыграли созданные в 1926 г. специальные фонды кооперирования и кредитования бедноты. В 1927 г., по данным динамической переписи, в составе членов потребительской и сельскохозяйственной кооперации бедняцкие хозяйства составляли около 17 % (в общей массе учтенных переписью хозяйств - 26, 1 %), середняцкие - около 58 % (при 57, 1 % по учтенным в целом), зажиточно-середняцкие - около 20 % (при 13, 6 % по учтенным в целом) и кулацкие - около 5 % (при 3, 2 % по учтенным в целом). Кооперация 20-х годов по своему социальному составу была середняцко-бедняцкой. Тем не менее уровень вовлечения крестьянских хозяйств в торгово-кредитные


818
формы кооперации естественно повышался вместе с их товарностью и, следовательно, зажиточностью.
Основную группу сельскохозяйственных кооперативов до конца 1927 г. составляли объединения, имевшие своей задачей организацию кредитования, снабжения средствами производства и сбыта продукции единоличного крестьянского хозяйства. Она насчитывала 28, 7 тыс. товариществ (44, 5 % их общего количества), однако объединяла почти 9/10 кооперированных крестьянских хозяйств. Этот вид кооперации работал в сфере товарно-денежного обращения и непосредственно не вторгался в производство. Правда, значительная часть специальных сбытовых кооперативов осуществляла переработку продукции (маслодельные, плодоовощные, картофелетерочные и т. д. ), но первоначальный продукт (молоко, овощи, картофель) каждый член такого кооператива производил отдельно в своем хозяйстве и своими силами. Точно так же многие кредитные товарищества имели машинно-прокатные и зерноочистительные пункты, но их техникой наниматели пользовались чаще всего по отдельности.
Сельскохозяйственная кооперация стала выполнять роль основного проводника производственной помощи крестьянству. Через нее осуществлялось кредитование крестьянских хозяйств. В РСФСР в 1926/27 г. на ее долю приходилось 65 % оборота по снабжению крестьян орудиями и машинами, а в 1928/29 г. - уже 86 %. Она же выполняла большую часть работы по внедрению новой техники, по организации агрономической помощи и т. п.
На определенной стадии кооперирования товарно-денежного обращения, как его естественное продолжение и углубление, возникали простейшие формы производственного кооперирования, вносившие начала крупного производства и коллективизма уже не только в сферу «внешних» экономических связей крестьянского хозяйства, но и в его производственную деятельность. На 1 октября 1927 г. насчитывалось 18 555 простейших производственных объединений, в том числе 10 347 машинных товариществ, 3505 мелиоративных, 1734 семеноводческих, 1880 животноводческих и 1089 поселковых. С их помощью на ступень частичного кооперирования производства вступило уже свыше 700 тыс. крестьянских хозяйств (8-9 % вовлеченных в кооперацию). Действительная численность простейших производственных объединений (вместе с «дикими») превышала 26 тыс., а число их членов - 900 тыс.
Наиболее полной формой производственного кооперирования являлось коллективное хозяйство, в котором были обобществлены все основные средства производства, функционирует крупное производство. На 1 октября 1927 г. на территории СССР насчитывалось 17 267 колхозов, объединявших почти 400 тыс. крестьянских хозяйств.
До конца 20-х годов колхозное движение было по преимуществу движением крестьянской бедноты, хотя в ней участвовали и представители среднего крестьянства, и даже кулачество. Абсолютное преобладание бедноты в колхозном движении порождало ряд существенных особенностей процесса обобществления крестьянского производства в 20-х годах: трудности в формировании коллективного землепользования и в организации производства, уравнительные тенденции в распределении, особая роль государственных средств в составе общественных фондов колхозов. Производственные показатели и уровень благо¬


819
состояния колхозов того времени не были высокими. Основная масса крестьянства сохраняла прочную привязанность к семейно-инивидуальному хозяйству и тем формам кооперации, которые обслуживали его нужды, дополняли его и лишь постепенно преобразовывали его производственную структуру.
В 20-х годах сложилась и успешно развивалась кооперативная система, включающая коллективные хозяйства и обеспечивающая постепенное преобразование всей массы крестьянских хозяйств на основе обобществления производства и обмена, осуществляемого в интересах крестьян, их собственными силами и средствами.
Проблемы кооперации относились к числу центральных в теоретических дискуссиях 20-х годов по экономическим и социальным проблемам. Значительно усилил аргументацию и существенно обогатил и уточнил концепцию «кооперативной коллективизации» А. В. Чаянов. Во 2-м издании его книги о крестьянской сельскохозяйственной кооперации (1926 г. ) получает глубокую разработку проблема путей и форм организации крупного производства. Организация крупного сельскохозяйственного производства посредством его «горизонтальной концентрации» на определенной территории (по типу фабрики) сопоставляется с его организацией путем «вертикальной концентрации», когда из мелкого хозяйства вычленяются и укрупняются только те части производственного процесса, которые дают подлинный эффект с точки зрения производителя. Научное значение этого теоретического анализа подтверждается опытом развития сельского хозяйства всех стран: или мощный подъем производства и социальный прогресс на путях «вертикальной» концентрации, т. е. при помощи многообразия и взаимодействия форм и размеров организации производственных процессов и экономических связей как в кооперативных, так и в некооперативных вариантах; или замедление роста производства и бюрократические искажения в социальном развитии на путях «горизонтальной» концентрации, если даже она не сопровождалась насилием, как это было при проведении коллективизации по-сталински. Очевидной была предпочтительность «вертикальной» концентрации в ее кооперативном варианте для решения социальных проблем села. В перспективе кооперирование, как думал Чаянов, приведет к тому, что «... вся система качественно перерождается из системы крестьянских хозяйств, кооперирующих некоторые отрасли своего хозяйства, - в систему общественного кооперативного хозяйства деревни, построенную на базе обобществления капитала и оставляющую техническое выполнение некоторых процессов в частных хозяйствах членов почти что на началах технического поручения»33.
«Горизонтальная» концентрация в формах коллективных хозяйств отнюдь не отбрасывалась с порога. Колхозы, создаваемые крестьянами добровольно - по собственной инициативе и в собственных интересах - могли и должны были входить в систему кооперации и развиваться на общих кооперативных началах. «Вопрос стоит не в плоскости - коллектив или кооперация, - писал Чаянов, - а в плоскости - входящий в кооперацию коллектив или входящее в кооперацию семейное хозяйство». Он не исключал возможность (хотя и не считал ее наилучшей) «концентрации» производства в масштабах всего сельского хозяйства, когда «все без исключения крестьянские хозяйства в конце концов слились в коммуны и организованы на оптимальных площадях в 300-800 гектар».


820
Подчеркивалось, что это не должно «никак затронуть нашу основную систему закупочно-кредитно-сбытовой и производственной кооперации, которая осталась бы организованной так же, как и раньше. Единственная разница будет в том, что вместо мелких крестьянских хозяйств членами первичной кооперации были бы коммуны... »34
Сохранение «основной системы» кооперации имело принципиальное значение. Речь шла не только о налаженной и эффективной системе хозяйственного обслуживания деревни, хотя и это, конечно, имело значение. Главное состояло в другом: кооперативная система по природе своей являлась самоуправляющейся организацией, и ее сохранение в условиях общей коллективизации крестьянских хозяйств обеспечивало бы колхозам возможность противостояния государственному насилию.
В защиту и развитие кооперативного плана выдающийся вклад внес Н. И. Бухарин. Обращаясь к его произведениям, отметим прежде всего, что он рассматривал возможности кооперации как теоретик реально осуществляющегося процесса социалистического преобразования в крестьянской стране. Воспроизводя основные положения концепции «кооперативной коллективизации», он писал о том, что «малое крестьянское хозяйство, страдая от своей “мелкости”... будет восполнять этот недостаток своей кооперативной организацией, поддерживаемой пролетарской государственной властью, и будет поэтому точно так же отвоевывать для себя преимущества всякого крупного объединения, используя эти преимущества и выгоды, получаемые от кооперации, в своей борьбе против частного хозяйства кулака»35. При этом подчеркивалось два момента. Во-первых, в условиях нэпа кооперирование через рынок включает все более широкие слои крестьянских хозяйств в систему экономических связей с обобществленным сектором народного хозяйства (госпромышленность, банки и т. д. ) и тем самым обеспечивает их «врастание» в социализм. Во-вторых, в процессе развития кооперации происходит переход крестьян «от организации торговли... к организации совместного производства». Переход «ко все более и более коллективной форме хозяйствования» очень длителен, связан с техническим перевооружением крестьянского труда и «получает свое наиболее полное завершение» лишь с электрификацией сельского хозяйства36. На всех этапах преобразования должны были исполняться, развиваться и взаимодействовать самые разные формы кооперации - и производственные, и торговые, и кредитные. Благодаря этому кооперирование крестьянских хозяйств приобретало характер органического процесса, т. е. не просто добровольного и постепенного, но совершающегося в силу собственных, внутренних потребностей крестьянских хозяйств.
Весьма спорной была бухаринская конструкция «кооперативной лестницы», связывавшая формы кооперации с социальными слоями деревни: колхозы с беднотой, сбытоснабженческие кооперативы со средним крестьянством, кредитные с кулачеством. Отсюда следовало и предположение о возможности образования «кулацких кооперативных гнезд», которые будут втягиваться в общую экономическую систему социализма и постепенно перерабатываться ею37. При удельном весе кулацких хозяйств в 3-4 % и кооперировании деревни на 20-30 % образование «кулацких гнезд» в кооперации как массового явления было невозможным.


821
Бухаринский план преобразования сельского хозяйства не был принципиально враждебен самой идее коллективного земледелия, как это утверждалось недобросовестной критикой, но определенно и решительно исключал массовую коллективизацию крестьянских хозяйств как исходный пункт движения деревни к социализму, переносил ее в будущее - она должна была завершать это преобразование. В марте 1925 г. на Всесоюзном совещании колхозов Бухарин специально коснулся вопроса о соотношении процессов кооперирования и коллективизации: «Мы не можем начать социалистическое строительство в деревне с массовой организации коллективных производственных предприятий. Мы начнем с другого. Столбовая дорога пойдет по кооперативной линии... Коллективные хозяйства - это не главная магистраль, это один из добавочных, но очень существенных и важных путей. Когда дело кооперирования крестьянства получит мощную поддержку со стороны все развивающейся техники, электрификации, когда мы будем иметь больше тракторов, тогда неизмеримо усилится и темп перехода к коллективному земледелию. Одна сторона движения будет оплодотворять другую, один ручей сольется с другим в гигантский поток, который поведет нас к социализму»38.
Советское сельское хозяйство, может быть, только в 80-90-х годах, опираясь на реально созданные возможности комплексной механизации и электрификации, подходило бы к практическому созданию системы коллективного земледелия в общегосударственном масштабе. В бухаринском анализе процесса кооперирования вопрос о времени его завершения не возникал. Времени для этого отводилось столько, сколько потребуется крестьянину, чтобы перейти к новой системе хозяйства по своей воле и своими силами.
Развитие кооперации во всех ее формах являлось действительной альтернативой сталинской коллективизации. Начавшаяся в 1928-1929 гг. сталинская «революция сверху» означала одновременно и слом нэпа, как политики переходного к социализму периода, и слом кооперативной системы, как реального воплощения демократического, в интересах трудящихся масс и их собственными силами совершаемого преобразовательного процесса.
Курс на «великий перелом» в сельском хозяйстве
Переход к нэпу обеспечил необходимые условия для того, чтобы на основе общего производственного подъема деревни (а тем самым и экономического роста страны в целом) в обозримый период осуществить кооперирование крестьянских хозяйств и создать при этом определенный сектор коллективного земледелия, способный к самостоятельному развитию. Трудности на этом пути были неизбежными, особенно в связи с задачами индустриализации, но и преодолимыми без насилия над крестьянством.
В этом, казалось, состоял смысл решений, принятых XV съездом ВКП(б) в декабре 1927 г. В резолюции съезда «О работе в деревне» говорилось: «Опыт истекших лет, последних лет в особенности, подтвердил целиком и полностью правильность кооперативного плана Ленина, по которому именно через кооперацию социалистическая индустрия будет вести мелкокрестьянское хозяйство по пути к социализму, переделывая индивидуальные и раздробленные производственные единицы - как через процесс обращения, так все больше и через ре¬


822
организацию и объединение самого производства - в крупное обобществленное хозяйство на основе новой техники (электрификация и т. д. )»39.
Съезд высказался против каких бы то ни было мер административного принуждения по отношению к крестьянству. Ни сроков, ни темпов, ни каких-либо единых форм и способов преобразований съезд не устанавливал. Подчеркивались значение всех форм кооперации и предусматривалось их самое широкое развитие. Позднейшее определение принятых съездом решений как «курса на коллективизацию» приводило их в соответствие с последующей практикой.
«Наступление на кулачество» по духу и букве принятых решений должно было состоять в дальнейшем и более последовательном ограничении эксплуататорских возможностей кулачества, в его вытеснении экономическими методами. Решения о наступлении на кулачество на съезде связывалось с «бухаринской постановкой вопроса». По существу речь шла о продолжении и развитии (а не пересмотре) осуществлявшейся политики, в том числе в кооперировании деревни. Оценивая положение в деревне, Бухарин приходил к выводу, что «кулак абсолютно вырос», но одновременно выросли и возможности «ограничения эксплуататорских тенденций со стороны кулака». В реализации этих возможностей и должно было состоять наступление на кулачество. Конкретно предполагалось: 1) «уточнение и улучшение» прогрессивно-подоходного обложения «в смысле уловления всех доходов кулаков»; 2) борьба с нарушениями национализации земли, прежде всего с куплей-продажей земельных наделов; 3) сокращение сроков аренды «для тех, кто не возделывает сам землю» (не более 3-6 лет);
4) «прекращение выделов на отруба», если они ведут к созданию хозяйства «кулацкого типа»; 5) «строгое соблюдение» законов о наемном труде в кулацких и крестьянских хозяйствах. Наконец, Бухарин высказался в поддержку давно обсуждавшегося решения о лишении кулака права голоса в земельных обществах - в крестьянских общинах, где он часто «оказывался во главе мирской организации самоуправления40.
Как бы ни оценивать некоторые из конкретных пунктов бухаринских представлений о наступлении на кулака (критиковать их не трудно, особенно лишение избирательных прав), совершенно очевидно, что ни один из них не был направлен на вторжение в хозяйственную деятельность, а тем более на закрытие накопления, на изъятие продукции, на разрушение хозяйства. Сущность бухаринской политики определялась как «наступление вместе с середняком на кулака», что само по себе должно было служить гарантией его «мирнохозяйственного» характера.
В бухаринской интерпретации и была принята политика наступления на кулачество на XV партийном съезде. Речь шла о том, чтобы «развивать дальше (! ) наступление на кулака и принять ряд новых мер, ограничивающих развитие капитализма в деревне». Разъяснялось, что ограничение роста капиталистических элементов призвано обеспечить их относительное сокращение при «возможном еще абсолютном росте»41.
Ни в бухаринской постановке вопроса, ни в съездовских решениях не было ничего, что сулило бы через месяц-другой применение «чрезвычайных мер» - насильственного изъятия продукции и средств производства, обысков, арестов и судов... Предложения Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и их сторонников о выходе


823
из кризисной ситуации на основе нэпа (сохранение курса на подъем крестьянского хозяйства и развитие торгово-кредитных форм кооперации, повышение цен на хлеб и т. п. ) были отвергнуты, как уступка кулаку и проявление правого оппортунизма. Перевод сельского хозяйства на путь крупного обобществленного производства стал рассматриваться как средство решения хлебной проблемы в возможно более короткие сроки. Трактовка кооперирования крестьянских хозяйств не как самостоятельной задачи социалистического переустройства общества, имеющего свою внутреннюю логику и свои критерии успеха или неуспеха, а как средства разрешения других задач была принципиальным извращением кооперативного плана, означавшим фактический отказ от его осуществления.
Хлебозаготовительные трудности случались и ранее. В 1925/26 г. план государственных заготовок хлеба не был выполнен на 200 млн пудов, что заставило снизить и планы промышленного строительства: капитальные вложения составили не 1, 1 млрд. руб., а «всего» 700-800 млн. Никому и в голову тогда не пришла мысль прибегнуть к насилию над крестьянством, нэп был сохранен, а высокий урожай 1926 г. с лихвой покрыл недобор хлебозаготовок из урожая предыдущего года.
В 1927 г. все сходились на преувеличенно благоприятной оценке положения в сельском хозяйстве. Рост всех отраслей и в земледелии, и в животноводстве действительно производил впечатление. Наверное, поэтому все приняли на веру легковесный хлебофуражный баланс ЦСУ, согласно которому хлебные запасы деревни к концу 1927 г. выросли до 800-900 млн пудов. (В действительности при самом щедром подсчете они не превышали 180-200 млн пудов42. ) Исходя из этого подсчета «объединенная оппозиция» вслед за Л. Д. Троцким предлагала XV партсъезду «обеспечить изъятие у зажиточно-кулацких слоев, примерно у 10 % крестьянских дворов, в порядке займа не менее 150 млн пудов из тех натуральных хлебных запасов, которые достигли уже в 1926/27 г. 800-900 млн пудов и сосредоточены большей частью в руках верхних слоев крестьянства». Предполагалось вывезти этот хлеб на внешний рынок, закупить промышленное оборудование для легкой промышленности и тем самым дать мощный толчок для заинтересованности крестьян в производстве товарной продукции, а соответственно и для развития промышленности43.
Н. И. Бухарин также исходил из убеждения о наличии в деревне огромных запасов, а трудности государственных заготовок сводил к товарному голоду: «... мы не изжили общей проблемы товарного голода. И в связи с этим перед нами стоит опасность, что мы не в состоянии будем извлекать в значительной мере тех хлебных излишков, которые должны были бы быть нами извлечены из деревни. Мы сейчас имеем рост натуральных хлебных запасов, откладывание их в деревне... »44
Ошибочная оценка хлебных запасов в деревне объясняет, между прочим, то единство в партруководстве, с которым оно принимало в конце декабря 1927 г. - в январе 1928 г. решения о путях преодоления хлебозаготовительного кризиса. Ошибка выяснилась уже к весне 1928 г. Трудности хлебозаготовок были результатом несколько снизившегося урожая зерновых и очень хорошей ситуации в производстве технических культур и животноводческой продукции в 1927 г. Крестьянин, особенно зажиточный, легко «обернулся» с текущими


824
денежными расходами без реализации хлеба, придержал его до более высоких зимних и весенних цен. Конечно, сокращение государственных заготовок хлеба создавало угрозу планам промышленного строительства, осложняло экономическое положение, обостряло социальные конфликты и в городе, и в деревне. В этих условиях сталинская группа, которая только что добилась большинства в политическом руководстве, не проявила ни государственной мудрости, ни понимания значения и возможностей нэпа. Больше того, она пошла на слом нэпа и широкое применение чрезвычайных мер, т. е. на насилие над крестьянством. На места последовали директивы от 6 января и 13 февраля 1928 г. с угрозами в адрес партийных руководителей и требованием «поднять на ноги партийные организации, указав им, что дело заготовок является делом всей партии», что «в практической работе в деревне отныне делается ударение на задаче борьбы с кулацкой опасностью»45. Таким языком с партийными работниками и организациями ЦК не вел разговоров со времени Гражданской войны.
Тон был задан сталинской поездкой по округам Сибири в январе-феврале 1928 года. Во время этой инспекции были сняты с работы и подвергнуты наказаниям, начиная с исключения из партии, многие десятки местных работников - за «мягкотелость», «примиренчество», «срастание» с кулаком и т. п. Административные репрессии по отношению к партийным, советским и кооперативным работникам на местах были широко применены и в других районах страны. На Урале, куда на хлебозаготовки выезжал В. М. Молотов, за эти два месяца было отстранено от работы 1157 человек46. Опасение репрессий толкало многих на путь выполнения заданий любой ценой, не останавливаясь перед произволом и насилием. Тогда и родилась знаменитая формула поведения в деревне партийных и советских работников: «Лучше перегнуть, чем недогнуть».
Чрезвычайные меры не ограничивались кулацкими хозяйствами, но все сильнее ударяли и по среднему крестьянству. Под давлением непосильных заданий по хлебозаготовкам местные организации становились на путь повальных обысков и арестов, у крестьян часто изымались не только хлебные запасы, но и семенное зерно, скот и инвентарь, другое имущество. Владельцы многих крупных хозяйств были осуждены за спекуляцию, что, как правило, вело к резкому уменьшению размеров хозяйства, а часто и к полной его ликвидации. За январь-март 1928 г. на Северном Кавказе были осуждены по 107-й статье УК РСФСР 3424 человека, в том числе 759 крупных хозяев и 641 перекупщик. Число осужденных по названной статье в Сибирском крае составило тогда 1589, на Урале - 255 человек. Среди них преобладали владельцы не таких уж больших хлебных запасов в тысячу пудов (примерно 16 тонн). Запасы хлеба в две тысячи пудов и более оказались у немногих. Вместе с хлебными излишками у них изымалась значительная часть средств производства, в первую очередь сельскохозяйственные машины. Показательны в этом отношении данные по Саратовской губернии, где к уголовной ответственности были привлечены владельцы 115 хозяйств. У них было конфисковано 75 тыс. пудов зерна (в среднем всего по 650 пудов) и, кроме того, 5 мельниц, 2 маслобойни, 3 трактора, 1 молотилка с двигателем, 1 двигатель и 179 голов разного скота47. В результате крупные (на общем фоне советской деревни 20-х годов) хозяйства низводились до бедняцкого уровня или исчезали совсем.


825
Насильственные действия властей вызывали открытые протесты крестьян вплоть до вооруженных выступлений. Волна массового недовольства прокатилась по районам хлебозаготовок уже весной 1928 г.
Во многих местах были отмечены демонстрации крестьян в городах, случаи прямого обращения делегаций из села к рабочим промышленных предприятий. Всего насчитывалось около 150 массовых выступлений на Украине, Северном Кавказе, в Сибири, Казахстане и других районах.
Анализ происхождения кризиса хлебозаготовок и путей его преодоления на апрельском и июльском Пленумах ЦК ВКП(б) в 1928 г. сразу же выявил коренные расхождения в позициях Н. И. Бухарина и И. В. Сталина. По Сталину, кризис хлебозаготовок объяснялся «кулацкой стачкой» - выступлением выросшего и окрепшего в условиях нэпа кулачества против Советской власти. Вообще все трудности, по Сталину, создавались врагами: «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать ни на одну минуту»48. И средства преодоления трудностей виделись ему в беспощадном уничтожении врагов, среди которых на первом месте стояли кулаки.
Бухарин при анализе тех же явлений делал акцент на недостатках и ошибках в работе органов власти: «Мы знаем, что главнейшие рычаги хозяйственного воздействия находятся в наших руках и овладение этими рычагами делает нас непобедимыми с точки зрения внутренних отношений, если только мы не будем делать крупных ошибок. Кулак же представляет опасную силу в первую очередь постольку, поскольку он использует наши ошибки». Уроки зимы 1928 г. Бухарин видел в том, что она выявила недостатки, лежащие в сфере управления обществом - «в нас самих». Отсюда и альтернатива: сталинской линии с упором на насилие в борьбе с врагами, на административно-волевые методы противостояла бухаринская - на совершенствование управления, на осуществление индустриализации страны и кооперирования сельского хозяйства в меру созревания объективных и субъективных условий, на сохранение и совершенствование экономического механизма, складывавшегося в годы нэпа49.
Очень скоро выяснилось, что сталинское руководство игнорирует критику своей политики. Бухарин уже к началу июля 1928 г. в специальном письме к Сталину констатирует, что чрезвычайные меры «уже превратились, переросли в новую политическую линию, отличную от линии XV съезда» - и настаивает на необходимости ответа на следующие вопросы: «Если все дело в кулаке, то как же с 900 миллионами (пудов хлеба. - В. Д.), которые теперь признаются мифическими? - спрашивал Бухарин. - А если хлеба у нас вообще мало, то как же нас “регульнул” кулак? Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на машинизацию? И правильно ли вообще, что колхозы у нас должны расти на нищете и дроблении? Остается ли курс на вовлечение мелких сбережений (через кооперацию. - В. Д) или он устарел? На подъем индивидуальных хозяйств или это тоже устарело?.. »50
Вопросы, которые ставил Бухарин, остались без ответа.
Столкновение двух принципиально различных позиций получило развитие и привело к прямому противостоянию в связи с выдвижением в июле 1928 г. Сталиным «теоретического» положения о все большем обострении классовой борьбы на пути к социализму. Истинная суть сталинского «открытия» была понята и


826
обнажена во всей ее неприглядности Бухариным. Приведем здесь его высказывание по этому поводу из речи на апрельском Пленуме ЦК в 1929 г.: «Эта странная - чтобы не сказать больше - “теория”... провозглашает такой тезис, что чем быстрее будут отмирать классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов ни будет! » Говорил Бухарин и о том, к каким действительным последствиям неизбежно ведет сталинская политика обострения классовой борьбы: «... у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми»51. Этот вывод оказался, к сожалению, пророческим...
На июльском (1928 г. ) Пленуме ЦК ВКП(б), казалось, восторжествовала позиция Бухарина и его сторонников: отменялись чрезвычайные меры, подтверждалось сохранение нэпа, прежде всего установки на подъем мелких и средних крестьянских хозяйств, на широкое использование и развитие товарнорыночных связей в экономике. Были даже повышены (хотя и незначительно) заготовительные цены на хлеб52. Однако на практике осуществлялось совсем не то, что было принято формально руководящими партийными органами. Именно в связи с судьбой решений июльского Пленума ЦК Бухарин заявил в январе 1929 г., что «фактическая линия проводится вопреки этим резолюциям», что «созданы две “линии”: одна - словесные резолюции, другая - это то, что проводилось на деле».
Сердцевиной сталинской политики в деревне стал «лозунг дани», взимаемой с крестьянства в пользу индустриализации. (О «дани» Сталин заговорил на июльском Пленуме ЦК в 1928 г. ) Бухаринская расшифровка смысла этого лозунга как «военно-феодальной эксплуатации крестьянства» была и теоретически, и политически вполне обоснованной. В самом деле нельзя иначе назвать систему изъятия продукции у самостоятельного производителя посредством насильственных (вплоть до применения военной силы) заготовок и обложения непосильными налогами. «Дань есть категория, ничего общего не имеющая с социалистическим строительством», - утверждал Бухарин. В заявлении Бухарина, Рыкова и Томского от 9 февраля 1929 г. говорилось: «Дань есть категория эксплуататорского хозяйства. Если крестьянин платит дань - значит он данник, эксплуатируемый и угнетенный, значит он, с точки зрения государства, - не гражданин, а подданный». Обращалось внимание на то, что Сталин не только приравнял отношения пролетариата и крестьянства к отношениям эксплуататорского типа, но взял наиболее жесткую форму эксплуатации («дань»). Их главный вывод был подчеркнут: «Понятно, что при установке на “дань” и “наступление на мелкое и мельчайшее крестьянское производство” этому производству не поздоровится, но тогда и хлеба не будет, и союза рабочих и крестьян тоже не будет»53. И то, и другое к началу 1929 г. уже стало фактом. Еще на Пленуме ЦК в июле 1928 г. Бухарин констатировал общее расстройство экономического механизма, с таким трудом создававшегося в условиях нэпа: «... Экономика у нас стала дыбом, когда лошади едят печеный хлеб, а люди в некоторых местах едят мякину; когда часть крестьянства вынуждена покупать хлеб в близлежащих городах, когда аграрная страна ввозит хлеб, а вывозит продукты про¬


827
мышленности. Ясно, что стоящая дыбом экономика может поставить дыбом и классы»54.
«Чрезвычайные меры» (как на условном языке стали именовать насилие) на заготовках хлеба приобретали все более широкие масштабы, перерастали в «чрезвычайщину» как систему отношений государства с крестьянством (и шире - с обществом в целом). Этот процесс не был самопроизвольным, порождаемым местными «перегибами» и «извращениями» в целом правильной политики верхов. Он являлся первым этапом «революции сверху», и сталинское руководство было его непосредственным организатором.
Мы имеем возможность показать механизм «чрезвычайщины» на примере хлебозаготовок 1929 г. на Северном Кавказе, где секретарем крайкома являлся ярый сталинист А. А. Андреев. Даже ему не удавалось обеспечить выполнение непосильного для края плана хлебозаготовок, что побудило Сталина 6 марта 1929 г. телеграммой выразить свое неудовлетворение медленными темпами хлебозаготовок. В ответе Андреева, отправленном 9 марта, говорилось: «Крепко нажмем на это дело, однако нас удивляет, почему у Вас могло сложиться впечатление, будто мы ничего не делаем по хлебу... Зверски жмем на различные платежи, судим, снимаем тех, кто недостаточно выполняет директивы... кое-где даже перехлестывают с этой мерой чрезмерно». Далее следовали сведения за январь-февраль 1929 г.: привлечено к ответственности 1047 человек; собрано 14 млн руб. различных платежей, при крайкоме, окружкомах и райкомах созданы «тройки» по хлебозаготовкам и т. п. 55
При исполнительности Андреева, при массовой замене такими же бездумными исполнителями всех тех, кто в советском и партийном аппарате сохранял совесть, человечность, результатом сталинских директив было начавшееся массовое разорение крестьянства в зерновых районах страны.
Недавно стало известно письмо М. А. Шолохова, отправленное из Вешен- ской в Москву 18 июня 1929 г. В нем писатель сообщал о том, что оказался «втянут в водоворот хлебозаготовок», и рассказывал: «... Вы бы поглядели, что творится у нас (в Северо-Кавказском крае. - В. Д. ) и в соседнем Нижне-Волжском крае. Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен. Беднота голодает, имущество, вплоть до самоваров и полостей, продают в Хоперском округе у самого истого середняка, зачастую даже маломощного. Народ звереет, настроение подавленное, на будущий год посевной клин катастрофически уменьшится. И как следствие умело проведенного нажима на кулака является факт (чудовищный факт! ) появления на территории соседнего округа оформившихся политических банд... После этого и давайте заверять о союзе с середняком. Ведь все это проделывалось в отношении середняка»56.
Письмо М. А. Шолохова было известно И. В. Сталину. Аналогичная информация поступала к нему и из многих других районов и источников. Но методы хлебозаготовок не изменились. Напротив, во время заготовок из урожая 1929 г. произвол и насилие использовались еще шире. Ответом было резкое возрастание крестьянского недовольства, ответный террор против заготовителей, партийных и советских активистов, открытых выступлений. В 1929 г. было зарегистрировано уже до 1300 «кулацких» мятежей.


828
Резкое осложнение социально-политической обстановки в деревне не могло не сказаться и на практике кооперативно-колхозного строительства. Сталинская «революция сверху», начавшаяся чрезвычайными мерами в хлебозаготовках, сразу же придала чрезвычайный характер и политике в кооперативно-колхозном строительстве. Вслед за сталинской директивой от 13 февраля 1928 г., требовавшей «поднять на ноги партийные организации» на ликвидацию кризиса хлебозаготовок, на места последовало подписанное секретарем ЦК В. М. Молотовым циркулярное письмо «О весенней посевной кампании» от 1 марта 1928 года. В нем объявлялось, что «вся работа местных парторганизаций по проведению посевной кампании будет расцениваться в зависимости от успехов в деле расширения посевов и коллективизации крестьянских хозяйств»57. Началась быстрая трансформация политики всемерного развития кооперации во всех ее формах в «курс на коллективизацию».
Крутой поворот в аграрной политике был абсолютно неожиданным для всей системы политического и хозяйственного руководства сверху донизу и, что может быть еще важнее, фактически перечеркивал разработанные и начавшие осуществляться годичные планы кредитования, снабжения техническими и всякими другими средствами производства, землеустройства и т. п. Правительство приняло 2 марта 1928 г. специальное постановление о плане мероприятий по сельскому хозяйству, которым предлагало по всем статьям финансирования сельского хозяйства резко увеличить долю колхозов (в сумме до 9 %), в том числе по линии производственного кредитования за 1927/28 г. предоставить им
34, 9 млн руб. 58 (в 1925/26 г. колхозами по этой линии было получено 24 млн руб., в 1926/27 г. - 31, 5 млн руб. 59). Однако вскоре после 2 марта кредит для колхозов был увеличен почти втрое за счет сокращения и отмены других программ по развитию сельского хозяйства. Эффективность притока новых средств на коллективизацию крестьянских хозяйств не могла быть высокой. Нарком земледелия Российской федерации Н. А. Кубяк говорил по этому поводу: «Когда я распределял 58 млн рублей кредита, то делал это, можно сказать, с потолка, не имея никаких документов или планов. Некоторые товарищи говорили о том, что Колхозцентр (Центральный союз сельскохозяйственных коллективов СССР и РСФСР. - В. Д. ) должен представить какой-нибудь план, но этого, по-моему, требовать было нельзя»60.
Под нажимом сверху местные организации точно так же «с потолка» составляли планы создания колхозов, ибо не имели представлений ни о выделяемых материальных ресурсах, ни об организационных условиях, ни о действительном отношении крестьян к новой политике в своих районах. Не было и единого руководства. Как заметил один из кооператоров, объехавший в марте 1928 г. губернии Черноземного центра: «Всякий работает по собственному плану и почину, с одной голой идеей коллективизации на руках»61. В таких условиях были неизбежными подмена планирования «разверсткой» и попытки выполнения необоснованных планов с помощью «ударных» кампаний, скоропалительных наездов в деревню разного рода уполномоченных, бригад агитаторов и др. Комиссия отдела ЦК ВКП(б) по работе в деревне, обследовавшая результаты колхозного строительства за первую половину 1928 г., отмечала, что «путь ударных кам¬


829
паний, разверсточных методов в организации колхозов был характерным для значительного числа парторганизаций»62.
Мучкапская волость Борисоглебского уезда получила от уездных органов «госплановое задание как минимум организовать... колхозов - 4, крестьянских производственных сельскохозяйственных кооперативов - 4». Организация двух колхозов возлагалась на участкового агронома. Точно так же поступило Ульяновское уездное земельное управление, разослав на места (6 марта и 25 апреля) поволостную разверстку организации колхозов. Выполнение разверстки требовалось категорически, под личную ответственность агрономов.
Заведующий Котельниковским районным земельным отделом (Сталинградский округ) рассказывал комиссии: «Что ни день, то телеграмма окружного земельного управления, и по партийной линии - создавай колхозы. Ну, и гнали в ударном порядке. Вот теперь и расхлебывай». Созданные таким образом колхозы распадались. И это не всегда служило сигналом к исправлению, а подчас оправдывалось, возводилось в принцип. Представитель Сталинградского окружного земельного управления так инструктировал агрономов: «Раз по плану стоит: “организовать в артели”, то надо и организовывать. Если уж на крайний случай из шести пять развалится, то все же одна останется».
Характерна попытка возложить организацию колхозов на участковых агрономов, поскольку они, находясь на государственной службе, были обязаны выполнять указания вышестоящих органов. Комиссия отмечала, в частности, что, поскольку «при разверстке главная тяжесть по организации колхозов возлагается на участковых агрономов, то последние, чтобы не ударить лицом в грязь перед начальством, не лишиться места, вынуждены выкручиваться всевозможными способами, вплоть до сознательного насаждения лжеколхозов».
В ряде случаев агитация делала упор на возможность получения государственной помощи, а не на преимущества коллективного хозяйства. Колхозники деревни Ольховка (Тамбовского уезда) рассказывали: «Агроном говорил, что нам дадут кредит, землю, лошадей (всем), машины и работать будете каждый в своем хозяйстве, а оно, мол, будет только называться товариществом». Так возникали «своеобразные организации единоличников по получению льгот от государства». Несостоятельность подобных обещаний вскоре выяснилась, порождая недоумение и раздражение крестьян63.
Обещания всевозможных льгот и щедрой помощи за счет государства, пожалуй, один из основных недостатков организаторской работы в деревне весной 1928 г. Об этом писала 15 сентября 1928 г. «Правда»: «В агитации за колхозы, в разных обещаниях недостатка не было, а когда дело доходило до фактической организации колхозов, то крестьяне-колхозники оказывались предоставленными сами себе».
Автор нарочито останавливается на практике коллективизации весной 1928 г. Она с достаточной наглядностью показывает, что новая политика с самого начала содержала в себе огромный потенциал насилия и демагогии, одинаково пагубных как для мелкокрестьянской деревни того времени, так и для будущей коллективистской. Правда, тогда еще отмечались и осуждались допускавшиеся на местах «извращения», составлявшие в действительности сущность новой политики.


830
Однако постепенно на них обращалось все меньше и меньше внимания. Форсирование коллективизации становилось все более откровенным и сильным.
До осени 1929 г. можно говорить о колхозном движении и его росте, поскольку в массе своей колхозы создавались еще на добровольной основе, сохранялось еще право выхода из них, а распорядки внутренней жизни продолжали определяться самими коллективами. Призывы весны 1928 г. находили отклик в деревне у тех, чей опыт «вольного хозяйствования на вольной земле» за послереволюционное время оказался малорезультативным. Обещания обеспечить колхозы машинной техникой, агрообслуживанием, кредитами, казалось, открывали перед ними дорогу в новую, достойную жизнь.
Колхозы еще оставались в рамках кооперативной системы. Создание кооперативных союзов и других местных объединений колхозов способствовало их включению в широкие хозяйственные и общественные связи, защите интересов, появлению совместных предприятий. К числу последних относится организация тракторных колонн (отрядов) в 1927-1930 гг., а затем и машинно-тракторных станций, обрабатывавших земли группы колхозов, что позволило намного ускорить процесс технического перевооружения сельского хозяйства64.
Наконец, в 1928-1929 гг. продолжалось еще органическое развитие и совершенствование внутриколхозной жизни, активизировался поиск таких форм организации и оплаты труда, которые учитывали бы различия в затратах и эффективности труда.
Сохранялось еще разнообразие колхозных форм. Начавшись с особенно широкой организации сельскохозяйственных коммун, отличавшихся «полным обобществлением» производства и быта, колхозное движение очень скоро перешло к артельным и товарищеским формам, где члены колхозов сохраняли в той или иной мере собственное хозяйство. Товарищества по общественной обработке земли (60 % колхозов в конце 20-х годов) отличались примерным равенством коллективного и индивидуального производства.
Можно с достаточным основанием полагать, что разумная политика, осуществляемая с учетом реальных возможностей, без спешки, а тем более без давления сверху и обманных обещаний, дала бы более прочный и мощный рост колхозного движения. Искусственно созданные колхозы большей частью распадались, часто даже не приступив к производственной деятельности. Практические результаты «кампаний» 1928 и 1929 гг. по коллективизации дали прирост численности колхозов с 14, 8 тыс. на июнь 1927 г. до 57 тыс. на июнь 1929 г. Удельный вес объединяемых ими крестьянских хозяйств - с 0, 8 до 3, 7 %65. Рост колхозного движения был заметным, однако не мог служить свидетельством о переменах во взглядах крестьянских масс.
Осенью 1928 г. возникают первые колхозы, объединяющие все население небольших сел. К лету 1929 г. число таких колхозов в зерновой полосе РСФСР достигло 240, а на Украине - 27366, что послужило поводом для преждевременных выводов о начавшихся изменениях в настроениях среднего крестьянства. Уже летом 1929 г. провозглашается лозунг «сплошной коллективизации» крестьянских хозяйств целых округов (первым среди них стал Хоперский округ Нижне- Волжского края).


831
Темпы коллективизации все более и более обгоняли возможности финансирования хозяйств, снабжения их техникой и подготовкой необходимых кадров. Все чаще отмечались факты «разверстки» заданий, «ударных кампаний», нереальных обещаний. При этом форсирование коллективизации проявилось не только на местах, где действовали «революционно-настроенные энтузиасты», допускавшие «ошибки и перегибы», но и в высших звеньях управления, в политике государственного руководства, где, казалось бы, решающее слово должно было принадлежать разуму. Особенно наглядно это можно продемонстрировать на эволюции планов колхозного строительства, разрабатывавшихся в центральных кооперативных и государственных органах. Первые плановые наметки были весьма скромными по показателям коллективизации крестьянских хозяйств и, напротив, весьма высокими по показателям государственных капиталовложений. Составленный весной 1928 г. Наркомземом и Колхозцентром проект плана для РСФСР предполагал к концу пятилетия (к весне 1933 г. ) вовлечь в колхозы 1, 1 млн крестьянских хозяйств (в действительности этот уровень был «превзойден» уже осенью 1929 г. ), а потребность в государственных средствах для решения этой задачи исчислялись суммой, превышавшей миллиард рублей. В июне того же 1928 г. речь шла уже о коллективизации за то же пятилетие в пределах РСФСР примерно 3 млн крестьянских хозяйств, т. е. 16 %. Однако наибольший прирост должны были дать товарищества по совместной обработке земли, поскольку они не предъявляли особенно высоких требований на обеспечение техникой, и крестьянин, особенно середняк, предпочитал эту наиболее простую форму объединения. Число коммун предполагалось увеличить с 1756 в конце 1927 г. до 3 тыс. в 1933 г., артелей - с 9450 до 16 тыс., тозов - с 10 тыс. до 31 тыс. Установка на более простые формы коллективизации позволяла значительно сократить государственные расходы - до 820 млн руб. Эти средства намечалось направить преимущественно на техническое перевооружение и подготовку квалифицированных кадров. Считалось необходимым для выполнения намеченного плана «предоставить не менее 80 тыс. тракторов с полным набором прицепных орудий и запасных частей, чтобы обеспечить тракторную обработку не менее 50 % используемой земельной территории и укрепить материальную базу коллективного производства». Агротехнический персонал колхозной системы намечалось увеличить до 10 тыс. человек, из которых 6 тыс. должны были составлять агрономы со средним и высшим образованием и 4 тыс. - инженеры и техники-механизаторы. Социально-экономической и организационной основой намечаемого темпа коллективизации должен был послужить рост всей системы сельскохозяйственной кооперации. Уровень кооперирования деревни в РСФСР к концу пятилетки предполагалось поднять до 75 %, что составило бы
14, 8 млн крестьянских хозяйств67.
Точно так же и Госплан СССР в первой разработке плана или, как тогда говорили, контрольных цифр на 1928/29 г. намечал более чем скромные задания по коллективизации. Приток крестьянских хозяйств в колхозы проектировался в значительно меньших масштабах: 140 тыс. против 180 тыс. в 1927/28 г. Контрольные цифры исходили из понимания необходимости укрепления уже созданных колхозов и их укрупнения. Намечалось увеличение среднего размера колхоза с 13, 7 до 17 дворов, а его посевной площади - с 44, 5 до 63 га. Сравни-


832
тельная скромность задания на 1928/29 г. была связана с ограниченными возможностями обеспечения сельского хозяйства новой техникой и подготовки квалифицированных кадров. Проектируя увеличение поставок тракторов, Госплан отмечал: «Мы... все еще не удовлетворяем потребностей сельского хозяйства даже на нынешнем уровне его развития»68.
В глазах сталинского руководства такая установка была «правооппортунистической», отдававшей дело коллективизации «самотеку» и т. п. Поэтому принятый весной 1929 г. первый пяти летний план развития народного хозяйства СССР (1928-1932 гг. ) намечал уже развертывание коллективизации крестьянских хозяйств на пределе возможностей технической реконструкции и обеспечения других необходимых условий. К 1933 г. намечалось объединить в колхозах 18-20 % крестьянских хозяйств, что соответствовало бы проектируемому уровню механизации земледельческих работ. Колхозное движение опиралось бы также на массовое развитие простейших форм кооперации. За пятилетку намечалось кооперировать до 85 % крестьянских хозяйств, в том числе около 20-25 % в простейших производственных объединениях и около 20 % в колхозах69. Общей основой всех преобразований и в городе, и в деревне должен был явиться значительный рост сельскохозяйственного производства как преобладающей отрасли народного хозяйства, что предполагало не только развертывание колхозного и совхозного строительства, но и подъем мелкого крестьянского хозяйства, сохранение новой экономической политики.
Объективной основой для дальнейшего все более широкого вовлечения крестьянских масс в коллективистские отношения должна была служить система сельскохозяйственной кооперации. Первичные торгово-кредитные формы кооперации осенью 1929 г. охватывали около 50 % крестьянских хозяйств, простейшие производственные объединения (машинные, семеноводческие, мелиоративные и т. п. ) - 17-18 %, колхозы - 6-7 %70. Эти цифры нельзя суммировать, ибо большая часть колхозов и производственных товариществ входила в состав кредитных и сбытоснабженческих кооперативов.
Несомненным является успешное развитие кооперации в условиях нэпа, но столь же несомненно и то, что начавшийся с зимы 1927-1928 гг. слом нэпа сразу же сказался на развитии и функционировании сельскохозяйственной кооперации, особенно ее доколхозных, торгово-кредитных форм. Мощная кооперативная система, созданная в условиях нэпа, подверглась грубому и недальновидному слому. Вместе с ней доламывались остатки нэпа. Развертывавшаяся коллективизация для основной массы крестьян все больше и больше становилась прямым переходом от мелкого хозяйства к крупному без прохождения подготовительной «школы» первичных, переходных форм кооперации. Ленинский (а тем более чаяновский) кооперативный план с этого времени был полностью отброшен.
Только что принятый пятилетний план стал пересматриваться в сторону ускорения сроков коллективизации. Уже 25 июня 1929 г. по предложению Президиума ЦИК СССР Совнарком обязал Госплан совместно с Всесоюзным Советом сельскохозяйственной кооперации и Всесоюзным Советом колхозов к 10 октября «разработать план необходимых мероприятий по обеспечению в течение пятилетия производственного кооперирования не менее 85 % крестьян¬


833
ских хозяйств и превращения первичных кооперативно-производственных объединений в крупные коллективные хозяйства71. Задание на пятилетку по производственному кооперированию, таким образом, удваивалось. ЦИК и СНК СССР не называли при этом контрольных цифр по коллективизации, но и они должны были соответственно возрасти. Определить конкретные задания на пятилетку для собственно колхозного строительства должен был Госплан вместе с руководящими органами кооперативно-колхозного движения.
Одновременно к пересмотру планов коллективизации приступают местные партийные и советские организации. В августе руководящие органы Северо- Кавказского края решили выполнить задания пятилетки в течение одного года: повысить удельный вес колхозов «до 22 % в 1929-1930 г. от всей посевной площади края», обеспечить охват «сельскохозяйственной кооперацией к 1931 г. до 78 % хозяйств». Одновременно аналогичная установка принимается и на Средней Волге. Исходя из того, что размах организации колхозов уже превысил запроектированный темп коллективизации, пятилетний план развития сельского хозяйства в области был пересмотрен: за 1929/30 г. предлагалось вовлечь в колхозы «не менее 16-17 % всех крестьянских дворов», а за пятилетку в целом - «не менее 35 % крестьянских дворов»72. Точно такие же решения принимаются и во всех других областях, краях и республиках зерновой полосы. С июня 1929 г. нарастающее формирование темпов коллективизации стало определять всю обстановку в деревне.
Одновременно фактически определилась и судьба кулачества, объявленного главным врагом и коллективизации, и Советской власти. 18 июля ЦК ВКП(б) принял постановление о работе Северо-Кавказского крайкома, в котором говорилось: «ЦК одобряет решение Северо-Кавказрайкома о нецелесообразности приема кулака в состав колхозов и необходимости систематической работы по очистке колхозов от кулацких элементов, пытающихся разлагать колхозы изнутри»73. Это не было еще полным решением вопроса, поскольку оставалось невыясненным, как же поступать с самим кулацким хозяйством. Однако запрещение принимать в колхозы во многом предопределяло методы дальнейшей борьбы с кулачеством, методы его ликвидации.
Новые решения не были равнозначны провозглашению сплошной коллективизации, но вплотную к ней подводили.
«Революция сверху»
Сталинские утверждения о «великом переломе» в развитии экономики не имели ничего общего с действительностью. Применительно к 1929 г. говорить о «великом переломе» можно лишь в одном смысле: Сталин получил возможность навязывать обществу свои собственные оценки, взгляды, методы, политические решения. С наибольшей наглядностью и наиболее тяжелыми последствиями такой «перелом» проявлялся в политике коллективизации.
Безоглядное форсирование коллективизации, нараставшее осенью 1929 г. изо дня в день, отражало позицию Сталина и его ближайшего окружения (Молотова, Кагановича и др. ). В основе этой позиции лежало пренебрежение к на¬


834
строениям крестьянства, его нежелание отказаться от собственного мелкого хозяйства, игнорирование опыта, свидетельствовавшего о недопустимости и пагубности торопливости и насилия при кооперировании деревни. «Теоретическим» обоснованием форсирования коллективизации и явилась статья Сталина «Год великого перелома», опубликованная 7 ноября 1929 г. В ней утверждалось, что в колхозы якобы пошли основные, середняцкие массы крестьянства, что в социалистическом преобразовании сельского хозяйства уже одержана «решающая победа». Статья ориентировала преобразовательную деятельность в деревне на создание «зерновых фабрик-гигантов», породившее нежизнеспособные колхозы и совхозы в 40-50 тыс. и более гектаров74.
Обсуждение задач дальнейшего развития колхозного строительства на Пленуме ЦК ВКП(б), состоявшемся в ноябре того же года, проходило в однозначном плане. В решениях пленума признавались серьезные трудности в процессе коллективизации, связанные с низким уровнем технической базы, слабой организованностью и низкой производительностью труда в колхозах. Однако общий вывод был сделан в духе сталинской статьи. «Колхозное движение, - говорилось в резолюции пленума, - ставит уже задачу сплошной коллективизации перед отдельными областями»75.
Между тем выступления членов ЦК на самом пленуме, сигналы с мест свидетельствовали о преждевременности такого вывода, содержали весьма тревожные факты о спешке и принуждении при организации колхозов. С. В. Косиор говорил, например, о том, что на Украине были допущены «десятки перегибов»: «У нас было несколько историй, когда переходили в коллектив целые села, а потом они быстро разваливались, и нас выгоняли оттуда с барабанным боем. Мы имели сплошную коллективизацию на территории десятков сел, а потом оказывалось, что все это дутое, искусственно созданное, а население в этом не участвует и ничего не знает».
На пленуме было оглашено письмо Баранова - председателя комиссии Кол- хозцентра в Хоперском округе Нижне-Волжского края - первого округа сплошной коллективизации. «Местными органами проводится система ударности и кампанейства, - писал он. - Вся работа по организации колхозов проходила под лозунгом “Кто больше!” На местах директивы округа иногда преломлялись в лозунг: “Кто не идет в колхоз, тот враг Советской власти!”. Широкой массовой работы не проводилось. Были случаи, когда постановлением схода организовывали колхоз, а нежелающим вступить предлагали подать специальное заявление, почему они не желают идти. Имели место случаи широкого обещания тракторов и кредитов: “Все дадут - идите в колхоз”... Совокупность этих причин дает формально на 60 %, а может, пока пишу письмо, и 70 % коллективизации... Если сейчас же не принять мер к укреплению этих колхозов, дело может себя скомпрометировать. Колхозы начнут разваливаться. Необходимо учесть, что в округе идет сильнейшая распродажа скота... »
По поводу этого письма Сталин бросил реплику: «Вы думаете, что все можно “предварительно организовать?”»76. Ответ на его вопрос чуть позднее дала сама жизнь, показавшая, чем обернулось проведение коллективизации без «предварительной» организации: та ситуация, о которой сообщал Баранов, через два- три месяца после Пленума ЦК стала практически повсеместной.


835
Руководители парторганизаций Северного Кавказа, Нижней и Средней Волги, Украины стали брать своего рода «обязательства» по проведению коллективизации за «год-полтора», к лету 1931 г. Но и эти «обязательства» были признаны недостаточными. Вот как выступил В. М. Молотов (его речь была опубликована прессой и отдельной брошюрой и стала, таким образом, руководящим материалом для всех парторганизаций): «Мы имеем основание утверждать - а я лично в том не сомневаюсь, - что летом 1930 г. коллективизацию Северного Кавказа в основном мы закончим. Будущей осенью мы наверняка сможем уже сказать, что в основном коллективизация будет завершена не только на Северном Кавказе». Дальше - больше: «... в теперешних условиях заниматься разговорами о пятилетке коллективизации - значит заниматься ненужным делом (вот ведь уже как! - В. Д. ). Для основных сельскохозяйственных районов и областей, при всей разнице темпов коллективизации их, - надо думать сейчас не о пятилетке, а о ближайшем годе»77.
Не удивительно, что местные руководители, возвратившись домой, провозгласили лозунг «бешеных темпов коллективизации». Северо-Кавказский крайком 17 декабря 1929 г. «исправляет» ранее принятое решение и ставит задачу завершить коллективизацию основных зерновых округов к весне следующего года. В Нижне-Волжском крае было решено довести уровень коллективизации крестьянских хозяйств к весне 1930 г. до 80 %, а к осени - до 100 %. В районах нечерноземной полосы и в республиках Средней Азии появился лозунг: «Догнать и перегнать передовые районы по темпам коллективизации!»
Казалось бы, что сдержать начавшуюся бездумную и безумную гонку, внести хоть какое-то упорядочение в ход коллективизации могли рекомендации Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам коллективизации (председателем ее был Я. А. Яковлев, вскоре назначенный народным комиссаром земледелия СССР, а в состав комиссии входили руководители ряда краевых и областных парторганизаций, а также некоторых учреждений).
Комиссия исходила из тех установок, которые были сделаны на ноябрьском Пленуме ЦК ВКП(б). Однако выработанный ею проект постановления предлагал решить задачу коллективизации огромного большинства крестьянских хозяйств не за «ближайший год», а за время первой пятилетки: в основных зерновых районах - за 2-3 года, в потребляющей полосе - за 3-4 года. Завершение коллективизации в экономически отсталых национальных республиках отодвигалось на вторую пятилетку. Комиссия рекомендовала считать основной формой колхозного строительства сельскохозяйственную артель. Намечались конкретные принципы и порядок обобществления средств производства, предусматривалось, в частности, сохранение в собственности крестьянина молочных коров, мелкого скота и мелкого инвентаря, поскольку они «обслуживают потребительские нужды крестьянской семьи»78. К сожалению, даже этот крайний минимум конкретных указаний и ограничений, сделанных с учетом практического опыта и элементарного понимания положения в деревне, был отброшен, несмотря на то что необходимость в них была предельно острой - сплошная коллективизация и ликвидация кулачества уже шли полным ходом.
На основе предложений комиссии 5 января 1930 г. было принято постановление ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства


836
колхозному строительству», в котором, как и предлагалось, зерновые районы были разграничены на две зоны по срокам завершения коллективизации. Но эти сроки в результате внесенных Сталиным поправок были резко сокращены. Северный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга должны были в основном завершить коллективизацию «осенью 1930 г. или во всяком случае весной 1931 г. », а остальные зерновые районы - «осенью 1931 г. или во всяком случае весной 1932 г. » Хотя в постановлении и содержалась характеристика артели как «наиболее распространенной» формы колхозов, но тут же указывалось, что она всего лишь «переходная к коммуне»79. Из постановления оказались исключенными положения о степени обобществления скота и инвентаря, о порядке образования неделимых фондов и т. п. Не было дано рекомендаций по этим вопросам и в Примерном уставе сельскохозяйственной артели, опубликованном к тому же с большим опозданием - только 6 февраля 1930 г.
Под сильнейшим нажимом сверху не только в основных зерновых районах, но и в Черноземном центре, и в Московской области, и даже в республиках Востока выносились решения завершить коллективизацию «в течение весенней посевной кампании 1930 года». На деревню обрушилась волна небывалого насилия. Демагогические обещания и обвинения, угрозы разорения и физической расправы, нарастающие поборы с единоличников в виде налогов, займов и особенно хлебозаготовок... Бесконечные собрания с голосованиями по вопросу о том, кто из собравшихся «за» Советскую власть, а кто - «против». Сильнейшим рычагом коллективизации стало «раскулачивание», сопровождавшееся, как мы увидим ниже, ликвидацией хозяйства, конфискацией имущества, выселением семьи из деревни. Особым направлением насилия стало форсирование обобществления производства в уже созданных колхозах. Тозы в административном порядке переводились на уставы артелей и коммун. В артелях добивались максимального обобществления хозяйства, включая не только единственную корову, но даже и последнюю курицу.
Уровень коллективизации стремительно повышался: к началу января 1930 г. в колхозах числилось свыше 20 % крестьянских хозяйств, к началу марта - свыше 50 %. Конечно, среди них было немало «дутых», значившихся лишь на бумаге. Нереальность директив, угрозы за их неисполнение, парадная шумиха толкали многих местных работников на путь очковтирательства (именно со времен коллективизации оно стало непременным элементом всякого рода отчетов, докладов, рапортов).
Неверно было бы отрицать наличие в деревне этого времени сторонников коллективизации, ее подлинных энтузиастов, борцов за колхозы. Без их активной поддержки коллективизация была бы просто невозможной. Но и самый убежденный сторонник коллективного земледелия не мог понять и принять того разгула бюрократического насилия, который ворвался в деревню зимой 1929/30 г.
О происходившем в деревне на первом этапе сплошной коллективизации, разумеется, знали все, включая и Сталина, и его непосредственное окружение. Не говоря уже о сообщениях по обычным каналам партийной и государственной информации, известно, что за осень и зиму на имя Сталина и Калинина из деревни поступило 90 тыс. писем с жалобами и протестами, с описанием творившихся


837
безобразий. И тем не менее нажим на местные организации продолжал нарастать. В выступлении, опубликованном «Правдой» 10 февраля, Сталин требовал «усилить работу по коллективизации в районах без сплошной коллективизации» в качестве средства борьбы против самоликвидации кулацких хозяйств и «растранжиривания» их имущества. Однако очень скоро Сталину придется выступать с совсем иными требованиями. Насильственная коллективизация вызвала массовое недовольство крестьян, широкое антиколхозное движение становилось всеобщим и начинало перерастать в антисоветское восстание.
Открытие секретнейших архивов карательных органов дает, наконец, возможность установить действительные масштабы и формы крестьянского сопротивления сплошной коллективизации. Мы обратимся к документу, обобщающему деревенские события за 1930 г. в целом. В нем констатируется, что с самого начала года «антиколхозная агитация принимает массовый характер. Агитация против колхозов почти открыто ведется на собраниях. Учащаются факты созыва... нелегальных собраний и совещаний с постановкой на них вопроса борьбы с колхозами... Фиксируются многочисленные случаи срыва собраний (официальных. - В. Д), посвященных коллективизации и раскулачиванию». Отмечается участие в выступлениях против организации колхозов «значительных групп бедноты и середняков», а также активная роль бывших красных партизан, лиц, исключенных из ВКП(б) и сельских интеллигентов, названных в документе «разложившимися элементами»81.
У карательных органов, как известно, имеется своя своеобразная статистика. Советское ОГПУ вело особый учет террористических актов и массовых выступлений, направленных против политики государственного руководства и ее непосредственных исполнителей. И та и другая форма крестьянского сопротивления проявились как массовое явление сразу и резко в 1928-1929 гг. «на фронте хлебозаготовок». За эти два года было зарегистрировано 1027 и 9083 «терактов», в числе которых ⅔ были направлены против личностей наиболее рьяных хлебозаготовителей (убийства, ранения, избиения... ) и не больше ⅓ - против их имущества (поджоги хозяйственных построек и жилищ). За 1930 г. ОГПУ насчитало уже 13 794 «теракта». Они были связаны главным образом с коллективизацией, что нашло выражение в увеличении случаев нанесения имущественного вреда до 6324. Поджоги имущества, особенно хлебных запасов и посевов, фуража, построек, машин и т. п. оценивались как специфически антиколхозные. На Украине за 1930 г. было зарегистрировано 1884 поджогов (сгорело свыше 100 тыс. пудов хлеба), в Центрально-Черноземной области - 700, в Нижне- Волжском крае - 343 и т. д. 82
Наиболее решительной и открытой формой крестьянского сопротивления являются массовые выступления, включающие и вооруженные восстания, однако не исчерпывающиеся ими. Массовые выступления крестьян против тех или иных решений и действий властей были обычным явлением и в до- и в послереволюционной России. За 1926 и 1927 гг., взятые вместе, было зарегистрировано 63 крестьянских выступления, которые ОГПУ отнесло к разряду массовых, за 1928 г. - первый год сталинской «революции сверху» - 711, за 1929 г. - 1307 и за 1930 г. - 1375 83. Приводимая ниже таблица дает представление о причинах и динамике массовых выступлений 1930 г.


838
Достаточно взглянуть на таблицу, чтобы увидеть, как стремительно нарастало крестьянское движение, направленное именно против коллективизации и раскулачивания, а также против одновременно проводившейся кампании по закрытию и разрушению церквей: 402 выступления в январе, 1048 - в феврале и 6568 - в марте. Среди них были вооруженные, перераставшие в повстанческие (соответственно 39, 41 и 80), против которых посылались уже войска. Многократно возросла массовость крестьянских выступлений: за 1929 г. общая численность участников 9 тыс. выступлений составила 244 тыс., за 1930 г. в 13- 14 тыс. выступлений участвовало 2468 тыс. человек84. Наиболее крупными были выступления января-марта. Против насилия поднимались миллионы крестьян. И это вынудило сталинское руководство прибегнуть к маневрированию и даже начать отступление.
Во второй половине февраля 1930 г. на места последовали директивы ЦК партии «о ликвидации спешки» при организации колхозов и прекращении раскулачивания там, где сплошная коллективизация еще не началась, о необходимости учета местных условий в национальных республиках.
2 марта «Правда» опубликовала переработанный Примерный устав сельскохозяйственной артели, которым эта форма коллективного хозяйства представлялась наиболее отвечающей пожеланиям крестьян. В том же номере газеты появилась и статья Сталина «Головокружение от успехов», осуждавшая «перегибы» и подчеркивавшая необходимость соблюдения принципов добровольности коллективизации. При этом вся ответственность за допущенные «искривления», «чиновничье декретирование», «недостойные угрозы по отношению к крестьянам» перекладывались на местных работников, обвиненных в «головотяпстве», в «самомнении и зазнайстве», в «авантюристских попытках» сразу «разрешить все вопросы социалистического строительства». Статья не содержала конкретных указаний о путях и способах решения создавшихся проблем. Больше того, достигнутый к этому времени пятидесятипроцентный уровень коллективизации объявлялся в этой статье успехом, свидетельствующим, что «коренной поворот деревни к социализму можно считать уже обеспеченным». Местные работники обязывались «закрепить достигнутые успехи и планомерно использовать их для дальнейшего движения вперед»85. Оставалось загадкой, что же нужно делать: исправлять создавшееся положение или закреплять его.
Местные организации, активисты колхозного строительства были поставлены в крайне тяжелое положение. На многих обрушились суровые наказания, вплоть до судебных репрессий. Причем эти карательные меры проводились теми же лицами и органами, которые сами развязали кампанию небывалого насилия над крестьянством. В мае-июне 1930 г., когда шла подготовка к XVI парт- съезду, на партийных собраниях в первичных организациях многие коммунисты выступили с резкой критикой политики сплошной коллективизации и раскулачивания, отсутствия честности в оценке происхождения «перегибов». Для внутрипартийных настроений того времени характерно письмо рабочего Мамаева «К XVI съезду партии», опубликованное «Правдой» 9 июня 1930 г.
В письме ставился вопрос: «У кого же закружилась голова? На деле получилось так, что к середняку применили политику, направленную против кулака». И еще: «Выходит, царь хорош, а чиновники на местах негодные». Напомнив


839
партийные решения о недопустимости насилия над середняком, Мамаев писал: «Постановляем одно, а на деле проводим другое. Так нечего наводить тень на ясный день. Надо сказать о своих собственных прострелах и не учить этому низовую партийную массу»86. Мамаев и другие критики сталинской политики были обвинены в том, что они выступают «против внутрипартийного режима и руководства ЦК», ошельмованы как правые уклонисты. Кстати, это был последний случай открытой критики Сталина и его политики в местных партийных организациях, а тем более в печати.
Характерная двойственность сталинской политики, когда провозглашается одно, а делается совсем другое, в полной мере проявилась в кампании по исправлению «перегибов». В большинстве случаев все силы были направлены на закрепление «достигнутых успехов», на удержании крестьян в насильственно созданных колхозах. Разъехавшиеся по разным районам страны члены высшего руководства оставили важные свидетельства по этому поводу. Г. К. Орджоникидзе 22 марта 1930 г. сообщал И. В. Сталину и С. В. Косиору из Криворожского округа Украины: «Перекручено здесь зверски. Охоты исправлять мало: у одних упрямство и злоба за провал, у других - растерянность. Все хотят объяснить кулаком, не сознают, что перекрутили, переколлективизировали... Большое желание еще большим административным нажимом выправить положение, выражают пожелание расстрелять в округе человек 25-30 и этим сохранить свои проценты»87. В те же самые дни Л. М. Каганович дал следующую «установку» партработникам Козловского округа (ЦЧО): «Нужно биться до конца сева за коллективный выезд в поле, антиколхозников исключать, отрезать им землю в отдаленности, не давать кредиты и т. д. »88 Именно так и поступали в большинстве случаев на местах. Выходящие из колхозов сталкивались с отказом в возвращении «обобществленного» имущества, прежде всего рабочего скота, сельскохозяйственного инвентаря и семенного зерна.
Открытый разрыв между словом и делом, прямой обман со стороны высшего политического руководства в огромной степени усилили негодование крестьянства. Число массовых выступлений в деревне за март дало шестикратный прирост и достигло 6528 (см. табл. ). Страна оказалась перед угрозой всеобщего крестьянского восстания, что означало бы одновременно и полный срыв весеннего сева - основы всего сельскохозяйственного цикла. Только перед лицом общей катастрофы сталинское руководство пошло на действительные уступки крестьянству. 2 апреля 1930 г. на места было разослано секретное письмо ЦК ВКП(б), которое объявило, наконец, «нашей важнейшей задачей... обеспечение успешного проведения посевкампании как в колхозах, так и в единоличных хозяйствах». В этой связи предлагалось «не на словах, а на деле», провести исправление перегибов и «в трехдневный срок» сообщить ЦК о «практических мероприятиях». На первое место выдвигалась задача «обеспечить перелом... в отношении к середняку», вовлекая его в работу советов и колхозов, во-первых, и оказывая «на деле содействие единоличникам в посевной кампании», во- вторых. Предлагалось «добиваться расширения посевов как в колхозах, так и у единоличников»89.
Только с весенними полевыми работами начался постепенный спад массовых выступлений крестьянства: в апреле - 1992, в мае - 1375, в июне - 886 и т. д.


840
Среди них обращают на себя внимание волнения, связанные с «продовольственными затруднениями»: в апреле - 172, в мае - 443, в июне 348, в июле - 141... (см. табл. ). Принудительное «обобществление» крестьянских хозяйств, особенно семенных запасов, проводившееся одновременно с хлебозаготовками и раскулачиванием, сопровождавшееся массовым забоем продуктивного скота, оставило многих крестьян без каких-либо продовольственных запасов. И в обычные годы март, апрель и май для российского крестьянина были трудными в продовольственном отношении. В 1930 г. для очень многих не только март-май, но и июнь с июлем стали просто голодными.
Отметим еще один очень характерный момент в крестьянском движении протеста - большое число выступлений с преобладанием женщин или даже исключительно женских - «бабьих бунтов». На их долю приходилось больше половины всех выступлений в январе 1930 г. (229 из 402), больше третьей части в феврале (379 из 1048) и заметно снижается лишь в марте-апреле, когда противостояние крестьянства и власти стало наиболее открытым и ожесточенным. Однако, как отмечается в докладной записке ОГПУ, и «во всех остальных выступлениях женщины составляли либо большинство, либо значительную часть участников». Повышенная активность женщин в организации и проведении массовых выступлений была связана с тем, что мужчин за участие в них ждала беспощадная расправа, тогда как женщины надеялись на снисходительность карателей и судей. Существовало в деревне устойчивое мнение, что «женщине все можно», «женщине ничего не будет»... Случалось, что женщины категорически запрещали мужчинам примыкать к толпе: «Это наше бабье дело. Вам нечего вмешиваться». Характерно, что женские выступления выражались преимущественно в сопротивлении изъятию хлеба при хлебозаготовках, в самовольном разборе обобществленного скота, семян и инвентаря в колхозах, а также закрытию церквей и раскулачиванию90.
Отметим, что «бабьи бунты», как и вообще активное участие женщин в крестьянском движении, не было чем-то новым, появившемся лишь в советское время. И то, и другое проявилось уже в дореволюционной России (в частности, при проведении столыпинской земельной реформы), причем объяснялось теми же причинами91.
Как бы то ни было, в марте 1930 г. «прилив» в колхозы сменялся «отливом» из них крестьян. Исчезли «бумажные» и насильственно созданные колхозы. К августу этого же года, когда прекратился выход крестьян из хозяйств, колхозы объединяли 21, 4 % крестьянских хозяйств. Трудно сказать, какая часть из них осталась бы в колхозах после завершения уборочных работ и распределения урожая. При соблюдении подлинной добровольности, как это было в 20-х годах, осенью наблюдались достаточно многочисленные выходы из колхозов - всегда находились недовольные, «передумавшие», колеблющиеся. Однако такой возможности у крестьян уже не было.
С осени 1930 г. началась новая волна нажима на крестьян, связанная с хлебозаготовками и дальнейшим развертыванием сплошной коллективизации. Весенний испуг перед крестьянской войной прошел. Напряженный сельскохозяйственный труд дал неплохие результаты. Весьма высоким оказался урожай, особенно зерновых культур. Уборочные работы еще не закончились, когда - в


841
сентябре 1930 г. - всем обкомам, крайкомам и ЦК нацкомпартий было направлено закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О коллективизации», резко осуждавшее партийные организации за пассивное отношение к «новому приливу» крестьян в колхозы и потребовавшее от них «добиться нового мощного подъема колхозного движения». В декабре 1930 г. объединенный Пленум ЦК и ЦКК партии принял решение о завершении в следующем году коллективизации в основном (теперь это означало вовлечение в колхозы 80 % крестьянских хозяйств) на Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге, в степной Украине. В целом по стране был намечен рубеж в 50 %92.
Однако заметных сдвигов в коллективизации не наблюдалось. Когда декабрьский Пленум принимал свои решения, в колхозах состояло 25 % крестьянских хозяйств. Вновь основным рычагом коллективизации становился нажим на крестьянство со стороны партийных и государственных организаций. Программа действий для них была определена в постановлении ЦК ВКП(б) «О коллективизации на Северном Кавказе» от 10 января 1931 г. Принятие этого постановления означало полное возвращение к той политике сплошной коллективизации, от которой пришлось отказаться весной 1930 г. Скороговоркой упоминались «ряд особых трудностей, при которых проходила весной работа по сплошной коллективизации» и «ряд отдельных (?!) ошибок, допущенных в практике сплошной коллективизации на местах». Напротив, многократно повторялись заявления о том, что на Северном Кавказе имеются «громадные успехи, достигнутые в практическом осуществлении лозунга партии по сплошной коллективизации и ликвидации на ее основе кулачества как класса». Утверждалось, что в зерновых районах края «удалось объединить» «две трети крестьянских хозяйств», что посевная площадь увеличилась за 1929/30 г. «на один миллион га», да еще осенью 1930 г. под озимыми - на 10 %, что фактом стало «повышение доходности на колхозника по сравнению с единоличником» (на деле это было следствием льгот, предоставленных колхозам в хлебозаготовках и налоговом обложении), что только за октябрь-ноябрь 1930 г. в колхозы вступило 100 тыс. новых дворов. Все это, как утверждалось в постановлении, «дает полную возможность в основном закончить сплошную коллективизацию на Северном Кавказе в сроки, установленные декабрьским Пленумом ЦК». Соответственно первая задача новой кампании состояла в том, чтобы обеспечить «намеченные темпы окончания сплошной коллективизации»93. Ничего конкретного и тем более нового в методах и формах коллективизации не предлагалось. Местные парторганизации вновь призывались к нажиму на крестьян. Мы еще не раз обратимся к содержанию постановления от 10 января 1931 г., поскольку оно предопределяло решение всего круга вопросов колхозной политики и было обязательным не только для Северного Кавказа, но и для всех районов страны.
Решающим фактором дальнейшего развертывания коллективизации стала полная бесперспективность единоличного хозяйствования из-за усиливавшегося налогового обложения (в дополнение к единому сельскохозяйственному налогу, ставки которого увеличивались для единоличников, были введены взимаемые только с них единовременные налоги) и растущего объема государственных заготовок, которые приобретали все более обязательный и жесткий характер. К тому же в 1931 г. была проведена новая и более широкая кампания


842
раскулачивания, которая сама по себе являлась одним из сильнейших средств коллективизации.
Одновременно возрастали масштабы технической реконструкции в сельском хозяйстве, осуществлявшейся главным образом в форме строительства государственных МТС. Уровень механизации тягловой силы в сельском хозяйстве, не достигавший в 1928 г. и 2 %, поднялся до 19, 6 % в 1932 г. (нужно, конечно, при этом учитывать сокращение почти вдвое поголовья лошадей за те же пять лет). Был упорядочен процесс обобществления крестьянских средств производства, хотя «недоразумения» с крестьянкой из-за коровы, как позднее признал Сталин, еще продолжались. Только 26 марта 1932 г. было принято постановление ЦК, которое обязало местные организации не только прекратить принудительное обобществление скота, но и помочь колхозникам в обзаведении «пользова- тельным скотом»94.
Вновь был и ответный «кулацкий» террор, и «кулацкие» мятежи, беспощадно подавляемые. Открытое сопротивление было сломлено. К началу июня 1931 г. в колхозах оказалось уже 52, 7 % крестьянских дворов - задание было выполнено. Однако дальнейшие задания по коллективизации пришлось уточнять опять. В августе 1931 г. был установлен новый критерий завершения коллективизации «в основном»: объединение в колхозах 68-70 % крестьянских хозяйств. В целом по стране было признано, что сплошная коллективизация в основном завершена осенью 1932 г., когда в колхозах состояло 62, 4 % крестьянских хозяйств.
Раскулачивание
Раскулачивание, проведенное в ходе сплошной коллективизации, представляло собой один из самых трагических актов в разыгравшейся тогда деревенской драме. В системе сталинских стереотипов оно изображалось как классический образец ликвидации эксплуататорского класса, осуществленного в ходе социалистического преобразования.
Слово «раскулачивание» родилось в годы революции и Гражданской войны, т. е. в условиях резкого обострения социальных конфликтов, открытых вооруженных столкновений, когда борющиеся стороны доходили до полной ликвидации хозяйства и имущества противника и даже до его физического истребления. Прямая и насильственная экспроприация средств производства в кулацких хозяйствах и стала называться «раскулачиванием». Чаще всего в точном соответствии со смыслом слова это была частичная экспроприация - до уровня среднего крестьянского хозяйства, и практиковалась она самим крестьянством как один из самых радикальных способов осуществления своих уравнительных идеалов. Полная экспроприация кулацких хозяйств ограничивалась случаями наказания за контрреволюционные деяния.
Шла Гражданская война, и тем не менее В. И. Ленин не считал возможным пойти на то, что стало потом сталинской политикой раскулачивания. Вот его высказывание, относящееся к весне 1919 г.: «Мы стоим за насилие против капиталистов, против помещиков и не только за насилие, но за полную экспроприацию того, что ими накоплено, мы за насилие против кулака, но не за полную


843
его экспроприацию, потому что он ведет хозяйство на земле и часть накоплена им своим трудом. Вот это различие надо твердо усвоить»95. И это отнюдь не единичное и не случайное разъяснение.
И теоретически, и практически было совершенно ясно, что не экспроприируемые (не подлежащие экспроприации! ) хозяйства вовлекаются в процесс социалистического преобразования на основах добровольности, заинтересованности, самодеятельности. Вполне очевидным было и то, что задача становится разрешимой лишь в общем потоке кооперирования деревни в целом, ее все большего включения в систему отношений обобществленного сектора экономики. Ни в годы «военного коммунизма», ни тем более в период нэпа перед кулаком не закрывалась дорога в новое общество. Кулацкие хозяйства имели право вступать в сельскохозяйственные кооперативы всех типов, включая колхозы. Существовало единственное ограничение: они не могли выступать учредителями кооперативов и избираться в состав их правлений. Борьба против кулачества понималась тогда как борьба за уничтожение эксплуататорских отношений, а не за уничтожение людей - носителей этих отношений. Наиболее полное выражение это понимание нашло в работах Н. И. Бухарина середины 20-х годов.
«Поскольку мы реально получили командные высоты, постольку совершенно естественно произошло перемещение классовых сил, - говорил Бухарин в апреле 1925 г. - Если у нас нет банков, а создается мелкобуржуазная кооперация, то она нас давит. А если у нас есть банки, то она от нас зависит; мы ее кредитуем; если мы ходим голенькими, то кулак нас побеждает экономически, а если он является вкладчиком наших банков, он нас не победит. Мы ему оказываем помощь, но и он нам. В конце концов, может быть, и внук кулака скажет нам спасибо, что мы с ним так обошлись»96.
Прекрасные слова! Может быть, лишь теперь мы начинаем понимать их подлинную глубину и значение, осознавая, что сталинское раскулачивание привело к гибели многих тысяч людей, стало средством насилия над всем крестьянством, породило волну боли и ненависти, которая катится из поколения в поколение...
Нужно все же отметить широкое распространение в партии настроений «прямого революционного действия». Бухарин должен был полемизировать со взглядами «некоторых товарищей», «чудаков», считавших, что рост кулацкого капитализма заставит Советскую власть «произвести насильственную экспроприацию кулака», «объявить крестьянской буржуазии варфоломеевскую ночь», осуществить «вторую революцию» - «добавочную революцию по деревенской линии». Назывались даже сроки: «через два года». Бухаринская критика подобных взглядов была недвусмысленной: делать такие выводы из ограничиваемого и регулируемого государством роста капитализма, говорил он, «нелепо и неправильно». Уже тогда Бухарин пришел к пониманию ответственности политического руководства за развитие событий: «Если мы будем вести правильную политику, то нам не придется проделывать снова революцию»97.
Речь шла об осмыслении тех изменений, которые произошли в стране после победы революции и окончания Гражданской войны. Бухарин считал, что с переходом к мирному хозяйственно-культурному строительству коммунистическая партия из партии гражданской войны становится партией гражданского мира, являющегося обязательным условием роста производительных сил и


844
подъема культуры. «Классовая борьба пролетариата» против мелкобуржуазной стихии в послереволюционный период, как утверждал Бухарин, «есть борьба за кооперирование крестьянства и за электрификацию». Соответственно этому определялись теперь основные направления и формы борьбы против кулачества. Главным стало его экономическое вытеснение, прежде всего с помощью кооперации. «Против лавок деревенских торговцев, - писал он, - мы должны выставлять не органы прямого принуждения и насилия, а наши хорошие кооперативные лавки. Против деревенского ростовщика... мы должны выдвинуть в первую голову батарею наших кредитных товариществ... »98 Это была бы борьба против эксплуататорских отношений, ведущаяся «нэповскими» средствами в условиях общего экономического подъема.
Постановка вопроса о судьбе кулачества коренным образом изменилась в конце 20-х годов. Экономическое наступление на кулачество, провозглашенное в декабре 1927 г., переросло за январь-февраль 1928 г. в «чрезвычайщину» хлебозаготовок по-сталински, в эпицентре которой оказались наиболее мощные в производственном отношении хозяйства.
Выше уже отмечалось, что первая же полоса чрезвычайных мер положила начало изъятию не только товарных запасов хлеба, но и части средств производства, даже полной ликвидации отдельных крестьянских хозяйств, владельцы которых подверглись судебным репрессиям по обвинению в спекуляции (за отказ от сдачи хлеба государству по твердым ценам).
Хлебозаготовки из урожая 1928 г. вновь приняли чрезвычайный характер и стали прологом массовой ликвидации кулацких хозяйств. В Среднем Поволжье под суд попали 17 тыс. владельцев крепких хозяйств. Примерно у половины из них имущество было конфисковано. На Северном Кавказе полностью или частично было изъято имущество 30-35 тыс. кулацких хозяйств, на Украине (по данным 22 округов из 41) - 33 тыс. 99
Фактическим раскулачиванием стало обложение сельхозналогом крепких хозяйств в индивидуальном порядке (формально по сумме действительного дохода), а не по групповым нормативам, как вся масса крестьянских хозяйств. Первый опыт применения индивидуального обложения в 1928/29 окладном году задел 1, 6 % крестьянских хозяйств (около 400 тыс. ). Их доход составил 6, 6 % в облагаемом доходе деревни, а уплатить они должны были 16 % всей суммы сельскохозяйственного налога. Размер налоговых платежей на хозяйство этой категории вырос в 2-3, а местами в 5-6 раз по сравнению с предыдущим годом100. По свидетельству того времени, индивидуальное обложение, как правило, давало эффект полного раскулачивания. М. И. Калинин в речи на Пленуме Моссовета, опубликованной в «Правде» 23 сентября 1928 г., отметил, что «многие местные организации поняли новый закон как раскулачивание», и заявил при этом, что «правительство нисколько не предполагало и не предполагает произвести сельхозналогом разорение верхушечной части крестьянства, уничтожения кулацких хозяйств... Если бы стоял вопрос о раскулачивании, то правительству незачем было бы прибегать к искусственным, к побочным мерам. Правительство могло бы прибегнуть к этому прямо и непосредственно».
Странным было калининское разъяснение назначения индивидуального обложения, хотя определение его характера было верным и как меры по существу


845
«искусственной», и как меры «побочной» по отношению к прямому раскулачиванию. Важно, однако, что было публично сказано о возможности раскулачивания, уничтожения кулацких хозяйств.
На 1929/30 окладный год было сохранено индивидуальное обложение «наиболее богатой части кулацких хозяйств (от 2 до 3 % по всему Союзу)». Фактически «побочный» метод раскулачивания был применен к 708, 1 тыс. хозяйств, что составило 2, 8 %101.
Экономические и политические позиции зажиточных слоев деревни в 1928- 1929 гг. подрывались также принудительным выкупом тракторов и сложных машин, изъятием земельных излишков, резким сокращением, а затем и прекращением кредитования и снабжения средствами производства. В крупных хозяйствах началось свертывание производства, распродажа скота и инвентаря, особенно машин. Заметно активизировался переезд кулацких семей в города или другие районы, сопровождавшийся ликвидацией хозяйств. По данным ЦСУ СССР, число кулацких хозяйств по РСФСР сократилось с 3, 9 % в 1927 г. до 2, 2 % в 1929 г., по Украине - с 3, 8 до 1, 4 %102. По внешним признакам сокращение хозяйств, относимых тогда к кулацким, было несколько меньшим (имело место и обесценивание скота и инвентаря, и усиление утаивания хозяйственного имущества и социальных отношений). Фактически же они исчезали совсем, поскольку под давлением «наступления на кулачество», прекращались все такие отношения и функции, которые стали опасными.
Летом-осенью 1929 г. принимаются новые, несравнимо более радикальные и жесткие меры, направленные фактически на прямое раскулачивание. 18 июля ЦК ВКП(б) «одобряет решение» местных партийных организаций о запрещении приема кулацких семей в колхозы103, и это сразу провело четкую границу между ними и остальным крестьянством, предельно ожесточило их сопротивление. Впоследствии, когда началось раскулачивание на практике, крестьяне часто задавали вопросы, свидетельствующие о непринятии ими принятого решения: «Почему не принимают кулака в колхоз - некоторые всецело бы работали и отдали бы все...? »; «... если кулак сдаст все свое хозяйство в пользование колхозу, тогда его примут или нет? »; «Будут ли принимать кулака в колхоз после ликвидации, погодя, через несколько лет? »104
На подобные вопросы неизменно следовал отрицательный ответ. Безысходность положения, в котором оказалась значительная масса людей, была создана искусственно, в целях никак не связанных с задачами создания коллективного земледелия. В индустриальных планах сталинского руководства кулаки заранее обрекались на подневольный труд в концентрационных лагерях и специальных поселениях.
Основным направлением «наступления на кулачество» оставались хлебозаготовки. В порядке подготовки к очередной кампании 27 июня 1929 г. решением Политбюро ЦК ВКП(б), в тот же день оформленном в виде советского закона, была введена для зажиточных хозяйств система «твердых заданий» по сдаче хлеба государству. Если какое-либо из хозяйств не выполняло «твердого задания», то местный Совет должен был в административном порядке увеличить это задание в пределах до пятикратного размера. При практически неизбежном невыполнении нового задания имущество хозяйства шло на продажу с торгов105.


846
«Твердозаданцы» стали особой категорией хозяйств, раскулачиваемых в ходе хлебозаготовок из урожая 1929, 1930 и последующих годов.
15 августа 1929 г. Политбюро дает «директиву органам ОГПУ о проведении решительных мер репрессий в отношении городских и связанных с городами спекулянтов хлебных продуктов». Объектом новой категории политических репрессий становились участники хлебного товарного обращения и в первую очередь крестьяне-товаропроизводители. Малейшие сомнения в этом снимались последующими директивами. Специальный циркуляр ЦК ВКП(б) «Всем парторганизациям хлебопроизводящих районов», разосланный 5 сентября, требовал от них не только «использовать все возможности для усиления темпа хлебозаготовок» и «мобилизовать все силы», но и «не проявлять слабохарактерности и мягкотелости в проведении решительных мер репрессий в отношении городских и связанных с городом спекулянтов хлебными продуктами и в других мероприятиях по хлебозаготовкам». 13 сентября на места следует новая директива «О мероприятиях по усилению хлебозаготовок», требующая «организовать срочную проверку проведения на селе директив ЦК о борьбе со спекуляцией, о нажиме на кулацко-зажиточные слои крестьянства... » 20 сентября Политбюро принимает новое решение на ту же тему, которое требовало резкого усиления давления на кулацкие и зажиточные хозяйства при проведении хлебозаготовок, сбора налоговых и всяких прочих платежей. Акцент делался на «проведение твердых заданий по продаже хлеба... применяя к кулакам, уклоняющимся от выполнения заданий, установленные репрессивные меры» («пятикратный штраф» и судебное преследование за спекуляцию). ОГПУ поручалось: «... усилить проведение репрессий по всем хлебозаготовительным областям. Усилить применение высылок, как средства борьбы со злостными спекулянтскими элементами»106. Так впервые в партийной документации по борьбе с кулачеством возникла тема высылки, которая очень скоро станет главной.
Однако сталинское Политбюро не остановилось и перед введением расстрелов «на фронте хлебозаготовок». 3 октября 1929 г. была принята «Директива ОГПУ и НКЮстам»*, которая поручала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на совпартработников и другие контрреволюционные выступления... Проводя соответствующие кары, как правило, через судебные органы, в отдельных случаях, когда требуется особая быстрота, карать через ГПУ»107. Разрешенные «отдельные случаи» внесудебных расстрелов (как и высылки) сразу же стали общим и повсеместным правилом. Впрочем, суды также действовали с размахом и еще предстоит исследовать, каких репрессий в деревне 1929 г. было больше - судебных или внесудебных.
В тот же день - 3 октября 1929 г. - была принята и общая директива «О хлебозаготовках», адресованная партийным организациям и теперь уже без обиняков объявлявшая репрессивную политику именно против верхнего слоя крестьянских хозяйств: «Проводя решительные меры репрессий против кулака... особенно жестокие кары применять в отношении кулаков, организующих тер-
НКЮ - Народные комиссариаты юстиции союзных республик.


847
рористические нападения и контрреволюционные выступления. О необходимой быстроте проведения соответствующих кар даны специальные директивы ОГПУ, а также НКЮстам»108. Политика уничтожения наиболее крупной и зажиточной части крестьянства посредством жесточайших репрессий, включающих экспроприацию имущества, высылку из родных мест и даже расстрелы, сформировалась в начале осени 1929 г. и тогда же стала осуществляться на практике.
О переходе к политике «ликвидации кулачества как класса» Сталин объявил как об уже свершившемся факте 27 декабря 1929 г. в речи на научной конференции аграрников-марксистов109. Однако как до этого дня, так и после него «классовая борьба» в крестьянской среде не вспыхнула, не усилилась, несмотря на все старания власти. Крестьяне в массе своей не приняли раскулачивания и даже оказали ему не только пассивное, но и активное сопротивление. Сталинскому руководству пришлось сверху навязывать кампанию по раскулачиванию, приняв подробнейшие директивы о массовых репрессиях, возложив их непосредственное осуществление на органы ОГПУ. Местные парторганизации и Советы соучаствовали в акциях ОГПУ, обеспечивая демонстрацию поддержки со стороны населения и реализацию хозяйственного «наследства» раскулаченных.
30 января 1930 г. ЦК ВКП(б) принял обширное постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Партийные и советские организации совместно с органами ОГПУ и НКВД должны были незамедлительно провести конфискацию у кулаков средств производства, скота, хозяйственных и жилых построек, предприятий по переработке сельскохозяйственной продукции и семенных запасов. Хозяйственное имущество и постройки должны были передаваться в неделимые фонды колхозов в качестве взноса бедняков и батраков за исключением той части, которая шла в погашение долгов кулацких хозяйств государству и кооперации. Раскулачиваемые делились на три категории: к первой относились участвовавшие в антисоветских и антиколхозных выступлениях - «контрреволюционный актив» (они сами подлежали аресту, суду и по приговору, а иногда и во внесудебном порядке, заключению на длительные сроки в концентрационные лагеря или даже расстрелу, а их семьи высылались в отдаленные районы страны); ко второй - «крупные кулаки и бывшие полупомещики, активно выступавшие против коллективизации» (их вместе с семьями высылали в отдаленные районы); к третьей - «остальная» часть кулаков (она подлежала расселению специальными поселками в пределах тех же административных районов). Искусственность выделения этих групп и неопределенность их характеристик создавала почву для широкого произвола. Устанавливалось, что число раскулаченных по районам не должно превышать 3-5 % всех крестьянских хозяйств, но этот «ограничительный» предел намного превышал число бывших кулацких хозяйств. Для районов сплошной коллективизации того времени, к которым уже были отнесены Северный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга, Центрально-Черноземная область, Урал, Сибирь, Украина, Белоруссия и Казахстан, были названы конкретные «ограничительные контингенты», подлежащие высылке в отдаленные районы страны: 60 тыс. хозяйств первой категории и 150 тыс. хозяйств второй110. По мере развертывания сплошной коллективизации в других районах эти цифры должны были еще более вырасти.


848
Характерная деталь. Одновременно с этой «табелью» категорий кулаков и способов их ликвидации «как класса», с разверсткой подлежащих высылке семей по республикам и районам, т. е. 30 января 1930 г., на места рассылаются телеграфные разъяснения о том, что «в корне неправильна» политика тех организаций, которые «бросили дело коллективизации и сосредоточили свои усилия на раскулачивании», что «политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание»111. Эта директива написана словно нарочно для будущих историков (главное, конечно, на случай провала действительной политики) - типично сталинская манера документального оформления своих деяний. Местные работники из двух директив от 30 января следовали, понятно, той, где содержались конкретные и точные задания, где вполне определенно говорилось, что и как нужно делать.
Постановлением ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г. краевым и областным исполкомам Советов и правительствам АССР предоставлялось «право... применять все необходимые меры борьбы с кулачеством вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов отдельных районов и краев (областей)»... Было принято отдельное постановление ЦИК и СНК СССР, запрещавшее кулацким хозяйствам без разрешения районных властей выезд из деревни и распродажу своего имущества, а местным органам власти разрешать это112. Правительствам союзных республик предписывалось «дать необходимые указания» местным исполкомам, что и было сделано в форме специальных инструкций, переводивших постановление от 30 января на язык нормативных актов (в РСФСР - инструкция от 4 февраля)113. Интересно, что приказ ОГПУ, подробно расписывавший действия репрессивного аппарата, точно определявший, кого и сколько, когда и как, откуда и куда надлежит раскулачить и отправить в отдаленные районы и т. п., был отдан 2 февраля114, т. е. еще до разработки соответствующей инструкции высшим органам власти.
В феврале кампания по раскулачиванию охватила и те районы страны, где сплошная коллективизация еще не была объявлена. В том же феврале появилась «разнарядка» на раскулачивание для Ленинградской, Западной, Московской, Иваново-промышленной областей, Нижегородского края и Крымской АССР: 17 тыс. хозяйств по первой «категории» и 15 тыс. - по второй. Для союзных республик Закавказья и Средней Азии численность выселяемых по обеим группам не должна была превышать 2 тысяч115.
На практике в число раскулачиваемых широко включались и середняки, и бедняки, не желаювшие вступать в колхозы. В отдельных районах удельный вес раскулачиваемых к началу марта достиг 10-15 %. Прямой угрозой зачисления в разряд кулаков служило лишение избирательных прав. Поэтому неудивительно, что число «лишенцев» выросло до 15-20 %. Открытое высказывание против творившегося беззакония было вполне достаточным основанием для зачисления в «контрреволюционный актив» и ареста. Отмечались случаи дележа конфискованного имущества, грабежей и мародерства. Свидетели оставили описания немыслимых сцен человеческого отчаяния и горя. В недавно опубликованном дневнике курского учителя Ф. Д. Покровского, мобилизованного на раскулачивание, сохранилась следующая запись от 12 марта 1930 г.: «За два дня довелось


849
увидеть море человеческих страданий. Подумать только: семью срывают с насиженного места и, не позволив взять даже вещи, гонят в неведомые края...
Поступают и поступают новые партии раскулаченных из разных сельсоветов. Кругом стон и плач. Кричат навзрыд, как по покойнику. Выселяемых провожают родные, обступили дом, тоже плачут. Страшно, тягостно!.. »116
Документы открывающихся архивов позволили увидеть, что отношение деревни к раскулаченным соседям не исчерпывалось слезами и проводами родственников. За 1930 г. ОГПУ зарегистрировало 2339 массовых выступлений в защиту раскулаченных - 17 % от их общего количества (см. табл. ). Участниками этих выступлений чаще всего были женщины. Отмечались случаи, когда женщины «выступали вооруженные вилами, палками, кольями, ножами», когда выступления длились несколько дней, организовывалась охрана имущества, выставлялись дозоры, оказывалось упорное сопротивление местным властям, не останавливаясь перед избиением представителей властей, разгромом сельских советов и т. п. Интересно, что массовые выступления в защиту раскулаченных продолжались и после осуждения «перегибов», но уже с требованиями возвращения отобранного имущества и жилища, восстановления в избирательных правах117. К таковым можно относить массовые выступления этой категории, состоявшиеся в мае-июле (свыше 700).
Осуждение перегибов и меры, направленные на исправление катастрофически ухудшавшегося положения, в апреле спасли от разорения и выселения какую-то часть раскулачиваемых хозяйств, прежде всего ту, которую не успели ликвидировать на деле. «Реабилитация» раскулаченных (специальные комиссии рассматривали жалобы и в большом количестве отменяли прежние решения) сопровождалась частичным восстановлением их хозяйств. Были приняты даже нормативные акты, регулировавшие порядок и условия возвращения отобранного скота и инвентаря.
Новая волна раскулачивания, как и предыдущая, поначалу была связана с хлебозаготовками и не носила массового характера. Пассивность местных органов власти была очевидной. Тем не менее первые эшелоны с высылаемыми в отдаленные края отправились в конце октября 1930 г. Законы о сельхозналоге на 1930/31 год устанавливали индивидуальное обложение для 3 % хозяйств. Однако местные советы и финансовые органы, несмотря на сильнейший нажим сверху, смогли применить эту меру к 272, 1 тыс. хозяйств, что составило всего
1, 3 %.
Уже упоминавшееся постановление ЦК ВКП(б) от 10 января 1931 г. повторило лозунг-приказ о «ликвидации кулачества как класса и всех его остатков и корней, мешающих делу социалистического строительства в сельском хозяйстве»118. Никаких конкретных указаний и разъяснений постановление не содержало. Впрочем, дополнение насчет «остатков и корней» было весьма важным и, по существу, новым - после 1929-1930 гг. найти в стране реальное кулацкое хозяйство стало невозможным, поэтому предлагалось искоренять «остатки».
Угроза срыва кампании по раскулачиванию, а значит, во многом и кампании по завершению коллективизации побудили сталинское руководство создать специальную комиссию во главе с А. А. Андреевым, в состав которой входили


850
П. П. Постышев, Я. Э. Рудзутак, Г. Г. Ягода и др. Борьба за «искоренение» кулачества приняла небывало широкий и жестокий характер. Способность крестьян к открытому сопротивлению была сломлена. Нет возможности конкретно описывать, как проводилась ликвидация хозяйств, зачисленных в категорию кулацких, и какие мытарства и страдания выпали на долю их бывших владельцев. Известный писатель Павел Нилин записал в своем дневнике впечатления от раскулачивания на Украине в 1931 г.: «Как будто у меня земля здесь горит под ногами. Страшно, душно, мучительно. Думалось, никогда этого не забуду, этой матерщины, детского плача, старушечьего отчаяния и летящего пуха из перин».
В литературе приводятся разные цифры раскулаченных хозяйств от заведомо заниженной (около 1 %) до безмерно преувеличенной (10 % и более). Точные данные имеются лишь о численности кулацких семей, высланных в отдаленные районы страны: по подсчетам специальной комиссии ЦК ВКП(б), в 1930 г. она составила 115 231, в 1931-м - 265 795. За два года, следовательно, были выселены на Север и Урал, в Сибирь и Казахстан 381 тыс. семей. Известная часть кулацких семей (200-250 тыс. ) успела «самораскулачиться», т. е. ликвидировать или просто бросить свое имущество и бежать в город, на стройки. Примерно таким же был результат раскулачивания 400-450 тыс. семей третьей категории, поскольку расселить их отдельными поселками в пределах краев и областей прежнего проживания оказалось невозможно. В 1932-1936 гг. широкие кампании раскулачивания не проводились. Общее число хозяйств, ликвидированных в качестве кулацких за эти годы, не превысило 100 тысяч119. В сумме эти цифры превысят миллион хозяйств (примерно 4-5 %), что, конечно, было намного больше числа кулацких хозяйств на осень последнего нэповского года - 1927.
Пока еще не удается составить сколько-нибудь полное и ясное представление о численности и судьбе раскулаченных по «первой категории» - тех, кто арестовывался за явную «контрреволюционность». Их семьи подлежали высылке вместе с семьями «второй категории» и учтены в приведенных выше данных. О самих же арестованных имеются сведения ОГПУ лишь за январь-сентябрь 1930 г. Их оказалось - 283 717 человек, в том числе 124 889 кулаков (44, 2 %) и 158 828 «прочих антисоветских элементов» (церковников, бывших помещиков, заводчиков, белых офицеров и др. ). Известно также, что из 140 724 человек, арестованных до 15 апреля, было отправлено в концлагеря - 50 632, выслано - 17 632, условно осуждено (? ) - 2877, освобождено - 9333, «прочие постановления (расстрел? ) и нет сведений» - 59 962. Дальнейшие исследования, конечно, прояснят эту картину, но и приведенных сведений достаточно, чтобы представить безмерность произвола и жестокости сталинского раскулачивания, ставшего поистине народным бедствием.
Организованный голод
Насилие в коллективизации по-сталински не исчерпывалось объединением единоличных крестьянских хозяйств и раскулачиванием сопротивляющихся, оно с неизбежностью распространялось и на колхозы, их внутреннюю организацию и функционирование, на отношения с государством. Больше того, здесь оно становилось всеобщим, перерастая в систему командно-административного


851
управления. Значительные льготы в заготовках и налогах, предоставленные колхозам весной 1930 г., никогда больше не были повторены. С превращением колхозов в основную форму организации сельскохозяйственного производства на них переместилась и основная тяжесть заготовок и налогов, что с неизбежностью исключало предоставление каких-либо льгот. Напротив, сталинский «большой скачок» по пути индустриализации безгранично расширял потребности в средствах, выкачиваемых из сельского хозяйства.
Для закупки промышленного оборудования нужна была валюта. Получить ее можно было главным образом за счет экспорта хлеба. Высокий по тем временам урожай в 1930 г., давший 835 млн ц хлеба, позволил увеличить государственные заготовки зерна до 221, 4 млн ц, из коих было экспортировано 48, 4 млн ц. Из этих трех цифр не вызывает сомнений вторая и третья, первая же требует критической проверки. Во всяком случае, фактом является трудный ход хлебозаготовок и широкое применение принуждения. При этом выяснилось, что колхозы, естественно, стремятся ограничить свое участие в заготовках и в первую очередь обеспечить собственные нужды производства и потребления. Реакция сталинского руководства была незамедлительной.
Мы вновь обращаемся к постановлению ЦК партии от 10 января 1931 г. «О коллективизации на Северном Кавказе», ставшему программой действий для всех районов страны. Его основное содержание было связано с организацией производства и - главное - отношений колхозов с государством. Объявлялась решительная борьба «с элементами рвачества и проявлениями мелкособственнической стихии в колхозах» (так оценивалось стремление обеспечить прежде всего удовлетворение собственных потребностей), предлагалось «добиться аккуратного и своевременного выполнения колхозами обязательств перед государством (сдача хлеба, контрактация посевов, уплата кредита и т. п. )». Дело не ограничивалось оценками и требованиями. Был сделан новый и очень крупный шаг к созданию командно-административной системы управления колхозами. В постановлении это называлось «установление действительной плановости в их работе». Из этого принципа, объявлялось там, «должны исходить земельные и другие органы при предъявлении производственных заданий колхозам, колхозы же свои производственно-финансовые планы должны строить на основе плановых заданий по сельскому хозяйству, устанавливаемых для данного района. При осуществлении плана в колхозах нужно добиваться, чтобы твердые производственные задания своевременно были доведены до бригады, участка, отрасли»120.
Командно-административная система заговорила с колхозами на своем специфическом языке: «предъявление производственных заданий колхозам», «плановые задания по сельскому хозяйству для данного района», «твердые производственные задания»... Колхозы полностью утрачивают кооперативную (самодеятельную) природу, становятся объектом мобилизационных функций государства. И это проявилось сразу же, причем в самой грубой форме. 1931 г. оказался менее урожайным, было получено только 698 млн ц хлеба, но тем не менее государственные заготовки выросли до 228, 3 млн ц, а вывоз на внешний рынок - до 51, 8 млн ц. У многих колхозов был изъят весь хлеб, включая семена. В Сибири, Поволжье, Казахстане, на Северном Кавказе и Украине возникли се¬


852
рьезные продовольственные трудности, местами начинался голод. И колхозники, и единоличники иногда целыми селами снимались с места, уходили в города, на стройки. Стали распадаться колхозы, в результате чего уровень коллективизации снизился с 62, 6 % на январь 1932 г. до 61, 5 % на июнь121.
Продовольственные и семенные ссуды предотвратили тогда массовый смертный голод. Тем не менее зима и весна, прожитые впроголодь, не прошли бесследно: физически истощенная деревня едва дотягивала до нового урожая. Как только стал наливаться хлебный колос на колхозных полях, появились «парикмахеры» - чаще всего матери голодающих семей, по ночам выходившие с ножницами, чтобы настричь колосьев на кашу. Когда же начались уборочные работы, обнаружились массовые хищения зерна колхозниками - несли с колхозных токов в карманах, за пазухой... В ответ принят закон об охране социалистической собственности от 7 августа 1932 г., написанный собственноручно Сталиным. В качестве уголовного наказания «за хищение (воровство)» колхозного имущества, независимо от размеров хищения, закон требовал применять «высшую меру социальной защиты - расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не менее 10 лет с конфискацией всего имущества»122. До истечения года, т. е. за неполных пять месяцев, было осуждено около 55 тыс. человек, в том числе приговорено к расстрелу 2, 1 тыс. Среди осужденных было очень много женщин123.
1932 г. оказался опять недостаточно урожайным: валовой урожай зерновых оценивался в 699 млн ц, т. е. остался на уровне предыдущего года, а вот заготовки упали до 185 млн ц, вывоз хлеба на внешний рынок - до 18 млн ц. Однако это сокращение заготовок, экспорта не было результатом учета объективных обстоятельств в жизни деревни, проявлением государственной мудрости. Напротив, приведенные цифры - лишь итог той борьбы за хлеб и вокруг него, которая развернулась осенью и зимой 1932 г. Были и объективные трудности: в ряде районов погода не благоприятствовала урожаю... Но главное состояло в другом - после опыта заготовок 1931 г. колхозники часто предпочитали работе в колхозе любые другие заработки, занятия в личном хозяйстве, уклонялись от уборочных работ, которые были организованы, как и в прошлом году, «конвейером», т. е. с поля на молотилку и от нее - сразу на заготовительный пункт. В итоге часть урожая осталась на корню.
На Украине, Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге колхозы не смогли выполнить задания по сдаче хлеба. В октябре-ноябре Сталин командировал в эти районы чрезвычайные комиссии, которые провели не только принудительное изъятие хлеба в не выполнивших планы заготовок колхозах, но и массовые репрессии против местных партийных, советских, колхозных работников, рядовых колхозников (роспуск партийных организаций и массовые исключения из партии, аресты, вывоз всех продуктов из селений, занесенных на «черную доску» как «злостных саботажников» хлебозаготовок, и т. д. ).
На Украину была послана комиссия во главе с Молотовым, на Северный Кавказ - во главе с Кагановичем и др. На Кубани (она оказалась в самом центре событий) дело дошло до выселения в северные районы населения станиц Полтавской, Медведовской, Уманской, Урупской и ряда других. С Нижней Волги в декабре 1932 г. стали поступать сообщения о прекращении сдачи хлеба, тотчас


853
туда была направлена телеграмма за подписью Сталина и Молотова, требующая виновных в этом «арестовать», «немедленно судить и дать 5, лучше 10 лет тюремного заключения». О недопустимых методах заготовок, примененных тогда, писал Шолохов в письме Сталину от 16 апреля 1933 г. В ответном письме Сталин обвинил колхозное крестьянство в том, что оно вело «саботаж» и даже «войну на измор» против рабочих, Красной Армии124. Еще раньше, 27 ноября 1932 г., на объединенном заседании Политбюро и Президиума ЦКК Сталин выступил с речью, в которой «теоретически» обосновал репрессии против колхозного крестьянства тем, что в нем обнаружились «отдельные отряды, идущие против Советской власти, поддерживающие вредителей, поддерживающие саботаж хлебозаготовок». Он требовал ответить на «удар этих отдельных колхозников и колхозов сокрушительным ударом»125. Удар по колхозному крестьянству действительно был сокрушительным.
Зимой 1932/33 г. в сельских местностях зерновых районов страны, т. е. на Украине, Дону и Северном Кавказе, в Нижнем и Среднем Поволжье, Южном Урале и в Казахстане, разразился массовый голод; имелись случаи вымирания целых селений. Размеры продовольственных ссуд были ничтожны. Попытки голодающих найти спасение в более благополучных районах и в городах, как предыдущей зимой, были безуспешны. Они либо натыкались на кордоны, либо безжалостно вылавливались и возвращались туда, где царил голод. Есть даже странная «статистика»: весной 1933 г. было задержано и возвращено почти 220 тыс. голодающих, отправившихся за хлебом в другие места. Не ясно, включены ли в число «возвращенных» умершие там, где они надеялись найти спасение126.
Точные цифры голодавшего населения установить очень трудно, поскольку всегда (не только в рассматриваемом случае) остается неясной граница, разделяющая голодающих и просто недоедающих. К тому же картина голода 1932— 1933 гг. была довольно пестрой. Рядом с селением, не выполнившим план хлебозаготовок и сильно голодавшим, находилось селение, голодавшее менее сильно, зимовавшее, как говорится, впроголодь. Не менее трудно оказалось определить численность умерших от голода. В литературе число жертв коллективизации сельского хозяйства определяется иногда в 10-15 млн крестьян, в том числе 5-7 млн умерших от голода. Эти цифры вызвали острую дискуссию в научной литературе 80-х годов127, показавшей необходимость серьезных историкодемографических исследований. Пока еще рано говорить об итогах этих исследований, но можно уже сказать о том, что все большее число исследователей склоняются в пользу более умеренных оценок численности жертв голода - от 3 до 5 млн человек128.
Активные исследования ранее недоступных историкам архивных материалов воссоздают действительную и полную картину масштабов и последствий голода в хлебопроизводящих краях, убедительно показывают, что ответственность за мучения и гибель миллионов людей всей тяжестью лежит на сталинском руководстве. То обстоятельство, что хлеб у колхозников изымался на нужды индустриализации, не может оправдать ни насилия при создании колхозов, ни тем более этого голода. Голод 1932-1933 гг. не может быть оценен иначе, как


854
самое тяжкое преступление сталинского руководства против крестьянства, против народа в целом129.
Завершение коллективизации сельского хозяйства
Преодоление кризисной ситуации в деревне потребовало огромных усилий и времени. С восстановлением работоспособности колхозов в зерновых районах страны была связана деятельность политотделов МТС в 1933-1934 годах. Они сумели добиться улучшения в организации хозяйственной и производственной деятельности, однако экономического подъема колхозов не произошло130. Результативность работы политотделов МТС сильнейшим образом подрывалась их репрессивными функциями, состоявшими в чистке колхозов от «кулаков», проникших туда, по сталинскому выражению, «тихой сапой» и занявших «должности кладовщиков, завхозов, счетоводов, секретарей»131 (т. е. тех, кто вел учет, у кого были ключи от амбаров, - тех, кто по своему объективному положению оказывал противодействие изъятию колхозной продукции в порядке заготовок).
Сельскохозяйственное производство продолжало катиться вниз. Валовые сборы зерна в 1933 г. уменьшились до 684 млн, в 1934 г. - до 676, 5 млн ц. При возросших государственных заготовках (соответственно до 234 млн и 268 млн ц) это означало сохранение в деревне полуголодного существования. Очень большими оставались заготовки скота (мясозаготовки). Вместе с насильственным обобществлением при создании колхозов, вакханалией раскулачивания и голодом они привели к уничтожению половины поголовья скота в стране. Поголовье крупного рогатого скота сократилось с 60, 1 млн голов в 1928 г. до 33, 5 млн в 1933 г., поголовье свиней - с 22 млн до 9, 9 млн, овец - с 97, 3 млн до
32, 9 млн (в 1934 г. ), лошадей - с 32, 1 млн до 14, 9 млн (в 1935 г. ). В целом поголовье скота по СССР превысило уровень 1928 г. лишь в 1958 г.
Серьезнейшие трудности возникали из-за того, что при создании колхозов крупное производство в сельском хозяйстве моделировалось по типу крупнопромышленного, а использование в рамках колхозов малых экономических форм, прежде всего личных подсобных хозяйств колхозников, предельно суживалось. Отчасти поэтому не сразу нашли правильное решение вопросы, связанные с обобществлением скота и птицы. Немало проблем имелось и в организации внутриколхозной жизни. Поиск и проверку форм и способов новой организации, учета и оплаты труда приходилось вести в процессе массовой коллективизации. С 1931-1932 гг. стали вводиться постоянные бригады и сдельщина с определением трудовых затрат и размера оплаты в форме трудодня. В 1933-1934 гг. под воздействием политотделов МТС они получили всеобщее распространение. Однако сами по себе, при отсутствии реальной заинтересованности крестьянина в результатах своего труда, никакие формы организации производства и распределения не дают эффекта.
Продукция сельского хозяйства продолжала сокращаться из года в год. И это заставило сталинское руководство вновь вспомнить о нэпе. На ноябрьском Пленуме ЦК партии в 1934 г. совершенно неожиданно было принято решение


855
о ликвидации политотделов МТС, объявлено об отмене с 1 января 1935 г. карточек на хлеб и другие продукты, введенные в 1929-1930 гг., а также о некотором повышении заготовительных цен на зерновую продукцию колхозов. «Мы хотим, - говорил на Пленуме Сталин, - укрепить денежное хозяйство... вовсю развернуть товарооборот, заменив... нынешнюю политику механического распределения продуктов. Мы стали на почву товарооборота... Вот основной смысл предпринимаемой нами реформы... Установить обмен между городом и деревней без купли-продажи - немыслимое дело... Это глупость»132. Такую оценку Сталин дал собственной экономической политике, проводившейся с зимы 1927-1928 гг.
1935-1936 гг. иногда называют «колхозным нэпом», однако радикальной экономической реформы не получилось. Обязательные поставки продукции государству (по символическим ценам) остались «первой заповедью» для колхозов. Сохранилась и подчиненность колхозов государственному руководству и контролю. Тем не менее непосредственное вмешательство чиновничества в колхозные дела, их произвол были заметно ограничены.
Принятый на II съезде колхозников-ударников в феврале 1935 г. Примерный устав сельскохозяйственной артели отразил это противоречие в организации производства и распределения в колхозах, признав значение органов колхозного самоуправления и личного подсобного хозяйства у колхозников.
Восстановление сельскохозяйственного производства началось в 1935- 1937 гг., когда стали подниматься урожаи, в частности выросли валовые сборы зерна, хотя в целом за вторую пятилетку (1933-1937 гг. ) они были ниже, чем за первую: 729 млн ц против 735, 6 млн ц. С этого времени возобновился рост поголовья скота, ощутимо поднялась оплата труда колхозников. Начали сказываться результаты технического перевооружения сельского хозяйства. В 1937 г. система МТС обслуживала 9/10 колхозов.
Одновременно завершался и процесс коллективизации остававшихся еще единоличных хозяйств (к началу второй пятилетки - около 9 млн). Эта работа возобновилась после проведенного 2 июля 1934 г. в ЦК ВКП(б) совещания по вопросам коллективизации. В августе-сентябре для единоличных хозяйств были повышены ставки сельхозналога и, кроме того, введен единовременный налог, на 50 % увеличены нормы обязательных поставок продукции государству по сравнению с нормами поставок колхозов133. Не было забыто и «раскулачивание» особенно упрямых единоличников. И на этом последнем этапе коллективизации меры прямого давления на крестьян-единоличников носили всеобщий характер.
Коллективизация завершалась повсеместно, но наиболее интенсивно она проходила теперь в районах нечерноземной полосы РСФСР, в Закавказье и национальных автономиях Северного Кавказа и Сибири. В 1937 г. в стране насчитывалось 243, 7 тыс. колхозов, объединявших 93 % крестьянских хозяйств. Крупное обобществленное производство стало практически единственной формой организации сельского хозяйства в СССР.
Со времени коллективизации колхозы были поставлены по отношению к государству в такое положение, которое резко ограничивало их самодеятельность и инициативу, а тем самым и хозяйственный рост, превратило их в объект по¬


856
стоянной мобилизации человеческих и материальных ресурсов на все другие - действительные и мнимые - государственные нужды. Колхозы попали в самое основание командно-бюрократической системы управления народным хозяйством, обществом в целом.
Важнейшие средства производства - практически вся машинная техника, а также квалифицированные и технические кадры - были сосредоточены в системе государственных машинно-тракторных станций, обрабатывавших колхозные поля за натуральную плату, размеры которой устанавливались сверху. Это, конечно, ускоряло процесс технической реконструкции в сельском хозяйстве, но вместе с тем создало материальную основу для неэквивалентного обмена между колхозами и государством и для утверждения и функционирования командномобилизационной системы в колхозном секторе сельского хозяйства. В январе 1933 г. после провала хлебозаготовок была введена система обязательных поставок сельскохозяйственной продукции колхозами государству, имевших силу и характер налога. Цены на зерно и большую часть других продуктов колхозного производства были установлены в 10-12 раз ниже рыночных. Параллельно складывалась система директивного планирования колхозного производства и командования колхозами со стороны громоздкого партийно-советского аппарата, предписания которого носили приказной характер. Наконец, введение паспортов для всего населения страны, кроме колхозников, ограничило их возможности свободного перемещения - и территориального, и, главное, социального, связанного со сменой занятий. На деле это означало юридическое прикрепление крестьян к колхозам, придавало их труду принудительный характер. В этих условиях колхозы, возникшие как форма производственной кооперации, практически утратили кооперативную (самодеятельную) природу.
Чудовищность сталинских извращений социализма сказалась здесь в полной мере: коллективистская форма хозяйства, с которой социализм связывал многие свои надежды, стала формой беспощадной эксплуатации крестьянства. Со времени сталинской «революции сверху» колхозы никогда не могли реализовать действительные возможности самостоятельных кооперативных хозяйств, всегда над ними довлела бюрократическая команда...
Командно-бюрократическая система управления дожила до наших дней. Раньше она являлась тормозом развития сельского хозяйства, реализации возможностей крупных форм производства. В ней объяснение причин усиливавшегося бегства крестьян от земли и запустения деревень. Она же стала главным фактором провала аграрной реформы и начавшегося разрушения сельскохозяйственного производства в постсоветской России. Ее действием и бездействием порождено массовое крестьянское движение в защиту колхозов как формы крупного кооперативного производства.
Примечания
1 Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927. М., 1927. С. 118-119 (экз. Исторической библиотеки и ИНИОН).
2 См.: Опыт исчисления народного дохода 50 губерний Европейской России в 1900— 1913 гг. / Под ред. С. Н. Прокоповича. М., 1918. С. 80-83; Анфимов А. М. Крупное поме¬


857
щичье хозяйство Европейской России. (Конец XIX - начало XX века). М., 1969. С. 218, 236-237.
3 Кондратьев Н. Д. Особое мнение. Кн. 1. М., 1993. С. 303, 304.
4 См.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М., 1979. С. 169-171.
5 Декреты Советской власти. Т. I. 25 октября 1917 г. -16 марта 1918 г. М, 1957. С. 18.
6 Там же. С. 17, 19.
7 Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. С. 118-119.
8 См.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 297-332.
9 См.: Народное хозяйство СССР. 1922-1972 гг. Статистический ежегодник. М., 1972. С. 52-53, 216.
10 См.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 49-80, 129-137 и др.
11 Яковлев Я. А. Об ошибках хлебофуражного баланса ЦСУ и его истолкователей. М., 1926; Лосицкий А. Е. Крестьянские хлебные запасы // Статистическое обозрение. 1927. №2.
12 Доклад комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения отдельных социальных групп населения СССР в 1924-1925 гг. и 1925-1926 гг. М., 1927; Тяжесть обложения в СССР. Социальный состав, доходы и налоговые платежи населения Союза ССР в 1924/25, 1925/26 и 1926/27 гг. Доклад комиссии Союза ССР по изучению тяжести обложения населения Союза. М., 1929.
13 Щербина Ф. А. Очерки южнорусских артелей и общинно-артельных форм. Одесса, 1881. С. 124-125.
14 См.: Поповский М. Русские мужики рассказывают. Последователи Л. Н. Толстого в Советском Союзе. 1918-1977. Лондон, 1983; Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-1930-е годы. М., 1989.
15 См.: Прокопович С. Н. Кооперативное движение в России, его теория и практика, М., 1913; Меркулов А. В. Исторический очерк потребительской кооперации в России. Т. 3. 1915.
16 Chayanov А. The Theory of Peasant Co-operatives. - Introduction: Alexander Chayanov as a Theoretician of the Co-operative Movement. By V. Danilov. London; New York, 1991. P. XXII-XV.
17 Труды 1-го Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве. 1-10 сентября 1913 г. Постановления съезда. Киев, 1913. Вып. 1. С. 4-5.
18 Чаянов А. В. Что такое аграрный вопрос? М., 1917. С. 4.
19 Там же. С. 18-19, 24-25.
20 Аграрная политика Советской власти (1917-1918 гг. ). Документы и материалы. М., 1954. С. 512-513.
21 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 141.
22 Там же. С. 356.
23 Аграрная политика Советской власти (1917-1918 гг. ). Документы и материалы. С. 416-417.
24 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 200, 201.
25 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК. (Далее - КПСС в резолюциях... ). Изд. 9-е. М., 1983. Т. 2. С. 110.
26 Там же. С. 109.
27 Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. М., 1919. С. 42, 301, 303-305.
28 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 372, 373.
29 Там же. Т. 37.
30 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 60, 227 и др.


858
31 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 372.
32 Здесь и ниже данные о кооперации в 20-х годах см.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 209- 291.
33 Chayanov Alexander. The Theory of Peasant Co-operatives. Introduction by V. Danilov. London, 1991. P. II.
34 Там же. С. 204-205.
35 Бухарин Н. И. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз. Избранные произведения. М., 1988. С. 197.
36 Там же. С. 171, 173-175, 184.
37 См. там же. С. 181-185.
38 Правда. 1925. 6 марта.
39 КПСС в резолюциях... М., 1984. Т. 4. С. 299.
40 Бухарин Н. И. Избранные произведения. С. 323-324, 339-340.
41 КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 278, 288, 305.
42 См.: Основные элементы и продукция сельского хозяйства СССР за 1925/26- 1928/29 гг. М., 1928. С. 32, 119-125.
43 Российский центр хранения и использования документации новейшей истории (далее - РЦХИДНИ). Ф. 56. Оп. 2. Д. 52. Л. 34.
44 См.: Данилов В. П. Бухаринская альтернатива // Бухарин: человек, политик, ученый. Сб. ст. М., 1990. С. 106
45 См.: Сталин И. В. Соч. Т. II. М., 1949. С. 10-19.
46 Лимонов Г. А. Борьба партийных организаций Урала за преодоление хлебозаготовительных трудностей в 1927-1928 гг. // Труды Уральского политехнического института. Сб. 87. 1957. С. 106.
47 Данилов В. П. К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации. Исторические записки. Т. 79. М., 1966. С. 40-42.
48 Правда. 1928. 18 апр.
49 Правда. 1928. 19 апр.
50 Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. Сб. ст. М., 1989. С. 299.
51 Там же. С. 264.
52 КПСС в резолюциях... Т. 4. М., 1984. С. 348-354.
53 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 726. Л. 86, 89.
54 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 375. Вып. 2 (СПб).
55 Данилов В. П. «Бухаринская альтернатива». С. 110-111.
56 Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927-1932 гг. Сб. документов и материалов. М., 1989. С. 232-234.
57 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 50. Д. 27. Л. 6-7.
58 Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР (далее - СЗ). 1928. № 12. Ст. 106; № 14. Ст. 119.
59 Сельскохозяйственный кредит (журнал). 1930. № 20. С. 25, 53.
60 Колхозное строительство. Третий Всероссийский съезд колхозов (24-30 мая 1928 г. ). М., 1929. С. 128.
61 Российский государственный архив экономики (далее - РГАЭ). Ф. 3983. Оп. 1. Д. 69. Л. 82.
62 РГАЭ. Ф. 7446. Оп. 1. Д. 7. Л. 53.
63 Там же. Л. 53-65.
64 См.: Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957. С. 343-384.
65 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. М.; Л. 1931. С. 22-23, 25.


859
66 Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ). Ф. 5446. Оп. 1. Д. 571 а. Л. 8, 25, 39.
67 Данилов В. П. Колхозное движение накануне сплошной коллективизации (1927 г. - первая половина 1929 г. ) // Исторические записки. Т. 80. М., 1967. С. 76.
68 Там же. С. 62-64.
69 Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. II. М., 1929. С. 336-337.
70 См.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. С. 350-351.
71 ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 1. Д. 49. Л. 22; Ф. 3316. Оп. 13. Д. 11. Л. 178.
72 РГАЭ. Ф. 7446. Оп. 1. Д. 3. Л. 65-67.
73 Известия ЦК ВКП(б). 1929. № 22. С. 23.
74 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 124-125, 129-133.
75 КПСС в резолюциях... М., 1984. Т. 5. С. 29.
76 Документы свидетельствуют... С. 264, 288-290.
77 Молотов В. М. О колхозном движении // Большевик. 1929. № 22. С. 12.
78 См.: Данилов В. П. Коллективизация... - Переписка на исторические темы. Сб. ст. М., 1989. С. 379-380.
79 КПСС в резолюциях... Т. 5. С. 73-74.
80 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 184-185, 187-188.
81 Центральный архив ФСК РФ. Секретно-политический отдел ОГПУ. Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 19, 23.
82 Там же. С. 4-6.
83 Там же.
84 Там же. С. 4, 34.
85 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 192-194.
86 Документы свидетельствуют... С. 399-402.
87 РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 27. Д. 156. Л. 1-2.
88 РГАЭ. Ф. 320. Оп. 1. Д. 121. Л. 196.
89 Документы свидетельствуют... С. 393.
90 Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 12-15.
91 См.: Дубровский С. М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963. С. 556.
92 КПСС в резолюциях... Т. 5. С. 233-234.
93 Справочник партийного работника. Вып. 8. М., 1934. С. 678-682.
94 Документы свидетельствуют... С. 469-470.
95 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 19.
96 Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 133.
97 Там же. С. 137-138, 144; Правда. 1925. 24 апр.
98 Там же. С. 190.
99 Данилов В. П. К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации // Исторические записки. Т. 79. 1966. С. 43.
100 Там же. С. 34-36.
101 Там же. С. 37.
102 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. М.; Л., 1931. С. 66-67.
103 Известия ЦК ВКП(б). 1929. № 22. С. 23.
104 Документы свидетельствуют... С. 327.
105 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 746. Л. 2, 10.


860
106 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 753. Л. 5; Д. 756. Л. 14; Д. 758. Л. 14-15; Д. 759. Л. 10-13.
107 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 761. Л. 17.
108 Там же. Л. 15.
109 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 166-169.
110 Документы свидетельствуют... С. 27-29.
111 История КПСС. Т. 4. Кн. 2. М., 1971. С. 63-64.
112 Документы свидетельствуют... С. 329-330.
113 См.: Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 - весна 1931 г. Сб. документов. Новосибирск, 1992. С. 21-25.
114 См.: Неизвестная Россия. XX век. М., 1992. С. 237-245.
115 Документы свидетельствуют... С. 28.
116 Там же. С. 312.
117 Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 49-50, 63.
118 Справочник партийного работника. Вып. 8. С. 682.
119 Документы свидетельствуют... С. 46-47.
120 Справочник партийного работника. Вып. 8. С. 679, 680.
121 Зеленин И. Е. Колхозное строительство в СССР в 1931-1932 гг. // История СССР. 1960. № 6.
122 Документы свидетельствуют... С. 476-478.
123 Там же. С. 41-42.
124 Там же. С. 42-44.
125 Там же. С. 483.
126 Данилов В. П. Коллективизация... // Переписка на исторические темы. М., 1989. С. 394-395.
127 См: Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. Lnd. 1986, p. 306; Conquest R. Forced Labour Statistics: Some Comments. - Soviet Studies, vol. XXXIV, July 1982, N 3, pp. 434-439; Rosefielde S. The First «Great Leap Forward». - Slavic Review, vol. 39, December 1980, N 4; ejusd. Excess Collectivization Deaths 1929-1933. New Demographic Evidence. - Slavic Review, vol. 43, Spring 1984. N 1; ejusd. New Demographic Evidence on Collectivization Deaths: A Rejoinder to Stephen Wheatcroft. - Ibid., vol. 44, Fall 1985; Davies R. W., Wheatcroft S. G. Steven Rosefielde’s Kliukva. - Slavic Review, vol. 39, December 1980, N 4; Wheatcroft S. G. On Assessing the Size of Forced Concentration Labour in Soviet Union, 1929-1956. - Soviet Studies, vol. 33, April 1981; ejusd. New Demographic Evidence on Excess Collectivization Deaths: Get Another Kliukva from St Rosefielde? - Ibid., vol. 44, Fall 1985; Anderson B. A, Silver R. D. Demographic Analysis and Population Catastrophes in the USSR. - Slavic Review, vol. 44, Fall 1985; ejusd. Taktologies in the Study of Excess Mortality in the USSR in the 1930. - Ibid., vol. 45, Summer 1986.; Данилов В. П. Дискуссия в западной прессе о голоде 1932-1933 гг. и «демографической катастрофе» 30-40-х годов в СССР // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 116-121; Максудов С. (Бабены- шев А. П. ). Потери населения СССР. Benson (USA), 1989. С. 191.
128 Из последних российских публикаций см.: Поляков Ю. А., Жиромская В. Б., Киселев И. Н. Полвека молчания // Всесоюзная перепись населения 1937 г. Основные итоги. М., 1992. С. 21; Осокина Е. А. Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения. 1928-1935 гг. М., 1993. С. 57-60.
129 Отметим наиболее интересные и важные публикации о голоде 1932-1933 гг. в России, на Украине и в Казахстане: Кульчицкий С. В. 1933: трагедія голода. Киів. 1989; 33-й: голод. Народна книга-меморіал. Киів. 1991; Колектівізащя і голод на Украіні 1929-1933. Збірник документе і матеріалів. Киів. 1992; Абылхожин Ж., Татимов М. Казахстанская


861
трагедия // Вопросы истории. 1989. № 8; Осколков Е. Н. Голод 1932/33 // Хлебозаготовки и голод 1932-1933 года в Северо-Кавказском крае. Ростов-на-Дону, 1991; он же. Трагедия «чернодосочных» станиц: документы и факты // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. 1993. № 1-2; Алексеенко И. И. Репрессиии на Кубани и Северном Кавказе в 30-е гг. XX века. Краснодар, 1993; Кондрашин В. В. Голод в Поволжье. 1932-1933 гг. // Вопросы истории. 1991, № 6.
130 См.: Зеленин И. Е. Политотделы МТС (1933-1934 гг. ). - Исторические записки. Т. 76. 1965; он же. Политотделы МТС - продолжение политики «чрезвычайщины» (1933-1934 гг. ) // Отечественная история. 1992. № 6.
131 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 229.
132 РЦХИДНИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3109. Л. 32-34.
133 Зеленин И. Е. Коллективизация и единоличник (1933 - первая половина 1935 гг. ). 1993. №3. С. 40-41.


Научное издание
Данилов Виктор Петрович
История крестьянства России в XX веке Избранные труды Часть 1
Ведущий редактор Е. А. Кочанова Редактор Г. М. Соколова Художественный редактор А. К. Сорокин Художественное оформление А. Ю. Титова Технический редактор М. М. Ветрова Выпускающий редактор Я. Я Доломанова Компьютерная верстка М. А. Богданова
Л. Р. № 066009 от 22. 07. 1998. Подписано в печать 25. 11. 2011. Формат 70x100/16. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 69, 66. Тираж 800 экз. Заказ N° 10069
Издательство «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН) 117393 Москва, ул. Профсоюзная, д. 82. Тел.: 334-81-87 (дирекция); Тел. /Факс: 334-82-42 (отдел реализации)
Отпечатано в ОАО «Первая Образцовая типография», филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ». 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14


Российская академия наук
Институт российской истории
Институт общественной мысли
В. П. Данилов
ИСТОРИЯ КРЕСТЬЯНСТВА РОССИИ В XX ВЕКЕ
Избранные труды В двух частях
Москва
РОССПЭН
2011


Российская академия наук
Институт российской истории
Институт общественной мысли
В. П. Данилов
ИСТОРИЯ КРЕСТЬЯНСТВА РОССИИ В XX ВЕКЕ
Избранные труды Часть 2
Редколлегия:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В., Корелин А. П., академик Кукушкин Ю. С., Петров Ю. А., академик Пивоваров Ю. С., Слепнев И. Н., Шелохаев В. В.
Составители:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В.
Москва
РОССПЭН
2011


УДК 94(47) ББК 63. 3(2) Д18
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 11-01-16088д
Редколлегия:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В., Корелин А. П., Кукушкин Ю. С., Петров Ю. А., Пивоваров Ю. С., Слепнев И. Н., Шелохаев В. В.
Составители:
Вылцан М. А., Данилова Л. В., Данилова Е. В.
Данилов В. П.
Д18 История крестьянства России в XX веке. Избранные труды: в 2-х ч. - Ч. 2 / В. П. Данилов. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011. - 831 с.
ISBN 978-5-8243-1609-4
В научных трудах В. П. Данилова впервые в отечественной историографии высказано мнение о том, что в предоктябрьский период крестьянство не только не было готово к социалистическому преобразованию, но даже его движение к буржуазному обществу находилось еще далеко не на развитой стадии. После Октября 1917 г. в среде крестьянства произошло земельное поравнение, было значительно ослаблено кулачество. Но без целенаправленной политики советского общества деревня неизбежно вернулась бы в прежнее общественное состояние. На включение крестьянства в единое с городом социалистическое движение был направлен разработанный Лениным нэп с его кооперативным планом. Нуждаясь в средствах для индустриализации страны и в дешевых рабочих руках, сталинское руководство вопреки предостережениям известных экономистов пошло на ускоренную насильственную коллективизацию, вызвавшую даже вооруженные выступления крестьянства и сопровождавшуюся огромными экономическими потерями. Ее прямым результатом стала уродливая урбанизация страны, а в конечном счете и общественный переворот, после которого крестьянство и страна в целом вновь оказались в тяжелейшем экономическом положении.
УДК 94(47) ББК 63. 3(2)
ISBN 978-5-8243-1609-4 © Наследники, 2011
© Российская политическая энциклопедия, 2011


СОДЕРЖАНИЕ
Раздел V. Сельская община в доколхозной советской деревне 7
Проблемы теории и истории общины 9
Об исторических судьбах крестьянской общины в России 51
К вопросу о характере и значении крестьянской
поземельной общины в России 77
Община в жизни доколхозной советской деревни 93
Крестьянская ментальность и община 106
Раздел VI. Теории перехода от мелкособственнического
крестьянского хозяйства к коллективному 121
«Бухаринская альтернатива» 122
Русская революция в судьбе А. В. Чаянова 149
Л. Н. Литошенко и его исследование аграрной революции в России 178
А. И. Хрящева и динамические исследования российской деревни (1920-1929 гг. ) 203
Раздел VII. Российская революция 1902-1922 гг 207
Насилие против насилия. (Крестьянская революция в России. 1902-1922 гг. ) 211
Перераспределение земельного фонда России в результате
Великой Октябрьской социалистической революции 229
Аграрные реформы и аграрная революция в России 272
Трагедия донского казачества (1917-1921 гг. ) 280
К истории расказачивания (Дон, год 1919-й) 306
Введение к сборнику «Крестьянское движение в Тамбовской губернии. 1917-1918 гг.: Документы и материалы» 321
Введение к сборнику «Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. (“Антоновщина”). Документы и материалы» 336
Введение к сборнику «Крестьянское движение в Поволжье в 1919-1922 гг.: Документы и материалы» 359
В тексте двухтомника хронологический принцип размещения статей совмещается с тематическим. Так, например, в одном месте собраны историографические статьи, тексты об общине, революции начала XX в. и т. д.


6
Пусть вновь зазвучат живые голоса революции 374
О политическом терроре в России первой половины XX века 385
Раздел VIII. Из предисловий к новейшим
документальным публикациям 393
Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.:
исторический источник в контексте эпохи 394
Введение. Истоки и начало деревенской трагедии 498
Введение. Советская деревня в годы «Большого террора» 556
Незаконченное введение ко второй книге V тома
«Трагедии советской деревни. 1927-1939» 608
Незаконченное введение ко второй книге III тома издания
«Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД» (1932-1934 гг. ) 618
Раздел IX. Избранные труды рубежа XX-XXI столетий 629
Судьбы сельского хозяйства в России (1861-2001 гг. ) 630
Из истории «перестройки»
(переживания шестидесятника-крестьяноведа) 649
Аграрная реформа в постсоветской России (взгляд историка) 665
О происхождении и характеристике трудностей в постсоветской аграрной реформе 675
Сталинизм и крестьянство 680
Раскрестьянивание России 696
Коллективизация крестьянских хозяйств
и раскулачивание по-сталински 702
Сталинизм и советское общество 710
К проблеме альтернатив 20-х годов 724
Возникновение и падение советского общества: социальные истоки, социальные последствия 742
Необычный эпизод в истории отношений ОГПУ
и сталинского Политбюро 760
Участие историков в социологическом исследовании
российской деревни (1990-1993 гг. ) 774
Так куда же пришла Россия?  791
В поиске новой теории 799
Диссидентом был... и остался 804
Примирение 808
Раздел X. Список опубликованных научных работ В. П. Данилова..
809


Раздел V
СЕЛЬСКАЯ ОБЩИНА В ДОКОЛХОЗНОЙ СОВЕТСКОЙ ДЕРЕВНЕ


В. П. Данилов - автор крупного цикла статей по истории сельской общины в России, в своей совокупности составляющих основу обстоятельной монографии на означенную тему. Именно в таком виде шесть его статей и вышли в Японии в 1977 г. (см. список работ Данилова). Однако в 80-е годы у автора появился замысел объединить свои статьи о сельской общине и исследования по культуре и быту крестьянства, материалы для которых он в огромном количестве извлек из архивов ряда российских городов, где были крупные краеведческие центры. Крутые перемены в общественном строе страны изменили все эти планы. Данилов с головой окунулся в начавшие открываться ранее недоступные архивы. Обнаруженный им и другими историками материал об установленном в деревне в 20-х годах режиме и особенно о коллективизации просто потряс исследователей. И первой их конкретной задачей стала публикация этого материала. Институтские аграрники переключились на издание ныне широко известных многотомников.
Как и публикации по другим темам Данилова, касающимся реального положения крестьянства в 20-х годах и в период коллективизации, издание работ по общинной проблематике проходило с немалым трудом, так как сохранение сельской общины - этого по сути дела еще типично феодального института - наглядно выявляло отсталость России от передовых капиталистических стран. Стоит лишь вспомнить мужественную борьбу Данилова за создание специальной общинной секции в рамках Аграрного симпозиума. Эта секция, работавшая один-единственный раз (1972 г. ), собрала такое количество докладчиков и выступавших с нестандартными идеями, что руководители Симпозиума предпочли ее закрыть. Главными губителями общинной секции были сторонники теории установления в России к исходу пореформенного периода развитой капиталистической ступени. С немалым трудом общинная проблематика проходила и в центральных журналах. Поэтому некоторые статьи Данилову пришлось публиковать в востоковедческих и малотиражных нестоличных изданиях.
Стоит отметить, что и ныне общинная проблематика весьма дискуссионна, поскольку она непосредственно связана с общей теорией общественного развития и его особенностями в каждой стране. Своеобразие форм сельской общины отражало специфику восхождения каждого общества на новую, более прогрессивную общественную ступень.
В пореформенной и советской доколхозной деревне имело место наложение и органическое переплетение старых общественных форм, вышедших из Средневековья, и порожденных прогрессировавшим подключением России к европейскому капиталистическому строю. До Первой мировой войны в городах происходило ускорявшееся развитие крупной промышленности, а недавно освобожденная от крепостной зависимости и недостаточно еще затронутая буржуазным прогрессом деревня сохраняла соответствующую мелкособственническому крестьянскому хозяйству сельскую общину.


ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ОБЩИНЫ
Выход на историческую арену народов бывших колоний в качестве самостоятельной силы общественного развития возродил интерес к прошлому и настоящему сельской общины, к возможностям ее использования в решении социальных проблем. У большинства народов освободившихся стран, - а это две третьих человечества, - община сохраняется до сих пор как живой организм и играет важную роль в общественном развитии, прежде всего в развитии аграрных отношений. Вокруг проблемы общины и ее роли в преобразовании отсталых традиционных обществ развернулись горячие научные и идеологические споры. С решением вопроса «за» или «против» общины часто связываются будущие пути освободившихся народов - пути капиталистического или некапиталистического развития. Поэтому не удивительно пристальное внимание к истории общины и выросших на ее основе институтов (социально-экономических, политических и идеологических) во всех странах и на всех этапах их истории. С новой силой возобновились, казалось уже исчерпавшие себя, дискуссии о происхождении и судьбе общины в Западной Европе, где она исчезла в ходе становления капитализма, и в России, где она дожила не только до Великой Октябрьской революции, но и до социалистического преобразования сельского хозяйства в начале 30-х годов. Опубликован ряд содержательных конкретно-исторических исследований о древневосточной, античной и средневековой общине. Особенно активно изучаются проблемы общины на материалах современных развивающихся стран.
Сравнительно-исторический аспект обсуждения весьма содействовал постановке и решению вопросов типологии и стадиальности развития общинных организаций, их места в системе социальных институтов, их роли в общем историческом процессе. Началась интенсивная работа по теоретическому осмыслению истории общины в целом. Характерно, что все эти вопросы возникли и в ходе обсуждения более общей методологической проблемы марксистско-ленинской историографии - проблемы общих и специфических экономических законов докапиталистических формаций [см. 165; 189 и др. ]. Отмеченное обстоятельство весьма плодотворно сказалось на развернувшихся вслед за тем специальных дискуссиях, посвященных общине [82 а; 83; 224; 225 и др. ]. Важность и актуальность теоретического аспекта в разработке общинной тематики не подлежит сомнению. При исключительном разнообразии конкретных форм и вариантов развития общины уяснение природы этого института является обязательной предпосылкой для решения тех сложных проблем, которые ставит перед исследователем исторический материал. Только раскрытие сущности, механизма возникновения и основных закономерностей развития общинных организаций в условиях разных регионов и разных стадий общественной эволюции может дать научно обоснованный ответ на актуальный практический вопрос о путях преобразования общины и связанных с нею традиционных институтов в развивающихся странах.


10
Обостренный интерес к теории и истории общины, особенно соседской, в настоящее время характерен не только для советской, но и для зарубежной историографии, как марксистской, так и буржуазной. Трибуной основных направлений изучения общины в современной буржуазной медиевистике явились конференции, проведенные в 1957-1960 гг. «Констанцской исследовательской группой». При всех различиях в понимании природы сельской общины и расхождениях во мнениях относительно ее генезиса буржуазных медиевистов объединяет подход к ней как к возникшему в специфических условиях Средневековья новообразованию, не имеющему генетической и сущностной связи с первобытной общиной. (Речь идет в данном случае об общине европейского Средневековья. ) К. С. Бадер, Т. Майер и другие авторитетные в буржуазной медиевистике специалисты усматривают в первобытной и соседской общинах (а также в отдельных формах и стадиях последней) разнородные, лишенные преемственности социальные учреждения [см. 254; 291; 350; 379]. В конкретно-исторических исследованиях и дискуссионных выступлениях названных авторов приводится обширный и ценный фактический материал о внутреннем устройстве средневековых сельских общин в Европе (поземельной организации, раскладке тягла, общинном праве и юрисдикции, имущественных отношениях, мирской взаимопомощи и иных сферах внутриобщинных отношений, различных общинных институтах). Интерпретация же этого материала, общая концепция буржуазных медиевистов открыто и прямо направлены против общинной теории Маурера и его последователей, против марксистского понимания истории.
Бесспорно, что германская марка в своем классическом виде, в каком она существовала в пору развитого и позднего Средневековья, сложилась не ранее XII-XIII вв. В этом смысле (и только в этом! ) ее можно рассматривать в качестве новообразования, связанного с особыми условиями социально-экономического и политического развития средневековых феодальных обществ. Но из заключения такого рода отнюдь еще не следует ни вывода об отсутствии сельских общинных организаций в предшествующее время, ни основания для отрицания сущностного родства родовой и сельской общины. Определенная стадия в развитии общины, ее конкретная форма, локальный вариант не должны отождествляться с общинной организацией вообще. Стадиальные типы общины соответствовали основным ступеням общественного развития, а ее конкретноисторические формы широко варьировались в зависимости от экологических, социально-экономических и политических условий.
Нет, конечно, никакого сомнения в том, что, в общем и целом, развитие общины в послепервобытных докапиталистических обществах - это процесс постепенного разложения ее первоначального единства и вытеснения учреждениями, вызванными к жизни формирующимся классовым обществом и государством. Однако в том или ином реальном воплощении общинная организация присутствует во всех докапиталистических структурах. Это социальный институт, имманентно присущий докапиталистическим стадиям развития, неизбежно порождаемый господствующими здесь способами производства. Общинный коллектив, имеющий чисто природную, кровнородственную основу, является исходным пунктом человеческой истории, необходимой предпосылкой производства и всех сфер жизнедеятельности на ранних этапах общественной эволюции. Но и с переходом от первичной формации ко вторичной, от доклассового общества к классовому, в виде соседской территориальной организации крестьян община


и
длительное время сохраняет значение основания общественной системы. Такая ее роль предопределяется привязанностью индивида к земле как естественному базису производства и его неразвитостью, натуральностью хозяйства (т. е. таким хозяйством, при котором обмен с природой преобладает над обменом в обществе, а экономической целью является производство потребительных стоимостей), сращенностью непосредственного производителя с природными условиями производства. Во всех обществах, где земледелие и связанные с ним занятия, а соответственно и земельная собственность образуют базис экономического строя, отношение индивида к объективным условиям труда опосредуется его принадлежностью к тому или иному общинному коллективу, составляющему основу социальной системы [6, с. 88; 9, с. 99-103, 461-487 и др.; 10, с. 19, 450- 451]*. Лишь с коренным изменением материального базиса общественного производства, в условиях разрыва субъективного и предметно-вещественных факторов производства, с развитием общественного разделения труда и всеобщего обмена, создающих универсальную связь и взаимозависимость индивидов в обществе, община утратит эту свою роль. Для всех же докапиталистических обществ характерна неразвитость всеобщего обмена деятельностью и продуктами труда. «Непосредственно общественной формой труда является здесь его натуральная форма, его особенность, а не его всеобщность, как в обществе, покоящемся на основе товарного производства» [6, с. 87]. Выросшие в результате разложения первоначальной социальности общественно-производственные системы, основанные на отношениях господства и подчинения, будучи отрицанием общинной системы, одновременно являлись ее видоизмененным продолжением, сохраняли (в снятой форме, разумеется) свойственные ей отношения**.
По глубокому замечанию К. Маркса, в патриархальном, рабовладельческом и феодальном обществах «собственно обмен происходит... лишь от случая к случаю и не столько затрагивает жизнь каждой общины в целом, сколько возникает между различными общинами, вообще отнюдь не подчиняет себе все отношения производства и общения» [9, с. 102]. В данном случае речь идет о вещном обмене, порождаемом общественным разделением труда. Господствующим же видом обмена в перечисленных обществах является обмен натураль¬
* Обстоятельное раскрытие теоретических положений К. Маркса о месте кровнородственной и территориальной общины в социальной системе см. [55-57; 60-60 а; 143 а; 227-229].
** «Если вместе с землей, - пишет К. Маркс, - завоевывают самого... человека как органическую принадлежность земли, то его завоевывают как одно из условий производства, и таким путем возникают рабство и крепостная зависимость, которые вскоре извращают и видоизменяют первоначальные формы всех общин, сами становясь базисом последних. Простая организация приобретает в силу этого негативное определение» [9, с. 480]. И далее: «Основное условие собственности, покоящейся на племенном строе (к которому сводится первоначально община) - быть членом племени. Это значит, что племя, завоеванное, покоренное другим племенем, лишается собственности и становится одним из тех неорганических условий воспроизводства племени-завоевателя, к которым община относится как к собственным. Рабство и крепостная зависимость являются поэтому лишь дальнейшими ступенями развития собственности, покоящейся на племенном строе. Они неизбежно изменяют все его формы» [9, с. 482]. См. также другие аналогичные высказывания К. Маркса [1, с. 62].


12
ный (деятельностью и продуктами). Эта форма обмена связана с натуральной природой производимого тогда продукта, с определенной стадией в развитии труда, его дифференциации и кооперации. Ей соответствуют такие черты классовых докапиталистических обществ, как слияние отношений собственности с отношениями политическими, проявление отношений собственности в виде непосредственного, естественно выросшего господства, прямых отношений принуждения и подчинения [1, с. 65; 6, с. 88-89; 183-184 и др.; 7, с. 353-355; 7 а,
с.  415], сочетание раздробленности со сложной иерархичностью общественного строя, длительное сохранение сельской соседской общины как организации непосредственных производителей. Докапиталистическое государство и все иные учреждения, обеспечивающие интересы господствующих классов, не в состоянии полностью отторгнуть у сельской общины ее социально-политические и идеологические функции. Они сохраняются за общиной в силу свойственной докапиталистическим стадиям исторического развития неполной дифференцированности надстроечных и базисных учреждений*.
Органическая связь общины с докапиталистическими способами производства находила свое выражение не только в длительном сохранении в феодальном и рабовладельческом обществах трансформированных, приспособленных к классовым отношениям учреждений родо-племенного строя, но также и в том, что вновь возникающие институты приобретали корпоративную структуру (городские коммуны, цехи, гильдии, рыцарские ордена, религиозные общины и
т.  п. ) [см. 12, с. 229, 336-337; и др. ].
Таким образом, возникнув как первичная, всеобъемлющая форма социальной организации, зиждущаяся на природной основе, с образованием классового общества община трансформируется в соседскую организацию сельского населения. Прогресс в общественных отношениях, переход от одного способа производства к другому ведут к дальнейшей эволюции общины. Вплоть до наступления капитализма это важнейший социальный институт, проявляющий себя во всех сферах общественной жизни: экономике, социально-политических, идеологических отношениях, быте и т. д. И на послепервобытных докапиталистических стадиях общинные отношения, в различной форме и степени, органически вплетаются в ткань общественной структуры, пронизывая ее сверху донизу.
Ряд ученых считают возможным выделить даже общества, сочетающие общинную структуру с зарождающимися отношениями эксплуатации и господства-подчинения, в самостоятельную общественно-экономическую формацию. Взгляд на раннюю соседскую общину как на базис азиатского способа производства разделяет значительная группа советских и зарубежных марксистов. [Подробнее об этом см.: 62; 79; 97-99; 228; 229; и др. ] Проблема непервобытного общинного строя активно обсуждается в ходе полемики по поводу определения формационной принадлежности обществ, находящихся на стадии перехода от доклассового строя к классовому [55-57; 79; 86-88; 155; 156; 108 а; 160-162; 244 а]. Особое звучание она приобрела в связи с проведенными в последнее время исследованиями общинно-кастового строя. В отдельных странах
* Если под воздействием неблагоприятно сложившихся конкретных обстоятельств (иноземных вторжений, стихийных бедствий и т. д. ) община погибает, она неизбежно возрождается вновь - подчас воссозданная сверху в целях фискально-административных, а иногда и производственных.


13
и регионах в силу естественно-географических и исторических условий общинная структура сохраняется и при более зрелых формах классовых отношений. Как показали исследования М. К. Кудрявцева на материалах Хиндустана, она приобретает устойчивость в случаях сочетаний с кастовой системой [141; 142].
Поскольку община органически связана со всеми другими учреждениями тех обществ, где она существует, постольку изучение ее роли и места в социальной структуре важно с точки зрения общей теории докапиталистических общественно-экономических формаций. Оно приобретает острую актуальность в свете общественно-политических задач, стоящих перед развивающимися странами. Соседство и взаимодействие общинного уклада не только с другими традиционными укладами, но и с растущим национальным капитализмом и государственным сектором экономики, а также с мировой социалистической и капиталистической системами создают особую сложность в изучении общины и решении вопроса о ее дальнейших судьбах. Советскими и зарубежными учеными, а также практическими деятелями развивающихся стран высказываются различные мнения относительно перспектив общинного развития. Наряду с представлением о том, что благодаря коллективистским и демократическим традициям община может стать отправной социальной формой некапиталистического развития, высказывается также противоположная точка зрения, оценивающая общину как помеху на пути общественного прогресса*. Раздаются голоса, требующие решительного и незамедлительного устранения общины как носительницы социальной косности и хозяйственного застоя [см. 262 а]. Однако большинство специалистов, учитывая повсеместное распространение общины, глубокое проникновение ее институтов в общественную структуру, с одной стороны, и неизбежность ее изживания по мере социально-экономического прогресса - с другой, выступают как против искусственного устранения общины, так и против ее идеализации [260; 297-299].
Из сказанного ясна необходимость углубленной разработки всего комплекса вопросов, относящихся к теории общины, выявления специфических особенностей производительных сил и производственных отношений, вызывающих к жизни этот институт. Вопрос о смене кровнородственной первобытной общины сельской соседской организацией - это вопрос о переходе от первичной, доклассовой стадии общественного развития к стадии вторичной, представленной классовыми общественно-экономическими формациями, вопрос об условиях, формах и стадиях трансформации первобытнообщинного уклада. Первостепенной задачей является изучение механизма взаимодействия этого уклада с господствующими общественными системами, которым он подчинен в классовых докапиталистических обществах.
* Вот характерное заявление, завершающее одну из статей С. Д. Зака: «Мы убеждены, что крестьянская община там, где она сохранилась, может служить переходной формой к социализму в деревне» [99, с. 293]. Этому заявлению противостоит, например, мнение С. И. Тюльпанова: «Сохранение общины было одним из... проявлений застойности социально-экономической жизни во многих странах Азии, Африки и Латинской Америки и, в свою очередь, консервировало застойные общественные отношения... Более того, община столетиями развивалась в этих странах как дополнение к феодальному укладу. Поэтому в сохранившемся виде община может лишь задерживать развитие. Она почти повсеместно стоит на грани своего разложения [240, с. 225].


14
Следует заметить, что в теоретическом плане проблема общины на протяжении длительного времени разрабатывалась применительно к первобытной стадии общественной эволюции, когда этот институт играл определяющую роль, а также применительно к стадиям, переходным от доклассового общества к классовому. Соседская сельская община в основном изучалась с этнографической точки зрения. Она стала объектом всестороннего исследования только в самые последние годы. Причем в большинстве работ, посвященных периодам господства рабовладельческих или феодальных отношений, община обычно рассматривалась в виде простого придатка к доминирующему укладу*. Характеристике ее внутренней структуры, связям с другими социальными институтами, этапам эволюции уделялось явно недостаточное внимание. В обобщающих трудах, учебниках и большей части конкретно-исторических работ нередко ставился знак равенства между победой рабовладельческого или феодального способа производства и разложением сельской соседской общины. При этом сельская соседская община подчас отождествлялась с поземельной организацией - важнейшей, но далеко не единственной слагаемой общины. Роль же общины как института, выполняющего широкие и многообразные функции, как одной из основных социальных ячеек докапиталистического общества, не всегда учитывалась.
Регулирование поземельных отношений - только одна из сфер жизнедеятельности общины, приобретающая в зависимости от конкретных естественногеографических и исторических условий большее или меньшее значение. Сужение значения общины до функций поземельной организации, ограничение дуализма коллективного и частного начал тем или иным соотношением общинного и индивидуально-семейного землевладения** - один из наиболее существенных недостатков историографии прошлых лет. Этот недостаток отрицательно сказался на изучении многих аспектов эволюции общины. Из него проистекает укоренившийся взгляд на сельскую общину как на простой пережиток первобытных отношений. Но им порожден и противоположный подход к сельской общине как к новому явлению, генетически и сущностно не связанному с предшествующими формами общинных организаций. В отсутствии развитого механизма регулирования землевладения и землепользования сторонники подобного подхода видят исчезновение общины вообще, а в фактах
* Критику этого взгляда см. [80, с. 174-175].
** Взгляд на общину как на поземельную организацию не только практически проводился в исследованиях, но и обосновывался теоретически, подкреплялся ссылками на односторонне интерпретированные положения основоположников марксизма. В этом отношении типична работа П. Ф. Лаптина, посвященная проблеме общины в русской историографии последней трети XIX - начала XX в. Включив в монографию весьма содержательный и интересный раздел по марксистской теории общины, где приводятся основополагающие указания К. Маркса о кровнородственной и соседской общинах и их роли важнейших социальных институтов, Лаптин приходит в итоге к ограничительному выводу о том, что «Маркс рассматривал различные формы общины как выражение различных видов земельной собственности, т. е. различного характера отношения людей к земле. И это вполне естественно. Земля в докапиталистическую эпоху играла в жизни человека решающую роль, была всеобщим предметом «его труда, основным объективным фактором производства» [144, с. 106].


15
усиления и умножения поземельных функций общины на стадии развитого или позднего феодализма - свидетельство новообразования или даже искусственного создания общины [см. 32; 33; 36; 37]. Рассмотрение общины в качестве поземельной организации оказалось достаточно прочной историографической традицией: применительно к русской общине она восходит к работам Б. Н. Чичерина, В. И. Сергеевича, В. О. Ключевского и в особенности Н. П. Павлова- Сильванского [ИЗ; 176; 177; 206; 251 а].
Сведение общинной организации к поземельной во многом связано с распространенным в свое время (особенно в исторической науке) неправильным представлением о собственности, как отдельном и независимом производственном отношении, как о некоей основе производственных отношений, вынесенной за их систему. Применительно к докапиталистическим стадиям это проявлялось в такой трактовке земельной собственности, когда последняя понималась в смысле обладания землею как вещью, материальным богатством, реальным участком суши, т. е. в смысле имущественных, правовых отношений. (Критику такого понимания см.: 208, с. 87-101; 217 а. )
Определение стадии развития общины, степени ее крепости или, напротив, разложения по удельному весу коллективного и семейно-индивидуального землевладения, которое выдавалось за отношения собственности в их экономическом значении, вело к отождествлению общины (и первобытной, и сельской соседской) с хозяйственной организацией, т. е. к узко экономическому, а точнее сказать, к технологическому решению проблемы. Неизбежное следствие изложенного здесь взгляда - выпадение из поля зрения общины как целостного социального организма, как важнейшего института докапиталистических обществ и акцентирование внимания лишь на одной стороне производственных отношений - обменных отношениях. (Последние к тому же подчас рассматриваются как эквивалентные! ) С позиций этой концепции невозможно вписать в рамки общинной эволюции, например, номовые структуры древнего Востока и античные полисы, несущие в себе - при всей глубине грани, разделявшей доклассовые и классовые общества, - в трансформированном виде многие учреждения архаической социальности. Характеризуя соседскую общину древнего мира, сторонники названной концепции обычно обращаются к деревенской общине, упуская из виду целостную общинную систему. При всем сходстве в производственном быту, поземельной организации и иных сторонах внутридеревенской жизни, нельзя не видеть существенной разницы между крестьянской общиной Средневековья и сельской общиной древневосточного нома или античного полиса с точки зрения их положения в обществе. Они представляют разные стадии эволюции общины как социального института.
Новейшие исследования убеждают в важности и значимости сельской соседской общины. На материалах истории народов СССР, различных стран Европы и Азии в древности, Средние века, Новое время и в современную эпоху, а также доколониальных и постколониальных обществ Африканского континента и Латинской Америки раскрывается роль соседской общины как социального института со многими и разносторонними функциями [59; 76-81; 120; 121; 141; 178; 179; 195 и др. ]. В результате стала складываться стадиально-типологическая модель общины, раскрывающая сущностную связь родовой и соседской стадий ее развития, устанавливающая основные закономерности и формы перехода от первой ко второй [46-48; 54-57; 150-152; 203; 204]. Наконец, в последние


16
годы опубликован ряд ценных работ, с большей полнотой выявляющих взгляды основоположников марксизма на коренные проблемы первобытной и соседской общины [см.: 60-62; 90-93; 97-99; 141; 142; 143 а; 226-233 а].
Введение в научный оборот во все возрастающем количестве нового фактического материала, обнаружение таких типов общинных организаций, которые существенно отличаются от давно известных и обстоятельно изученных, неизбежно повлекли за собой концепционные споры, попытки уточнить самое понятие «община», установить критерии выделения ее стадиальных типов.
В последнее время было выработано несколько различных определений понятия «община». Так, Л. Б. Алаев именует общиной малую социальную группу, обладающую способностью к биологическому и экономическому воспроизводству, имеющую собственную администрацию, отличающуюся религиозным единством, определенной системой ценностей и другими признаками [32]. Данное Л. Б. Алаевым определение слишком общо и формально; под него практически могут быть подведены самые разнообразные сообщества. Перечисленные им признаки отнюдь не специфичны для первобытной или сельской соседской общины. С. Д. Зак видит в сельской соседской общине (он называет ее также земледельческой, поземельной, деревенской) «естественно сложившийся или исторически развивавшийся местный соседский социально-экономический, политический (в классовом обществе), идеологический и бытовой союз (или объединение) непосредственных производителей - крестьян и их домохозяйств - с целью обслуживания и удовлетворения их нужд и интересов как совладельцев (и сопользователей) земли, воды и т. д. » [99, с. 295, 296].
В определении Зака обращает на себя внимание попытка соединить различные, даже противостоящие взгляды, высказывавшиеся в дискуссиях последних лет. В этом определении альтернативно изложены генетические признаки: «естественно сложившийся или исторически развившийся» местный союз. К сожалению, содержание и соотношение названных признаков не раскрыто. Под «естественно сложившимся» можно понимать союз, как возникший на природной (кровнородственной) основе, так и сформировавшийся органически в процессе социально-экономического развития на любой стадии последнего. «Исторически развившимися» могут быть явления и формы, сложившиеся и «естественно» (в том или другом понимании термина), и «искусственно». (Известен, например, взгляд на русскую крестьянскую общину XVII - начала XX в. как на искусственное изобретение крепостников-помещиков в целях внеэкономической эксплуатации крестьян. )
Процитированное определение начато постулатом об общине как институте с широкими функциями (социально-экономическими, политическими, идеологическими и бытовыми), а завершается опровержением этого постулата, поскольку оказывается, что все эти функции подчинены целям организации землепользования, т. е. в конечном счете община оказывается поземельной организацией, выполнявшей в пределах земельных отношений связанные с ними социальные, хозяйственные, идеологические и бытовые функции. Иначе говоря, в одном определении сведены два существенно различных взгляда на общину. Истина, конечно, рождается в столкновении мнений, но крайне редко она обнаруживается как нечто среднее между ними, а еще реже - как их простое соединение.


17
К числу очевидных недоразумений мы относим и утверждение, будто соседской общине присущи «личностные (родственные и связи по свойству) отношения как доминирующий тип социальных связей» [99, с. 295]*. В соседской общине доминируют не родственные, а территориальные, соседские связи, от которых она и получила свое наименование. Кстати сказать, Д. А. Ольдерогге, построивший типологический ряд основных социальных форм первобытного (и раннеклассового) общества, связывает общину с непременным наличием территориального единства. Именно локализация, по мнению Ольдерогге, отличает деревенскую общину во всех ее исторических модификациях от рода и его подразделений [172, с. 6-18].
Ю. М. Кобищанов относит к общине все социальные организации, зиждущиеся на основе коллективистских, демократических принципов первобытного строя: родственной близости, взаимопомощи и т. д. [121, с. 178].
Как легко убедиться из приведенных примеров, определения общины, которые даются в литературе, зависят от понимания авторами природы этого института. Отсюда полемика по поводу роли и места общины в социальной структуре, характера и стадий ее эволюции. Так, специалистами высказываются две значительно расходящиеся точки зрения о соотношении хозяйственной общины и рода. Согласно одной из них, род - основная структурная единица первобытного общества; первоначально община и род совпадали; иными словами, общинный коллектив был представлен группой кровных родственников. Разделение общины в качестве хозяйственного коллектива и рода как экзогамного коллектива кровных родственников произошло позднее, при переходе к патриархату. По представлениям сторонников другой точки зрения, община в качестве производственного, семейно-бытового коллектива и целостного социального организма является основным и исходным институтом. Род же, как определенная организация кровнородственных отношений, а также фратрия, племя, брачные и возрастные классы и прочие учреждения, составляющие в совокупности первобытнообщинный строй, вторичны и производны. Они выражали отношения, складывавшиеся между структурными элементами общины, а также между отдельными общинами, как равноправными, самодовлеющими социально-экономическими ячейками**.
Названные точки зрения по-разному оценивают взаимодействие экономических и кровнородственных отношений в первобытном обществе, хотя обе исходят из признания естественно возникшей общности, являвшейся неизбежной и необходимой предпосылкой присвоения на этой стадии общественного развития. В связи с происходящей в науке полемикой важно подчеркнуть, что и
* Следует, кстати, отметить и неверную трактовку автором личностных отношений как отношений родства или свойства. Последние принадлежат категории природных связей. Личностные же отношения не ограничиваются кровными связями. Отношения зависимости и господства-подчинения при рабстве и феодализме, не будучи связями по родству или свойству, являются тем не менее личностными. Напомним, что производственные и в целом общественные отношения всех докапиталистических формаций выступают в личностной форме [см.: 6, с. 88 и др.; 7, с. 353-355; 8, с. 453-455 и др. ].
** Наиболее развернутое теоретическое обоснование первой точки зрения дано в работах Ю. И. Семенова [203; 204], второй - в работах В. М. Бахты, А. Бутинова, И. Г. Гавриленко [46-48; 54-66; 60-61]. Подробнее об этом см. [79, с. 31-41].


18
хозяйственная община в разнообразных ее видах, и род (а равно и другие кровнородственные объединения) - это деление целостного социального организма, выражающее разные формы разделения труда и общественных функций в первобытном коллективе.
Продолжаются споры о месте большесемейной общины. Часть специалистов рассматривает большую семью в качестве самостоятельного типа общины, равноценного кровнородственной и соседской общине (М. О. Косвен, например) [см. 131]. Д. А. Ольдерогге, напротив, видит в ней элементарную ячейку в ряду общинных структур не только первобытного, но и раннеклассового и даже феодального общества. В первобытном обществе, по мнению Ольдерогге, «она сочетает признаки двух таксономических рядов, а именно: будучи минимальной единицей в иерархии общин, она одновременно сохраняет связь с родовой организацией» [172, с. 13].
Большесемейная община действительно имела повсеместное распространение на стадии развитого родо-племенного строя и в период перехода к классовому обществу. Она фиксируется источниками и позже, на разных этапах классовых докапиталистических обществ в составе сельской общины*. Уже одно это обстоятельство не позволяет квалифицировать ее как самостоятельный стадиальный тип общинного развития. Главное же заключается в том, что большая семья как первичная хозяйственная форма являлась низовой ячейкой совокупного социального организма. И в качестве таковой она сама по себе не могла определять стадии в развитии общины. Способ включения большой семьи в общинную структуру, ее место в ней определяются характером этой последней и общественной системы в целом. Ольдерогге, безусловно, прав, указывая на связь большой семьи при первобытном строе с родовой организацией. Но эта связь присуща и архаической общине как целостной совокупности больших семей, а потому не может служить критерием различения большой семьи и первобытной общины. Определение грани, за которой кровнородственная община утрачивает функции основной хозяйственной ячейки в пользу большой, а затем и малой семьи, - теоретическая и конкретно-историческая задача, требующая дополнительных исследований.
Общинный коллектив доклассового общества как целостный социальный организм - сложная система накладывающихся друг на друга хозяйственных общин (в том числе большесемейных), кровнородственных объединений (родов, агнатных групп, кланов и т. д. ), возрастных подразделений, брачных классов и т. п. При определении стадиального типа и конкретных форм общины необходимо принимать во внимание эволюцию, прежде всего, целостного организма, а не его отдельных составных частей.
Разрешение спорных вопросов теории и истории первобытной общины в большой мере облегчается благодаря осуществленным в последнее время исследованиям теоретического наследия основоположников марксизма в изучении ранних стадий общественной эволюции, а также работам, содержащим полит- экономический анализ первобытных обществ. Особо следует отметить исследования Н. Б. Тер-Акопяна, интерпретировавшего современные научные данные в
* Сохранение, а иногда и возрождение этой формы помимо специфических хозяйственных и экологических условий часто было связано с фискальной политикой государства.


19
свете взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса на существо первобытной социальности и движущие силы развития на доклассовой и раннеклассовой стадиях общественной эволюции. Тер-Акопян показал значение, которое основоположники марксизма придавали воспроизводству человека в его социальной сущности и соотношению этого вида материального производства с производством средств к жизни [см. 226-229]. Пониманию природы и эволюции первобытной общины, ее перехода к соседской общине классового общества, специфических для первобытности форм труда, содействуют работы И. И. Чангли [251], П. П. Столярова [217 а], И. Г. Гавриленко [60, 61], Н. А. Бутинова [54-57], В. М. Бахты [46, 48], Г. Г. Тер-Григоряна {230-233], Е. П. Дятла [90, 93], Г. Ф. Хрустова [250] и др.
С началом активного обсуждения проблем, касающихся сельской соседской общины, перед исследователями возник ряд сложных вопросов, приобретших дискуссионный характер. Один из главных среди них - вопрос о наличии или отсутствии стадиальных, качественных изменений в соседской общине при переходе от одного послепервобытного способа производства к другому. В этой связи продолжается обсуждение вопроса о земледельческой общине как форме перехода «от общества, основанного на общей собственности, к обществу, основанному на частной собственности» [5, с. 419]. К. Маркс и первоначально Ф. Энгельс связывали эту форму с наличием систематических земельных переделов между отдельными семьями, составлявшими общину, которая и являлась собственником всех используемых земель [5, с. 403-404, 417-419]. Впоследствии, как известно, под влиянием работ М. М. Ковалевского Ф. Энгельс изменил взгляд на земледельческую общину, подчеркнув разнообразие форм трансформации кровнородственных общин в сельские соседские организации. Известие Тацита о ежегодной смене земель у древних германцев он стал трактовать в агрономическом смысле: как оставление бывшей пашни под пар или перелог [см. 15, с. 139-141].
Ряд специалистов считает земледельческую общину особым, самостоятельным типом общинного развития, стадиально равнозначным родовой и сельской общинам [см., например: 160-162]. Однако это мнение недостаточно аргументировано и в теоретическом, и в конкретно-историческом плане. Что касается земельных переделов, которые обычно рассматриваются в качестве характерной особенности ранней территориальной общины, то они совсем не обязательная ее принадлежность. Современные исследования (исторические и этнографические) свидетельствуют, что переделы земли между составляющими общину хозяйствами или их группами возникали лишь в определенных естественногеографических и исторических условиях (в связи с перенаселением и недостатком удобных земель и т. д. ). Они фиксируются источниками, относящимися к разным стадиям развития в послепервобытную эпоху. Соотношение коллективного и частного землепользования и землевладения не всегда строго и неуклонно эволюционировало в плане сокращения первого при росте второго.
Главное состоит в том, что присущий сельской общине дуализм частного и коллективного начал, что подчеркивалось выше, отнюдь не сводится к дуализму поземельной организации. Это сущностная черта территориальной сельской общины, касающаяся всего комплекса отношений между ее членами. Все со¬


20
держание эволюции этого социального организма от ранних этапов до поздних и заключается в постепенном разложении изначального единства, вычленении индивида из общности, индивидуального из коллективного. Различия между этими этапами - различия внутри одного крупного стадиального типа. Выделенные К. Марксом азиатская, античная и германская формы территориальной общины - это последовательные ступени разложения первичной социальности. И в качестве таковых лишь все вместе они могут противопоставляться родовой общине, где принадлежность индивида к коллективу, его полное растворение в нем - непреложное условие самого существования человеческого общества. Сохранение в территориальной общине в той или иной степени коллективных начал обусловливается наличием ряда общих закономерностей развития материального производства на докапиталистических стадиях общественной эволюции, привязанностью последнего к природному базису. Показательно, что этот коллективизм сохраняется даже в недрах зависимой, крепостной общины. По справедливому замечанию С. Д. Сказкина, многое в истории феодального зависимого крестьянства становится понятным только в свете общинных порядков [208, с. 10]. Не случайно новейшие разыскания констатируют сходство многих важных черт и функций, в том числе и в области поземельных отношений, между соседскими общинами древности и Средневековья [86-89; 143; 225; 257], что, однако, вовсе не отрицает принципиальных различий их места и роли в целостной социальной системе.
Большой комплекс неясных и спорных вопросов стоит перед исследователями кочевой общины. В прямой зависимости от их решения находится оценка уровня общественного развития кочевников. Рядом современных авторов ставится под сомнение возможность самостоятельного (без контактов с земледельческими обществами) выхода кочевой общины из раннеклассовой стадии [128; 236].
Практически слабо изучен и теоретически недостаточно осмыслен механизм взаимодействия мелкокрестьянского уклада с другими укладами тех обществ, где существует община, и прежде всего с господствующим, формационнообразующим укладом. Многое еще предстоит сделать в плане выяснения различия между первобытной экономикой (на начальных стадиях производящего хозяйства) и экономикой крестьянского хозяйства.
Можно было бы назвать и ряд других дискуссионных вопросов, относящихся к проблеме общины. Однако специальный историографический обзор не входит в задачу настоящей статьи. Ее цель - определение роли и места общины как социального института в доклассовом и классовых обществах, характеристика основных вариантов развития и изживания общины, а также возможностей и путей использования общинных институтов в ходе социалистического преобразования у народов, находящихся на разных ступенях социально-экономического развития. Следует сразу же оговорить и то обстоятельство, что, опираясь на вовлеченные в научный оборот материалы о германской марке, русских сельских мирах, индийской кастовой общине, пастбищно-кочевых общинных организациях казахов и киргизов (как наиболее обстоятельно изученных историками и этнографами), авторы отнюдь не имеют в виду дать развернутую конкретноисторическую характеристику этих или каких-либо иных типов и вариантов общины. В статье идет речь об условиях существования основных типов общины


21
и их функционировании в системе общественных институтов, в целостном социальном организме*.
При неразвитости живого и овеществленного труда, с чего начинается человеческая история, природная общность, переходящая затем в общность историческую, составляет основу, на которой люди начинают трудиться, - исходный пункт общественного развития. Присвоение трудящимся индивидом условий и средств производства, жизненных благ на первоначальных стадиях развития возможно только через посредство коллектива. Изолированный индивид не в состоянии устоять в борьбе с природой, обеспечить необходимый минимум средств существования**. Принадлежность индивида к определенной общности на этой стадии - непреложное условие производства материальных благ и вообще самой жизни. Естественно сложившаяся человеческая общность, по выражению Маркса, выступает необходимым природным условием существования производителя, «точно так же, как его живое тело, воспроизводимое и развиваемое им, первоначально создано не им самим, а является предпосылкой его самого» [9, с. 478]. Человек существует лишь как член семьи, рода, племени или иной естественно возникшей общности***. Присвоение условий и средств производства, - а на этой стадии подавляющая масса их имеет природное происхождение, предшествует труду, осуществляется посредством общинного коллектива. Индивид присваивает землю - это первоначальное орудие труда, лабораторию и хранилище сырья - в качестве члена общности, к которой он принадлежит. Его отношение к земле «сразу же опосредствовано естественно сложившимся, в той или иной мере исторически развитым и видоизмененным существованием индивида как члена какой-либо общины, его естественно сложившимся существованием как члена племени и т. д. » [9, с. 473]. Составляя естественный базис производства, природная общность индивидов образует присущую этой ступени развития форму собственности****.
* Предметом исследования является родовая община как универсальный и всеобъемлющий социальный институт на первобытной стадии развития и являющаяся прямым продолжением этого института в классовых докапиталистических формациях соседская организация крестьянства. Вторичные общинные формы (землячества, ремесленные цехи, купеческие гильдии, различные корпорации господствующего класса, религиозные общества и т. п. ) в статье не рассматриваются.
** «Чем дальше назад уходим мы в глубь истории, тем в большей степени индивид, а, следовательно, и производящий индивид, выступает несамостоятельным, принадлежащим к более обширному целому» [9, с. 18].
*** «Естественно сложившаяся племенная общность (кровное родство, общность языка, обычаев и т. д. ) или, если хотите, стадность, есть первая предпосылка присвоения людьми объективных условий, как их жизни, так и той деятельности, при помощи которой эта жизнь воспроизводится и облекается в предметные формы (деятельность в качестве пастуха, охотника, земледельца и т. д. )» [9, с. 462-463 и сл. ].
**** «Первоначальное единство особой формы общины (племени) и с ней связанной собственности на природу, или отношение к объективным условиям производства как к бытию природы, как к опосредствованному общиной объективному существованию отдельного человека, это единство, которое, с одной стороны, выступает как особая форма собственности, имеет свою живую действительность в самом определенном способе про-


22
Примитивность орудий производства, неразвитость труда обусловливали коллективность присвоения. Труд отдельного человека в первобытной общине не имеет самостоятельного существования; это составная часть, функция совокупного труда общины*. В качестве «совокупного организма связанных между собой рабочих сил» [4, с. 391-392] община доставляет дополнительную производительную силу, компенсирующую неразвитость живого и общественного труда. На ранних стадиях эволюции «в качестве первой великой производительной силы выступает сама община» [9, с. 485]. Первобытная община - первая известная истории социальная производительная сила. Базируясь на природной основе (естественно сложившаяся общность, функционирование живого труда прежде всего со своей телесной, физической стороны, половозрастное разделение труда, сращенность с природными условиями производства), ограниченная узкими, локальными рамками, община как общественно-производственный организм придавала природному началу социальное (надприродное) качество**.
Специфика труда - эта главная сфера жизнедеятельности первобытных коллективов - предопределила все структурные и функциональные особенности общины. На начальных этапах общественной эволюции община - универсальный институт, выступающий носителем и олицетворением всей совокупности общественных отношений, существующих в нерасчлененном единстве. Производство, осуществление управленческих и идеологических функций здесь не выделялись в особые общественные сферы, представленные различными социальными слоями. Существующее внутри первобытной общины разделение труда основано на половозрастных различиях. Общественное же разделение труда в собственном смысле этого слова зарождается на границах отдельных общин, обменивающихся продуктами своей деятельности.
Развивающееся в первобытной общине профессиональное разделение труда не перерастало в социальное. Неравенство в выполнении общественных функций, связанное с естественными различиями, на стадии укрупнения первобытных общностей закреплялось в системе возрастных классов***. Эти последние накладывались на хозяйственные общины и кровнородственные объединения - роды, линьяжи, кланы и т. п., чем еще больше подчеркивалось единство первобытной общности. Статус каждого возрастного класса был жестко определен традицией. Общественно полезные функции возрастных классов, а
изводства, способе, являющемся в такой же мере отношением индивидов друг к другу, в какой и их определенным действенным отношением... к неорганической природе, их определенным способом труда... » [9, с. 484-485]. Эта же мысль выражена К. Марксом и в другой форме: «Первоначальные формы собственности в такой же степени образуют экономическую основу различных форм общины, в какой они сами, в свою очередь, имеют в качестве предпосылки определенные формы общины» [9, с. 490].
* «Община [Gemeinwesen], являющаяся предпосылкой производства, - разъясняет Маркс, - не позволяет труду отдельного лица быть частным трудом и продукту его быть частным продуктом; напротив, она обусловливает то, что труд отдельного лица выступает непосредственно как функция члена общественного организма» [3, с. 20].
** Исследование вопроса о роли естественного и социального начал в становлении общества и полемику вокруг этого вопроса см. [60-61; 90-93; 143 а; 226-233 а].
*** О системе возрастных классов в Африке см. очерк Ю. М. Кобищанова.


23
соответственно их положение и доля в распределении материальных благ были неодинаковыми. Однако последовательное прохождение через возрастные градации - а такая возможность потенциально существовала для всех членов первобытного коллектива - обеспечивало социальное равенство [46-48; 60-61; 90-93; 250-251 и др. ].
Отмеченная нерасчлененность различных сфер деятельности первобытного общества являлась результатом неразвитости его объективных (предметновещественных) и субъективных (в виде знаний, способностей, опыта и умения индивидов) производительных сил. В ходе исторического развития множились выполняемые общиной экономические, идеологические, административноуправленческие, военные и прочие общественные функции. Соответственно усложнилось и изменилось взаимоотношение составляющих первобытную общность элементов. Первобытнообщинный строй со временем вступил в противоречие с новыми производительными силами, с ростом народонаселения, упрочивающимся положением семейной кооперации, процессом отделения ремесла от земледелия и т. д.
Глубинную основу эволюции внутренней структуры первобытных коллективов составило связанное с прогрессом в производстве орудий и развитием живого труда изменение в формах обмена взаимной деятельностью и ее результатами. Возникновение производящего хозяйства и его дальнейшее развитие, выразившееся в выделении в особые сферы земледелия, скотоводства, ремесла, специализированных охоты и рыболовства, а затем появление и более дробной специализации в пределах этих сфер, интенсифицировали и усложнили взаимоотношения внутри общин, родов и племен, а вместе с тем и взаимоотношения между ними. Показательно, что именно на период перехода к производящему хозяйству приходится единодушно отмечаемое археологами и этнографами укрупнение первобытных общин (до нескольких сотен людей) и установление более тесных связей между ними, складывание иерархической системы родов, племен и их союзов*. Внутри же общин ранних земледельцев и скотоводов заметно возрастает роль коллективных работ, трудовой кооперации.
Существенным фактором изменения социальной структуры первобытных коллективов, а в дальнейшем и перехода к классовому обществу явился тесно связанный с повышением прибавочного продукта рост народонаселения. Возрастание плотности населения вело к тому, что природа не успевала себя воспроизводить, к сокращению свободных земель, доставляющих жизненные средства, а в силу этого и к обострению борьбы между родами и племенами за среду обитания, за территорию. Будучи следствием перехода к производящему хозяйству, увеличение численности населения, в свою очередь, стимулировало его дальнейшее развитие**.
* Археологические исследования фиксируют приходящееся на стадию возникновения раннеземледельческих культур резкое укрупнение первобытных поселков, смену однокомнатных жилищ многокомнатными: см. исследование В. М. Массона об эволюции поселений и жилищ в связи с общественным развитием [154].
** Исследованиями И. Н. Хлопина убедительно показана взаимообусловленность роста народонаселения и обособления скотоводства в особую сферу производящего хозяйства [248; 249].


24
С появлением производящего хозяйства наряду с безраздельно до тех пор господствовавшим в первобытных коллективах естественным (половозрастным) разделением труда, являющимся реализацией природных качеств и свойств индивидов, развивается действительно общественное разделение труда, распределение индивидов, семей и целых коллективов по разным видам трудовой деятельности, складывается профессионализм. Но разделение труда, проявляющееся в обособлении трудовых функций, в существовании различных профессий - это только технико-организационная характеристика труда. И в качестве такового оно не несет в себе социально-классового содержания, а лишь создает предпосылку для развития последнего, вызывая к жизни потребность в управлении растущим производством, а соответственно и обменом. Распределение людей по видам и родам производства, закрепление их за определенными, качественно неоднородными видами трудовой деятельности приобретает социальное содержание через исторически сложившиеся системы общественно-производственных отношений, фиксирующихся в определенной социальной структуре*. Это длительный процесс. Пройдет не одно тысячелетие со времени возникновения производящего хозяйства (в передовых регионах мира - IX—VIII тысячелетия до н. э. ) и даже обособления таких крупных его сфер, как скотоводство и ремесло (V-IV тысячелетия до н. э. ), прежде чем начнется переход к классовому обществу (Передний Восток - IV—III тысячелетия до н. э., Китай и Индия - II—I тысячелетия до н. э. ). Более того, как раз появление производящего хозяйства и привело к смене раннеродовых локальных групп развитой родо-племенной системой.
Со времени возникновения производящей экономики обмен деятельностью все более и более начинает осуществляться через особый орган - институт родоплеменных старейшин, жрецов и вождей, сосредоточивших в своих руках распределение территории, руководство коллективными трудовыми процессами, организацию военного дела, отправление культа и другие общественно значимые функции**. Этот институт обеспечивал сохранение и передачу от поколения к поколению обычаев и традиций, коллективного производственного и социального опыта, что имело жизненно важное значение, ибо на первобытной стадии общественной эволюции (особенно на самых ранних этапах) прошлый труд овеществлялся не столько в орудиях и продуктах труда, сколько в самом человеке, в виде трудовых навыков, умений и знаний***. Первоначально правящая прослойка - это власть знания, авторитета. Она существует внутри общины, не отделена
* О теоретических аспектах проблемы общественного разделения труда см. работы И. И. Чангли, И. Г. Гавриленко [251; 60; 60 а].
** В доколониальных и традиционных обществах Африки прослеживаются все стадии формирования совета старейшин: от собрания старшей возрастной группы с весьма ограниченными функциями (например, у ряда народов Центральной и Восточной Африки) до постоянно действующего совета глав знатных родов при «вожде» или главе примитивного государства.
*** В этом плане, по-видимому, и следует понимать положение Ф. Энгельса о преобладании производства человека над производством средств существования [см. 15, с. 25-26].


25
от нее, однако в ее самостоятельности заложена возможность перехода к власти политической, стоящей над обществом*.
Появление и постепенное умножение качественно неоднородных видов трудовой деятельности порождало противоречия между частным и общим интересом, требовало систематического регулирования взаимоотношений отдельных индивидов, семей, общин и прочих коллективов**. Потребность в управлении первобытными коллективами и составляющими их ячейками, распределенными по разным сферам, отраслям и видам производственной деятельности, в конце концов, привела к социальному разделению труда «между массой, занятой простым физическим трудом, и немногими привилегированными, которые руководят работами, занимаются торговлей, государственными делами, а позднее также искусством и наукой» [13, с. 186]. При существовавшем тогда уровне производительных сил (ручная техника, преобладание живого труда над овеществленным), поглощенности трудящегося индивида материальным производством [10, с. 86] перерастание технологического разделения труда в социальное было неизбежным.
По мере отчуждения функций управления общественными процессами и концентрации их у специальных должностных лиц эти последствия все более и более отрывались от коллективов, которые они представляли, конституировались в особый общественный слой. Выполняемые ими функции превращались в средство господства и угнетения, социальная власть перерождалась в политическую***. Если ранее община представляла собой автономный, самоуправляющийся социальный организм, то теперь она утрачивала самодовлеющий характер, превращаясь в низовую ячейку формирующейся государственной системы. С выделением особого слоя управителей изменяются взаимоотношения и внутри родовых общин, и между ними. Новейшие исследования показывают, что наиболее ранние формы социального закрепления общественного разделения труда, являющиеся начальной ступенью возникновения классов и эксплуатации, связаны, как правило, с межродовыми и межплеменными отношениями [86; 88; 89; 155; 156; 128, с. 76-80, 125; 244 а]. Для раннеклассовых обществ древности весьма характерно совпадение этнического и социально-классового моментов. Особенно ярко это совпадение проявляется в развитых кастовых системах [141; 142]. Социальное неравенство внутри родственных коллективов возникает значительно позднее. Общественное разделение труда между родами, племенами
* Теоретическое исследование причин возникновения института управления в первобытном обществе и механизма перерождения этого института из власти социальной во власть политическую см. в работах П. П. Столярова [217 а], И. И. Чангли [251], И. Г. Гавриленко [60, 60 а] и Г. Г. Тер-Григоряна [232].
** Как справедливо отмечали К. Маркс и Ф. Энгельс, «вместе с разделением труда дано и противоречие между интересом отдельного индивида или отдельной семьи и общим интересом всех индивидов, находящихся в общении друг с другом» [1, с. 31].
*** «Все возрастающая самостоятельность общественных функций по отношению к обществу, - пишет Ф. Энгельс, - могла со временем вырасти в господство над обществом» [13, с. 184]. В другой работе Ф. Энгельс отмечает, что «планирующая работу голова уже на очень ранней ступени развития общества (например, уже в простой семье) имела возможность заставить не свои, а чужие руки выполнять намеченную ею работу» [14, с. 493].


26
и иными этническими объединениями, закрепленное социальным статусом, могло складываться как путем мирных союзов, так и в результате завоевания (подчинения) одних этносов другими [193; 194]. При переходе к классовому обществу война - этот один из самых первобытных видов труда [9, с. 480] - превратилась в регулярный промысел, выродилась, по выражению Ф. Энгельса, в «систематический разбой на суше и на море в целях захвата скота, рабов и сокровищ... » [15, с. 108].
Складывавшиеся различия в выполнении трудовых функций, технологическая неоднородность труда вели к дальнейшему углублению социальной стратификации. Вместе с различиями в распределении условий производства и трудовой деятельности возникали различия классовые, формировались важнейшие признаки классов - больших групп людей, различающихся «по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению... к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают» [26, с. 15].
Перерастание технологического разделения труда в социальное - длительный процесс, проходящий через ряд стадий. На начальных стадиях процесса классообразования наряду с экономическими (в узком смысле этого слова) факторами важную роль в развитии социальной стратификации играет такой фактор, как социальный статус, обусловленный принадлежностью к определенному этносу, генеалогии и т. д. [244 а]. Докапиталистические общественные классы - это классы-сословия, отличающиеся помимо определенного места в производстве и отношения к средствам производства закрепленным обычным правом или государственной юрисдикцией объемом прав (в том числе права на род деятельности), обязанностей, привилегий [см. 22, с. 311].
Наиболее жесткая связь между профессиональной деятельностью и социальным положением наблюдается при кастовой системе - этой зародышевой форме классового общества, во многом еще воспроизводящей отношения первобытнообщинного строя. Невычлененность из общинной организации, выполнение какой-либо частичной функции совокупного труда общины (или системы общин), нетоварный характер обмена свидетельствуют о том, что касты как институт имеют доклассовую природу. В то же время кастовая стратификация выходит за рамки отдельных общин; это стратификация в масштабах более крупных социальных организмов. А главное состоит в том, что кастовая система связана с эксплуатацией. Высшие касты (военные, земледельческие) присваивают прибавочный продукт, производимый низшими кастами (ремесленными). Отмеченными чертами кастовый строй смыкается с классовым. Наиболее полное развитие общинно-кастовая система получила в Индии, но она известна и в других обществах - древнем Египте, доколониальной Тропической Африке, Океании, средневековой Японии [141, с. 36]. По-видимому, кастовый строй имел более широкое распространение, нежели принято считать, но по состоянию источников его просто трудно фиксировать. Археологические материалы характеризуют главным образом технико-организационное содержание труда: состав орудий, их характер, мастерство работника, а через это и технологический аспект соединения субъективного и вещественного факторов производства; о социальном разделении труда по ним судить трудно. Некоторая перспектива в плане изучения механизма возникновения и распространения кастового строя


27
открывается в сопоставлении археологических материалов с данными письменных источников и этнографии. Так, предположения некоторых археологов о наличии в среднеазиатской древности ремесленных каст подтверждается этнографическими свидетельствами, касающимися общинного устройства*.
Судя по новейшим исследованиям, касты служили весьма распространенным вариантом образования социальных страт. В сложившемся виде кастовое общество - это общество раннеклассовое. Там же, где касты приобрели самодовлеющее значение, дальнейшее формирование классового общества замедляется. Жестко закрепляя профессиональное деление, а также натуральный характер обмена продуктами и взаимной деятельностью, кастовая система усиливала присущие общине патриархальность и консерватизм, ставила преграды на пути развития городского ремесла и товарного обмена. Разложение кастовой общины происходит чрезвычайно медленно, ибо выделяющиеся в результате имущественного расслоения эксплуататорские элементы остаются внутри общинно-кастовой организации.
Кастовая система наложила печать своеобразия на процесс перехода родовой общины в сельскую и на эволюцию последней. Специфическое социальное закрепление профессиональных различий привело к консервации тех форм общественного разделения труда и социальных антагонизмов, которые начали складываться при переходе к классовому обществу. В течение многих и многих столетий эта община с присущим ей сложным переплетением соседско- общинных и кастовых традиций существовала в качестве низовой ячейки, подчиненной господствующему классу в лице государственной организации. Обстоятельно изучив деревню Хиндустана в XX в., М. К. Кудрявцев показал, что многие явления имущественной дифференциации и социального расслоения, обычно связываемые с вторжением товарно-денежных и даже капиталистических отношений, на самом деле оказываются порождением общинно-кастовой системы. Конечно, на современном этапе функционирование и формы разложения этой системы все более определяются влиянием индустриально развитых обществ [141; 142].
Возникновение каст (и соответственно кастовой сельской общины) - лишь один из путей процесса классообразования, свойственный, по-видимому, самым ранним из известных истории очагов цивилизации, а также обществам, находящимся в относительной изоляции. Переход к классовому обществу в более позднюю эпоху, в условиях взаимодействия с более развитыми социальными организмами, являет иную картину. Процесс трансформации родовой общины, ее превращения в соседскую, также имеет здесь существенные особенности. Так, на характер раннего античного полиса как социального организма большое влияние оказали, с одной стороны, государства Ближнего Востока с их развитой материальной и духовной культурой, а с другой - наличие широкой варварской периферии.
* В частности, А. Абдураимов обнаружил в отдельных районах бывшего Бухарского ханства такой архаичный тип сельской общины, при котором сохранялся натуральный обмен деятельностью между земледельцами и ремесленниками. Последние получали плату за свои услуги («долю мастера») после сбора урожая, практически независимо от масштабов этих услуг [28].


28
В еще большей степени подвижными и гибкими в плане роста классовых антагонизмов явились европейские варварские королевства раннего Средневековья. Их мобильность связана прежде всего с тем, что они формировались при несравнимо более высоком уровне развития производства, под влиянием античного наследия. Железные орудия в земледелии и ремесле обеспечивали более быстрое и полное выделение крестьянской парцеллы из недр деревенской общины. Отделяющееся от земледелия ремесло не оставалось здесь в рамках общины (как в кастовом и охарактеризованном К. Марксом восточном типах общины), а социально обособлялось, концентрировалось в городе. Наряду с парцеллярным хозяйством крестьянина мастерская городского ремесленника становилась ведущей формой производства. Городские ремесленники образовали сословие, характеризуемое особым типом собственности и социально-политическим статусом.
И европейский средневековый вариант формирования раннеклассовых обществ обнаруживает, конечно, сущностное родство с кастовой системой. И при нем наблюдается «кастовость», т. е. членение общества на сословия - прослойки, различающиеся составом прав, привилегий, обязанностей, той или иной степенью свободы или несвободы, т. е. своим социальным статусом. Варварские судебники раннего европейского Средневековья (в том числе и «Русская правда») воспроизводят детально разработанную шкалу штрафов и возмещения ущерба для различных социальных слоев. Но в этих обществах не было столь жесткой регламентации и социальной закрепленности разнородных видов трудовой деятельности, благодаря чему гораздо легче мог осуществляться вещный, товарно- денежный обмен. Ремесло и торговля в Средние века в Европе оформились в виде цехов и гильдий, выступающих в качестве равноправных структурных единиц наряду с корпорациями феодалов и свободными общинами*.
Подчеркивая различие в характере общественного разделения труда при кастовом строе, с одной стороны, и иных вариантах раннеклассовых обществ - с другой, следует иметь в виду то обстоятельство, что и в этих последних развитие вещного обмена, подрывая первоначальное единство общины и способствуя возникновению имущественного неравенства и частной собственности, отнюдь не было решающим фактором классообразования и формирования эксплуататорской собственности. Впереди еще длительная эпоха господства такого типа эксплуататорской собственности, который являлся собственностью на самих работников производства и природные факторы труда (землю, скот). Рабовладельческая и феодальная собственность (и соответственно производственные отношения) выступает, по определению К. Маркса, как «естественно возникшее господство» [1, с. 65], как отношения непосредственного господства-подчинения [7, с. 353-354 и др. ]. Только при капитализме средства производства, представляющие собой овеществленный труд, станут объектом монопольного присвоения со стороны экономически господствующего класса.
За пределы начальной ступени формирования классовых отношений, а вследствие этого и соседской общины не выходят кочевые общества. В советской историографии стала общепринятой концепция кочевого феодализма. Однако в ряде современных исследований доказывается, что у кочевников, не
* Не случайно, между прочим, основоположники марксизма характеризовали феодальный строй еще и как феодально-цеховой.


29
связанных с оседлостью, феодальный строй не развился сколько-нибудь полно. Существовавшие там общественные отношения - не более как феодальнопатриархальные. Особенно обстоятельные и веские доказательства в пользу такой точки зрения приведены в последней монографии С. Е. Толыбекова [236]. Консерватизм и ограниченные возможности развития кочевых обществ связаны с кочевнической системой хозяйства, с характером производительных сил, на которых она базируется. По своей технологии и организации эта система хозяйства гораздо более примитивна, нежели пашенное земледелие. Как справедливо отмечает Толыбеков, различие в темпах и перспективах развития земледельческих и скотоводческих обществ проистекает из различия используемых в них основных средств производства: земли - в одном случае, скота - в другом. Затраты труда на совершенствование скота как главного средства производства и даже самая возможность совершенствования в силу его биологической природы более низки и ограниченны по сравнению с земледельческим хозяйством, при котором человек более интенсивно использует и преобразует природные факторы производства [236, с. 32-109 и др. ].
Земледельческое производство представляет неизмеримо большие возможности для общественного прогресса, роста общественного разделения труда, и в частности для выделения ремесла, которое, в свою очередь, обеспечивает дальнейшее поступательное развитие земледелия. Поэтому именно земледельческое производство явилось материальной базой цивилизации, процесса возникновения классового общества и государства. Кстати, и развитие животноводства (улучшение стада и выведение новых пород скота) идет гораздо активнее с того времени, когда оно превращается в составную часть многоотраслевого земледельческого хозяйства. И самое существование кочевых скотоводческих обществ невозможно без контактов и обмена с земледельческими. Благодаря военной организации кочевники в древности и в Средние века обычно политически господствуют над соседними земледельческими обществами, что также способствует консервации отношений, свойственных стадии военной демократии и раннеклассового государства. Кочевые скотоводческие общества без взаимодействия с земледельческими обществами и без перехода к оседлости, как правило, не переступают грани первоначальной стадии классового общества.
Необходимость коллективного выпаса и охраны стад, сезонного перераспределения пастбищ, родовая взаимопомощь в случае падежа скота и других стихийных бедствий обусловливали функционирование отдельного индивида или семьи (большой или малой) лишь в качестве члена коллектива (обычно по-военному организованного). Район кочевья, занимаемый отдельной хозяйственной единицей, - составная часть общей собственности племени. «У кочевых пастушеских племен, - пишет К. Маркс, - община фактически всегда собрана воедино; это - общество совместно путешествующих людей, караван, орда, и формы субординации развиваются здесь из условий этого образа жизни. Присваивается и воспроизводится здесь на самом деле только стадо, а не земля, которую, однако, на каждом месте стоянки временно используют сообща» [9, с. 480].
До возникновения политической, государственной власти первобытный коллектив представлял собой автономный, самоуправляющийся общественный организм, систему органически дополнявших друг друга в плане разделения общественных функций хозяйственных общин, кровнородственных групп, возрастных классов, брачных подразделений и т. д. В классовом обществе община


30
становится организацией сельских непосредственных производителей и утрачивает самостоятельное, системообразующее значение, подчиняется общественной макроструктуре, превращаясь в низовую ячейку последней. Упрочивающаяся государственная власть, на первых порах использующая трансформированные общинные учреждения, изымает у общины одну за другой общественные функции, характеризовавшие ее как всеобъемлющий социальный институт. Все более возрастающая часть этих функций переходит и к рождающимся в классовом обществе новым социальным учреждениям: государству, феодальной вотчине и т. д. Соседская община классового общества - элементарная ячейка сложного социального организма, основанного на принципиально ином типе общественных связей, отражающих развитие социальных антагонизмов.
Однако государство и все иные органы господствующего класса в докапиталистических обществах не в состоянии полностью вытеснить общину в ее роли важнейшего социального института, органической части общественной системы. Как самоуправляющаяся организация непосредственных производителей, низовая общественная ячейка существует вплоть до стадии развитого капитализма, а при определенных условиях присутствует и на начальных этапах строительства социализма.
В большинстве развивающихся стран, в том числе и в странах Африки, крестьянская соседская община с ее традиционными институтами и поныне составляет микроструктуру общества.
Наиболее длительно удерживаются те функции общины, которые характеризуют ее как производственный коллектив, ибо даже самое полное выделение парцеллы не исключает потребности в кооперации, выходящей за рамки отдельной семьи (большой или малой). До утверждения крупного производства в сельском хозяйстве община, будучи союзом непосредственных производителей по хозяйственному использованию земли и иных природных производительных сил, практически неустранима. Это кооперация, необходимо дополняющая индивидуальное производство*. Конкретные формы такой кооперации широко варьируются под влиянием экологических, экономических и социально-политических факторов. При помощи общины как сообщества мелких производителей поднималась целина, расчищались леса, прокладывались дороги, возводились ирригационные и мелиоративные сооружения, строились мосты, плотины, мельницы, военные укрепления, замки, культовые здания, выполнялось множество других общественно полезных работ**. В Европе община сыграла положительную роль в переходе к трехполью и регулированию этой
* Необходимость дополнения парцеллярного крестьянского хозяйства более широкой производственной кооперацией весьма наглядно проявляется в том факте, что в состав сельской общины, как правило, входили все жители, ведущие земледельческое производство. Как отмечает К. Маркс, даже крепостные и наемные сельские рабочие, владевшие небольшим участком, являлись совладельцами общинной собственности. Совместно с крестьянами они пользовались альмендой (пасли скот, заготовляли топливо и т. д. ) [6, с. 729, 734-736].
** В доколониальных обществах Тропической Африки и Сахары почти все работы такого рода производились путем кооперации труда мелких производителей и лишь в отдельных, исключительных случаях - руками рабов или наемных рабочих [см. 120, с. 87 и сл., 197 и сл., 215, прим. ].


31
системы земледелия. Существование общины в качестве организации непосредственных производителей-крестьян закреплялось в обычном (а иногда и писаном) праве, обеспечивалось системой традиционных институтов и учреждений. Община выступала хранителем национальных традиций в материальной и духовной культуре. Она обеспечивала передачу из поколения в поколение веками накопленного опыта.
С торжеством крупного землевладения община превратилась в зависимую от господствующего класса и его государства организацию непосредственных производителей, используемую в целях их внеэкономической эксплуатации. Но ее порядки и институты продолжали действовать внутри феодального владения в качестве необходимого дополнения к парцеллярному хозяйству крестьян, обеспечивая его нормальное воспроизводство и функционирование. По своей природе соседская община - учреждение демократическое. В отношении своих членов друг к другу - это организация равных, трансформированное продолжение доклассовой социальности, «осколок настоящего родового строя» [15, с. 155; см. также 12, с. 337-345]. Средневековая крестьянская община сыграла большую роль в ограждении ее членов от натиска феодалов. Община сохранялась «на протяжении всего Средневековья в тяжелой непрерывной борьбе с землевладельческой знатью» [12, с. 337].
Быстрее всего община утрачивает присущие ей ранее функции в решении военных дел, внешних сношений, общеплеменного, а затем национального культа, которые переходят к формирующемуся государству и церковной организации, превращаясь в эффективное орудие установления отношений господства- подчинения и эксплуатации. Тем не менее и эти функции некоторое время частично выполняются общиной. (Само собой разумеется, что срок и степень их сохранения за общиной и форма проявления для разных обществ различны. ) В некоторых отношениях они становятся даже более разветвленными, соответствующими усложнившимся общественным потребностям. И на этой стадии исторического развития общинная система в известной мере продолжает служить механизмом, связывающим разрозненные микромиры в единое целое. На ранних этапах развития классового общества, а в отдельных странах (например, в Норвегии) вплоть до наступления капитализма - это основная структурная единица государственной системы. Даже находившаяся в феодальной зависимости (в том числе и от частных лиц) община могла служить низовым звеном административной системы; ее аппарат использовался центральной государственной властью в управленческих целях. В этой сращенности общины с государственным аппаратом проявилась одна из характерных черт докапиталистического государства - неполная расчлененность базисных и надстроечных учреждений.
Новые социальные учреждения и институты, узурпирующие социально- политические функции общины, на первых порах во многом воспроизводят ее организацию. Почти все известные раннеклассовые государства имели общинную структуру, представляли собой систему соподчиненных общин. Эта черта раннеклассовых государств хорошо изучена на материале древневосточных обществ [86-89; 125; 129; 154; 155]. Так, в Шумере большая община (уру) состояла из малых общин (е), а в Ассирии государство представляло собой объединение мелких общин (биту) и т. д. Организация войска, суда, управления осуществлялась в них на основе принципов, выработанных еще при господстве общин¬


32
ной системы. Характерные для классической древности города-государства (государства-общины) были гораздо более широко распространены, нежели это принято думать. Они существовали, в частности, у славян в Средние века. Типичные примеры таких государств - Великий Новгород с его делением на пятины, концы, сотни, уличанские и сельские общины; Полица и другие средневековые южнославянские республики [80]. Полисное устройство - притом в более раннее время - известно и на Востоке, в частности в Шумере, Ассирии, Финикии, Индии [39 а; 62; 87-89; 125; 159 а]. Однако здесь оно не получило выраженного развития. Формирование классового общества и государства в большинстве восточных регионов пошло по пути сложения деспотий и теократии.
Развитие материального производства и вызванное им изменение социальной структуры, приведшее к обособлению органов управления в родо-племенном обществе и конституированию представлявших их лиц в господствующий общественный слой, - отправной пункт процесса классообразования. Темпы же и конкретно-исторические формы этого процесса были обусловлены воздействием окружающей среды - естественно-географической и исторической.
В зависимости от стадии всемирно-исторического процесса, от специфических условий исторической эпохи, в которую происходило разложение архаической социальности, формы трансформации родовой общины в соседскую были различны. К. Маркс выделяет три основные формы указанного процесса: азиатскую, античную и германскую, характеризующиеся существенно различным соотношением коллективного и частного начал в их внутренней структуре и жизнедеятельности, что находило соответствующее выражение в отношениях собственности, являвшейся (как и на первобытной стадии) собственностью на землю и связанные с ней природные факторы и процессы.
Азиатская форма по существу своему является деформированной естественной общностью, господствовавшей на первобытной стадии исторического развития [9, с. 462-464, 479, 485 и др. ]. Если говорить о землевладении, то это форма, в основе которой лежала еще общая собственность на землю (в виде племенной, общинной или государственной). Надел же отдельной семьи представлял неотъемлемую принадлежность общины. Такого рода дуализм опирался на большой удельный вес коллективного труда, на сочетание промышленной и сельскохозяйственной деятельности в рамках общины, на отсутствие или слабость разделения труда между общинами [2, с. 130-136, 216-223; 6, с. 369-370; 6 а, с. 366; 9, с. 461-508; 10, с. 445]. К. Маркс приурочивал азиатскую форму общины к стадии племенного строя, а также к выросшим на его основе восточным деспотиям. Современные исследования показали широкое распространение этого пути разложения доклассовой социальности, имеющего своим результатом создание системы сельских общин, вычленившихся из родо-племенного единства [51; 67; 73; 86; 89; 101; 129; 141-142; 155-157; 160-162; 193-194 и др. ]. Именно эта форма общинности в ряде работ соотносится (либо отождествляется) с азиатским способом производства. С переходом от родо-племенной общины к ранней сельской общине связано рождение патриархальных форм социальной стратификации, зависимости и эксплуатации [86-89; 108-1086; 193-194 и др. ].
Следующую ступень разложения первоначального единства общины представляла античная форма, характеризующаяся несравнимо большим вычленением индивида из общности. При этой форме каждый индивид стал уже частным собственником обрабатываемого надела. Используемая для общих потребностей общинная собственность в качестве государственной собственности (ager publicus) отделена здесь от частной собственности и имеет самостоятельное


33
существование. «Собственность отдельного человека сама непосредственно не является здесь общинной собственностью как в первом случае, когда она, следовательно, не была собственностью отдельного лица в отрыве от общины, а лишь владением этого лица» [9, с. 465]. Этими чертами античная община отличается от азиатской. Однако и этой общине присуща такая степень единства, которая в качестве предпосылки присвоения предполагает членство в общине. Собственность трудящегося субъекта на природные предпосылки труда здесь «опосредствована его существованием в качестве члена государства, опосредствована существованием государства, стало быть, такой предпосылкой, которая считается божественной» [9, с. 466]. Иными словами, член античной общины лишь постольку земельный собственник, поскольку он является гражданином. Античный полис - социально-экономическое целое, для которого характерно органическое единство всех его членов. Гарантией сохранения античной общины служило равенство входящих в нее свободных крестьян, самостоятельно обеспечивающих свое существование [1, с. 20-21]*. До тех пор, пока это равенство не будет утрачено, полис фигурирует как специфическая форма общественного устройства. Марксова характеристика этой формы позволяет понять, почему именно в античном обществе рабовладельческий способ производства получил наивысшее развитие. Античная собственность - это «совместная частная собственность активных граждан государства, вынужденных перед лицом рабов сохранять эту естественно возникшую форму ассоциации» [1, с. 21; ср. 9, с. 466].
Германская община являет собой дальнейший шаг в обособлении составлявших общину семей, в укреплении семейно-индивидуального крестьянского хозяйства как основной производственной ячейки. При этой форме коллективная собственность лишь дополнение к собственности отдельных домохозяев**. Если в античном полисе положение индивида как частного собственника было обусловлено его членством в общине (государстве), то в германской форме, напротив, наличие самой общины обусловлено потребностями семейноиндивидуального хозяйства. Эта община функционировала как совокупность отдельных собственников***.
* По заключению исследователя раннегреческого полиса Ю. В. Андреева, «с экономической точки зрения, и аристократический ойкос, и семья рядового общинника - “мужа из народа” - были однотипными образованиями» [39 а, с. 113; см. также 65].
** «Не собственность отдельного индивида выступает как опосредствованная общиной, а, наоборот, в качестве опосредствованного выступает существование общины и общинной собственности, т. е. их существование выступает как связь самостоятельных субъектов друг с другом» [9, с. 471].
*** Как писал К. Маркс, германская община «фактически существует только в их действительном собрании ради общих целей, и в той мере, в какой она имеет особое экономическое существование в виде совместно используемых районов охоты, пастбищ и т. п., она используется каждым индивидуальным собственником как таковым, а не как представителем государства (как это было в Риме). Это действительно общая собственность индивидуальных собственников, а не собственность союза этих собственников, в самом городе имеющих существование, обособленное от них как от отдельных индивидов» [9, с. 472].


34
Охарактеризованные К. Марксом формы разложения первоначального единства общины, будучи следствием несходства конкретной, естественногеографической и исторической среды, в которой протекал процесс разложения первичной (доклассовой) социальности, выступали и как последовательные стадии этого процесса. Отсюда различия развившихся на их почве классовых докапиталистических способов производства.
Следует заметить, что некоторые исследователи видят в сельской общине основную экономическую ячейку, исходное производственное отношение, из которого развертывается вся система производственных отношений (по аналогии с ролью товара в капиталистическом обществе). Больше того, община рассматривается в виде такой социальной структуры, которая «содержит в латентном, недифференцированном состоянии простейшие отношения всех будущих общественно-экономических форм ее отрицания», т. е. всех последующих систем производственных отношений - рабовладельческих, феодальных, капиталистических и социалистических [99, с. 241-242, 285-287 и др. ].
Если для докапиталистических способов производства община (на стадии разложения ее первоначального единства) действительно служила исходным пунктом развития - что, кстати, отнюдь не тождественно понятию «исходное производственное отношение», - то применительно к последующим общественно-экономическим формациям, зиждущимся на коренных сдвигах в материальном производстве и принципиально иных формах общественной связи, подобный подход теоретически неправомерен*.
В послепервобытных обществах мелкокрестьянский общинный уклад всегда является подчиненным. Сельская община включена в целостную социальную систему в качестве ее низовой ячейки. И в качестве таковой она не могла определять характер и движение господствующих способов производства. Совсем напротив, эти последние обусловливают формы сословно-классового подчинения общины, а во многом и ее внутреннюю структуру. При всей своей автономности община не носит самодовлеющего характера. Социально-классовый облик общинного крестьянства определяется производственными отношениями той формации, в недрах которой он существует. Сельская община вместе со всеми ее структурными элементами и отношениями - низовая ячейка совокупного общественного организма, развивающаяся в соответствии с его общими закономерностями. Ее воспроизводство и функционирование зависят от целостной социальной системы. Конечно, внутри сельской общины отмечалось поступательное движение, развивались производительные силы, обособлялось семейно-индивидуальное хозяйство. Тем не менее община являлась наиболее консервативным элементом социальной системы. Основная линия общественного прогресса лежала вне ее рамок. Смена способов производства может быть понятна лишь в плане всемирно-исторического развития. Это результат сдвигов в общественном разделении труда: отделения скотоводства, а затем ремесла и торговли, концентрации их в городе, дальнейшей специализации обособившихся отраслей, результат взаимодействия различных социальных организ¬
* Напомним, что исходным производственным отношением капитализма, например, являются товарно-денежные отношения, а исходный пункт этого способа производства - простая капиталистическая кооперация.


35
мов. (На послепервобытных докапиталистических стадиях это взаимодействие осуществляется в масштабах регионов. )
Подчиненность мелкокрестьянского общинного уклада господствующему способу производства не исключает, разумеется, проявления внутренних закономерностей этого уклада. Не случайно новейшие исследования выявляют все больше и больше сходных черт во внутренней структуре и функциях сельской соседской общины древнего и средневекового Востока, Античного мира и европейского Средневековья [87; 65; 125; 143; 257]. Несмотря на стадиальные различия, а также разнообразие конкретно-исторических форм и вариантов, сельская соседская община обнаруживает сущностное родство на протяжении всего периода своего существования, что объясняется действием ряда общих для всех послепервобытных докапиталистических способов производства закономерностей, связанных с мелким натурально-потребительским хозяйством как основной формой организации производительных сил в докапиталистическую эпоху, господством собственности на природные условия и факторы производства. Анализируя формы разложения первоначального единства общины, К. Маркс подчеркивал, что экономической основой - явной или скрытой - всех рассматриваемых им модификаций (восточной, античной, германской) является первичный тип собственности*. Причем его существование, в свою очередь, неизбежно предполагает наличие общины (в той или иной ее форме) как предпосылки присвоения [9, с. 487, 490 и др. ]. В анализе первоначального типа собственности особенно важны два момента: отношение производителя к земле и всем связанным с ней природным факторам и процессам как к продолжению своей субъективности и существование производителя как части естественно возникшего или исторически сложившегося коллектива**. Следовательно, община жизнеспособна до тех пор, пока сохраняются способы производства, выросшие из разложения первичной социальности и связанные с первоначальным типом собственности***. Она утрачивает свое значение после перехода к такому
* «Собственность означает... первоначально (и таковой она является в ее азиатской, славянской, античной, германской формах) отношение трудящегося (производящего или себя воспроизводящего) субъекта к условиям своего производства или воспроизводства как к своим собственным» [9, с. 485].
** «Иными словами: первоначальные условия производства выступают как природные предпосылки, как природные условия существования производителя; точно так же как его живое тело, воспроизводимое и развиваемое им, первоначально создано не им самим, а является предпосылкой его самого; существование (телесное) его самого есть такая природная предпосылка, которая не им создана. Эти природные условия существования, к которым он относится как к принадлежащему ему неорганическому телу, сами выступают в двоякой форме: 1) субъективной и 2) объективной. Производитель существует как член семьи, племени, рода и т. д., которые затем, смешиваясь с другими семьями и т. д. и противопоставляя себя им, принимают исторически различную форму, и в качестве такового члена он относится к определенным природным условиям... как к своему собственному неорганическому существованию, как к условиям своего производства и воспроизводства. Как естественный член общины он имеет свою часть в общей собственности и имеет в своем владении особую долю... » [9, с. 478-479].
*** «Чем дольше сохраняются традиции в самом способе производства (а в земледелии традиционный способ производства держится долго, еще дольше он удерживается при


36
типу собственности, который означает господство накопленного труда, т. е. капитала.
По мере развития и повышения удельного веса в составе производительных сил орудий и средств производства, представляющих овеществленный труд, происходит процесс ослабления внутреннего единства общины, рост внутри общины имущественных различий. Однако в силу органической связи с архаическим типом собственности, до самых последних этапов существования общины первоначальный коллективизм ее членов дает себя знать. В этом отношении весьма показательны роль и место трудового права в рамках традиционных общинных форм. Сколь бы высокого развития оно ни достигло, при обнаруживающемся недостатке земли для ведения сельскохозяйственного производства принципы этого права нарушаются в интересах общины как коллектива непосредственных производителей.
Таким образом, если кровнородственная община первобытности выступала как универсальный социальный организм, определяющий всю систему общественных отношений, то сельская община составляла микроструктуру классовых докапиталистических обществ, подчинялась господствующему способу производства.
Охарактеризованные выше три основных типа соседской общины в результате многообразия естественно-географической и исторической среды, в которой оказывались общинные организации, выступали в различных конкретных формах. Их судьбы зависели от тех конкретных общественных систем, в которые они были включены и законам развития которых они подчинялись.
Свободная от частной феодальной зависимости община дольше удерживала черты старинной организации и традиции коллективизма, нежели община частновладельческая и тем более крепостническая. Так, община европейского Севера, где крупное феодальное землевладение не получило развития, чуть ли не до настоящего столетия сохраняла многие черты, присущие ей в Средние века. Вместе с тем под воздействием более продвинутых общественно-экономических систем здесь быстрее и легче могли развиваться вещные, товарно-денежные отношения.
Развитая сельская соседская община лучше всего изучена на материалах германской марки и поземельной общины России. Просуществовавшая до конца Средневековья (а в ряде стран и районов и дольше) германская марка с характерным разделением земель на наделы отдельных семей и альменду, принудительным севооборотом, системой открытых полей, различными сервитутами и самоуправлением в классическом своем варианте оформилась к XII-XIII вв. С торжеством феодальных отношений она оказалась подчиненной крупному землевладению. Однако марковый строй, по словам Энгельса, «на протяжении всего Средневековья служил основой и образцом всякого общественного устройства и пронизывал всю общественную жизнь не только Германии, но и Северной Франции, Англии и Скандинавии» [12, с. 329].
характерном для Востока сочетании земледелия и промышленности), т. е. чем меньшим изменениям подвергается действительный процесс присвоения, тем устойчивее старые формы собственности, а, следовательно, и община вообще» [9, с. 484].


37
В русской общине отсутствие земельной тесноты не требовало введения столь многочисленных сервитутов, ограничивавших индивидуальное землепользование крестьянских семей, как это было в германской марке. Этому способствовали и небольшие размеры сельских поселений. В силу тех же причин альменда (обычно весьма обширная по территории) в гораздо меньшей мере использовалась в хозяйственном отношении коллективно. (В этом русская община-волость обнаруживала большое сходство со скандинавской средневековой общиной. ) При верховной собственности государства на земли тяглых черносошных общин крестьяне свободно распоряжались своими землями (а в случае долевого землевладения, распространенного, например, на Севере, - идеальными долями), передавали их по наследству, дарили, меняли, закладывали и т. п. Община-волость, обладая рядом верховных прав на территорию, на которой она располагалась, практически не препятствовала мобилизации крестьянских земель. Однако земельный надел, сколько бы он ни менял своих хозяев, оставался частью мирского надела, и «мир» старался не допустить, чтобы он запустевал. Общине же принадлежало право регулирования использования земель, когда в этом возникала необходимость. На передний план в деятельности общины- волости выходили функции местного самоуправления, низшая юрисдикция и т. д. Распределение запустевших земель, если в них возникала нужда, раскладка тягла, избрание сельских властей (старост и волостных старшин), сбор средств на мирские расходы, организация взаимопомощи (мирские «помочи» и т. д. ), решение гражданских и мелких уголовных дел между сообщинниками - все это составляло компетенцию крестьянского мира, регулировавшуюся обычным правом. Наряду с феодальным поместьем и вотчиной волость являлась территориально-административной ячейкой, частью государственного организма. Выборные волостные власти выступали одновременно и представителями государственной администрации в ее низовом звене. Реформы местного управления в XVI в. законодательно оформили эту роль волостных властей.
С развитием феодальных отношений, усилением фискального гнета и крепостничества, а также ростом населения и возникновением земельного «утеснения» сельская община в России, как на государственных, так и на частновладельческих землях претерпевает существенные изменения. На протяжении XVII-XVIII вв. становится нормой проведение уравнительных переделов земли. Вместо фиксированного участка, находящегося в частном распоряжении, крестьянская семья получает определенную (меняющуюся по размеру и местоположению) долю в общем владении общины. Возникновение передельного механизма еще более усилило финансово-административные права общины как коллектива в отношении своих членов; с ним была связана круговая порука. Все это консервировало и упрочивало мирскую организацию. Выход из общины отдельных членов становился все более затруднительным. Отмеченные черты русской крестьянской общины, выявившиеся с XVII в., не были уникальными. Долевое землевладение, которое устанавливалось с введением земельных переделов, - явление широко распространенное в Средневековье (особенно в тех районах, где долго сохранялись большие семьи и патронимические объединения: Балканы, Молдавия, Белоруссия, русский Север и др. ). Коллективная ответственность за уплату налогов и ренты, за поведение своих членов также повсюду присуща общине. Особенностью русской общины было не столько самое наличие указанных черт, сколько их стабилизация и укрепление в период


38
позднего феодализма. Эволюция общины в данном случае отражала общую эволюцию феодально-крепостнического строя России, приспосабливающегося к условиям нового времени.
На частновладельческих землях отношения между вотчинной администрацией и крестьянской общиной при всем многообразии конкретных форм (от общего надзора за деятельностью мирского самоуправления до полного его подавления) строились на признании общины как поземельной организации и мира с его выборными представителями как органа, регулирующего хозяйственную жизнь деревни, ее повседневный быт. Община пользовалась известной самостоятельностью в обеспечении выполнения государственных повинностей (подушная подать, рекрутчина и т. д. ), реже - в организации выполнения повинностей перед помещиком (больше в оброчных, меньше в барщинных). Как правило, помещики изымали из ведения мира функции суда и расправы. (На казенных землях эти функции общины в значительной мере сохранялись. ) За общиной оставалось хозяйственное распоряжение надельными землями, организация производства в личном хозяйстве крестьян, регулирование внутриде- ревенских гражданских и семейных отношений. Вовлечение представителей общинного самоуправления в систему вотчинной администрации в качестве исполнительного звена удешевляло аппарат управления, притупляло остроту классового антагонизма, перенося накапливающееся недовольство против помещика на выполнявшие его волю органы мира [253; 34].
С ликвидацией крепостного права в 1861 г. крестьянский мир и его выборные органы стали низшим звеном административного управления в деревне на всех категориях земель, включая бывшие частновладельческие. С реформой 1861 г. связано и законодательное оформление общины в общегосударственном масштабе. Общее положение о крестьянах определяло функции самой общины, получившей наименование сельского общества, права и обязанности сельского схода как собрания глав крестьянских дворов (семей) - домохозяев, а также избираемого сходом сельского старосты. Последний являлся и представителем общины, и представителем государственной администрации, беспрекословно выполнявшим все законные требования властей. Сход избирал и других должностных лиц (сборщиков податей, смотрителей хлебных магазинов, сторожей и т. п. ). Сельские общества, расположенные в округе с радиусом не свыше 12 верст и насчитывавшие от 300 до 2 тыс. душ мужского населения, составляли волость - общинную организацию второй степени, являвшуюся в то же время низшим звеном государственной административной системы. Управление делами здесь осуществлялось через волостной сход сельских должностных лиц и представителей крестьянского населения, избираемых по одному от каждых десяти дворов, волостного старшину с волостным правлением и волостной крестьянский суд. Полицейские и фискальные обязанности занимали определяющее место в функциях волостной администрации [185; 96]. Однако и в пореформенную эпоху продолжали существовать неоформленные законом органы мира («советы стариков» и т. п. ), которые оказывали влияние на внутреннюю жизнь общины (контроль за деятельностью старост, поддержание норм обычного права и т. п. ) [100].
Раздробленность крестьянских масс на замкнутые патриархальные союзы - локализованные микрокосмы, по выражению Маркса, - и перекладывание на эти союзы фискально-полицейских функций низового аппарата в огромной сте¬


39
пени облегчали функционирование самодержавно-бюрократической системы государственного управления. Непосредственная власть отдельных помещиков была заменена контролем мировых посредников - представителей класса помещиков. С введением института земских начальников (1889) бюрократический контроль над общинным самоуправлением приобрел характер мелочной опеки [96]. В условиях обязательного прикрепления крестьян к земле и отсутствия свободы передвижения и смены занятий община являлась полукрепостниче- ской обузой для деревни.
Развитие общины в процессе капиталистической перестройки сельского хозяйства приобрело остро противоречивый характер. Органы деревенского самоуправления все более попадали в руки зажиточных крестьян, использующих общину в целях закабаления сообщинников. В то же время состав сельского схода стал расширяться в результате вовлечения молодых хозяев, крестьян- отходников, приобщившихся к работе в промышленности, а местами и женщин (особенно в районах отходничества). Сход становится ареной обостряющихся столкновений формирующихся внутри общины новых социальных слоев - полупролетариев и буржуазии [100]. Тем не менее вплоть до Великой Октябрьской революции 1917 г. русская крестьянская община сохранилась как организация местного самоуправления, регулировавшая внутридеревенские, прежде всего земельные, отношения и в то же время продолжавшая выполнять полицейские и фискальные обязанности по отношению к общинному крестьянству.
С середины XIX в. вопрос о сущности общины и ее роли в жизни деревни становится одним из главных в идейной и общественно-политической жизни России. Славянофилы, а вслед за ними и официальная Россия считали общину исконным славянским институтом, одним из устоев самодержавно-крепостнического строя, спасающим его от революции. Отсюда охранительная политика самодержавия по отношению к крестьянской общине (ограничение права выхода из нее прежде всего), задерживавшая ее разложение и изживание. А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский, а также народники, напротив, видели в общине почти готовую ячейку социалистического общества, считали ее способной обеспечить России особый путь исторического развития и избавить крестьянство от мучительного процесса «вываривания в фабричном котле капитализма».
Отношение к общине было одним из вопросов, разделивших в конце XIX в. народническое и марксистское направления русского революционного движения. Марксисты, прежде всего Ленин, доказывали, что Россия уже вступила на путь капиталистического развития и что, следовательно, ее социалистическое будущее может быть только результатом революционной борьбы пролетариата. Крестьянская община в конце XIX - начале XX в., как показал Ленин, оставалась «средневековой», «архаической (de facto полукрепостной)». Использование в качестве формы распределения среди крестьян надельных земель и тягла, а также интеграция в систему государственного управления превращали общину, по выражению Ленина, «на три четверти» в фискально-крепостническую обузу для деревни. Наиболее реакционными ее чертами Ленин считал «сословную замкнутость», раздробляющую крестьян «на крохотные союзы» и поддерживающую «традиции косности, забитости и одичалости», ее «обязательный, тягловый характер», отсутствие у крестьянина «права выйти из общины, права заняться любым промыслом или делом», «крепостническую власть земли», т. е.


40
отсутствие права отказа от земли [см. 17, с. 333; 18, с. 414, 420; 19, с. 148-149, 322; 20, с. 55-56; 21, с. 432; 22, с. 344; 23, с. 395; 24, с. 446 и др. ].
Однако сущность общины и ее роль не исчерпывались обслуживанием нужд помещиков и самодержавия. Крестьянская община и в условиях самодержавнокрепостнического режима представляла собой «союз по владению надельной землей» [25, с. 264], оставалась объединением крестьянских хозяйств, удовлетворявшим их нужды как совладельцев земли, связанным с обычным способом расселения (село и деревня), являющимся в то же время демократической организацией местного самоуправления. Ленин видел в общине товарищеский союз крестьян, нуждающийся в защите от самодержавного «попечительства»: «Общину, как демократическую организацию местного управления, как товарищеский или соседский союз, мы безусловно будем защищать от посягательств бюрократов» [22, с. 344-345].
Очень важна постановка вопроса об отношении к общине в разработанной В. И. Лениным первой аграрной программе РСДРП. В статье «Аграрная программа русской социал-демократии», написанной и опубликованной в 1902 г., вслед за процитированными нами словами о защите общины как товарищеского союза от посягательств царских бюрократов Ленин формулирует вывод, имеющий принципиальное значение: «Никому и никогда не будем мы помогать “разрушать общину”, но отмены всех учреждений, противоречащих демократизму, мы будем добиваться безусловно, какое бы влияние эта отмена ни оказала на коренные и частные переделы земли и т. п. » [22, с. 344-345]. Речь шла об отмене круговой поруки, сословных делений, отсутствии свободы передвижения и свободы распоряжения землей для каждого крестьянина.
Изложив затем обычное возражение, что право каждого крестьянина свободно распоряжаться землей разрушит общину не только как форму землевладения, но и как товарищеский союз, Ленин отвечал: «Право каждого крестьянина требовать выдела земли непременно в особый участок из нашей формулировки еще не вытекает. Из нее вытекает только свобода продажи земли, причем и этой свободе не противоречит право предпочтительной покупки земли сообщинни- ками. Отмена круговой поруки должна превратить всех наличных членов крестьянской общины в свободных совладельцев известного участка земли, - а там, как уже они будут распоряжаться этим участком, это их дело, это будет зависеть от общих гражданских законов и от их специальных договоров между собою» [22, с. 345]. В другом месте Ленин разъяснял: «Наши требования не разрушают товарищеского союза, а, напротив, создают на место архаической (de facto полу- крепостной) власти общины над мужиком - власть современного товарищеского союза над свободно вступающими в него членами» [24, с. 446].
Ленинская позиция в вопросе об общине вызвала критику других членов редакции «Искры» - Г. В. Плеханова, Ю. О. Мартова и П. Б. Аксельрода, для которых община была только крепостнической обузой, только реакционным пережитком старины. Сами по себе эти возражения не были сколько-нибудь определенными, но их резко отрицательный тон был очевиден. Вот как ответил на них В. И. Ленин: «Автор замечаний (Плеханов. - Авт. ) пересаливает во вражде к общине. Тут надо быть страшно осторожным... Я выражаюсь нарочно общее и шире, автор же замечаний напрасно спешит рубить гордиев узел. Неосторожным “отрицанием” общины (как товарищеского союза) мы легко можем испортить всю свою “доброту” к крестьянам» [24, с. 447].


41
Ленинские высказывания о русской крестьянской общине не позволяют ни третировать ее как крепостнический институт, созданный в целях эффективной внеэкономической эксплуатации крестьян [см. 36; 37], ни представлять ее некоей спасительной организацией, давшей крестьянину силу устоять в борьбе с помещичьим хозяйством и сохранившей в России возможность крестьянского пути аграрно-капиталистической эволюции [см. 123]. Та и другая точки зрения чрезмерно упрощали проблему, решение которой требовало учета сложного взаимодействия различных, часто противоречивых условий и факторов, осмысления многообразия возможных форм и вариантов развития общины.
Широта и многосторонность ленинского подхода к проблеме очень важна для исследования истории общины*. Иначе невозможно понять эволюцию общины и ее роль в жизни крестьянства накануне, в ходе и после Великой Октябрьской социалистической революции.
Представляя собой демократически самоуправляющийся товарищеский союз крестьянских хозяйств, община смогла в условиях буржуазно-демократической революции сыграть определенную роль в борьбе с помещиками. В ходе первой русской революции община была использована крестьянами «как аппарат для воздействия на помещичьи усадьбы» [см. 25, с. 398]. Поэтому уже в 1905-1907 гг. политика помещиков и самодержавия по отношению к общине коренным образом изменилась: «Защита общины... окончательно сменилась ярой враждой к общине» [25, с. 350].
Уничтожение общины и замена общинного землевладения единоличным участковым (хуторским или отрубным), наиболее отвечающим требованиям капиталистического способа производства, насаждение кулачества и обезземеливание трудящихся слоев деревни составили задачу столыпинской аграрной реформы (начало 1906 г. ). Реформа осуществлялась насильственными методами и встретила решительное сопротивление крестьянства, которое требовало уничтожения крепостнических пережитков, прежде всего помещичьего землевладения, что объективно привело бы к быстрому отмиранию и общины. «Столыпин уничтожает эту общину насильственно в пользу кучки богатеев, - писал Ленин. - Крестьянство хочет уничтожить ее, заменив свободными товариществами и землепользованием “отдельных лиц” на национализированной надельной земле» [25, с. 264]. Столыпинщина резко ускорила процесс капиталистической перестройки сельского хозяйства и разложения общины. Однако разрушить общину до конца капитализм в России не успел. На территории Европейской России накануне 1917 г. общинными оставались примерно 2/3 крестьянских хозяйств и 3/4 надельных земель [78, с. 103-106; ср. 85].
Великая Октябрьская социалистическая революция открыла новый этап в истории крестьянской общины в России. Первые советские земельные законы - Декрет о земле от 26 октября (8 ноября) 1917 г. и закон «О социализации земли» от 19 февраля 1918 г. - осуществили требование крестьянских масс о ликвидации помещичьего землевладения и передаче сельскохозяйственных земель в трудовое уравнительное пользование. На первом этапе аграрной революции (1917 - весна 1918 г. ), когда решалась задача ликвидации помещичьего землевладения и все крестьянство выступало как целое, община со своим
* Более обстоятельное изложение взглядов В. И. Ленина на русскую крестьянскую общину см. [76].


42
мирским самоуправлением облегчила организацию крестьян для борьбы против помещиков, а передельный механизм оказался вполне пригодным для распределения экспроприированных земель среди крестьянских хозяйств. В ходе уравнительных переделов земли крестьянская община вновь ожила и окрепла, поглотив основную массу сельскохозяйственных земель. Эту роль община сохранила вплоть до коллективизации сельского хозяйства. В 1927 г. на территории РСФСР общинными были 95, 5 % земель крестьянского пользования [78, с. 119]. Все реакционное, фискально-крепостническое в общинном праве было уничтожено. Крестьянская община превратилась в свободный союз равноправных пользователей национализированной землей. Советским законом (особенно Земельным кодексом РСФСР 1922 г. и общесоюзным законом «Основные начала землепользования и землеустройства» 1928 г. ) были оформлены и долевой принцип определения размеров землепользования отдельных хозяйств с периодическим уравнением их путем переделов (общих и частных), и совместное использование общих угодий, и мирская организация самоуправления в поземельных делах [196, с. 156-169, 299-307].
Пролетарская революция создала подлинно демократические органы государственной власти и самоуправления в деревне - сельские и волостные Советы. Функции низового звена в аппарате государственного управления с общины были сняты. Сфера ее компетенции ограничивалась поземельными делами. Характерно, что закон именовал общину уже не сельским, а земельным обществом. Тем не менее традиционность и, главное, нерасчлененность поземельных, хозяйственных и социально-политических отношений, присущая мелкокрестьянской деревне (в этом, в частности, находит выражение ее патриархальность) приводили к тому, что фактическая роль общины и органов ее самоуправления далеко выходила за рамки земельных дел. Являясь непосредственным и полноправным распорядителем земель, располагая значительными материальными средствами, собираемыми путем самообложения (тогда как сельские Советы самостоятельного бюджета еще не имели), община приобретала большое влияние не только в хозяйственной, но и в политической жизни крестьянства. В деревне сложилась система своеобразного «двоевластия» Совета и мира, причем зачастую Совет оказывался подчиненным мирскому сходу, на котором пользовались равным правом голоса и бедняки, и середняки, и кулаки. Возникла необходимость внесения коренных изменений в статус внутриобщинных отношений. На протяжении 1927-1929 гг. были приняты законодательные акты, обеспечивающие подчинение общины сельскому Совету (утверждение решений, принимаемых сходами, и контроль за их исполнением), передачу сельским Советам средств самообложения, лишение кулаков права решающего голоса на сходах и права избираться в органы общинного самоуправления [78].
Общинное землепользование с характерной чересполосицей и мелкополо- сицей, неустойчивостью надела и принудительным севооборотом не обеспечивало необходимых условий для роста сельскохозяйственного производства [75]. И крестьянство стремилось избавиться от этих неудобств. Община служила исходной формой землепользования, от которой был возможен переход и к капиталистическим формам путем индивидуализации пользования землей, и к социалистическим - путем коллективизации. С точки зрения задач социалистического преобразования сельского хозяйства, существенное значение имели традиции взаимопомощи и освященное веками сознание принадлежности земли коллективу, естественного права каждого члена коллектива на долю в


43
общей собственности, а также наличие сложившегося комплекса сельскохозяйственных угодий, находившегося в совместном пользовании более или менее значительной группы крестьянских хозяйств, чаще всего целого селения. Для создания коллективного хозяйства здесь не было нужды заново формировать комплекс земельных угодий. В условиях советского общественного строя традиции взаимопомощи и коллективизма в общине всемерно поощрялись и поддерживались. Однако застойность и консерватизм общины находились в непримиримом противоречии с революционным характером и темпом социалистического преобразования сельского хозяйства. Более того, в ряде отношений община прямо противостояла задачам такого преобразования. Присутствие и активная роль кулака в общине порождали не только тенденции ее буржуазного разложения, но и ожесточенную классовую борьбу во всех сферах ее жизнедеятельности, особенно в области земельных отношений.
Сплошная коллективизация сельского хозяйства (1930-1932 гг. ) устраняла самые условия существования общины как соседского объединения крестьян- единоличников по совместному пользованию землей. На смену общине шло коллективное хозяйство. В соответствии с постановлением правительства земельные общества ликвидировались, когда 2/3 их членов вступали в колхоз. Все сельскохозяйственные земли и имущества общего пользования (страховые семенные фонды, общественный скот и инвентарь и т. п. ) передавались колхозам. За хозяйствами, не вошедшими в колхоз, сохранялось право пользования выгонами и имуществами общего пользования. Все несельскохозяйственные земли и имущества, предприятия и общественные здания переходили в распоряжение сельского Совета [196, с. 504-505, 517-518]. Таким образом, многовековая история русской крестьянской общины завершилась в ходе сплошной коллективизации сельского хозяйства*.
По-иному происходила перестройка общины у народов Севера, Сибири и Дальнего Востока и скотоводов-кочевников Казахстана, Киргизии и Туркмении. Малые народы Севера, Сибири и Дальнего Востока и после Великой Октябрьской революции сохраняли еще в значительной мере первобытное скотоводческое, охотничье и рыболовецкое хозяйство, общинно-родовой быт. Советское строительство здесь должно было отправляться от родовой общины как исходной общественной формы. Родовые собрания и родовые Советы - первичная организация низового звена советского управления, подготовившая переход в начале 30-х годов к территориальным оседлым и кочевым Советам, которые оставались, однако, еще этнически однородными. Примитивные формы коллективного производства и взаимопомощи были широко использованы для создания простейших производственных объединений, охватывавших все население общины и все отрасли ее хозяйственной деятельности. В конце 30-х годов начался переход объединений этого типа на устав колхозов, завершившийся уже в послевоенные годы. Первоначально колхозы создавались из представителей одной общины на территории родового места с сохранением исконных отраслей
* Вопрос о роли общины в процессе подготовки и проведения коллективизации крестьянских хозяйств продолжает обсуждаться в советской историографии. Ряд авторов считает, что земельные общества не только явились социальной формой, благоприятной для перехода крестьян к крупному коллективному хозяйству, но и превратились «в опорные пункты социалистического преобразования сельского хозяйства» [см. 237, с. 64, 66; 238, с. 71-81; 97, с. 38-41; 256, с. 37-55].


44
хозяйства и постепенной трансформацией методов его ведения (сохранение производственного кочевания при прекращении бытового кочевания, определявшего ранее весь образ жизни). Постепенно изживались патриархально-родовые институты и традиции. Преобразование родовой общины в коллективное хозяйство, проходя в порядке медленной трансформации, являлось по существу глубоко революционным процессом [41; 77; 164; 188; 205; 244].
Пастбищно-кочевая община скотоводов Казахстана и Средней Азии 20-х годов - разновидность соседско-родовой общины*. Первичной хозяйственной и социальной ячейкой кочующих скотоводов был хозяйственный аул, состоявший из большесемейной общины или группы родственных семей. Группа хозяйственных аулов составляла административный аул, который и являлся общиной, осуществлявшей коллективный выпас скота на принадлежавшей ей территории. Для кочевой общины этого времени была характерна глубокая социальная дифференциация, но она еще не разорвала общинную оболочку: феодальные элементы находились внутри общины, а не вне ее. Структура и жизнедеятельность кочевой общины определялись не только глубоким дуализмом собственности, но и активной ролью родовых институтов и связей. Только к середине 20-х годов созрели условия для проведения мер, подрывавших родовые устои: советизации аула, передела пахотных и сенокосных угодий, ликвидации хозяйств крупнейших баев-полуфеодалов. В ходе этих преобразований пастбищно-кочевая община делала шаги по пути превращения из соседско-родовой в соседскую сельскую. В то же время это были шаги к социализму. Общинно-родовые связи и традиции оказали заметное влияние и на процесс коллективизации скотоводческого хозяйства [29; 77; 82; 107; 108; 184; 200; 214; 236; 239; 255]. Большое число колхозов возникало на основе и в рамках хозяйственных аулов, т. е. групп родственных семей. Они отличались карликовыми размерами (10-15 семей) и сохраняли во внутренней структуре, в производстве и быту те или иные родовые начала. Попытки преодоления родовых пережитков путем административного раздробления таких колхозов и перетасовки их состава, искусственное создание колхозов со смешанным родовым составом давали отрицательные результаты, оживляя родовую идеологию и родовую вражду. ЦК ВКП(б) в постановлении «О сельском хозяйстве и, в частности, о животноводстве Казахстана» от 17 сентября 1932 г. указал на недопустимость «административного навязывания населению размера поселков и колхозов... искусственного механического соединения разных родов» [127, с. 538]. Пережитки традиций и норм большесемейной общины в быту колхозников Казахстана и Средней Азии отмечаются до сих пор. Однако это уже лишь отдельные следы прошлого. Коллективное хозяйство и порожденные им социалистические отношения в производстве кардинально изменили всю жизнь скотовода-кочевника, включая его быт и представления. На место иллюзорного равенства и братства в тесных пределах сородичей пришло действительное равенство и братство тружеников социалистического общества.
Исторический опыт показывает, что община не может быть самостоятельным фактором перехода к социализму, такой переходной формой, которая служила бы своего рода промежуточной ступенью между мелким индивидуальным кре¬
* О соседско-родовой общине как широко распространенной форме перехода от родовой общины к соседской см. [55-57; 150-153 и др. ].


45
стьянским хозяйством и крупным коллективным хозяйством - социалистическим производственным кооперативом.
Будучи неотъемлемой частью докапиталистических способов производства, их органическим порождением, крестьянская община классового общества в отличие от первобытной общины не являлась самостоятельным и автономным организмом. Это было низшее звено целостной общественной системы. В развитом виде сельская соседская община - совокупность крестьянских семей, организация, служащая гарантом нормального воспроизводства парцеллярного хозяйства - этой главной формы организации производительных сил на докапиталистических стадиях развития. Роль и место сельской соседской общины как крестьянской организации определялась господствующим способом производства, соответствующими этим способам производства формами классового подчинения крестьянства как основной массы непосредственных производителей в докапиталистических обществах.
История общины, рассматриваемая в целом, была историей все большего отчуждения социально-политических институтов и функций, присущих ей в полном объеме на ранних этапах развития, историей передачи этих институтов и функций возникающим и укрепляющимся надобщинным органам власти, и прежде всего государству. Этот длительный и противоречивый процесс завершается обычно вместе с завершением истории самой общины.
Условия существования общины и самая община уничтожаются по мере разложения традиционных общественных отношений. В капиталистических странах она исчезла, как правило, в процессе становления буржуазного общества. И напротив, община сохранялась там и постольку, где и поскольку развитие капитализма оказалось недостаточным, где и поскольку продолжали сохраняться докапиталистические уклады. Община превращается в препятствие на пути социального развития деревни, в патриархальную обузу для крестьянства. В ее характере и роли выявляются и с течением времени усиливаются реакционные черты.
Традиционность и консерватизм, обеспечение нормального функционирования и воспроизводства семейно-индивидуального крестьянского хозяйства - сущностные черты сельской общины. Сама по себе она содержит лишь один фактор развития - собственное разложение. Этим определяются ограниченность и несамостоятельность роли общины в строительстве социализма, который вырастает из материальных и социальных условий, создаваемых развитием капитализма.
Сказанное выше объясняет место и судьбу общины в развивающихся странах, экономика которых в основе своей сохраняет традиционную мелкокрестьянскую структуру. Община в системе социальных институтов этих стран и возможности ее использования на путях преобразования отсталой экономики привлекают пристальное внимание исследователей. К настоящему времени мы располагаем рядом серьезных марксистских произведений, выполненных в нашей стране и за рубежом. Работы Ж. Сюрэ-Каналя [221; 222; 223], Е. Клеера [112], К. Эрнста [297-299], Б. Г. Гафурова [63], Р. А. Ульяновского [241-243], С. И. Тюльпанова [240], Л. Д. Яблочкова [259; 260], В. Б. Иорданского [103; 104], Б. С. Ерасова [95], А. В. Кивы [110], Ю. М. Кобищанова [117-120], А. Д. Куршакова [143 б] и других авторов позволяют выявить основные моменты, характеризующие положение общины в странах Азии и Африки периода колониализма и после его крушения, установить ее сущностные черты в современную эпоху, ответить на вопрос о ее перспективах.


46
В развивающихся странах Азии, Африки и Латинской Америки община до сих пор - важнейший экономический и социально-политический институт, органическая часть общественной системы. Ее характер, формы и место в жизни общества определяются общим уровнем развития той или иной страны. Колониальный режим деформировал общину, существенно изменив направление и характер ее эволюции. Грабеж колонизаторами естественных ресурсов, прежде всего захват значительного земельного фонда и оттеснение коренного населения на неудобные земли, резко сузил возможности расширения общинного производства, диктуемого демографическим ростом, вызвал массовую пауперизацию. Деградации общины способствовали усилившееся при колониальном режиме развитие в ее недрах частнособственнических тенденций, имущественная и социальная дифференциация. При неизменности экономической базы, основных принципов воспроизводства и потребления в общине это вело к стагнации, к застойным формам разложения общинных отношений (без замещения новыми, прогрессивными социально-экономическими формами). Деформирующее влияние колониализма на общину особенно сильно проявилось в тех странах, где уже сложились классовые общества и внутри самой общины имелись эксплуататорские слои (север и северо-восток Африки, Индия и пр. ). В Индии, например, введение англичанами систем заминдари и райятвари - К. Маркс видел в них своеобразные аграрные революции [2, с. 221] - ускорило разложение натуральных форм обмена, трансформацию выборных представителей общины в крупных земельных собственников, развитие арендных отношений.
Искусственно культивируя отсталость порабощенных стран, колониализм использовал общину как опору и инструмент своего владычества. Отсюда характерный для колониальных обществ дуализм политической и общественноэкономической системы. Общинная структура, а также родо-племенное деление (там, где оно сохранилось) легли в основу административно-политического управления в колониях. Агентами колониальных властей становились не только господствующие слои (при сохранении традиционной системы их отношений с сельской общиной), но также общинная и родо-племенная верхушка. В странах, находившихся на ранних ступенях развития (Тропическая Африка, ряд стран Юго-Восточной Азии и др. ), вожди и общинные старейшины оказались в роли нижнего звена колониальной администрации. Наделение привилегиями общинно-родовой знати усиливало ее отрыв от рядовой массы и превращение в эксплуататорскую элиту, стоящую над общиной. Положение общины как коллективного объекта эксплуатации порождало неразрешимые противоречия между населением и колониальной администрацией, укореняло недоверие и враждебность масс ко всякой надобщинной власти (что и поныне продолжает сказываться в социально-политической жизни освободившихся стран). В периоды обострения классовой борьбы община и здесь часто становилась организационной формой крестьянских выступлений. Исследование X. Фукудзавы показало, например, что маратхская деревенская община (Индия) служила непосредственной организацией борьбы крестьян против ростовщиков вплоть до массовых восстаний - «деканских бунтов» 1875 г. [410].
В экономическом отношении община служила также и своеобразной системой самообеспечения масс жизненными средствами, и резервуаром всегда готовой к найму рабочей силы, которую можно было использовать сезонно и оплачивать на уровне прожиточного минимума самого работника. Это, в частности, позволяло создавать в колониях современные формы производства, целиком ориентированные на мировой капиталистический рынок и остающиеся чужеродными в экономической жизни коренного населения. Формирование


47
мелкотоварного и капиталистического укладов на местной почве также происходило по преимуществу за пределами общины в виде автономной социально-экономической системы, не преобразующей патриархально-общинную структуру, а паразитирующей на ней. Товарно-денежные отношения - в той мере, в какой они проникали в общину, - искажали традиционные институты и нормы, использовались богатыми семьями, родовой знатью, высшими кастами для упрочения их экономических позиций и власти. Замкнутость и изолированность, воспроизводство натуральной системы хозяйства обрекали крестьянское население на прозябание в неподвижной общине, оставляли его за бортом общественного прогресса.
Ликвидация колониальных режимов привела к освобождению местных хозяйственно-бытовых укладов, в том числе наиболее массовых - общинноплеменных, от экономического и политического гнета внешних сил, но не могла создать социально-экономического единства в национальном масштабе. По- прежнему сохраняется резкий разрыв между городом и деревней, современными индустриальными комплексами и традиционным производством в общине. Для освободившихся стран в целом, как подчеркивается в тезисах ЦК КПСС «К столетию со дня рождения Владимира Ильича Ленина», свойственна «разобщенность экономики, незавершенность процесса образования наций и классов» [27, с. 46]. Все эти черты прямо связаны с тем, что громадное большинство населения остается на стадии общинных отношений. В Тропической Африке и ряде стран Юго-Восточной Азии произошло как бы возвращение к формам доклассовой социальности - общинно-племенным, большесемейным, кастовым и прочим, над которыми возвышается надстройка нового государства.
Сохранение общины как преобладающей формы социальной организации крестьянского населения послужило почвой для вспышки популистских концепций («африканского социализма» и др. ) и попыток перехода к социализму в порядке спонтанного развития примитивной общины. Известно, что к началу 60-х годов в 32 странах Азии и Северной Африки были приняты общинные проекты [31, с. 48]. К середине 70-х годов практический опыт убедительно показал утопизм подобных проектов: все они окончились неудачей. В Индии, например, программа общинного развития осуществляется уже более 20 лет (с 1952 г. ). Ее действительным результатом, если не говорить о весьма скромных культурных достижениях, было усиление позиции богатой верхушки деревенского населения. Г. Мюрдаль свидетельствует: «Хотя индийские лидеры утверждали, что стремятся к тому, чтобы сельское хозяйство приобрело более “социалистическую структуру”, их собственная программа общинного развития способствовала внедрению капиталистических методов в этой отрасли производства» [157, с. 512]. Как видим, даже крупнейшие буржуазные специалисты приходят к выводу, что причины неэффективности общинных проектов состояли в отказе от радикальных социальных преобразований внутри общины, «поскольку при этом была обойдена важнейшая проблема равенства» [157, с. 480, 510, 511].
Марксистские исследователи проблемы еще определеннее формулируют вывод о том, что действительное решение задач некапиталистического развития и мощного подъема экономики может быть найдено только на пути коренных социальных преобразований, осуществляемых в интересах народных масс [см., например: 63; 143 б; 241; 243]. Опыт африканских стран, в особенности Мали, где также были предприняты попытки в духе народническо-утопических идей, показал, что традиционная община, как и другие патриархально-племенные институты, оказалась серьезным препятствием для развития современных производительных сил, оплотом политического и культурного невежества и косно¬


48
сти, удобной формой для грубой эксплуатации и паразитизма [см. 45; 95; 110; 260; 297-299].
Потребительская направленность производства в общине, ограниченность и примитивность постоянно воспроизводимых потребностей, натуральность обмена (продуктами и деятельностью) ставят непреодолимые преграды росту производительности труда, внедрению новой техники и технологии. В африканской общине (но не только в ней) производство регулируется «законом наименьших усилий», а не стремлением к его дальнейшему развитию и расширению [223, с. 214; 45, с. 149]. Система традиционной взаимопомощи, дарения вождям и культовые жертвования лишают крестьянина любого излишка продуктов, произведенного сверх обычного нищенского уровня потребления. Отсюда невозможность создания прибавочного продукта и производственного накопления внутри общины. Только разрыв с общиной позволяет создать товарное хозяйство, но оно, как правило, вынуждено специализироваться на производстве экспортных культур, поскольку внутренний рынок крайне узок. Воспроизводство человека - главная цель трудовой деятельности в общине, поэтому ее непременной функцией является усиленный рост населения, придающий постоянную остроту продовольственной проблеме.
Общинно-родовая взаимопомощь и социальное единство в узких рамках естественно возникших коллективов сочетаются с характерной замкнутостью и автаркизмом мелких этнических, общинных и семейных ячеек, межплеменной и межобщинной отчужденностью, партикуляризмом, которые сильнейшим образом препятствуют формированию национальной общности, классовой консолидации, политическому объединению. В современных условиях примитивный коллективизм, строгое повиновение вождям и старшим вообще выливается в грубую эксплуатацию рядовых общинников и паразитизм знати, порождает такое социальное зло, как трибализм и непотизм, отравляющие жизнь развивающихся стран снизу доверху. В ряде стран Африки и Юго-Восточной Азии общинные структуры стали опорой бюрократической власти, превратившей крестьянские массы в пассивный объект эксплуатации для местной «элиты» и иностранных капиталистических монополий. Национально-демократические режимы встретили в общине не способность спонтанного развития к социализму, а инерцию отсталости, застойность, массовое иждивенчество, земляческий и родовой эгоизм, кастовость и трибализм. Традиции и нормы общины, перенесенные в кооперативные хозяйства, делали последние неэффективными, сохраняли власть родо-племенной верхушки и эксплуатацию ею рядовых общинников, приводили к падению производительности труда, расхищению общественного имущества и доходов. Средства, направляемые государством на развитие общины, попадали в руки кулацко-ростовщических и трибалистских элементов, чиновничества. Попытки заменить родо-племенных вождей и общинных старейшин государственными чиновниками при сохранении самой общины не дали результата: назначенные руководители врастали в традиционную структуру [45, с. 271; 95, с 87-88].
Община, бывшая в прошлом оплотом равенства и коллективизма, все более утрачивает внутреннее единство, проникается неразрешимыми противоречиями, становится обузой для крестьянских масс. Сохранение системы возрастных классов и связанной с ней геронтократии, а также разного рода кастовых разграничений лишает молодые поколения свободы действия, перспектив перехода к новым формам труда, к изменению культурно-бытовых условий. Отсюда мас-


49
совое бегство молодежи в города, усиливающее прогресс деградации общины и всей системы традиционных институтов.
Практический опыт показал невозможность создания крупного социалистического производства на основе традиционной общины, использования ее в качестве непосредственной формы перехода к социализму. По многим своим сущностным чертам и отношениям община противоположна социализму. История подтвердила теоретический вывод Ф. Энгельса о несовместимости традиционной общины с задачами социалистического строительства: «... исторически невозможно, чтобы обществу, стоящему на более низкой ступени экономического развития, предстояло разрешить задачи и конфликты, которые возникли и могли возникнуть лишь в обществе, стоящем на более высокой ступени развития» [16, с. 445]. Только коренная техническая и социальная реконструкция сельского хозяйства, осуществляемая целенаправленно и организованно в интересах трудящихся масс, под руководством рабочего класса и его государства, создает условия для замены как капиталистических, так и докапиталистических общественно-экономических структур социалистической. Но таковы условия социалистического преобразования сельского хозяйства и при отсутствии общины - в большинстве социалистических стран Европы к моменту кооперирования крестьянских хозяйств от нее не оставалось и следа.
И там, где община сохранилась, и там, где она исчезла, путь к социализму для крестьянских масс проходит через кооперацию. Выше отмечалось, что община во всех ее модификациях являлась кооперацией мелких крестьянских хозяйств. Однако эта форма кооперации соответствовала докапиталистическим способам производства. Она не содержит в себе предпосылок, необходимых для функционирования в условиях индустриального производства. Тем не менее разрушение общины, рекомендуемое буржуазными теоретиками, вроде С. Амина [262 а], не может быть специальной задачей социалистической политики. Применительно к современным развивающимся странам оно означало бы не только массовую пролетаризацию крестьян и форсированное насаждение мелкотоварного и капиталистического производства, но и лишило бы миллионы людей единственно доступной формы социального бытия и материального обеспечения, обрекло бы их на пауперизацию и вымирание.
В странах социалистической ориентации политика по отношению к общине призвана обеспечить преодоление общинных институтов и отношений и постепенное замещение их отношениями и институтами, вырастающими в процессе кооперирования. Реформа сельской общины связана не только с социально- экономическими проблемами (поземельными отношениями, необходимостью коллективных форм труда), но и в не меньшей степени с проблемами социально- политическими, социально-психологическими и идеологическими. Складывавшиеся в течение веков общинные институты и отношения пронизывают все связи крестьянина внутри деревни и с внешним миром. Их ликвидация фактически означает переворот во всей общественной системе [см. 243; 297], преобразование общины предполагает соответствующую материальную базу и всестороннюю подготовку. Особое значение приобретают изживание замкнутости общины и партикуляризма, решительное искоренение трибализма и непотизма, освобождение масс от оков общинной геронтократии, глубокая перестройка общественного сознания. Таковы условия классовой консолидации крестьянства, создания союза революционных сил города и деревни, образования националь¬


50
ного единства. Эти задачи решаются посредством политического объединения трудящихся в различных формах партийно-государственной организации, в единых кооперативных системах и т. п.
Убедительным подтверждением сказанному может служить опыт многолетней, иногда решительной до жестокости, но малоуспешной борьбы с кланами в современной китайской деревне. Проведенные в последние годы исследования китайских материалов показали, что, несмотря на неоднократные заявления о ликвидации кланов, последние обнаруживаются вновь и вновь, в том числе и под оболочкой производственных бригад и коммун. (Бригады по личному составу и земельной территории соответствуют прежним кланам. ) В повседневной жизни коммун и бригад плановость выражается в таких антисоциалистических явлениях, как непотизм, система родового вассалитета, межродовая отчужденность и вражда. До сих пор отмечаются факты преобладания клановых связей над классовыми и межклановой борьбы над классовой. Больше того, непомерный нажим со стороны государственной власти, направленный на изъятие всего прибавочного продукта и обрекающий крестьян на нищенское существование, питает и усиливает клановые связи. В этих условиях клан оказывается единственной формой самозащиты и взаимной поддержки, доступной традиционному сознанию деревни [156 а, с. 228-246; 194 а, с. 247-261].
Современное крупное социалистическое производство возникает как результат глубокого и сложного преобразования всей совокупности общественных отношений; оно предполагает высокий уровень развития производительных сил, культуры и общественного сознания, полное преодоление традиционных структур. Общинная собственность на землю и другие средства производства, формы и навыки коллективного труда и потребления, традиции взаимопомощи, присущие общине, не только могут быть, но и должны быть использованы, однако их содержание в процессе социалистического переустройства экономики и общественных отношений принципиально меняется.
Вопрос о возможности использования общины в строительстве социализма не имеет однозначного решения. Его постановка зависит от характера самой общины, от ее места в жизни крестьян, а главное, от способности революционных сил страны осуществить социалистическое преобразование всего общества. На опыте СССР мы видели, что в одних случаях происходило постепенное и достаточно медленное перерастание общины в коллективное хозяйство (родовая община Севера), в других - радикальная и быстрая замена общины коллективным хозяйством в ходе сплошной коллективизации (русская крестьянская община), в третьих - при ломке общины и замене ее коллективным хозяйством в процессе сплошной коллективизации старые связи и традиции длительное время продолжали жить внутри новых форм, лишь постепенно изменяясь и отпадая по мере укрепления и развития новых связей и традиций (пастбищно-кочевая община). Но каким бы образом ни происходило преобразование общины, формы, традиции и навыки коллективного труда и потребления, взаимопомощи могут быть использованы в процессе строительства социалистического хозяйства. Именно в таком направлении решается вопрос об общине и ее использовании в программных документах коммунистических партий развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки.
В. П. Данилов, Л. В. Данилова


ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ СУДЬБАХ КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБЩИНЫ В РОССИИ
Последний этап в истории русской общины приходится на советское время и охватывает примерно 12-15 лет, прошедших от Октябрьской революции до завершения «в основном» сплошной коллективизации. На этом этапе община оказалась в совершенно исключительных условиях. Ликвидация частной собственности на землю и переход практически всей земли в бесплатное и бессрочное пользование крестьянства, уничтожение помещичье-самодержавного гнета и широкая поддержка трудящихся слоев деревни со стороны советского государства, действительная добровольность членства и т. п. обеспечили крестьянской общине возможность свободного функционирования и развития. Подобных возможностей не имела ни одна организация общинного типа со времен перехода к классовому обществу. Едва ли это не единственный случай, когда исследователь имеет перед собой материал об органическом развитии общины, не подвергаемой ни «охранительному», ни разрушительному воздействию извне, о функционировании живой общины, не имеющей никакого другого назначения, кроме удовлетворения нужд крестьян-общинников. Думается, что изучение последнего этапа в истории русской крестьянской общины позволит лучше понять многое в ее предшествующем развитии, полнее осмыслить и ее характер, и ее место в аграрной эволюции России.
Современная историография по проблеме развития и роли крестьянской общины в советской доколхозной деревне еще невелика, но она позволяет все же дать конкретное представление об основных чертах и функциях общины, о ее хозяйственной и социальной роли в жизни крестьянина*.
* * *
Начало XX в. для общины явилось временем не только интенсивного разложения изнутри, что со всей определенностью проявилось уже к концу XIX в., но и смены правительственного курса от «охранения» к решительному разрушению. Однако разрушить крестьянскую общину в России капитализм не успел. По данным статистики землевладения, в 1905 г. на территории 47 губерний Европейской России из 136 283, 8 тыс. дес. крестьянских земель 115 390, 4 тыс. дес., т. е. 84, 7 %, находилось в общинном пользовании и 20 493, 6 тыс. дес., т. е. 15 %, в
* Характеристику литературы об общине в советской доколхозной деревне см.: Данилов В. П. Основные итоги и направления изучения истории советского крестьянства // Проблемы аграрной истории советского общества. Материалы научной конференции 9-12 июня 1969 г. М., 1971, стр. 233-234.


52
подворном (399, 8 тыс. дес. не было распределено)*. В результате столыпинской реформы к 1 января 1917 г. на территории тех же 47 губерний было укреплено в личную собственность крестьян еще 16 020, 9 тыс. дес., в том числе 12 777, 9 тыс. дес. бывших общинных земель**. Таким образом, накануне революции общая площадь участкового (подворного, личного) землевладения в России исчислялась примерно в 36, 5 млн дес. и составляла около 25-27 % крестьянских земель.
Удельный вес крестьянских дворов, перешедших к участковому землевладению, был несколько выше, поскольку они размещались по преимуществу в малоземельных западных и северо-западных районах. К сожалению, точный подсчет числа подворных земельных владений к началу 1916 г. весьма затруднен. Известна численность хуторов и отрубов, созданных за 1907-1916 гг. - 1 612 690***, но не известно, как менялась численность старых подворных владений, созданных до столыпинской реформы. Имеется подсчет общего числа участковых владений на 1 января 1917 г., произведенный П. Н. Першиным, но принять его невозможно. В середине 20-х гг. П. Н. Першин приводил следующие данные: «... в межреволюционное время были признаны перешедшими к личному владению в беспередельных общинах свыше 2 млн дворов, главным образом в северо- западных губерниях... Кроме того, укрепили землю в личную собственность в чересполосном виде или путем выдела... в переделявшихся общинах также свыше 2 млн дворов», главным образом в южных и центрально-черноземных районах. В сумме на территории 47 губерний Европейской России число вновь образовавшихся подворных владений за 1906-1916 гг. составило 4 216 тыс. Здесь же сообщается, что в 1905 г. «подворное землевладение» имели 23 % крестьянских хозяйств, что в абсолютном выражении было принято за 3, 8 млн. И вот итог: «... общее число крестьянских хозяйств, владевших землей к началу 1917 г. на началах личного владения, оказывается свыше 8 млн, или 51 %, а осталось в общине около 7, 4 млн, или 49 %»****.
В середине 60-х гг. П. Н. Першин повторил эти же данные, хотя и в несколько ином варианте: «Десятилетие, в течение которого проводилась столыпинская реформа, - писал он, - привело к тому, что личная земельная собственность оказалась у большей части крестьянских дворов. Статистикой землевладения 1905 г. было зарегистрировано 23 % дворов, владевших в то время землей на подворном праве... К 1917 г., кроме 3, 8 млн старых подворников, оформили удостоверительными актами подворное владение в беспередельных общинах и укрепили наделы в личную собственность в передельных общинах еще 2, 5 млн дворов и 1, 6 млн дворов перешли к личному владению на хуторах и отрубах. Все эти числа суммировать нельзя, поскольку выделение на хутора и отруба происходило как среди
* «Статистика землевладения 1905 г. Свод данных по 50 губерниям Европейской России». СПб., 1907, стр. XXXII-XXXIII. Исключены данные по Эстляндской, Лиф- ляндской и Курляндской губерниям, но включены данные, относящиеся к казачьим хозяйствам.
** Першин П. Н. Участковое землепользование в России. М., 1922, стр. 7-8, 46-47.
гг-»
Там же.
**** Першин П. Я. Землеустройство и землепользование // Крестьянская сельскохозяйственная энциклопедия, т. II и III. М.; Л., 1925, столб. 323-324.


53
старых подворников, так и среди укрепленцев. Кроме того, переход от общинного к единоличному землевладению происходил и без предварительного укрепления наделов. Но все же... можно считать, что накануне 1917 г. немного меньше половины всех крестьянских дворов Европейской России оставалось в старой поземельной общине»*. Двумя страницами ниже в цитируемой работе приводится таблица, в которой содержатся точные данные о распределении крестьянских дворов по формам владений землей на территории 50 губерний к 1917 г.: общинно - 42, 9 %, подворно - 57, 1 %**. Таким образом, несмотря на сделанные оговорки и осторожность формулировок, конечный результат еще более определенно говорит о торжестве участкового землепользования над общинным.
П. Н. Першин пользуется сведениями, почерпнутыми из справочника, опубликованного в 1917 г. и рассчитанного на широкого читателя***. В последующей литературе, в том числе и в статистической, данные этого справочника игнорировались, иногда отмечалась их ошибочность****. Последнее не трудно показать.
Действительно, на территории 50 губерний Европейской России статистикой землевладения 1905 г. было зарегистрировано 22, 8 % крестьянских хозяйств, подворно владеющих землею. Но в абсолютном выражении это значило не 3, 8 млн хозяйств, а 2, 8 млн (точнее: 2 817 993). Если же взять сопоставимую территорию (47 губерний), то число подворных владений сократится до 2 755, 6 тыс., а их
удельный вес - до 22,5 %***** Конечно, за 10 лет общая численность крестьянских
хозяйств в результате дробления возросла. Росла, как можно полагать, и группа старых подворников, но увеличение ее на 37, 5 % (чтобы достигнуть 3, 8 млн хозяйств) было невозможно. Сложившееся подворное владение (а в данном случае речь идет в основном о хозяйствах, оформивших земельные наделы в ходе реформ 1860-х годов), напротив, проявляло наибольшую устойчивость с точки зрения семейно-имущественных разделов.
В то же время, как известно, за 1907-1915 гг. свыше 1, 2 млн дворов, вышедших из общины, продали надельную землю (площадь проданной земли исчисляется в 4,1 млн десятин)******. Это была главным образом беднейшая часть подвор¬
ников. Разумеется, среди них преобладали новые «собственники», вышедшие из общины с целью продать землю. Но этот факт свидетельствует и о том, что масса подворных хозяйств в целом едва ли имела сколько-нибудь ярко выраженную тенденцию к численному росту на почве семейно-имущественных разделов. В условиях первоначального накопления дробление мелких хозяйств служило предпосылкой их пролетаризации и исчезновения. Увеличение численности
* Першин П. Н. Аграрная революция в России. Кн. I. М., 1966, стр. 97.
** Там же, стр. 99.
*** Статистический справочник по аграрному вопросу. Вып. I. Землевладение и землепользование. М., 1917, стр. 26-27.
**** См., например: Дубровский С. М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963, стр. 199-200.
***** Статистика землевладения 1905 г. Свод данных по 50 губерниям Европейской
России, стр. 174-175, XXXII-XXXIII.
****** Першин П. Н. Указ, соч., стр. 199.


54
старых подворников от 1906 г. к 1916 г. не могло быть очень заметным. Во всяком случае его влияние на общий итог многократно перекрывалось ликвидацией хозяйств, продавших свою землю.
Что же касается численности новых подворников, то и здесь данные, опубликованные П. Н. Першиным как в 20-х, так и в 60-х гг. оказались сильно преувеличенными. Специально исследовавший этот вопрос С. М. Дубровский показал, что к началу 1916 г. из общины выделилось 2 008 432 домохозяина (включая хуторян и отрубников). Кроме того, получили так называемые удостоверительные акты на единоличное владение наделами 469 792 домохозяина в беспере- дельных общинах. Общий итог вышедших из общины составил, таким образом, 2 478 224 двора*.
Едва ли правильно было бы причислять к ним еще почти 2 млн дворов, состоявших в беспередельных общинах на том только основании, что в соответствии с законом 14 июля 1910 г. они рано или поздно должны были получить удостоверительные акты и стать единоличными собственниками земельных наделов. С. М. Дубровский прав, отказываясь включить в общее число подворников даже тех членов беспередельных общин, которые заявили требование о выдаче удостоверительных актов, но не успели получить их (148, 2 тыс. )**. Вообще неверно связывать существование крестьянской общины с земельными переделами.
На наш взгляд, показатель численности крестьянских дворов, не состоявших в общинах на начало 1916 г., находится в пределах порядка от 4 до 5 миллионов, т. е. от 27 до 33 % общего числа крестьянских дворов. Общинное землевладение продолжало преобладать, что означало вместе с тем сохранение в массовом масштабе общинной организации, как товарищеского союза крестьянских хозяйств, как «демократической организации местного управления»***. Сколь далеко ни зашло разложение и умирание общины, она оказалась способной в условиях аграрной революции ожить и приобрести черты революционной организации. Крестьяне смогли использовать ее как «аппарат для воздействия на помещичьи имения»****. Это проявилось и в 1905-1907 гг., и особенно в 1917-1918 гг.
На первом этапе аграрной революции (вторая половина 1917 - первая половина 1918 гг. ), пока шла борьба с помещиками, пока все крестьянство выступило как целое, община со своим «мирским» самоуправлением облегчала объединение, организацию местных крестьян для выступления против местных помещиков, а передельный механизм общины оказался вполне пригодным для распределения помещичьих земель среди крестьян.
Аграрная революция в России не остановилась на ликвидации помещичьего и крупного капиталистического (не крестьянского) землевладения. Уравнительному перераспределению подверглись не только бывшие частновладельческие земли, но в большей или меньшей степени и земли самих крестьян. Поскольку уравнительное перераспределение охватило практически все земли и осуществлялось с помощью механизма переделов общинных земель, постольку в ходе
* Дубровский С. М. Указ, соч., стр. 103.
** Там же, стр. 203.
*** Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 6, стр. 345.
**** Там же, т. 16, стр. 398.


55
революции вновь ожила и окрепла крестьянская община, поглотившая земли не только помещиков, но и основной массы хуторян и отрубников*.
Соотношение форм крестьянского землепользования, сложившееся после аграрной революции, можно установить по данным частичного земельного обследования, проведенного в 1922 г. на территории РСФСР, БССР и УССР.
Распределение удобной земли между различными категориями землепользователей по данным выборочного исследования 1922 г. (в %)**
Районы
Сельские
общества
Отруба
Хутора
Кол¬
хозы
Сов¬
хозы
Прочие
Крайний Северный
98, 7
0, 7
0, 3
0, 1
0, 1
0, 1
Приозерный
68, 9
6, 1
4, 0
0, 2
0, 7
20, 1
Московско-Промышленный
90, 7
2, 5
1, 7
0, 4
1, 1
3, 6
Центрально-
Земледельческий
90, 5
1, 0
0, 1
0, 2
5, 6
2, 6
Приуральский
95, 8
0, 3
0, 8
0, 7
0, 6
1, 8
Нижне-Волжский
98, 0
0, 2
0, 1
0, 7
0, 9
0, 1
Малороссийский
90, 0
1, 8
2, 1
0, 5
3, 0
2, 6
Новороссийский
82, 2
0, 1
3, 5
1,1
6, 8
6, 3
Юго-Западный
93, 4
0, 8
0, 8
0, 1
3, 6
1, 3
Белорусский
63, 5
3, 8
20, 7
0, 7
2, 0
9, 3
Юго-Восточный
95, 4
0, 2
2, 1
0, 7
0, 7
0, 9
Западно-Сибирский
89, 3
5, 8
0, 6
1, 1
1, 6
1,6
Восточно-Сибирский
96, 0
-
0, 4
0, 2
1, 0
2, 5
** Сборник статистических сведений по Союзу ССР. 1918-1923. М., 1924. С. 179-180.
Данные таблицы показывают, что в основных земледельческих районах страны в общинном пользовании находилось около 98-99 % всех крестьянских земель. Только в Западном и Северо-Западном районах удельный вес общинного землепользования понижался до 65-75 %. Смежные с ними губернии Центрально-промышленной области занимали промежуточное положение. Процент крестьянских земель, находившихся в распоряжении общин, определялся здесь в 80-95 %.
* Процесс оживления общины в ходе уравнительного перераспределения земель показан в кн.: Келлер В., Романенко И. Первые итоги аграрной реформы. Опыт исследования результатов современного землеустройства на примере Задонского уезда Воро¬
нежской губернии (Воронеж, 1922, стр. 95-115). См. также: Материалы по земельной реформе. 1918 г. Вып. I. М., 1919, стр. 9-10.


56
Господство общинного землепользования в деревне обусловило ряд существенных особенностей в поземельных и вообще социально-экономических отношениях крестьянства.
Важнейшей особенностью общинной системы землепользования являлась ее связь с мирской организацией крестьянства - с исстари существовавшими в русской деревне крестьянскими «мирами», получившими в советском законодательстве наименование земельных обществ. Правовое оформление этого института было дано в Земельном кодексе 1922 г.
В составе земельного общества крестьянин имел право «на долю земли из надела земельного общества» и «на участие в совместном пользовании угодьями земельного общества»*. В соответствии с этим принципом земля, предоставленная Советским государством в пользование общине, разделялась на две категории: основные - пахотные и сенокосные - угодья, а также усадьбы, распределявшиеся в индивидуальное пользование, и вспомогательные угодья - выгоны, прогоны, воды, неудобные земли и пр., остававшиеся в общем, нераздельном пользовании всех членов. В частное пользование крестьянского двора передавались, следовательно, все земельные угодья, которые подвергались в процессе сельскохозяйственного производства той или иной обработке. Этой части общинных земель принадлежало преобладающее место, хотя и далеко не одинаковое в различных районах страны (в среднем около 70 %)**. Четкой границы между участками раздельного и совместного пользования не проводилось. Участки, распределенные между отдельными дворами, периодически поступали на определенное время в общественное пользование (выпас скота по жнивью и т. д. ). Компромисс частного и общественного принципов владения и пользования землей порождал дуалистический характер общинной системы землепользования, обусловливал противоречивые тенденции в ее развитии.
Размеры участка каждого общинника в составе угодий раздельного пользования не были закреплены навечно. Основной принцип общинного порядка землепользования - право члена общины на равную долю земли из общего надела и право на равное участие в пользовании нераздельными угодьями - порождал периодические уравнения земли между отдельными общинниками путем переделов. Закон подчеркивал равенство прав каждого члена общества на получение соответствующей доли земли. Земля распределялась между всеми дворами общества на одинаковых основаниях - в зависимости от количества разверсточных единиц, приходящихся на двор. Кодекс закреплял применение двух основных видов разверстки, применявшихся на практике - по едокам и по работникам или по смешанной системе, учитывающей оба эти принципа***. В первые годы нэпа весьма часто за разверсточную единицу в общинах принимались также ревизские души или наличные души мужского пола. По данным специальной земельной анкеты ЦСУ, с помощью которой в 1922 г. были получены сведения от 984 селений, последний передел был произведен по едокам в 72 % селений, по работникам - в 2 %, по «ревизским» душам - в 14 % и по наличным
* Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917— 1954 (в дальнейшем-СДЗЗ). М., 1954, стр. 157, 164.
** Сборник статистических сведений по Союзу ССР. 1918-1923, стр. 179-180.
*** СДЗЗ, стр. 167.


57
душам мужского пола - в 12 % селений*. Передел по «ревизским» душам, произведенный в д. Заречье Плюсской волости Лужского уезда, привел к тому, что 10 дворов с 57 едоками получили 9 ревизских наделов, а 20 дворов с 70 едоками - 27 наделов**. Иначе говоря, в первой группе дворов на надел приходилось по 6, 3 едока, а во второй группе - только по 2, 6 едока. Земельные органы и волостные исполнительные комитеты, осуществлявшие контроль за деятельностью обществ, вели систематическую борьбу против применения не соответствовавших духу советской земельной политики принципов раздела земель***.
Земельный кодекс, имевший задачей создание устойчивости крестьянского землепользования, устанавливал, что основные пахотные земли могли переделяться только по истечении времени, необходимого для трехкратного проведения принятого в обществе севооборота, т. е. при трехполье через 9 лет. В промежутках между общими переделами допускалось частичное уравнение земель путем «скидок-накидок», при которых участки отдельных дворов не меняли своего расположения и только излишки земель одних дворов передавались другим****. Приведем один весьма характерный документ, непосредственно исходящий из крестьянской среды и наглядно раскрывающий реальные формы и условия земельных переделов. «Приговор общего собрания граждан деревни Ишутино Загаринской волости» (Муромский уезд Владимирской губернии) от 28 апреля 1923 г. определял условия передела всех земель, имевшихся в обществе. В параграфе «Приговора», относящемся к усадебным землям, было записано: «Постановили определить для каждого хозяйства в размере 600 квадратных сажен. Те граждане, у которых окажется больше 600 сажен, обязаны разделяться пахотной землей (с теми. - В. Д. ), у которых не хватает от первых номеров». Таким образом, усадьбы фактически не переделялись, различия в их размерах должны были компенсироваться при переделах пашни. Параграф «Об уравнении пахотной земли» устанавливал норму наделения, «одинаковую для всех граждан, не считаясь с возрастом... Земля должна производиться каждому хозяйству на наличных едоков и включать лиц, находящихся в Красной Армии и в высших учебных заведениях. Те (граждане. - В. Д. ), которые находятся на отхожих промыслах, должны наделяться в порядке очереди с выбывающих едоков». Передел производился на 9 лет, при этом отмечалось, что «в течение означенного срока должна производиться скидка-накидка, т. е. через 3 года»*****
«Приговор» вполне соответствовал нормам Земельного кодекса, что отчасти могло объясняться присутствием на сходе представителя уездного земельного отдела, выступившего к тому же с докладом «О Земельном кодексе». Однако основные принципы проводившегося передела были изложены не формулами закона, а понятиями, обращавшимися в крестьянской среде. Отметим чрезвычайную конкретность и последовательность в определении принципа наделять
* Вестник статистики. Кн. XIII. 1923. № 1-3, стр. 146.
** ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 43, л. 21-22.
*** См.: ЦГАНХ, ф. 478, оп. 30, д. 149, л. 19; оп. 59, д. 32, л. 26; д. 43, л. 22.
**** СДЗЗ, стр. 162.
***** ЦГАОР, ф. 5201, оп. 6, д. 259, л. 190. В цитатах исправлены только грамматические
ошибки.


58
землей только наличные души (с исключением из общего правила только для красноармейцев и студентов вузов). Отходник лишь сохранял право на наделение землей при возвращении, да и то отнюдь не немедленное, а в «очередь» и той только землей, которая останется от выбывших душ (что обычно делалось при очередной «скидке-накидке»).
Ограничение земельных переделов встречалось с большими трудностями. Массовые перемещения сельского населения, как следствие длительной войны, разрухи и голода 1921 г., трудности восстановления самостоятельного мелкого хозяйства для единоличного крестьянина, наконец, стремление крестьян сохранить в деревне равенство землепользования - все это служило почвой, порождавшей беспрестанные переделы земель. В 1925 г. органы Рабоче-крестьянской инспекции и Наркомзема сообщали о повсеместных, часто ежегодных переделах общинных земель в Костромской, Пензенской, Тамбовской, Воронежской и Орловской губерниях, в Уральской области, в Донецком и Кубанском округах Северного Кавказа*.
Угодья совместного пользования в большинстве районов страны занимали меньшую часть общинного надела, однако для существования земельной общины они являлись обязательным условием. Отметим, что и Кодекс 1922 г. под земельным обществом подразумевал прежде всего совокупность дворов, связанных общим пользованием полевыми землями или хотя бы одними вспомогательными угодьями (луга, выгоны, леса и т. п. )**. Наличие хотя бы одной для нескольких земельных обществ марки на луга, выгоны или леса, при раздельном пользовании полевыми землями, было достаточным для образования сложного по структуре земельного общества. Многоселенная земельная община в 20-х годах встречалась повсеместно. В особенности же заметна она была в лесистой северной части Европейской России, где ее жизнедеятельность поддерживалась крайней межселенной чересполосицей. В Череповецкой губернии, например, в общем пользовании нескольких селений состояло от 30 до 50 % площади крестьянского землепользования. Обычным явлением была связанность разных селений на Урале и в Северо-Восточном районе. В Вятском районе часто встречались земельные общины, состоявшие из нескольких волостей (Козмодемьян- ский кантон Марийской автономной области). В Нижегородской, Рязанской и Тульской губерниях было широко распространено общее пользование лугами со стороны ряда селений и волостей***. В 1920 г. земельным органам пришлось разбираться в конфликте между крестьянами Духовичской, Дедковской и Пи- рогинской волостей Луговского уезда Рязанской губернии по поводу находившихся в их совместном пользовании луговых угодий на правом берегу Оки. Там же располагались луга общего пользования крестьян Юстинской и Желудов- ской волостей Рязанского уезда****.
* См.: ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 559, л. 47; д. 633, л. 14; ЦГАОР, ф. 4085, оп. 9, д. 225, л. I; д. 261, л. 7, 60; д. 280, л. 176, 177; д. 302, л. 24-25; д. 305, л. 38; д. 526, л. 158.
** СДЗЗ, стр. 159-160.
*** НКЗ РСФСР. Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). Ч. 5. М., 1929, стр. 6-9, 11.
**** ЦГАНХ, ф. 478, оп. 20, д. 11, л. 135, 137.


59
Многоселенная община встречалась и в земледельческих степных и лесостепных районах. В Пензенской губернии 10 % земель находилось в нераздельном пользовании нескольких сел. В Сталинградской губернии сложные общины, состоявшие из нескольких селений, пользовались огромными участками земли в десятки тысяч гектаров и периодически переделяли их между собой. Станица Кремневская, например, была центром общины, включавшей 42 селения. Станица Етеровская пользовалась землей совместно с 33 другими селениями, станица Степано-Разинская - с 49 селениями*.
Община, прежде всего, заботилась о том, чтобы при распределении земли каждый ее член получал одинаковую по качеству и по расположению долю во всех полях принятого севооборота. Распространенной была следующая система распределения земель: каждое из полей севооборота (при трехполье - озимое, яровое и паровое) делилось на «ярусы», в зависимости от расстояния земельного участка от селения. «Ярусы», в свою очередь, разбивались на «коны» («гоны») - участки, равные по плодородию. В каждом из этих «конов» член общины получал себе долю («полосу») соответственно количеству причитающихся ему разверсточных единиц. В многодворных общинах поля вначале распределялись на «сотни» или «десятки» дворов, а затем уже делились между ними. Результатом такой системы были мелкополосица и чересполосица, обострявшиеся тем более, чем больше было членов в общине и чем разнообразнее по качеству или разбросаннее по территории были ее угодья (40-60 полос на хозяйство не редкость. Бывало и по 100 полос! )**.
Земельное общество являлось территориальным объединением крестьянских дворов, осуществлявшим непосредственное управление землепользованием и регулирование поземельных отношений своих членов. За правильное и целесообразное использование находящихся в его распоряжении земель оно несло ответственность перед Советским государством, как верховным и безраздельным собственником земли, но в рамках, установленных законом, было правомочным распорядителем общего земельного надела. Ему принадлежало право избирать форму землепользования и систему севооборота, решать вопросы проведения землеустройства. Оно производило разверстания земли, непосредственно распоряжалось угодьями общего, нераздельного пользования, устанавливало порядок их эксплуатации. Земельные наделы выморочные, отобранные на законных основаниях и добровольно оставленные, поступали в ведение общества. В случаях, предусмотренных законом (ведение хищнического хозяйства, оставление земли без хозяйственного использования и т. п. ), оно имело право на срок до одного севооборота лишить нарушителя права пользования наделом. Вступление в общество новых дворов со стороны допускалось только с согласия общества. В состав общества входили и в поземельном отношении были ему подчинены крестьянские общества взаимопомощи, мелкие колхозы (до 15 «взрослых
* Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства. Ч. 5, стр. 13, 14.
** О масштабах мелкополосицы, чересполосицы и дальноземелья, об их влиянии на экономику крестьянского хозяйства разных районов страны см.: Данилов В. П. Земельные отношения в советской доколхозной деревне // История СССР. 1958. № 3, стр. 102-108.


60
трудовых земледельцев»), простейшие производственные кооперативы (машинные, мелиоративные, семеноводческие и т. д. ).
Земельные общества имели права юридического лица, т. е. могли приобретать и продавать имущество, заключать договоры, искать и отвечать на суде, ходатайствовать в других учреждениях*.
Кодекс 1922 г. ничего не говорил о допустимости сдачи земли в аренду обществами, и местные земельные органы не имели точных установок об отношении к этому весьма быстро растущему явлению. До 1924 г. Наркомзем разрешал земельным обществам сдачу в аренду даже удобных земель, хотя и с оговоркой, что разрешение дается «лишь в исключительных случаях» по соображениям хозяйственной целесообразности. Однако им же была одобрена «Инструкция о порядке сдачи в аренду земель трудового пользования» Самарского губернского земельного управления от 10 апреля 1924 г., фактически приравнявшая в этом отношении права земельных обществ к правам отдельных землепользователей**.
В то же время сдача земель в аренду целыми обществами имела место едва ли не повсеместно. На Северном Кавказе, в Нижнем и Среднем Поволжье, во Владимирской и Вологодской губерниях, в Северо-Западной области и на Дальнем Востоке земельные общества сдавали в аренду частями или целиком пустующие земли на срок в 1-3 года и более, а зачастую при переделах отводили участки земель специально для сдачи в аренду отдельным лицам или обществам***. Доходы от сдачи в аренду земель использовались на общественные надобности (для оплаты землеустроительных работ и т. д. ). Сдача земель в аренду стала одним из источников пополнения бюджета многих обществ.
Советское государство, предоставляя право сдачи земли в аренду отдельными трудовыми хозяйствами, имело в виду помощь тем слоям деревни, которые были ослаблены войной и голодом, не могли возобновить свое самостоятельное хозяйство. Для них сдача земли в аренду была одним из источников средств для восстановления хозяйства и только до завершения восстановления. По смыслу законодательства начала 20-х годов предполагалось, что как только крестьянин восстановит производительные силы своего хозяйства и сможет полностью обработать земельный надел, полученный им в трудовое пользование от государства, он должен будет отказаться от сдачи земли в аренду. Право сдачи земли в аренду было обставлено существенными ограничениями, подчеркивающими его временный характер. В частности, была сделана попытка исключить сдачу земли в аренду общинами.
9 июня 1924 г. СНК РСФСР принял постановление «О порядке засвидетельствования доверенностей, выдаваемых трудовыми землепользователями и их объединениями», которое при перечислении случаев выдачи доверенностей на заключение арендных договоров предусматривало сдачу земли в аренду только отдельными землепользователями. Земельные общества имели право только арендовать участки из государственных земельных имуществ****. С этого времени
* СДЗЗ, стр. 157, 159-161.
** ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 633, л. 15, 26, 46-52.
*** Там же, л. 3, 6-9, 11, 14-15, 22-26, 46-52; д. 554, л. 43.
**** СУ 1924 г., № 60, ст. 586.


61
земельные органы стали запрещать общинам сдачу земли в аренду*. Однако это ограничение осуществить на практике оказалось невозможным, поскольку оно ограничивало и без того небольшие источники средств, необходимые для покрытия общественных нужд сел и деревень.
В мае 1925 г. III съезд Советов СССР предложил «устранить... препятствие» к сдаче в аренду «неиспользованного земельного фонда крестьянских обществ»**. В соответствии с этим решением высшего органа государственной власти 23 июля 1925 г. ВЦИК и СНК РСФСР приняли дополнение к Земельному кодексу (примечание к статье 28), которое гласило: «Земельным обществам разрешается сдача находящихся в общественном запасе земель... в аренду как отдельным землепользователям, так и их объединениям, а равно иным организациям, учреждениям и предприятиям, с направлением доходов от этой аренды на нужды сельского и волостного бюджета» (при строгом соблюдении советских законов об аренде земли)***.
Как показали обследования, проведенные НК РКИ в 1926 г., отдельные общества сдавали в аренду до 18, 5 % площади удобных земель. А общая площадь земель, сдаваемых обществами в аренду, оценивалась в 5-6 млн га****.
Участие земельных обществ в арендном обороте в качестве арендаторов было также весьма активным. Общественная аренда земли была более выгодна крестьянину, чем единоличная, удешевляя расходы и облегчая совершение сделки. Земельные общества играли очень заметную роль среди арендаторов государственных земельных имуществ. Даже в «хуторизированной» Смоленской губернии, по данным за 1924/25 г., из сдаваемых в аренду госземиму- ществ на долю обществ приходилось 20 % пахотных земель, 32, 4 % луговых угодий и 37, 9 % подлесных участков*****. Значительные участки земли арендовали общества в Гомельской, Вятской и других губерниях******.
Высшим распорядительным органом земельного общества является сход (общее собрание) полноправных членов его, какими признавались все земле-
пользователи без различия пола, достигшие 18-летнего возраста*******. Мирской
сход был демократизирован: закон включил в его состав не только домохозяев, но и всех членов двора, в том числе и женщин, лишенных права голоса в старой крестьянской общине. Правом голоса на сходе и правом избрания в число уполномоченных общества пользовались все без исключения члены.
Сход решал все вопросы, касающиеся землепользования и поземельных отношений членов общества, руководствуясь нормами советского земельного права и «местными обычаями»********. Он регламентировал
* См.: ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 43, л. 5, 89; д. 554, л. 43.
** СДЗЗ, стр. 117.
*** СДЗЗ, стр. 650-651.
**** Правда. 1928. 28 мая.
***** ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 26, л. 57, 82/6.
****** Там же, оп. 20, д. 100, л. 32, 35, 38, 43, 53-54, 86.
******* СДЗЗ, стр. 160.
******** Там же, стр. 161.


62
общественные повинности, определял размеры и назначение денежных сборов, собираемых для оплаты работ по землеустройству и мелиорации, расходов по судебным делам, на содержание пастуха, общественного быка и т. п. *
Насколько значительными были права общины, показывает, например, «Приговор общества граждан дер. Митяково» (Судогодский уезд Владимирской губернии) от 8 июня 1924 года. Сход принял решение ходатайствовать перед земельными органами о принудительном выселении одного из членов общества с выделом ему в хуторской участок причитавшегося по нормам надела. Причиной столь строгого приговора было невыполнение этим общинником общественных повинностей, неуплата сборов, нарушение распоряжений схода об использовании общих угодий и вообще игнорирование земельного общества и его органов**.
Никто не имел права изменить или отменить постановление схода, если оно соответствовало закону. Показательно в этом отношении разбиравшееся в 1924 г. в коллегии Наркомзема РСФСР дело о протесте профсоюза рабочих и служащих Московско-Курской железной дороги против приговора общества крестьян деревни Перепечино о лишении железнодорожников станции Покров права пастьбы коров на выгонах общества. Крестьяне повысили плату за эксплуатацию своих угодий (с 4 рублей до 10 рублей с коровы в год), что и послужило причиной конфликта. Отказ железнодорожников от уплаты повышенной цены повлек за собою это решение общества. Коллегия Наркомзема не могла отменить постановление схода, хотя об этом ходатайствовала крупная профсоюзная организация***.
Сход избирал уполномоченных по земельным делам, которым вменялось в обязанность решение текущих мелких вопросов поземельных отношений, хо- датайствование по делам землепользования, представительство и защита интересов общества в земельно-судебных комиссиях и т. д. Только в тех случаях, когда границы земельного общества совпадали с территорией сельского Совета, уполномоченные не избирались сходом, а выполнение их обязанностей поручалось председателю и членам Совета. Но и в этом случае сохранялись и земельное общество, и сход, как учреждения, отличные по своему составу, по своим задачам и функциям от сельских Советов. Закон специально оговаривал, что земельные общества не связаны с существующим административным делением****. Как правило, земельные общества территориально были более мелкими, нежели сельские Советы. Общее число земельных обществ в 20-х годах превышало 300 тыс., тогда как сельских Советов на момент общенародной переписи 1926 г. насчитывалось 73 584, а волостей, районов и кантонов - 5701*****.
Сельские и волостные Советы вели контроль за исполнением земельных законов, совместно с земельными учреждениями и агрономами принимали меры к установлению правильных систем землепользования, способствовали вне¬
* См.: ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 502, л. 43; д. 554, л. 33-37.
** Там же, д. 678, л. 27.
*** Там же, д. 554, л. 33-37.
**** СДЗЗ, стр. 159-160.
***** ЦСУ СССР. Всесоюзная перепись населения 1926 года, т. XVII. М., 1929, стр. 4-5.


63
дрению и развитию коллективных форм пользования землей. Ряд важнейших вопросов пользования землей, прямо связанных с классовыми взаимоотношениями или имеющих исключительно важное хозяйственное значение - аренда земли и разделы дворов, могли быть разрешены только после утверждения или регистрации органами Советской власти*. Но все мероприятия в области поземельных отношений они осуществляли только с согласия и через посредство земельных обществ**. Четкое разграничение функций советов и крестьянских общин в отношении земельных дел было очень последовательно проведено в советском праве на первых этапах нэпа.
Таким образом, земельное общество в русской доколхозной деревне по всем своим чертам представляло собой типичную мирскую организацию крестьян- единоличников. В условиях Советской власти эта поземельная организация значительно обновилась. Реакционные черты (фискальный характер и круговая порука, крепостническая привязанность земледельца к своей общине и т. п. ) были аннулированы. Крестьянская община как поземельная соседская организация равноправных мелких непосредственных производителей стала действительно свободным союзом трудящихся крестьян в пользовании национализированной землей. Однако, предоставляя крестьянину возможность несколько дольше продержаться на уровне того «идеализированного капитализма», к которому он столь долго стремился и, наконец, в 1917-1918 гг. достиг, община вместе с тем осуждала его хозяйство на застой.
Жалобы на общинные порядки, при которых «много тратится времени на сходы непроизводительно», на затруднительность обработки земли при узкополосице, на «неустойчивость границ при чересполосном пользовании» и переделах земли, на «страшную потерю времени при мелкополосном пользовании на переезд с полосы на полосу», на развитие пустырей и зарослей среди сенокосных угодий, которые «благодаря ежегодным переделам не подвергаются никакой очистке и все более и более зарастают», на постоянные потравы, на запахивание и закос чужих полос «со стороны более сильных хозяев, успевающих опахивать свою полосу до выезда на работу маломощного домохозяина» и т. п., содержатся в заявлениях крестьян и западных, и центральных, и юго-восточных губерний***.
Большие работы, проведенные Советским государством по улучшению общинного землепользования (расселение многодворных общин, переход к «широким полосам» и т. п. ), а также меры ограничения хуторского и отрубного, не позволили возобладать товарно-капиталистической тенденции к окончательному обособлению крестьянских хозяйств, избавили социалистическое преобразование деревни от дополнительных трудностей. И в 1927 г., как и в первые годы нэпа, абсолютно преобладающее место среди форм крестьянского землепользования принадлежало общине. По РСФСР на ее долю приходилось 95, 4 % трудового земельного фонда. Площадь коллективного землепользова¬
* СДЗЗ, стр. 158-159.
** СУ. 1922 г., № 10, ст. 92, § 21; ст. 93, § 12.
*** См.: ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 559, л. 4, 5, 47, 92, 111, 118; ф. 4085, оп. 9, д. 170, л. 56- 58, 69-70, 104-108, 180-182; д. 195, л. 2-4; д. 225, л. 1-2; д. 236, л. 3; д. 240, л. 2-5; д. 302, л. 22-24; д. 305, л. 2, 12, 35-38.


64
ния составляла тогда 1, 2 %, площадь участкового землепользования - 3, 4 % (см. таблицу).
Курс партии на коллективизацию сельского хозяйства и усиление наступления на кулачество поставил новые задачи перед советской земельной политикой, потребовал более активного вмешательства государства в развитие поземельных отношений крестьянства.
Формы крестьянского землепользования в РСФСР на 1 января 1927 г.*
Районы
Общинное
Коллектив¬
ное
Хуторское
Отрубное
Всего
тыс.
га
УД.
вес
тыс.
га
УД-
вес
тыс.
га
УД-
вес
тыс.
га
УД-
вес
тыс.
га
УД-
вес
Северо-
Восточный
6879, 1
97, 4
18, 2
0, 25
36, 9
0, 55
127, 7
1, 8
7061, 8
100, 0
Северо-Западный
9315, 7
88, 7
33, 7
0, 3
396, 7
3, 8
761, 3
7, 2
10 507, 5
100, 0
Западный
5347, 4
80, 5
28, 0
0, 4
973, 4
14, 7
294, 1
4, 4
6642, 8
100, 0
Центрально-
Промышленный
22 825, 4
94, 7
67, 5
0, 3
244, 0
1, 0
965, 7
4, 0
24 102, 7
100, 0
Центрально-
Земледельческий
16 205, 0
98, 7
130, 1
0, 7
54, 0
0, 4
26, 1
0, 2
16415, 2
100, 0
Вятско-
Ветлужский
7973, 0
99, 58
21, 7
0, 27
7, 1
0, 09
4, 7
0, 06
8006, 5
100, 0
Средне- Волжский
17 886, 2
95, 4
830, 3
4, 5
12, 1
0, 07
5, 3
0, 03
18733, 9
100, 0
Нижне-Волжский
23 314, 8
98, 2
411, 0
1, 73
-
-
18, 5
0, 07
23 744, 3
100, 0
Урал
22 325, 0
98, 2
126, 8
0, 5
-
-
295, 7
1, 3
22 747, 5
100, 0
Северный Кавказ
22 007, 3
94, 4
478, 9
2, 1
44, 4
0, 2
747, 0
3, 3
23 277, 6
100, 0
Сибирь
52 625, 2
94, 0
220, 1
0, 3
280, 7
0, 5
2899, 4
5, 2
56 025, 4
100, 0
Дальний Восток
15 669, 6
99, 8
20, 1
0, 13
6, 8
0, 04
3, 6
0, 03
15 700, 0
100, 0
По РСФСР
222 373, 7
95, 4
2386, 6
1, 2
2056, 0
0, 8
6149, 1
2, 6
232 965, 3
100, 0
* Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927 гг. М., 1927, стр. 120-121. Нами исправлены опечатки в источнике.
XV партсъезд следующим образом определил дальнейший курс в вопросах крестьянского землепользования: «Всемерно содействовать росту таких форм землепользования, которые более благоприятны для развития кооперирования и механизации сельского хозяйства (поселки, выселки и т. п. ), ограничив практику выделения на отруба и особенно хутора и совершенно прекратив их в тех случаях, где они ведут к росту кулацких элементов»**. В соответствии с новыми задачами был разработан общесоюзный земельный закон «Общие начала землепользования и землеустройства», утвержденный ЦИК СССР 15 декабря
** КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, т. 4. М., 1970, стр. 67.


65
1928 г. Земельный кодекс не отменялся, но его основные положения существенно дополнялись и уточнялись. То новое, что вносили «Общие начала» в поземельные отношения деревни, заключалось, во-первых, в максимальном проведении классового принципа в праве трудового пользования землей и, во-вторых, в создании для коллективных хозяйств преимуществ в области землепользования и землеустройства*.
Работы по «усовершенствованию» общины продолжались и даже приобрели характер действительно массового мероприятия. Однако с каждым днем в развитии общины все сильнее проявлялись новые черты, связанные с ростом элементов обобществления в сельском хозяйстве страны. Еще Земельный кодекс предоставил крестьянам право образования участков общественной обработки, которые служили бы дополнением к единоличным хозяйствам. Община обязывалась произвести для этого выдел участка к одному месту и сохранять его при переделах в прежних размерах**. Удельный вес участков общественной обработки земли первоначально не был велик. Чаще всего такие участки вводились для производства продукции, имеющей какое-то целевое назначение (покупка машины, оплата кредита и т. п. ) или же для производства новых или особенно трудоемких культур. Однако без этой возможности было бы сильно затруднено возникновение семеноводческих, машинных, мелиоративных товариществ и их перерастание в социалистические, коллективные хозяйства. Заметную роль участки общественной обработки в 1925-1926 гг. начали играть в жизни тех селений Северного Кавказа и Поволжья, где осуществлялась специальная система мер по борьбе с засухой. В так называемых реорганизуемых селениях Северного Кавказа, по данным на 1926 г., общественная запашка составляла 15, 5 % надельных земель***.
Быстрый рост участков общественной запашки в общинах наблюдался в 1928-1929 гг. и был связан, в частности, с интенсивным процессом возникновения простейших производственных объединений и их перерастания в колхозы.
Деятельность земельных обществ продолжала регламентироваться на основе кодекса 1922 г. Однако по новому закону им предоставлялось право по решению большинства членов «проводить мероприятия по производственному кооперированию и коллективизации». Сход мог принимать обязательные для всех членов общества решения о проведении агрикультурных улучшенной: переход на многополье, введение улучшений обработки и т. п.**** Эти положения закона дали существенный толчок усилению агропроизводственной деятельности земельных обществ. Основой для этого процесса являлась контрактация сельскохозяйственных продуктов. Насколько значительную роль играли общины в контрактации зерновых культур, показывают следующие данные. В контрактации озимых посевов 1928 г. участвовали 14 238 общин (около 25 % объединений и организаций, заключивших договоры о контрактации), в составе которых было 508 548 хозяйств (свыше 40 % контрактантов) с посевной площадью в
* См.: СДЗЗ, стр. 299-307.
** СДЗЗ, стр. 166-167.
*** ЦГАОР, ф. 4085, т. 9, д. 532, л. 60.
**** СЗ, 1928 г., № 69, ст. 642.


66
1 505 тыс. га (45 % законтрактованной площади). 1 075 земельных обществ в полном составе объединились в посевные товарищества*.
В соответствии с договорами о контрактации посевов земельные общества на сходах принимали приговоры о проведении агрономических мероприятий (посев очищенным односортным зерном, вывоз навоза на поля, ранний сев и т. д. ). В ходе весенней посевной кампании 1929 г. в Средне-Волжской области земельными обществами было принято 10 932 приговора (78 % общего количества общин) об агроминимуме в целом комплексе мероприятий и 47 433 приговоров по отдельным мероприятиям. Для контроля за осуществлением агромероприятий земельными обществами здесь было избрано 22 117 агроуполномоченных. На Северном Кавказе агроминимум был принят в 13 375 общинах из 15 358**. По РСФСР в целом за 1929 г. приговоры об агроминумуме были приняты в 125 тыс. земельных обществах, а количество агроуполномоченных превысило 220 тыс. человек***. Объединение на почве совместного пользования землей дополняется элементами совместной хозяйственной деятельности.
Революционный переворот в развитии земельных обществ производился организацией тракторных колонн и МТС. Первый же опыт работы тракторных колонн показал рациональность заключения договоров только с сельскими обществами, поскольку последние располагали значительными земельными массивами, представлявшими сложившиеся комплексы сельскохозяйственных угодий.
Тракторные колонны, организованные при совхозе им. Шевченко, весной 1928 г. обрабатывали земли 26 земельных обществ. 13 тракторных колонн, созданные к осени 1928 г. сельскохозяйственной кооперацией РСФСР, обслуживали 86 земельных обществ. К весне 1929 г. число кооперативных тракторных колонн в РСФСР выросло до 45, а число обслуживаемых ими земельных обществ - до 226****.
По условиям договоров, заключавшихся тракторными колоннами и обществами, межи между индивидуальными полосами и участками уничтожались. Все обрабатываемые земли соединялись «в один земельный массив для полной общественной тракторной обработки». Всю необходимую работу крестьяне производили сообща. Однако договор предусматривал выполнение каждым двором работы «в размере, пропорциональном числящемуся за ним земельным наделом». Соответственно величине земельных наделов производилось и распределение той части урожая зерна, которая оставалась после расчета с тракторной
колонной и засыпки семян *****. Земельное общество превращалось, таким образом,
в посевное товарищество, которое в ходе дальнейшего развития становилось коллективным хозяйством.
* ЦГАНХ, ф. 3983, оп. 6, д. 6, л. 142 а-142 б, 150-151.
** Сельскохозяйственная газета. 1929. 21 мая и 10 июля.
*** СССР. Год работы правительства. М., 1930, стр. 172.
**** Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957, стр. 348-350, 358, 434-437.
***** Машина в деревне. 1928. № 4, стр. 16-17.


67
Наличие сложившегося комплекса сельскохозяйственных угодий, составлявших единый земельный массив и находившихся в совместном пользовании целого селения или даже группы селений, облегчали развертывание работ тракторных колонн и образование на основе земельных обществ посевных товариществ и колхозов. Характерно, что в случае отказа части односельчан перейти к общественной обработке земли с помощью тракторных колонн общество разделялось. Каждое из вновь образовавшихся обществ получало самостоятельный земельный надел.
В обстановке обостренной классовой борьбы переделы земли превратились в одно из средств ограничения кулацкого землепользования, реализации права бедноты и маломощных середняков на лучшие земли. Еще в конце 1927 г. правительство РСФСР разрешило произвести общий уравнительный передел земли в тех земельных обществах, в которых их не было после аграрной революции и в которых сохранилась значительная неравномерность в землепользовании дворов. В этих случаях общий передел земель мог производиться даже по требованию меньшинства членов общества*.
«Общие начала землепользования и землеустройства», сохраняя правовые ограничения против частых бесхозяйственных переделов, расширяли перечень случаев, когда допускалось проведение досрочных переделов земли. По Кодексу 1922 г. они допускались при проведении землеустройства и в случае изъятия земель для государственных и общественных надобностей. Теперь досрочные переделы могли проводиться еще в случаях «перехода к улучшенным формам хозяйства» и «необходимости борьбы с кулачеством»**.
Многочисленные факты ожесточенных столкновений между трудящимися крестьянами и кулаками на почве земельных переделов в 1927-1929 гг. зарегистрированы документами, относящимися к нечерноземной полосе Европейской России. В условиях распыленности по мелким деревням, отрезанности бездорожьем от индустриальных и политических центров крестьянская среда в большей мере сохраняла патриархальные устои, пережитки дореволюционной старины.
Кулачеству здесь во многих случаях удалось сохранить земельные наделы в размерах, отнюдь не соответствовавших уравнительным нормам. В отдельных деревнях после революции уравнительного передела совсем не производилось. Так было, например, в деревне Панфилки Ярославского района, где лишь 9 июля 1929 г. собрание бедняков и середняков приняло решение о проведении общего передела земли. В постановлении этого собрания говорилось о крупной кулацкой семье Ивановых (точнее, о группе родственных семей), которые еще до революции «держали в кабале всю деревню», а «после революции... сорвали проведение землеустройства в 1923 году и не дают проведения чернового (т. е. черного, общего. - В. Д. ) передела в деревне». Собрание утверждало, что «на проведение черного передела с нами все согласны» (кроме, разумеется, Ивановых), и обращалось к райисполкому с просьбой «провести в ближайшее время... общее собрание по деревне с целью проведения черного передела»***. Избиение кулаками 300 крестьян в Лудзинской волости Вотской автономной области
* СУ. 1927 г., №115, ст. 769.
** СДЗЗ, стр. 301.
*** Государственный архив Ярославской области, ф. Р180, оп. 1, д. 1322, л. 82-84.


68
(Лудорвайское дело, 1928 г. ) имело в своей основе попытку «землю делить» - землю, которая не переделялась 46 лет*. Аналогичные события развернулись в Толшменском районе Вологодского округа летом 1929 года. Там «кулачество выиграло в земельном переделе, получив близкие и лучшие земельные участки». Попытка бедноты добиться нового передела послужила поводом физической расправы над 22 крестьянами (двое были убиты), которую учинили местные кулаки. Исполком Вологодского округа в связи с событиями в Толшменском районе предложил земельному управлению: «Там, где проведены земельные переделы в ущерб бедняцко-середняцким массам, провести досрочные земельные переделы, обеспечивающие интересы бедняцко-середняцких масс»**.
Принцип: «лучшие по качеству и расположению земли - колхозам и бедноте» - с весны 1928 г. прочно входит в практику землеустройства, сопровождающегося теперь обязательным общим переделом. Широкое распространение получил групповой метод землеустройства общин, сыгравший важную роль в развитии колхозного движения и в борьбе с кулачеством. Земельный надел общины разбивался на отдельные клетки, «жребии», передававшиеся целым группам хозяйств с последующим разверстанием между ними. Бедняцким и бедняцко-середняцким группам отводились лучшие и наиболее выгодно расположенные участки. Это облегчало соединение земельных наделов и образование колхозов для бедноты, означая в то же время отделение кулацких хозяйств и перемещение их на худшие земли. Не удивительно, что кулачество оказало сильнейшее сопротивление новым принципам землеустройства. На Севере, как сообщалось в отчетных материалах Архангельского губернского земельного управления за 1928 г., «отвод лучших земель обыкновенно вызывал споры и недовольство со стороны земельных обществ, преимущественно со стороны кулацкой их части»***. В Вологодской губернии осенью 1928 г. на первых шагах коллективизации Тигины (Огибаловская волость Кадниковского уезда) наиболее острые столкновения произошли из-за «Бродовки» - земельного участка, который отводился («смотря на то, сколько причитается по разверстке») товариществу по общественной обработке земли «Новый пахарь». «Бродовка» всегда служила предметом ожесточенных споров при переделах земли и давно уже практически принадлежала кулакам****.
Переделы земли на исходе 20-х годов активизировались не только в Нечерноземье. Подобные факты отмечались повсеместно. Экспедиционное обследование землеустройства в Среднем Поволжье летом 1929 г. среди крестьянских
*****
свидетельств записало и такое: «стали ежегодно переделы»
Проходившие под непосредственным контролем партийных и советских организаций переделы земли обеспечили передачу лучших земель возникающим колхозам, беднякам и маломощным середнякам, оттеснение кулаков на
* Правда. 1928. 16 сент.
** Коллективизация сельского хозяйства в Северном районе (1927-1937 гг. ). Сб. документов. Вологда, 1964, стр. 168-169, 189.
*** Там же, стр. 122.
**** Там же, стр. 78-81; Правда. 1928. 7 нояб.
***** Среднее Поволжье. 1929. №11, стр. 19.


69
непривычные им худшие участки. Это было равносильно новому и более глубокому перераспределению земли в тех деревнях и селениях, где кулачеству удалось сохранить хорошие позиции и после революции. Переделы земли сами по себе не являются непременным признаком общины, но их наличие, а тем более интенсивность говорят о том, что община играет важнейшую роль в жизни крестьянина, во многом определяет его производственные возможности и социальные отношения.
Накануне коллективизации усилился процесс возвращения крестьян к общинному землепользованию с отрубов и хуторов, также означавший проведение общих переделов и очень часто связанный с борьбой за перераспределение земли. Юридическое равноправие, которым в соответствии с принципами нэпа пользовались все формы крестьянского землепользования, вовсе не означало, что Коммунистическая партия безразлично относится к этому вопросу. Апрельский Пленум ЦК ВКП(б) в 1925 г., указывая на необходимость строгого соблюдения «свободы выбора форм землепользования согласно Земельному кодексу», специально подчеркивал, что задачей партии является содействие «росту таких форм землепользования, которые более благоприятны для развития кооперирования и механизации сельского хозяйства (поселки, выселки и т. п. )»*. Исходя из этой директивы, органы РКИ, обследовавшее в 1925 г. работу Московского губернского земельного управления, предложили в дальнейшем, наряду с поощрением перехода к коллективным формам землепользования и усовершенствования общины, способствовать сселению хуторов в поселки**.
Случаи перехода крестьян от участковых форм землепользования к общинной имели место и на первых этапах нэпа. Выше мы знакомились с «Приговором» собрания крестьян деревни Ишутино Загаринской волости Муромского уезда (28 апреля 1923 г. ) о переделе «как пахотной, так и усадебной» земли. «Приговор» был принят именно в связи с переходом от отрубного к общинному землепользованию. Крестьяне деревни Лемеховки Некоузской волости Молог- ского уезда Ярославской губернии, перешедшие еще в 1911 г. на отруба, в 1925 г. ходатайствовали перед Наркомземом о разрешении восстановить общинное землепользование и произвести общий передел земли. Разрешение это им было дано при условии согласия большинства членов общества (не менее двух третьих) с оговоркой, что «члены общества, не согласные на переход к общинному порядку землепользования, могут оставаться при прежнем порядке, выделив свои земли к одному месту»***.
Рассматривая дела об изменении форм землепользования, советские земельные органы стремились обеспечить интересы бедноты, защитить их от натиска зажиточных слоев деревни. Вот характерный пример. 25 марта 1926 г. земельное общество села Пенники Ораниенбаумской волости (Ленинградская губерния) постановило «перейти от участкового к общинному порядку землепользования». При этом возник спор, из-за которого документы попали на рассмотрение Особой Коллегии Высшего Контроля по земельным спорам и сохранились в его архивах до наших дней. Общество попыталось избавиться от одного из сво¬
* КПСС в резолюциях... т. 3. М., 1970, стр. 164.
** ЦГАОР, ф. 4085, оп. 9, д. 33, л. 8-9.
*** ЦГАНХ, ф. 478, оп. 59, д. 43, л. 169.


70
их членов, ранее имевшего на четырех едоков меньше одной десятины земли (вместе с усадьбой), и решило дать ему участок прежнего размера, «где представится возможным». 9 сентября ОКВК отменила это решение как незаконное и записала в своем определении: «Поскольку земельное общество с. Пенники до землеустройства имело участковый порядок землепользования, при котором землеобеспечение каждого двора может быть крайне различным, постольку право членов такого двора на признание их членами земельного общества не может быть поставлено в зависимость от размера его земельного обеспечения. При переходе же к общинному порядку землепользования каждый двор имеет право на долю земли из надела общества по установленной им разверсточной единице на общих основаниях»*.
Особенно трудным было сселение хуторов, требовавшее от крестьянина таких материальных и трудовых затрат, на которые могла толкнуть лишь окончательная уверенность в полной невозможности жить изолированными дворами вне местного, соседского общества. Однако факты сселения хуторов были зарегистрированы и в период до XV съезда партии. Летом 1927 г. в Смоленском уезде по желанию самих крестьян 188 хуторов сселились в 9 поселков**.
Заметные масштабы движение хуторян и отрубников за возврат к общине в 1927-1928 гг. приобрело в Северо-Западном районе. В Ленинградской губернии удельный вес участкового землепользования в 1922 г. составлял 20, 5 %, в 1925 г. - 23, 8 %, а в 1928 г. - 19, 3 %. Общинное же землепользование вначале сократилось с 79, 1 % в 1922 г. до 75, 7 % в 1925 г., а затем возросло - до 80 % в 1928 году. Колхозное землепользование увеличилось с 0, 4 % в 1922 г. до 0, 5 % в 1925 г. и до 0, 7 % в 1928 году. В Череповецкой губернии участковое землепользование сократилось с 30, 3 % в 1925 г. до 28, 4 % в 1928 г., общинное возросло с 69, 5 % до 71, 2 %, а коллективное - с 0, 2 % до 0, 4 %***.
После XV съезда партии свертывание участкового землепользования уже осознавалось местными организациями как очередная практическая задача, непосредственно связанная с курсом на коллективизацию сельского хозяйства. В докладной записке об итогах работы за 1929 г. Костромское земельное управление сообщало: «С целью подготовки почвы для коллективизации при межсе- ленном землеустройстве проводится слияние бывших вотчин и слияние хуторов и отрубов с селениями»****. Оргкомитет Западной области, образующейся из Смоленской губернии Великолукского уезда Псковской губернии и Ржевского уезда Тверской губернии, рекомендовал 1-й областной партийной конференции и 1-му областному съезду Советов (июль 1929 г. ) принять «решительные мероприятия» по свертыванию хуторской и отрубной форм землепользования, поскольку последние являются «весьма серьезным препятствием на пути социальной и технической реконструкции сельского хозяйства»*****. Отчетные мате¬
* ЦГАОР, ф. 5201, оп. 6, д. 259, л. 79-80.
** Правда. 1928. 5 февр.
*** ЦГАОР, ф. 4085, оп. 9, д. 810, л. 287.
**** Коллективизация сельского хозяйства Центрально-Промышленного района (1927-1937 гг. ). Сб. док. Рязань, 1971, стр. 289.
***** Коллективизация сельского хозяйства в Западном районе РСФСР (1927-1937 гг. ).
Сб. док. Смоленск, 1971, стр. 35-36, 65.


71
риалы о работе за 1929 г. свидетельствуют, что эти требования тогда же стали претворяться в жизнь*.
Участковое землепользование могло быть полностью изжито лишь в ходе социалистического преобразования сельского хозяйства. Но еще до массовой коллективизации крестьянских хозяйств широкие слои бедноты и середнячества стали осознавать невозможность найти для себя выход к новой жизни на пути полного хозяйственного и социального разобщения. Поэтому в самой деревне возникло движение за возвращение с хуторов и отрубов к общине как такой форме землепользования и расселения, которая в той или иной степени несла на себе печать товарищеского (первоначально соседского) союза.
* * *
История общины, рассматриваемая в целом, была историей все большего и большего отчуждения социально-политических институтов и функций, присущих ей в полном объеме на ранних этапах развития, историей передачи этих институтов и функций возникающим и укрепляющимся надобщинным органам власти, в конечном итоге - государству. Этот длительный и противоречивый процесс завершается обычно вместе с завершением истории самой общины. Русская крестьянская община даже накануне революции оставалась организацией местного самоуправления, интегрированной в систему государственного управления и выполнявшей, в частности, полицейские и фискальные функции на селе. Великой Октябрьской революцией были созданы подлинно демократические органы государственной власти и самоуправления в деревне - сельские и волостные Советы. Функции общины ограничились поземельными делами. Однако традиционность и, главное, нерасчленность поземельных, хозяйственных и социально-политических отношений, присущая мелкокрестьянской деревне (в этом, в частности, находила выражение ее патриархальность), приводили к тому, что фактическая роль общины и органов ее самоуправления далеко выходили за рамки земельных дел.
Являясь непосредственным и полноправным распорядителем крестьянских земель, община тем самым приобретала большое влияние на все стороны деревенской жизни. Это влияние подкреплялось солидной материальной базой. В 20-х годах большинство сельских Советов не имело своего бюджета, тогда как земельные общества располагали постоянными и довольно значительными источниками доходов: самообложение, сдача земли в аренду и т. д. В 1926/27 гг. на территории РСФСР самостоятельный бюджет имели всего 1815 сельсоветов (3, 2 %). Общая сумма их бюджетов составляла 15, 6 млн рублей**. Бюджет же земельных обществ исчислялся в 70 млн руб. *** (по другим данным, в 80-100 млн руб. и более****). Все это позволяло земельному обществу противопоставлять себя сельскому Совету, а подчас и фактически подчинять его.
* Там же, стр. 145, 174, 196.
** Финансы и народное хозяйство. 1930. № 6, стр. 14.
*** Правда. 1928. 20 мая.
**** Эти сведения сообщил А. С. Енукидзе на XV съезде ВКП(б), отметив, что они относятся не только к земельным обществам, но и к «другим объединениям крестьянства»


72
А. С. Енукидзе - тогда секретарь Президиума ЦИК СССР - в выступлении на XV партсъезде не случайно говорил о «многовластии» в деревне: «Я мог бы перечислить много примеров, когда земельные общества являлись действительной властью на местах, где они распоряжаются землей, одним из основных объектов жизни и деятельности местных Советов». Он предлагал «законодательным порядком установить такие отношения, чтобы Советы являлись хозяином деревни»*. Это была назревшая задача, ибо сельские и волостные Советы должны были осуществлять непосредственное государственное руководство процессом социалистического преобразования деревни.
В первой половине 20-х годов состояние самих Советов в деревне не позволяло требовать от них полной меры использования даже тех прав, которые им предоставлял закон. Потребовалась большая работа по укреплению и оживлению Советов, проведенная в 1925-1926 гг., чтобы обеспечить реальное повышение их роли в хозяйственной жизни деревни. На протяжении 1927 г. рядом законодательных актов было усилено участие сельских Советов «в рассмотрении земельных споров отдельных граждан», расширены их прерогативы в области контроля за деятельностью земельных обществ (регистрация распределения усадеб, организация общественной обработки земли, оформление продажи построек «с оставлением на месте» - одна из форм контроля за соблюдением национализации земли)**. Особенно важное значение имела передача средств самообложения из рук земельных обществ в руки сельских Советов по постановлению ЦИК и СНК СССР от 24 августа 1927 года. Самообложение являлось важнейшим источником средств на местные хозяйственные и социальнокультурные нужды. Правда, средства самообложения не включались в бюджет, и Советы были обязаны расходовать их в точном соответствии с постановлением схода (да и решение о самообложении принималось не Советом, а сходом)***. Однако роль Советов резко возрастала, ибо теперь они реализовывали эти средства.
В этом же направлении влиял и интенсивный перевод сельсоветов на самостоятельный бюджет. В 1928/29 г. на территории РСФСР собственный бюджет имели уже 7697 сельских Советов (14 %), а его сумма достигла 54, 7 млн руб., увеличившись за два года в 3, 5 раза****. XIV Всероссийский съезд Советов (май 1929 г. ) принял решение ускорить введение сельских бюджетов, передав сельсоветам все местные доходы, включая доходы земельных обществ*****. Тем самым
земельные общества становились в полную материальную зависимость от сель¬
(см.: Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет, т. II. М., 1962, стр. 1246). Не уточнено, какие «объединения» имеются в виду, но ясно, что не кооперативные, имевшие очень большие средства. В то же время известно, что по столь же примерной оценке только самообложение давало земельным обществам не менее 100 млн руб. Советское строительство. 1928. № 4, стр. 45.
* Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет, т. II, стр. 1245.
** СДЗЗ, стр. 221, 350, 351, 362-363.
*** СЗ, 1927 г., № 51, стр. 509.
**** Финансы и народное хозяйство. 1930. № 6, стр. 14-15.
***** Съезды Советов в документах, т. IV, ч. I. М., 1962, стр. 132.


73
ских Советов. Практически это решение осуществлялось уже в ходе сплошной коллективизации, но принципиально вопрос был решен весной 1929 года.
Юридическое подчинение земельных обществ сельским Советам на Украине было осуществлено «Положением о сельских Советах», принятом республиканским ЦИК 12 октября 1927 года*. В конце 1928 г. земельные общества были подчинены сельским Советам повсюду. На Советы было возложено «руководство работой земельных обществ». Сельский Совет должен был утверждать постановления земельных обществ по таким вопросам, как выбор формы землепользования и принятие землеустроительного проекта, установление прав на льготы по землеустройству и т. п. Советам предоставлялось право отменить постановление земельного общества, если оно «нарушает законы и распоряжения высших органов, противоречит задачам кооперирования или нарушает интересы бедноты». Земельное общество, однако, имело возможность обжаловать отмену своего решения в исполком волостного или районного Совета**.
Одновременно с изменениями в правовом статуте земельных обществ характерные перемены происходили и в их внутренней структуре и деятельности. Община объединяла и бедняка, и середняка, и кулака, всем им предоставляя формально равные права в решении любых вопросов. Кулак, лишенный права голоса на выборах в Советы, мог избирать и быть избранным в общинные органы управления. Авторитет «хозяйственного мужика», не говоря уже об экономической зависимости маломощного населения, весьма часто давал кулаку возможность верховодить на сходах и вообще в управлении общинными делами.
Переход в наступление против кулачества, провозглашенный на XV съезде, требовал, в частности, оттеснения кулацких элементов от управления в общине. Уже осенью 1927 г. Особая Коллегия Высшего Контроля по земельным спорам признала, что лица, лишенные избирательных прав, т. е. в первую очередь кулаки, не могут быть уполномоченными обществ по земельным делам, председателями и секретарями на сходах***. Однако до конца 1928 г. вопрос в полном объеме решен не был. Только общесоюзный земельный закон от 15 декабря 1928 г. лишил права решающего голоса на сходах и права быть избранными в органы общинного самоуправления всех тех, кто не имел права избирать в Советы****.
Подчинение общины сельсовету и исключение кулаков из управления общинными делами сыграло важную роль в условиях начинающегося социалистического преобразования сельского хозяйства. В 1928-1929 гг. Советское государство осуществило ряд мер, направленных на подавление кулацкого сопротивления, в частности, лишение права пользоваться землею тех, кто обрабатывает ее исключительно наемным трудом или имеет достаточные для существования нетрудовые доходы от других занятий, или умышленно сокращает посевы***** В циркулярах и инструкциях по этому поводу, рассылаемых земельными органами на места, содержалось категорическое требование: «Сельсоветам надлежит иметь
* Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет, т. II, стр. 1245.
** СДЗЗ, стр. 306.
*** Вестник землеустройства и переселения. 1927. Кн. I (октябрь), стр. 133.
**** СДЗЗ, стр. 306.
***** См.: История СССР. 1958. № 3, стр. 124-125.


74
строгое наблюдение за приговорами земельных обществ по этим вопросам и при несогласии с ними - обжаловать их в РЗК (районные земельные комиссии. - В. Д.), а в случае необходимости и самим возбуждать вопрос перед земельным обществом о лишении земли злостных недопосевщиков»*.
Опасения, что земельные общества окажутся не в состоянии вести активную борьбу с кулачеством, не были лишены оснований. Из 182 дел, подвергнутых ревизии Ленинградской областной земельной комиссией, были возбуждены Советами - 126, земельными обществами - 45, отдельными лицами - 9 и прокуратурой - 2**. На Украине за 1928 г. было изъято у кулаков 6125 га земельных излишков, в том числе 80, 4 % по инициативе органов Советской власти, 16 % по инициативе земельных обществ и 3, 6 % по инициативе комнезамов ***.
Земельные общества не справлялись с новыми задачами. В то же время развертывавшаяся коллективизация сельскохозяйственного производства (а тем самым и землепользования! ) устраняла самые условия существования и функционирования крестьянской общины - соседской организации крестьян- единоличников по совместному владению землей. На смену общине шло коллективное хозяйство. Поэтому с переходом к сплошной коллективизации, когда началось массовое обобществление крестьянского землепользования, когда в то же время классовая борьба внутри крестьянства достигла чрезвычайного накала, вплоть до вспышек кулацких мятежей, возникла необходимость ликвидации и системы связанного общинного землепользования единоличных хозяйств, и мирской организации, объединявшей всю деревню.
Материалы прессы показывают, как созревало решение вопроса о судьбе общины. 3 января 1930 г. «Сельскохозяйственная газета» публикует статью «Органы диктатуры пролетариата в условиях сплошной коллективизации», в которой подчеркивается «глубокое политико-социальное различие» между земельным обществом и колхозом, решительно отвергается «совершенно неправильная мысль о том, что взаимоотношения между сельсоветом и колхозом должны быть такие же, как и взаимоотношения между сельсоветом и земельным обществом». Статья вплотную подводила к выводу о ликвидации общины. 21 января в газете появляется статья секретаря ВЦИК А. Киселева «Возглавить колхозное движение и руководить им. К Всесоюзному совещанию по советскому строительству», где этот вывод в предварительном виде уже сформулирован: «Земельные общества в районах сплошной коллективизации, очевидно, ликвидируются». 26 января газета помещает статью «Земельные общества надо ликвидировать». Сообщая о том, что Наркомзем Украины принял «чрезвычайно важное с принципиальной точки зрения постановление о ликвидации земельных обществ» и передаче их функций в сфере самоуправления сельсоветам, а в сфере производства - колхозам, автор статьи утверждал, что «земельные общества себя изжили» и играют «лишь роль тормоза социалистической перестройки крестьянского хозяйства», стали «в настоящее время последним прибежищем для кулака». Такими были выводы работников, непосредственно связанных с решением практических вопросов сельской жизни. Именно они нашли отражение в законодательстве.
* ЦГАОР, ф. 5201, оп. 6, д. 76, л. 12. ** Там же, д. 25 а, л. 94.
*** Правда. 1928. 9 дек.


75
В начале 1930 г. была проведена перестройка работы сельских Советов в соответствии с задачами развертывавшейся сплошной коллективизации. 3 февраля 1930 г. Президиум ЦИК СССР утвердил «Основные положения об организации сельских Советов в СССР», которыми, в частности, устанавливалось, что «сельские Советы руководят всей деятельностью земельных обществ» и получают «право отмены, изменения и утверждения» их постановлений. «В районах сплошной коллективизации, - говорилось далее, - земельные общества ликвидируются, причем все их права и обязанности полностью передаются сельским Советам»*. В развитие этих положений ВЦИК и СНК РСФСР 30 июля 1930 г. приняли постановление «О ликвидации земельных обществ в районах сплошной коллективизации».
Земельные общества должны были ликвидироваться после того, как в его пределах окажется «коллективизировано не менее 75 % крестьянских хозяйств». Ликвидация общества и распределение принадлежавших ему угодий и имущества производились решением исполкома. При этом «земли сельскохозяйственного значения общего пользования» (выгоны и т. п. ) переходили к колхозам «с сохранением права пользования этими землями за хозяйствами, не вошедшими в колхозы». Напротив, «все угодья несельскохозяйственного значения» (леса местного значения, месторождения общераспространенных ископаемых, озера и пруды, места под общественными зданиями и предприятиями, неудобные земли и т. п. ) переходили в распоряжение сельсовета. Аналогичным образом распределялось и имущество ликвидируемых земельных обществ: сельскохозяйственное (общественные быки, сельскохозяйственные машины и орудия, страховые семенные фонды и т. п. ) передавалось «в неделимые фонды колхозов, образованных из состава данного земельного общества», а несельскохозяйственное имущество, предприятия (мельницы, крупорушки, маслобойки и т. п. ) и общественные здания (избы-читальни, бани и т. п. ) переходили «в распоряжение сельсовета, на территории которого эти имущества, предприятия и здания находятся»**.
20 октября 1931 г. постановлением ВЦИК и СНК РСФСР необходимый для ликвидации земельного общества уровень коллективизации бедняцко- середняцких хозяйств был понижен до 68-70 %***. Тем самым было признано, что земельные общества, общины должны прекратить свое существование с завершением сплошной коллективизации «в основном». По стране в целом это произошло, как известно, к лету 1932 года.
* * *
Старый спор между русскими народниками и марксистами об общине и «общинном пути» к социализму история рассудила не только ходом социально- экономического развития России в конце XIX - начале XX века, но и практикой
* СДЗЗ, стр. 465-466.
** См.: Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 20 октября 1931 г. «Об изменении Постановления ВЦИК и СНК от 30 июля 1930 г. “О ликвидации земельных обществ в районах сплошной коллективизации”» (СДЗЗ, стр. 517-518).
*** СДЗЗ, стр. 504-505.


76
строительства первого социалистического общества. Советский исторический опыт полностью подтвердил правильность марксистско-ленинских взглядов на общину. Сохранявшиеся в среде общинного крестьянства традиции коллективизма и взаимопомощи, простейшие формы трудовой кооперации получили значительнее развитие в условиях строительства социализма. Их наличие без всякого сомнения облегчало процесс производственного кооперирования крестьянских хозяйств. Однако сама по себе община не стала исходной формой развития коллективного хозяйства в деревне. Новые черты в развитии общины, которые проявлялись в конце 20-х годов, не изменили ее сущность как соседской организации единоличных крестьянских хозяйств. Ее традиционность и консерватизм вступали в непримиримое противоречие с революционным характером и темпом ломки единоличного крестьянского землепользования. Уже одно это обстоятельство затрудняло возможность органической трансформации крестьянской общины в социалистическую форму хозяйства. Но община, как мы видели, в ряде существенных отношений и противостояла задачам начинавшегося преобразования. Дуализм, составлявший сущность крестьянской общины на протяжении истории, предопределил и характер ее исчезновения в ходе социалистического переустройства сельского хозяйства.


К ВОПРОСУ О ХАРАКТЕРЕ И ЗНАЧЕНИИ КРЕСТЬЯНСКОЙ ПОЗЕМЕЛЬНОЙ ОБЩИНЫ В РОССИИ
Наша историография вновь начинает уделять внимание вопросу о крестьянской поземельной общине - одному из острейших вопросов русской общественной мысли второй половины XIX в., решение которых разделило два ее основных направления - народническое и марксистское. В теоретических спорах, борьбе идей конца прошлого века речь шла прежде всего о месте общины в социально-экономической и политической жизни пореформенной России, о ее способности обеспечить стране свой, особый путь исторического развития и избавить крестьянство - основную массу населения - от мучительного процесса «вываривания в фабричном котле капитализма». Марксисты, в особенности В. И. Ленин, доказывали, что общественное развитие России, сколь ни были своеобразны в ней формы поземельных отношений, обнаруживает действие тех же основных закономерностей, которые были раскрыты на опыте передовых стран Европы, что Россия уже вступила на путь капиталистического развития и что, следовательно, только пролетариат может покончить в ней, как и в других странах, с эксплуатацией человека человеком, добиться торжества социальной справедливости.
История давно уже рассудила спор между народниками и марксистами. В октябре 1917 г. в России победила первая в истории пролетарская революция, которая вывела страну с преобладающим крестьянским населением на путь социалистического развития.
Ныне к изучению русской поземельной общины обращаются историки. И их в первую очередь интересует место общины в общественной жизни России, связанные с ней специфические черты развития деревни и страны в целом на разных этапах исторического прошлого. Обращаясь к этой важной и сложной проблеме, они располагают не только конкретным материалом завершившегося исторического процесса (что позволяет оценить и сам процесс в соответствии с его результатами и реальным значением), но и глубокой разработкой основных методологических и многих конкретно-исторических вопросов в трудах В. И. Ленина.
Как и доказывали марксисты, община не послужила исходной формой перехода к социализму ни для страны в целом, ни для деревни. Однако в условиях России капитализм не успел разрушить общину до победы пролетарской революции, и она просуществовала вплоть до сплошной коллективизации сельского хозяйства. Поэтому ответ на вопрос о судьбах крестьянской поземельной общины в России может быть дан лишь в результате исследований конкретного процесса по обе стороны от исторического рубежа, проложенного Великим Октябрем.
Растущий интерес исследователей к общине порожден развитием самой науки, прежде всего, теми сдвигами в разработке истории крестьянства, разви¬


78
тия крестьянского хозяйства и сельской жизни в целом, которые совершались на протяжении последних полутора десятилетий. В этой связи уместно будет напомнить начало одного из разделов ленинской работы «Аграрный вопрос в России к концу XIX века»: «Крестьянское хозяйство составляет центральный пункт современного аграрного вопроса в России...
На первом месте мы встречаем здесь вопрос о крестьянской общине»*.
Обращение исследователей к истории русской поземельной общины сразу же вызвало формирование различных точек зрения как по вопросам, ранее не изучавшимся, так и имеющим уже солидную историографию. Это обстоятельство само по себе имеет весьма положительное значение, создавая необходимые предпосылки для обмена мнениями, для дискуссии, а тем самым для дальнейшего движения научной мысли. Выявились, в частности, различные взгляды на происхождение поземельной общины и ее место в аграрной эволюции пореформенной России**. Конечно, историки заключительной стадии развития общины, к числу которых принадлежит и автор настоящей статьи, могли бы пренебречь спорами о ее происхождении, вспомнив хотя бы слова К. Маркса, что «вопрос о пути, которым эта (общинная. - В. Д. ) форма собственности образовалась (исторически) в России, является, конечно, второстепенным и не имеет ничего общего с вопросом о значении этого института»***. Тем не менее этот вопрос не был безразличным для Маркса. Не может он оставить равнодушным и тех, кто ныне задумывается над историческими судьбами общины: идет ли речь о крепостническом институте, созданном для наиболее эффективной внеэкономической эксплуатации крестьянства, или мы имеем дело с такой социальной и хозяйственной организацией, сохранение которой дало крестьянскому хозяйству силу и способность устоять в борьбе с помещичьим хозяйством, чем в значительной мере и объясняется специфика аграрной истории России, или же, наконец, историография будет искать такой ответ на вопрос об общине, который позволил бы избежать и чрезмерного упрощения этого интересного и сложного исторического явления (как в первом случае), и чрезмерного преувеличения его значения в аграрной эволюции страны (как во втором случае).
Столь различные точки зрения появились в связи с интерпретацией взглядов В. И. Ленина на аграрное развитие России и, в частности, на русскую общину. Критическое рассмотрение предложенных интерпретаций будет содействовать, как мы надеемся, уточнению исходных позиций и лучшему пониманию самой проблемы.
* * *
Концепция позднего фискально-крепостнического происхождения крестьянской поземельной общины в России не нова. Ее разрабатывали виднейшие представители русской буржуазной историографии: Б. Н. Чичерин, В. И. Сер¬
* Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 80.
** См.: Алексеев Ю. Г. В. И. Ленин о некоторых чертах русской общины конца XIX в. // В. И. Ленин и проблемы истории. Л., 1970; Ковальченко И. Д. В. И. Ленин о характере аграрного строя капиталистической России // Вопросы истории. 1970. № 3.
*** Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 482.


79
геевич, В. О. Ключевский*. Очень четко суть этой концепции была изложена крупнейшим знатоком общины начала XX в. И. В. Чернышевым в предисловии к одной из его книг: «... та хозяйственная “община”, которая дожила в России до наших дней, не является первобытной “самородной” общиной, которая свойственна первым фазам истории земледельческих народов, - писал Чернышев. - ... Тяглецы - крестьяне XIV-XV ст. были связаны государством в податные союзы - “миры”; подати платились “мирами” за круговой порукой, но “миры” в земельные отношения тяглецов не вмешивались (поскольку дело не шло об общих угодьях и пустошах)...
Первые признаки уравнительных земельных отношений встречаются на землях крупных владельцев и монастырей в XVI ст. И только с развитием крепостного права, как общее правило, устанавливаются земельно-передельные порядки, сначала на владельческих землях, обрабатываемых холопами, а затем и на землях крестьян, записанных за помещиками. В XVIII ст. уравнительнопередельные порядки у крепостных крестьян наблюдаются почти повсеместно.
Когда государственная власть приступила к урегулированию земельных отношений на землях “свободных” крестьян, то она имела перед собой готовый образец - крепостное хозяйство крупных землевладельцев...
Для установления таких порядков на землях свободных крестьян... государство не остановилось перед “революционными” мерами: оно силой уничтожило отношения частной собственности на крестьянских землях (куплю, продажу, наследование, заклад), оно посягнуло на некрестьянскую частную собственность, отобрав земли у всех купивших крестьянские земли, и затем пустило все эти земли (и крестьянские, и отобранные) в уравнительный передел между крестьянами... “Право на землю” было и здесь лишь обратной стороной обязанности работать на государство и платить подати»**.
Изложенная здесь концепция находила известное отражение и в ранней советской историографии. Она поддерживалась, например, М. И. Кубаниным, писавшим (1929 г. ), что «сохранившаяся до настоящего времени в некоторых местах РСФСР община является учреждением, созданным еще в XVII в. в интересах крепостников для лучшей организации внеэкономической эксплуатации крестьянства»***. (Мы не ставим знак равенства между работами, доказывающими «крепостническое происхождение» крестьянской общины, и исследованиями, показывающими подчинение общины крепостничеством, раскрывающими «тягловый и полицейский характер», который община приобрела в крепостнических условиях XVIII-XIX вв., но не отрицающими ее генетические связи с предыдущими стадиями и формами развития****. )
* См.: Чичерин Б. Обзор исторического развития сельской общины в России // Русский вестник. 1856. № 1; Сергеевич В. Древности русского права. Т. III. СПб., 1903. С. 385-496; Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. II. М., 1908. С. 378-381.
** Чернышев И. В. Аграрно-крестьянская политика России за 150 лет. Пг., 1918. С. VI-VIII.
*** Кубанин М. Производственная и классовая сущность общины // Вестник землеустройства и переселения. 1929. № 8. Приложение. С. 2.
**** См., например: Шапиро А. Л. Крестьянская община в крупных вотчинах первой половины XVIII века // Ученые записки Саратовского гос. университета. Т. I (XIV).


80
В 1970 г. появилась статья Ю. Г. Алексеева, которая не только вновь возвращает к обсуждению концепции позднего фискально-крепостнического происхождения русской общины конца XIX в., но и объявляет В. И. Ленина ее сторонником.
«Первая и главная черта этой общины, по Ленину, - утверждает Ю. Г. Алексеев, - это ее крепостническое происхождение. Община, сохранившаяся до конца XIX в., - союз, “который удовлетворял узким потребностям объединения местных крестьян, связанных единством землевладения... (а главное, единством помещичьей и чиновничьей власти)... ”». Затем Ю. Г. Алексеевым приводятся ленинские оценки надельного землевладения («помещики наделяли крестьян этой землей для того, чтобы эксплуатировать их, так что земля была как бы натуральной заработной платой»* и т. д. ), которые заключаются утверждением, что «генетически увязанная с барщиной, крестьянская община основана на натуральном хозяйстве». И далее, после тезиса о том, что экономической основой и барщины, и общины было натуральное хозяйство, формулируется вывод: «Итак, перед нами именно крепостническая община, связанная с барщиной, крестьянским бесправием и всевластием помещика и чиновника»**.
Натуральное хозяйство, как известно, служило экономической основой не только общины, барщины, но и ряда других, необязательно однородных или хотя бы «генетически связанных», явлений. Из того, что надельная земля была частью помещичьих земель и служила «как бы натуральной заработной платой» за крестьянский труд, вовсе не следует «генетическая связь» общины с барщиной и вообще с помещичьей эксплуатацией крестьян. Это могло бы быть лишь при одном невероятном предположении, что все земли искони были помещичьими, а безземельные крестьяне селились на чужих землях «за работу». В действительности же, если иметь в виду процесс в целом, а не отдельные его моменты и случаи, все было как раз наоборот. Хорошо известно, что крепостническая организация производства не раскрывает, а запутывает, перевертывает с ног на голову «генетические связи». Наконец, из ленинского высказывания, с которого начинается изложенное суждение, никак не следует, что слова - «а главное единством помещичьей и чиновничьей власти» - говорят о происхождении общины. Очень характерны пропуски в этой цитате. Многоточие в середине заменило слова «выгона и т. п. », благодаря чему «единство землевладения» может пониматься как единство помещичьего, а не крестьянского землевладения, т. е. в соответствии с контекстом Ю. Г. Алексеева, а не В. И. Ленина. Многоточие в конце цитаты заменило текст о потребности трудящихся в объединении. В результате этого высказывание об общине как союзе, удовлетворявшем потребностям местных крестьян в объединении, понимается как союз, удовлетворявший потребностям крепостников в объединении местных крестьян, т. е. опять-таки в соответствии с контекстом Ю. Г. Алексеева, а не В. И. Ленина.
Ниже мы приведем это ленинское высказывание целиком. Сейчас же нам важно было только обратить внимание читателя на особенности цитирования
Сер. исторического факультета. 1939. С. 47-74; Петрикеев Д. И. Крупное крепостное хозяйство XVII в. Л., 1967. С. 160-163.
* Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 191.
** См.: Алексеев Ю. Г. Указ. соч. С. 351-352.


81
ленинского текста в статье Ю. Г. Алексеева. К этому надо добавить, что при весьма обильном цитировании ленинских высказываний о крепостничестве, представленных в качестве характеристик общины, оказались опущены ленинские высказывания об общине как форме крестьянского землевладения и самоуправления, как товарищеском союзе крестьян.
Поземельная община конца XIX - начала XX в., повторяет Ю. Г. Алексеев, «это вовсе не архаическая земледельческая община, непосредственно выросшая из первобытной родовой... не марка - союз свободных собственников парцелл. Не вервь Русской Правды, не черная волость XIV-XVI вв. ». Правда, затем (в скобках) он оговаривается: «... как соотносятся с ней предыдущие типы общин и что и как она от них унаследовала - другой вопрос»*. Но эта оговорка либо не имеет значения, либо перечеркивает предыдущие утверждения, ибо то, что община конца XIX в. не была ни «вервью Русской Правды», ни «черной волостью XIV-XVI вв. » было ясно уже в конце XIX в. и не требует доказательства в XX в. В выяснении нуждается именно вопрос о ее генетических связях. И если община конца XIX в. как-то «соотносится» с предыдущими типами общин, если от них унаследовала какие-то существенные черты, то о ее крепостническом происхождении говорить не придется, хотя бы она и использовалась крепостниками в своих целях.
Ленинские взгляды на общину не укладываются в избранную Ю. Г. Алексеевым схему. Поэтому, несмотря на оговорку, в конце статьи появляется упоминание о том, что В. И. Ленин «не отрицал» возможности использования общины в революционном движении крестьян. «Эта возможность использования общины в интересах крестьян, - замечает Алексеев, - вытекает из последней и единственной не фискально-крепостнической “четвертой четверти” в облике “современной поземельной общины”. Эта ее черта - наследие давно прошедших времен, напоминающее о свободных славных предках вырождающейся крепостнической общины»**.
Напрасно читатель ожидал бы найти далее изложение ленинских высказываний о «не фискально-крепостнических» чертах общины, хотя тема статьи («В. И. Ленин о некоторых чертах русской общины конца XIX в.») позволяла рассчитывать и на это. Не найдет читатель и объяснения, каким образом эти черты сохранились в крепостнической по происхождению и характеру общине. Заметим также, что слова о «четвертой четверти» принадлежат Ю. Г. Алексееву и что в данном случае есть столько же оснований говорить о «первой четверти» или, используя чаще употребляемый в ленинских текстах словесный оборот, о «первой половине» в облике крестьянской общины конца XIX в.
Среди первых критиков концепции позднего фискально-крепостнического происхождения сельской общины в России выступил К. Маркс. В письме к Н. Ф. Даниельсону от 22 марта 1873 г., касаясь взглядов Б. Н. Чичерина «на историческое развитие общинного землевладения в России» и его полемики с И. Д. Беляевым, Маркс писал: «... все исторические аналогии говорят против Чичерина. Как могло случиться, что в России этот институт был введен просто как фискальная мера, как сопутствующее явление крепостничества, тогда как во
*Алексеев Ю. Г. Указ. соч. С. 353.
* Там же. С. 359.


82
всех других странах этот же самый институт возник естественным путем и представлял собой необходимую фазу развития свободных народов? »*
На вопрос, поставленный Марксом, концепция Чичерина, Сергеевича, Ключевского не отвечала и не могла ответить, поскольку представляла собой результат модернизации истории, применения понятий и представлений, сложившихся в условиях буржуазного общества, к явлениям и процессам, протекавшим в складывавшемся феодальном обществе. Для них крестьянин в XIV-XVI вв. «был вольный и перехожий съемщик чужой земли» (В. О. Ключевский), земля находилась в свободном торговом обороте, а сельские «миры» являлись податными союзами, организованными государственной властью и не имевшими ничего общего с общинами, поскольку основными признаками последней считали: «1) обязательную уравнительность наделов, 2) строго сословное значение общины и 3) круговую поруку»**. Отождествление общины с такими крепостническими институтами, как сословная замкнутость и круговая порука, с естественной логикой вело к выводу о крепостническом происхождении общины.
К сожалению, вопрос о характере, структуре и жизнедеятельности «мирской» организации населения на Руси XIV-XVI вв. всерьез не исследовался. В советской историографии большое внимание было уделено общине в процессе феодализации Руси, дальнейшая же ее эволюция практически не изучалась. Однако и то немногое, что давно уже известно и признано всеми - в том числе и сторонниками фискально-крепостнического происхождения общины, определенно говорит о наличии в «мирах» общинных институтов.
Сама «мирская» организация населения является одним из коренных признаков общины. Во всяком случае, не может быть жизнеспособной община без «мира». И трудно представить себе создание «мирских» организаций сверху, в порядке государственного установления. Скорее можно предположить использование государством издавна существовавшей, привычной и необходимой для населения хозяйственной и социально-политической организации. Любому докапиталистическому обществу присуща корпоративность. В нем просто немыслимым было существование человека вне корпорации, в частности вне местного, соседского, территориального объединения. Для крестьянина такой естественно возникшей и необходимой организацией была сельская община.
Одним из показателей наличия общинной собственности в «мирах» служит распоряжение общими угодьями и пустошами. Земельный надел, сколько бы ни менял своих хозяев, оставался частью «мирского» надела, и «мир» старался не допустить, чтобы он запустевал. Этот факт вполне соответствует дуалистическому характеру общинной собственности (общее владение - единоличное пользование). По мере феодализации общества земельный надел обрастал повинностями, а право пользования им соединялось с обязанностью несения «тягла». Но не «тягло» создало общину, «мир», а сохранившаяся община была поставлена на службу «тяглу».
Отсутствие уравнительных переделов говорило не об отсутствии общины, а об отсутствии земельной тесноты, малоземелья. В придирчивом и скрупулезном выравнивании наделов между общинниками не было нужды до тех пор, пока
* Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 482.
** Ключевский В. О. Указ. соч. С. 378.


83
границы деревни, состоявшей очень часто из одного-двух дворов, определялись обычным выражением поземельных актов XIV-XVI вв. - «куда соха, коса и топор ходили». «Тягло» могло лишь ускорить введение переделов.
И в этом отношении развитие общины в России не отличалось от ее развития в других странах Европы. Характеризуя поселения германцев времен Тацита, Ф. Энгельс писал, что они состояли «из больших семейных общин, которые охватывали несколько поколений, занимали под обработку соответствующий участок земли и пользовались окружающими пустошами вместе с соседями, как общей маркой... При редком населении всегда оставалось достаточно свободных пустошей, что делало излишними всякие споры из-за обладания землей. Только спустя столетия, когда число членов домашних общин так возросло, что при тогдашних условиях производства становилось уже невозможным ведение общего хозяйства, эти общины распались; находившиеся до того в общем владении пашни и луга стали подвергаться разделу... между возникавшими теперь отдельными домашними хозяйствами, сначала на время, позднее - раз навсегда, тогда как леса, выгоны и воды оставались общими.
Для России такой ход развития представляется исторически вполне доказанным»*.
Передельная община, как отмечается советскими исследователями, на определенной ступени развития производительных сил являлась необходимой организацией крестьянского хозяйства; при трехполье роль общины была «несомненно положительной и прогрессивной» и такой сохранялась, пока на смену трехполью не стали приходить более интенсивные системы земледелия**.
В объяснении нуждается не возникновение механизма уравнительных переделов земли в русской общине на протяжении XVII-XVIII вв., а то обстоятельство, что вплоть до начала XX в. она - если говорить в общем и целом - не перешла от распределения земли «на время» к распределению «раз навсегда» и, следовательно, сохранилась в живом виде. И вот именно здесь проявилась роль крепостничества и крепостнического государства. Община, как это показано еще старой русской историографией (и в частности И. В. Чернышевым), была использована в качестве наиболее удобной формы распределения между крестьянами надельных земель и крепостнических повинностей, взимания податей, административного управления.
Думается, однако, что при этом опыт использования общины, «мира» государственной властью был перенят помещиками при организации крепостного хозяйства (в том числе и барщинного), а не наоборот, как утверждалось в цитированном тексте И. В. Чернышева.
Известны слова В. И. Ленина о том, что «помещики и монастыри принимали к себе крестьян из различных мест, и общины, составлявшиеся таким образом, были чисто территориальными союзами»***. Таким было одно из доказательств территориального, а не родового характера крестьянской общины, но из него совсем не следует, что помещики и монастыри изобрели общину, явились ее соз¬
* Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 140.
** Дубровский С. М. К вопросу об общине в России в начале XX в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы 1960 г. Киев, 1962. С. 523-524.
*** Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 153.


84
дателями. Вновь образующиеся поселения принимали привычную для крестьян форму организации.
С утверждением крепостничества усиливаются тягловые и полицейские начала в организации и деятельности общины, она все более подчиняется задачам обслуживания крепостного хозяйства и податной политики государства. Ее живучесть с этого момента связывается с живучестью крепостничества. Община конца XIX - начала XX в., по Ленину, является «полукрепостной», «средневековой», «архаической (de facto полукрепостной)», «на три четверти» фискальнокрепостнической обузой*, сохранявшейся именно в силу отсталости российской деревни, задавленной самодержавно-крепостническим гнетом.
Однако нигде Ленин не представлял общину в качестве источника российской отсталости, как это пытается утверждать Ю. Г. Алексеев. «Сохранение и тем более укрепление общины и ее институтов... есть одна из причин национального бедствия России - ее отсталости»**, - пишет Алексеев, приводя вслед за этим следующие два ленинских высказывания: «Страна... не может не переживать кризисов всякого рода, если в главной отрасли народного хозяйства средневековые отношения являются на каждом шагу тормозом и помехой»***. «Главной и основной помехой развитию производительных сил сельского хозяйства России являются пережитки крепостничества, т. е. отработки и кабала прежде всего, затем крепостнические подати, неравноправность крестьянина, приниженность его перед высшим сословием и т. д., и т. д.»****
И здесь Ю. Г. Алексеев относит в адрес общины ленинские характеристики крепостничества. Между тем едва ли случайно отсутствие упоминания общины в перечне причин отсталости России. Для В. И. Ленина община не только и не просто пережиток крепостничества, как пытается убедить нас Ю. Г. Алексеев. Совершенно прав С. М. Дубровский, отвергнувший попытку рассматривать общину как причину отсталости крестьянского хозяйства в начале XX в.: «Если говорить об отсталости, то в период своего разложения она (община. - В. Д. ) являлась не столько причиной, сколько результатом этой отсталости» *****.Таким же, на наш взгляд, является ответ и на вопрос о значении общины в своеобразии аграрной эволюции дореволюционной России. Едва ли можно согласиться с утверждением И. Д. Ковальченко о том, что «важнейшие черты» аграрной эволюции в капиталистической России «и ее специфика», в частности борьба двух путей буржуазного развития сельского хозяйства и «неспособность помещичьего хозяйства взять верх над крестьянским», были порождены «во многом» сохранением общины. И. Д. Ковальченко предлагает «иначе взглянуть» на место общины в аграрной истории России: «Просуществовав сотни лет, она не просто умирала, терзаемая капитализмом, но и породила такие факторы, которые во многом определили специфику аграрного строя капиталистической эпохи. Россия - единственная страна Европы, в которой переход от крепост¬
* См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 344, 395, 446.
** Алексеев Ю. Г. Указ. соч. С. 359.
*** Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 65.
**** Там же. С. 125.
***** Дубровский С. М. Указ. соч. С. 523.


85
ничества к капитализму и развитие капитализма совершались в условиях, допускавших два пути буржуазной аграрной эволюции. Причем объективная экономическая возможность победы буржуазно-крестьянского пути существовала в течение всей эпохи капитализма. Этим она в значительной мере обязана русской крестьянской общине»*.
В этих утверждениях много неожиданного. Удивительно утверждение о неспособности помещичьего хозяйства «взять верх» над крестьянским. Разве вся пореформенная история деревни не была историей полукрепостнического господства помещичьего хозяйства над крестьянским, подчинения крестьянского хозяйства помещичьему вплоть до превращения в придаток к последнему при системе отработок? Объясняя, почему «в массе русских крестьян в данную эпоху вместо фанатизма собственников... распространилось и утвердилось требование национализации земли», В. И. Ленин в 1907 г. ссылался не на общинные традиции, а на то именно обстоятельство, что фанатическое отстаивание крестьянином собственности предполагает срастание мелкого земледельца «со своим хозяйством» - явление неизбежное, «если это только действительно его хозяйство, а не кусочек отработочного помещичьего хозяйства, как это часто бывает в России»**.
Именно то обстоятельство, что и после реформы 1861г. помещичье хозяйство продолжало удерживать «верх» над крестьянским, было причиной отсталости и того и другого, причиной замедленного развития аграрных отношений в целом. В данном случае речь идет о господстве и гнете крепостнических латифундий. Но и в культурно-производственном отношении помещичьи хозяйства вплоть до революции сохраняли «верх» над крестьянским хозяйством. Это достаточно определенно показано как дореволюционными, так и советскими исследователями помещичьего хозяйства***. И те и другие вполне подтверждают ленинскую оценку: «Не подлежит сомнению, что в течение полувека капитализм прокладывал себе дорогу через помещичье хозяйство, которое стоит, в общем и целом, безусловно выше крестьянского в данный момент не только по высоте урожаев (что объяснимо отчасти лучшим качеством помещичьих земель), но и по распространенности усовершенствованных орудий и севооборотов (травосеяние)»****.
Разумеется, помещичье хозяйство еще не победило в борьбе с крестьянским, иначе вопрос о двух путях развития капитализма в России был бы уже снят. «Верх» помещичьего хозяйства над крестьянским не был окончательным. Исход борьбы между помещиками и крестьянами не был предрешен вплоть до 1917 г. Однако история не только не исключала победы помещичьего капитализма, но и немало сделала для этого. В. И. Ленин, как известно, решительно настаивал на необходимости «считаться с обеими возможностями капиталистической эволюции земледелия в России», подчеркивал возможность «обоих исходов аграрного переворота». Но тут же, и именно в связи с вопросом о перспек¬
* Ковальченко И. Д. Указ. соч. С. 51.
** Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 267.
*** Кауфман А. А. Аграрный вопрос. Т. II. М., 1908. С. 68-70; Анфимов А. М. Крупное помещичье хозяйство Европейской России. (Конец XIX - начало XX века). М., 1969. С. 182-183, 216-218, 368.
**** Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 325.


86
тивах крестьянской аграрной революции, он говорил о России как о «стране, развивающейся, по крайней мере с 1861 года, по юнкерски-буржуазному типу»*. Столыпинская аграрная реформа должна была и могла обеспечить полное и окончательное торжество помещичье-гроссбауэрского капитализма**. Этого не произошло не потому, что помещичье хозяйство было неспособно «взять верх», а потому, что было уже поздно. Самодержавие теряло власть над ходом событий. Назревшая революция не оставила времени для реформы. Больше того, крепостнические методы осуществления буржуазной реформы только ускоряли революционную развязку.
Неожиданным является утверждение И. Д. Ковальченко о том, что из всех европейских стран только в России имелась объективная возможность двух путей буржуазной аграрной эволюции, а тем самым и возможность победы буржуазно-крестьянского пути. Если говорить о начале XX в. и при этом иметь в виду лишь «великие державы», то это утверждение верно, поскольку к этому времени передовые в экономическом отношении страны Европы уже завершили переход к капитализму и в них уже победил тот или иной путь буржуазной аграрной эволюции (не обязательно помещичьей, как можно думать из цитируемого текста статьи И. Д. Ковальченко, - во Франции, например, явно непомещичий).
Объективная возможность двух путей буржуазной эволюции аграрного строя имелась во всех странах, где получила развитие барщинно-крепостная система хозяйства, и практически не зависела от сохранения или исчезновения общины. Эту борьбу порождал простой, изначальный факт существования помещичьего и крестьянского хозяйства, о чем в другой связи пишет И. Д. Ковальченко***.
Особенность и «преимущество», если уж говорить в этом аспекте, России состояли лишь в том, что в начале XX в. она еще не решила вопрос о пути буржуазной аграрной эволюции****, и обязана этим она была не общине, а крепостничеству, которое оказалось достаточно сильным, чтобы не только законсервировать и использовать в своих интересах крестьянскую общину, но и надолго задерживать социально-экономическое развитие страны в целом.
Борьба двух путей аграрно-капиталистического развития - помещичьего и крестьянского, сверху и снизу - не являлась специфической чертой России. В начале XX в. она была прошлым для одних стран, настоящим для других, в том числе для России, и будущим для третьих. Мы говорим о сущности исторического процесса, а не о его конкретно-исторической форме, последовательности отдельных звеньев, соотношении тех или иных элементов и т. п., которые повсюду были различны, своеобразны, неповторимы.
* См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 324, 326, 327.
** См. там же. Т. 17. С. 31.
*** См.: Ковальченко И.Д. Указ. соч. С. 45.
**** Как известно, В. И. Ленин видел «принципиальную разницу» в постановке аграрного вопроса в России и Германии применительно к «1905-1909 гг. » в том, что имеются в виду, сравниваются «совсем иные, принципиально иные эпохи капитализма: эпоха до окончательного утверждения национального пути капитализма и эпоха после такого утверждения» (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 231-232).


87
Таким образом, специфика аграрного строя России второй половины XIX - начала XX в. состояла прежде всего и главным образом в его отсталости по сравнению с передовыми капиталистическими странами Европы и объяснялась она не «господством принципов, присущих русской крестьянской общине»*, а господством крепостничества и самодержавно-абсолютистского строя. И наоборот, при сравнении с экономически менее развитыми странами специфика России будет состоять именно в большем продвижении по пути капитализма, в большем отмирании старых экономических форм, общинных принципов и институтов, в большей связи крестьянского хозяйства с рынком и т. п. Отсюда же следует, что само сохранение общины нужно объяснить, анализируя аграрную эволюцию страны. Думается, что изложенная здесь точка зрения намечает более прямой и рациональный способ решения проблемы.
* * *
Связь сельской общины с самодержавно-крепостническими устоями России в конце XIX - начале XX в. несомненна. Но она не исчерпывает проблемы. Даже будучи подчиненной и используемой крепостниками, община в основе своей оставалась объединением крестьянских хозяйств, обслуживавшим их нужды и сохранявшим черты самоуправления, ибо по своему прямому назначению «община есть союз по владению надельной землей»**.
Из этого определения, разумеется, вовсе не следует, что ленинская характеристика надельного землевладения крестьян может быть представлена как характеристика специфически общинного землевладения или самой общины. Сущность надельного землевладения не менялась от его формы, оставаясь сословно-крепостнической и в общинных, и в подворных селениях. Более того, вся система землевладения в России рассматривалась В. И. Лениным как по существу крепостническая или полукрепостническая. «... Все русское землевладение, - говорил В. И. Ленин в апреле 1917 г., - крестьянское и помещичье, общинное и подворное, насквозь пропитано условиями старого полукрепостничества»
Критикуя народнические представления об общине как форме «народного производства», способного послужить основой для социалистического развития, В. И. Ленин уделял большое внимание разоблачению реакционных, вредных для крестьянства черт сельской общины. Здесь он называл, прежде всего, «средневековую», «сословную замкнутость крестьянской общины», раздробляющую крестьянство «на крохотные союзы» и поддерживающую «традиции косности, забитости и одичалости». Наиболее реакционными и вредными чертами «полукрепостной общины» Ленин считал ее «обязательный, тягловый характер», «круговую поруку», «отсутствие у крестьянина права выйти из общины, права заняться любым промыслом или делом», запрещение «свободного приема в нее лиц каких угодно сословий», отсутствие свободной мобилизации надельной земли, т. е. «крепостническую власть земли», «отсутствие права отказа от
* Ковалъченко И. Д. Указ. соч. С. 51.
** Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 264.
*** Там же. Т. 31. С. 417-418.


88
земли», «неотчуждаемость крестьянских наделов»*. Все это черты, порожденные крепостничеством; их беспощадное разоблачение было одной из задач ленинской критики «общинного социализма»; их безусловное уничтожение было одним из первых аграрных требований русских марксистов.
Иной характер носила ленинская критика общины как объединения крестьянских хозяйств. По-иному формулировались и требования русских марксистов относительно общины. В 90-х годах XIX в. было уже доказано, что Россия прочно вступила на путь капиталистического развития, что ее сельское хозяйство, несмотря на всю силу крепостнических устоев, все более и более вовлекается в капиталистические отношения, что крестьянская община, как это и предвидели К. Маркс и Ф. Энгельс, не смогла противостоять натиску капитализма, а буржуазное расслоение крестьянства и в общинной, и в подворной деревне оказалось совершенно очевидным и далеко зашедшим. «Вот почему, - разъяснял В. И. Ленин позицию русских марксистов, - мы относимся очень равнодушно к вопросу собственно о форме крестьянского землевладения. Какова бы эта форма землевладения ни была, от этого отношение крестьянской буржуазии к сельскому пролетариату в сущности своей нисколько не изменится. Действительно важный вопрос относится вовсе не к форме землевладения, а к тем остаткам чисто средневековой старины, которые продолжают тяготеть над крестьянством: сословная замкнутость крестьянских обществ, круговая порука, непомерно высокое податное обложение крестьянской земли, не идущее ни в какое сравнение с обложением земель частного владения, отсутствие полной свободы мобилизации крестьянских земель, передвижения и переселения крестьянства. Все эти устарелые учреждения, нисколько не гарантируя крестьянство от разложения, ведут только к умножению различных форм отработок и кабалы, к громадной задержке всего общественного развития»**.
«Равнодушие» к общине как одной из форм крестьянского землевладения предполагало ее критику как объединения трудящихся, будто бы противостоящего капитализму. Сельская община, писал Ленин, удовлетворяла «узким потребностям объединения местных крестьян, связанных единством землевладения, выгона и т. п. (а главное, единством помещичьей и чиновничьей власти), но совершенно не отвечает потребностям товарного хозяйства и капитализма, ломающего все местные, сословные, разрядные перегородки и вносящего глубокую экономическую рознь интересов внутри общины. Потребность в союзе, в объединении в капиталистическом обществе не ослабела, а, напротив, неизмеримо возросла. Но брать старую мерку для удовлетворения этой потребности нового общества совершенно нелепо. Это новое общество требует уже, во-первых, чтобы союз не был местным, сословным, разрядным; во-вторых, чтобы его исходным пунктом было то различие положения и интересов, которое создано капитализмом и разложением крестьянства. Местный же, сословный союз, связывающий вместе крестьян, резко различающихся по своему экономическому
* См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 333; Т. 2. С. 414, 420; Т. 3. С. 148-149; Т. 4. С. 55-56, 432; Т. 6. С. 395 и др.
** Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 322. Ю. Г. Алексеев, цитируя этот же текст, опускает целые фразы и части фраз, говорящие об общине как форме крестьянского землевладения (см.: Алексеев Ю. Г. Указ. соч. С. 358-359).


89
положению и по своим интересам, становится теперь, в силу своей обязательности, вредным и для самих крестьян, и для всего общественного развития»*.
Как видим, речь здесь идет о потребности крестьян в объединении, которую раньше община удовлетворяла, но не может удовлетворять теперь, поскольку эта потребность неизмеримо выросла, а условия ее удовлетворения коренным образом изменились, потому что сами крестьяне (а следовательно, и их союз - община) оказались расколотыми, разделенными по их экономическому положению и по их интересам. В новых условиях община «в силу своей обязательности» становится даже вредной. Но этот вред устраняется не ликвидацией общины как союза, хотя ее недостаточность в этом отношении очевидна, а ликвидацией обязательности этого союза. Именно так формулировалось одно из демократических требований большевиков: «полное уничтожение сословности крестьянской общины»** (а отнюдь не уничтожение самой общины, что было бы естественным при оценке ее как крепостнической организации).
«Равнодушие» к общине как форме землевладения и критика ее как объединения в борьбе против капиталистической эксплуатации сочетались с поддержкой и защитой ее как демократической формы самоуправления. В статье «Аграрная программа русской социал-демократии», написанной и опубликованной в 1902 г., В. И. Ленин специально остановился на вопросе о том, какое влияние ликвидация крепостнических пут окажет на развитие общины в условиях капитализма. Эти высказывания очень важны для понимания отношения Ленина, большевиков и к столыпинской попытке разрушить общину сверху, в интересах самодержавия и крепостников, и для понимания судьбы общины после победы Великой Октябрьской революции. «Фактически, разумеется, отмена круговой поруки... уничтожение сословных делений, свобода передвижения и свобода распоряжения землей для каждого отдельного крестьянина, - писал Ленин, - поведут к неизбежному и быстрому уничтожению той фискально-крепостнической обузы, каковой является на три четверти современная поземельная община. Но такой результат докажет только правильность наших взглядов на общину, докажет несовместимость ее со всем общественно-экономическим развитием капитализма. Этот результат отнюдь не будет вызван какой-либо мерой “против общины”, рекомендованной нами, ибо ни единой меры, направленной непосредственно против той или иной системы крестьянских поземельных распорядков, мы никогда не защищали и не будем защищать. Более того: общину, как демократическую организацию местного управления, как товарищеский или соседский союз, мы безусловно будем защищать от всякого посягательства бюрократов... Никому и никогда не будем мы помогать “разрушать общину”, но отмены всех учреждений, противоречащих демократизму, мы будем добиваться безусловно, какое бы влияние эта отмена ни оказала на коренные и частные переделы земли и т. п. »***
Изложив затем обычное возражение, что право каждого крестьянина свободно распоряжаться землей разрушит общину не только как форму землевладения, но и как товарищеский соседский союз, Ленин отвечал: «Право каждого
* Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2 (примечание). Стр. 236.
** Там же. Т. 6. С. 345.
*** Там же. С. 344-345.


90
крестьянина требовать выдела земли непременно в особый участок из нашей формулировки еще не вытекает. Из нее вытекает только свобода продажи земли, причем и этой свободе не противоречит право предпочтительной покупки продаваемой земли сообщинниками. Отмена круговой поруки должна превратить всех наличных членов крестьянской общины в свободных совладельцев известного участка земли, - а там, как уже они будут распоряжаться этим участком, это их дело, это будет зависеть от общих гражданских законов и от их специальных договоров между собою»*.
В рукописи статьи «Аграрная программа русской социал-демократии», обсуждавшейся в редакции «Искры», помимо приведенных выше, содержалось и следующее положение: «Наши требования не разрушают товарищеского союза, а напротив, создают на место архаической (de facto полукрепостной) власти общины над мужиком - власть современного товарищеского союза над свободно вступающими в него членами»**.
И здесь, в вопросе об общине, позиция Ленина отличалась наиболее последовательным проведением демократизма, наибольшей твердостью в защите коренных интересов трудящихся масс. Этой принципиальной позиции, занятой в 1902 г., в полной мере соответствовало направление политической борьбы В. И. Ленина в годы столыпинщины. Вот характерный факт. В 1899 г. выходит в свет «Развитие капитализма в России», где анализ крестьянских повинностей и податей заканчивается следующим выводом: «Община (т. е. круговая порука и отсутствие права отказа от земли) становится все более и более вредной для крестьянской бедноты»***. В 1908 г. выходит в свет второе издание этой книги, где к процитированному выводу дано в сноске примечание: «Само собой разумеется, что еще больший вред крестьянской бедноте принесет столыпинское (ноябрь 1906 г. ) разрушение общины»****. Совершенно очевидно, что протест Ленина вызвала не отмена круговой поруки и разрешение мобилизации общинных земель, т. е. предоставление «права отказа от земли» и продажи ее, а насильственное разрушение общины как формы крестьянского землевладения и самоуправления, как соседского союза крестьянских хозяйств*****.
Ленинская позиция в вопросе об общине, изложенная в статье «Аграрная программа русской социал-демократии», как известно, вызвала возражения Г. В. Плеханова, Ю. О. Мартова и П. Б. Аксельрода, для которых община была только крепостнической, фискальной, тягловой обузой, только реакционным пережитком старины. Сами по себе эти замечания не были сколько-нибудь определенными и ясными, но их резко отрицательный по отношению к общине тон
* Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 345.
** Там же. С. 446.
*** Там же. Т. 3. С. 149.
**** Там же.
***** Обстоятельный анализ ленинских взглядов на столыпинскую аграрную реформу и, в частности, на разрушение общины, дан С. М. Дубровским в книге «Столыпинская аграрная реформа» (М., 1963). Кстати, это единственное в современной литературе исследование, в котором содержится значительный конкретный материал о крестьянской общине в начале XX в.


91
был очевиден. Вот как ответил на них В. И. Ленин: «Автор замечаний (Г. В. Плеханов. - В. Д. ) пересаливает во вражде к общине. Тут надо быть страшно осторожным, чтобы не оказаться (как оказывается автор замечаний) в объятиях г. г. А. Скворцовых и К°... Я выражаюсь нарочно общее и шире, автор же замечаний напрасно спешит рубить гордиев узел. Неосторожным “отрицанием” общины (как товарищеского союза) мы легко можем испортить всю свою “доброту” к крестьянам. Община ведь связана и с обычным способом расселения и проч. »*
Таким образом, для В. И. Ленина крестьянская поземельная община конца XIX - начала XX в. отнюдь не крепостническое учреждение - «двойник» крепостного хозяйства**, хотя именно он больше, полнее и глубже, чем кто-либо другой, показал связь общины с крепостничеством, ее подчиненность, ее опу- танность фискально-крепостническими узами. Для В. И. Ленина община - это не только архаический сословный союз, но в то же время местное объединение крестьян, удовлетворявшее их нужды как совладельцев надельных земель, связанное «с обычным способом расселения и проч. » Наконец, она сохранила черты соседского товарищеского союза, «демократической организации местного управления», который социал-демократия обязана защищать, несмотря на его узость, недостаточность, неспособность устоять перед напором капитализма.
Широта, многосторонность ленинской оценки чрезвычайно важна для исследования истории общины. Без такого широкого подхода к проблеме невозможно понять, каким образом община в первой русской революции была использована крестьянами «как аппарат для воздействия на помещичьи усадьбы»***, как она смогла устоять в годы столыпинской реформы и, наконец, почему она не только не была уничтожена вместе с другими пережитками крепостничества Великой Октябрьской социалистической революцией, но, напротив, была ею оживлена.
Уже при обосновании первой аграрной программы русской социал- демократии В. И. Ленин сформулировал основные принципы марксистского отношения к крестьянской поземельной общине, в дальнейшем получившие подтверждение и развитие в идее свободных союзов пользователей национализированной землей. Не будет натянутым утверждение, что включение в 1917 г. крестьянского «Наказа о земле» в первый аграрный закон пролетарской революции не только соответствовало общим принципам, изложенным Лениным при обосновании первой аграрной программы, но и решало по отношению к общине поставленную этой программой задачу.
Сохранение общины, как уже отмечалось, не было причиной (или хотя бы одной из существенных причин) своеобразия аграрного развития России в конце XIX - начале XX в., однако оно являлось одним из конкретных следствий и проявлений этого своеобразия. Нет сомнения, что в условиях происходившей в стране капиталистической перестройки сельского хозяйства крестьянская поземельная община, как общественная форма, находилась в стадии разложения и исчезновения. Тем не менее, представляя собой демократически самоуправляющееся соседское объединение (союз) крестьянских хозяйств, община могла
* Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 447.
** См.: Алексеев Ю. Г. Указ. соч. С. 361.
*** См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 398.


92
в условиях буржуазно-демократической аграрной революции приобрести черты революционной организации и сыграть определенную роль в борьбе с помещичьим землевладением. Так это и случилось в действительности.
На первом этапе аграрной революции (1917 - первая половина 1918 г. ), пока шла борьба с помещиками, пока все крестьянство выступало как целое, община со своим «мирским» самоуправлением облегчала организацию, объединение местных крестьян для выступления против местных помещиков, а передельный механизм общины оказался вполне пригодным для распределения помещичьих земель среди крестьян. Использование общины, таким образом, наложило определенный отпечаток своеобразия на формы и способы развития крестьянской аграрной революции, но не служило ее источником и не определяло ее содержания. Точно так же и в предшествующем революции процессе аграрнокапиталистического развития страны сохранение общины было одной из его конкретно-исторических особенностей, динамика же самого процесса и его сущность определялись общими закономерностями исторического развития в условиях смены феодально-крепостнического строя капиталистическим.


ОБЩИНА В ЖИЗНИ СОВЕТСКОЙ ДОКОЛХОЗНОЙ ДЕРЕВНИ
Последний этап в истории русской сельской общины приходится на советское время и охватывает примерно 12-15 лет, прошедших от Великой Октябрьской революции до коллективизации сельского хозяйства. На этом этапе община оказалась в совершенно исключительных условиях. Ликвидация частной собственности на землю и переход практически всей земли в бесплатное и бессрочное пользование крестьянства, уничтожение помещичье-самодержавного гнета и широкая поддержка трудящихся слоев деревни со стороны Советского государства, добровольность членства и т. п. обеспечили крестьянской общине возможность свободного функционирования и развития. Это был период органического развития общины, не подвергаемой ни «охранительному», ни разрушительному воздействию извне, когда ее функционирование не имело никакого другого назначения, кроме удовлетворения нужд крестьян-общинников. Думается, что изучение последнего этапа в истории русской общины позволит лучше понять многое в ее предшествующем развитии, полнее осмыслить и ее характер, и ее место в аграрной эволюции России. Очевидно вместе с тем, что сколько-нибудь плодотворная разработка проблем того или иного этапа в истории общины немыслима без учета всего объема знаний и представлений об этом историческом феномене, накопленных наукой.
Современную советскую историографию характеризует возрастающий интерес к проблемам общины на разных стадиях исторического процесса и у разных народов. Заметный рост конкретно-исторических исследований, выполненных на материалах и России, и других стран, сопровождался углублением теоретического осмысления природы и значения общины. Мы не считаем эту работу завершенной, но уже полученные результаты представляются значимыми. Отмечу лишь те из них, которые наиболее важны для темы настоящего доклада.
Организация землепользования и регулирование поземельных отношений крестьянских хозяйств остается важнейшим направлением изучения истории общины, особенно на поздних стадиях развития, когда многие социальные функции, изначально ей присущие, были отчуждены в пользу господствующих классов и государства. Тем не менее наиболее существенный сдвиг в понимании общины советской историографией состоит именно в выходе за традиционные рамки ее трактовки как специфически поземельной организации, в росте понимания общины как института с широкими и многообразными социальными функциями, регулирующего жизнь крестьянина и в производстве, и в быту, и в духовной сфере, и в отношениях с внешним миром. Ее основное назначение состояло в обеспечении нормального функционирования и воспроизводства крестьянского хозяйства, пока оно зиждется на основе натуральных производительных сил и осуществляется семейной кооперацией членов двора. Начинает привлекать пристальное внимание место и роль общины в целост¬


94
ной социальной структуре, особенно на тех стадиях исторического процесса, когда община, с одной стороны, использовалась господствующими классами и государством в качестве орудия подчинения и эксплуатации крестьянства, а с другой, - продолжала служить единственным средством самосохранения и выживания крестьянства1.
Опыт исследований, накопленный советской историографией, свидетельствует, что раскрытие феномена общины требует изучения как внутреннего механизма ее существования и развития, так и всех взаимосвязей, включающих ее в целостную экономическую и социально-политическую систему страны на каждом данном этапе истории. Только при таком широком и разностороннем подходе могут быть поняты причины и значение сохранения крестьянской общины в пореформенной России, а тем более после Великой Октябрьской социалистической революции.
Процесс товарно-капиталистической перестройки сельского хозяйства, составляющий главное содержание социально-экономического развития пореформенной деревни, протекал при сохранении полукрепостной системы землевладения, господства помещиков и самодержавно-бюрократического государственного управления. В этих условиях положение и развитие общины приобрело остро противоречивый характер.
Реформа 1861 г. завершила процесс интеграции органов общинного самоуправления в систему местного государственного управления и привела их к подчинению бюрократическому контролю и руководству (в особенности через институт земских начальников, существовавший с 1889 г. по 1917 г. ). Обязательное прикрепление к сословному объединению, отсутствие свободы распоряжения землей и свободы смены занятий, сохранение круговой поруки и власти мира над личностью своих членов (вплоть до телесных наказаний, отмененных лишь в 1903 г., и права административной высылки, сохранявшегося вплоть до 1917 г. ) превращали общину в полукрепостную обузу для деревни, облегчавшую подчинение и подавление крестьянства в интересах помещиков и самодержавия. Эта роль сохранилась за общиной и после отмены круговой поруки в 1903 г., и даже после столыпинской аграрной реформы, сменившей с 1906 г. «охранительную» политику политикой вражды и разрушения.
Однако и в этих условиях община оставалась объединением крестьян, удовлетворявшим их нужды как совладельцев земли, регулировавшим производственный процесс, гарантировавшим существование и воспроизводство их хозяйств (последнее обеспечивалось прежде всего наделением землей вновь образующихся хозяйств, контролем со стороны мира над осуществлением производственных процессов, мирской кооперацией труда, взаимопомощью и т. п. ). Для традиционного крестьянства община служила основным институтом, закреплявшим и передававшим из положения в положение производственный и социальный опыт. Во внутрисельской жизни община оставалась демократической организацией местного управления, самоуправляющимся соседским союзом крестьянских хозяйств. Благодаря этому в моменты народных возмущений она оказывалась готовой организацией для совместных действий крестьян против угнетателей (правда, в местных, локальных масштабах).
До тех пор пока крестьянская экономика в основе своей оставалась натуральной, жестко привязанной к природным производительным силам, община удовлетворяла хозяйственным нуждам крестьян. Не случайно, конечно, что кре¬


95
стьянство в большинстве своем не воспользовалось предоставленным в 1861 г. правом перехода к подворно-участковому землепользованию, а впоследствии оказало сильнейшее сопротивление столыпинскому разрушению общины. К 1917 г. на территории 47 губерний Европейской России общая численность крестьянских хозяйств вне общины составляла около 30 %, а их земельная площадь - 25-27 %2.
Капитализм не успел уничтожить сельскую общину в России, но развернувшийся в пореформенных условиях активный процесс имущественного и социального расслоения крестьянства, формирования и в деревне классов буржуазного общества вели ко все более глубокому разложению и вырождению общины. Товарно-капиталистическая перестройка сельского хозяйства в общине находила выражение в затухании земельных переделов, в перераспределении фактического пользования надельными землями путем аренды и прямого захвата их зажиточными, в росте купчих земель за пределами общины и во многом другом. В среде крестьян-общинников росли слои фактически «раскрестьянившихся», т. е. частью пролетаризированных, частью пауперизированных бедняков и батраков. Органы самоуправления становились ареной острой борьбы формирующихся новых социальных сил. При расширении состава мирских сходов (не только домохозяева, но и другие члены семьи, включая все чаще и женщин) и их активности отчетливо выявилась тенденция к усилению влияния и власти кулачества.
Марксистская критика общины, прежде всего в трудах В. И. Ленина, убедительно показала, что Россия прочно вступила на путь капиталистического развития, что ее сельское хозяйство, несмотря на всю силу крепостнических устоев, все более вовлекалось в товарно-капиталистические отношения, что буржуазное расслоение происходило и в общинной, и в подворной деревне. Община не могла противостоять натиску капитализма, вносящего в среду общинников глубокую экономическую рознь интересов, классовый антагонизм. Наряду с сохранявшей преобладающее значение социальной войной всего крестьянства против помещичьего господства, возникла и росла социальная война внутри самого крестьянства - между пролетаризирующимися и капитализирующимися слоями. Не гарантируя крестьян от буржуазного расслоения, от «раскрестьянивания» община - учреждение консервативное по своей природе, а тем более в том виде, в каком она оказалась после 1861 г., - стала тормозом общественного развития деревни. С ней были связаны и серьезные преграды для агрикультурного прогресса крестьянских хозяйств, многие формы кабальных отношений (отработки, в первую очередь) в крестьянской среде3.
Сохранение общины не было причиной своеобразия аграрного развития России в конце XIX - начале XX в., оно само являлось проявлением этого своеобразия, сущность которого состояла в консервативном пути становления капитализма, в сохранении полукрепостного господства помещиков и самодержавно-бюрократического государства. Нет сомнения в том, что в условиях происходившей капиталистической перестройки сельского хозяйства крестьянская община как общественная форма была обречена на полный распад и исчезновение. Но пока она сохранялась, сохранялось и ее качество демократически самоуправляющегося соседского союза крестьянских хозяйств и, следовательно, ее способность к активному участию в революционной борьбе против господства и землевладения помещиков. Эта способность крестьянской общи¬


96
ны ярко обнаружилась уже в ходе первой русской революции4 и в полной мере проявилась в Великой Октябрьской социалистической революции.
На первом этапе аграрной революции (весна 1917 - весна 1918 г. ), когда решалась задача ликвидации помещичьего землевладения, община со своим мирским самоуправлением облегчила организацию крестьян для борьбы против помещиков, а передельный механизм оказался вполне пригодным для распределения экспроприированных земель среди крестьянских хозяйств. Мирской сход стал местом обсуждения политических новостей, выступлений представителей различных партий, рабочих и солдат (когда они оказывались в деревне). Мирской сход избирал депутатов на волостные, а иногда и уездные крестьянские съезды, представителей в волостные земельные комитеты, которые очень скоро выявили себя в качестве органов революционно-демократической власти на селе. Уже весной и летом 1917 г. во многих местах начались захваты помещичьих земель по постановлениям земельных комитетов или без них - решениями сходов.
Крестьянские наказы, составленные на местах весной 1917 г., как правило, возлагали на общину организацию распределения земель среди крестьянских хозяйств и общественного пользования непеределяемыми землями (леса, выгоны, сады и т. п. ), а также бывшими частными культурными, племенными и т. п. хозяйствами, если они не переходили в непосредственное распоряжение государства. Как известно, раздел «О земле» Сводного крестьянского наказа был включен в состав первого советского аграрного закона - ленинского Декрета о земле.
Распределение бывших помещичьих земель среди крестьян в ходе Октябрьской революции производилось на основе уравнительного пользования присущими общине способами - определения размеров земельных участков с учетом их качества и расположения. Наибольшая уравнительность крестьянского землепользования достигалась при разверстке земли «по едокам» или «по работникам». Эти разверсточные единицы и применялись при революционном переделе земли чаще всего. Местами, главным образом в бывших беспередельных общинах, можно было встретить и явно устаревшие принципы разверстки «по дворам» или даже по «ревизским душам» (т. е. по размерам землепользования, сложившегося в результате реформы 1861 г. ), однако в ходе дальнейших переделов они довольно быстро изживались. Острую борьбу в крестьянской среде вызывали попытки зажиточных слоев деревни переделять землю «по рабочему скоту».
Аграрная революция в России не остановилась на ликвидации помещичьего и крупного капиталистического (некрестьянского) землевладения. Уравнительному перераспределению подверглись не только бывшие частновладельческие земли, но в большей или меньшей степени и земли самих крестьян. Поскольку передел охватил практически все земли и осуществлялся с помощью исстари известного механизма переделов общинных земель, постольку в ходе революции ожила и окрепла крестьянская община, поглотившая земли не только помещиков, но и основной массы хуторян и отрубников. Движение против хуторов и отрубов за уравнение их землепользования или даже за возвращение в общину было особенно сильно там, где они более активно использовались капиталистическими элементами. На юге, юго-востоке и в земледельческом центре до революции в среднем от 10 до 20 %, а местами до 25 % крестьянских земель составляли отруба и хутора. После революции их удельный вес сократился здесь до


97
десятых и даже сотых долей процента. Заметной - от 10 до 25 % - доля хуторов и отрубов в крестьянском землепользовании сохранилась лишь в Белоруссии, на Западе и Северо-Западе Российской Федерации, где участковое землепользование соответствовало природным условиям и имело определенные исторические корни. Община охватывала теперь свыше 9/10 всей площади крестьянских земель5.
Обострение классовой борьбы в крестьянской среде, достигшее чрезвычайного накала на втором этапе аграрной революции - в период комитетов бедноты (вторая половина 1918 г. ) - привело к экспроприации значительной части средств производства у капиталистических элементов деревни (кулачества), подорвало их экономические и политические позиции, резко сократило и численность, и эксплуататорские возможности. Значительная часть полупроле- таризированных хозяйств (бедноты) поднялась до уровня средних крестьян - самостоятельных мелких хозяев, ведущих производство силами своей семьи. Осереднячивание крестьянства в результате аграрных преобразований Великой Октябрьской революции способствовало укреплению внутреннего социального единства общины, демократизации ее самоуправления. Вынужденная условиями Гражданской войны и хозяйственной разрухи продовольственная разверстка с ее раскладочным принципом распределения государственных обязательств среди крестьянских хозяйств также способствовала возрождению некоторых общинных норм и институтов.
Революция привела к небывалой активизации общественно-политической жизни в общине и соответственно к огромному повышению роли мирского самоуправления. Сход, превратившийся в общее собрание всех совершеннолетних членов общины (а не только домохозяев), стал основной ареной классовой борьбы в деревне и вместе с тем органом, определявшим политическое поведение крестьянства. Решениями сходов, как правило, осуществлялась замена старых органов власти на селе (включая земские управы) Советами. Более того, как показывают новейшие исследования, в ходе Великой Октябрьской революции сельские и волостные Советы во многих случаях возникали как общинные органы и конструировались на основе общинных принципов6. На первом этапе революции (до лета 1918 г. ) Советы в деревне носили общекрестьянский характер и избирались на общих сходах. Да и в дальнейшем собрания избирателей мало отличались от общинных сходов, поскольку лишь ничтожная часть сельского населения (прибегавшие к наемному труду с целью извлечения прибыли, частные торговцы, бывшие жандармы и т. д. ) отстранялась законом от участия в выборах Советов. Близость сельсовета к мирской организации самоуправления подкреплялась еще и тем, что согласно Конституции РСФСР 1918 г. «в тех сельских местностях, где это будет признано осуществимым» (т. е. в мелких селениях), местное управление могло осуществляться «общим собранием избирателей... непосредственно». Причем в этих случаях, как гласила Конституция, «общее собрание избирателей есть высшая в пределах данной территории власть»7.
Интересен и показателен также факт создания Советов в рамках отдельных общин (так называемых «общественных» Советов), что при наличии нескольких общин в одном селе вело к формированию в нем соответствующего числа Советов8. Практика создания общинных Советов противоречила основным принципам построения Советов как органов государственной власти снизу доверху. Положение о сельских Советах, утвержденное ВЦИК 15 февраля 1920 г.,


98
должно было разъяснить: «В селениях, состоящих из нескольких “обществ”, образуется один сельский Совет, избираемый населением всего села»9.
Сосредоточение всей полноты местного управления в руках сельских и волостных Советов, означавшее ограничение сферы общинного самоуправления земельно-хозяйственными делами, потребовало значительных усилий и времени. Важнейшее значение в решении этой задачи имело правовое оформление института земельных обществ как непосредственных объединений землепользователей, которое было дано в Земельном кодексе РСФСР 1922 г. и аналогичных кодексах других союзных республик. И хотя закон не связывал существование земельных обществ с одной формой землепользования (ими могли быть и колхозы, и объединения хуторских или отрубных хозяйств), в действительности они в громадном большинстве случаев представляли собой сельские общины10.
Земельное общество являлось территориальным объединением крестьянских дворов, осуществлявшим непосредственное управление землепользованием и регулирование поземельных отношений своих членов. Оно несло ответственность перед Советским государством как верховным собственником земли за правильное и целесообразное использование находящихся в его распоряжении земель, но в рамках, установленных законом, было правомочным распорядителем общего земельного надела. Оно избирало форму землепользования и систему севооборота, решало вопросы проведения землеустройства. Оно производило переделы и разверстания земли, непосредственно распоряжалось угодьями общего, нераздельного пользования (выгоны, прогоны, воды и т. п. ), устанавливало и изменяло порядок их эксплуатации. Земельные наделы, выморочные, отобранные на законных основаниях и добровольно оставленные, поступали в ведение обществ. Вступление в общество новых дворов со стороны и, следовательно, наделение их землей, допускалось только с его согласия. В состав общества входили и в поземельном отношении были ему подчинены крестьянские общества взаимопомощи, простейшие производственные кооперативы (машинные, мелиоративные, полеводческие и т. п. ) и даже мелкие колхозы (до 15 трудоспособных).
Революция освободила крестьянскую общину от функций низового аппарата государственного управления (фискальных, полицейских и т. п. ), превратила ее в свободный союз равноправных пользователей национализированной землей. За крестьянином было признано право свободы выбора форм трудового землепользования, т. е. такого пользования землей, которое основывается на его собственном труде. Крестьянин мог в любое время выйти из общины без земли, мог выделиться с землей - свободно во время общих переделов или если выдел не требовал общего передела, с согласия общины во всех остальных случаях.
Земля, предоставленная в пользование общине, разделялась на две категории: основные - пахотные и сенокосные - угодья, а также усадьбы, распределявшиеся в семейно-индивидуальное, подворное пользование, и вспомогательные угодья - выгоны, леса, неудобные земли и т. п., остававшиеся в общем, нераздельном пользовании всех членов общины. Все земельные угодья, которые подвергались в процессе сельскохозяйственного производства той или иной обработке, передавались членам общины в частное пользование. Этой части общинных земель принадлежало преобладающее место, хотя и далеко не одинаковое в различных районах страны (в среднем около 70 %)11. Однако четкой границы между участками раздельного и совместного пользования не проводи¬


99
лось. Участки, распределенные между отдельными дворами, периодически поступали на определенное время в общественное пользование (выпас скота по пару и жнивью и т. д. ).
Размеры участка каждого общинника в составе угодий раздельного пользования не были закреплены навечно. Они периодически переделялись (полностью или частично) в целях уравнительного распределения земли между членами общества. Основной принцип общинного порядка землепользования - право члена общины на равную долю земли из общего надела и право на равное участие в пользовании нераздельными угодьями - гарантировал соответствие землеобе- спечения меняющемуся составу крестьянских семей и свободное образование новых хозяйств, возникающих в результате семейно-имущественных разделов (а при наличии свободных земель и путем приселения со стороны). Традиционному крестьянину было чуждо стремление к единонаследию, равнозначное обезземеливанию его детей за исключением старшего (при майорате) или младшего (при минорате). В среде российского крестьянства прочно сохранялся принцип обеспечения вновь образующихся семей инвентарем, постройками и прежде всего землей посредством выдела «дочерней» семьи из «материнской» или даже раздела последней.
Земля распределялась между всеми дворами общества на одинаковых основаниях - в зависимости от количества разверсточных единиц, приходящихся на двор. Земельный кодекс закреплял применение двух основных видов разверстки - по едокам и по работникам - или по смешанной системе, учитывающей оба эти принципа. Эти виды разверсточных единиц, как наиболее демократические, были распространены повсеместно. Лишь в тех обществах, где кулачество сумело захватить руководство в свои руки, имели место переделы по скоту (чаще луговых угодий, но иногда и пахотных земель) или по другим, отнюдь не уравнительным признакам12.
Частые, почти ежегодные переделы земель, начавшиеся в период аграрной революции, вредно отражались на развитии крестьянского хозяйства. Постоянные перемены в расположении и размерах земельных долей двора лишали крестьянина стимула к вложению средств на улучшение плодородности почвы (внесение удобрений, проведение мелиоративных работ и т. п. ) и внедрению в производство улучшенных систем севооборота, многолетних культур и трав.
Советское правительство, начиная с 1920 г., принимало меры, ограничивающие бесхозяйственные переделы земель. Однако это ограничение трудно вводилось в жизнь. В 1923-1926 гг. органы Рабоче-крестьянской инспекции и Наркомзема сообщали о повсеместных ежегодных переделах общинных земель в Костромской, Пензенской, Тамбовской и Орловской губерниях, в Уральской области, в Донецком и Кубанском округах Северного Кавказа13. Массовые миграции в период длительной войны, разрухи и голода, компенсаторский рост населения в последующие годы, наконец, стремление крестьян сохранить равенство землепользования - все это служило почвой, порождавшей беспрестанные переделы земель.
Угодья совместного пользования в большинстве районов страны занимали меньшую часть общинного надела, однако для существования общины они являлись обязательным условием. Под земельным обществом подразумевалась прежде всего совокупность дворов, связанных общим пользованием полевыми землями или хотя бы одними вспомогательными угодьями (луга, выгоны, леса


100
и т. п. ). Несколько земельных обществ могли иметь в совместном пользовании луга, выгоны или леса при раздельном пользовании полевыми землями. Этого было достаточно для образования сложного по структуре земельного общества.
Многоселенная земельная община в 20-х годах встречалась повсеместно. В особенности же заметна она была в лесистой северной части Европейской России, где ее жизнедеятельность поддерживалась крайней межселенной чересполосицей. В Череповецкой губернии, например, в общем пользовании нескольких селений состояло от 30 до 50 % всей площади крестьянского землепользования. В Нижегородской, Рязанской и Тульской губерниях промышленного центра было распространено общее пользование лугами со стороны нескольких селений и даже волостей.
Многоселенная община встречалась и в земледельческих, особенно степных районах. Здесь сложные общины, состоявшие из нескольких селений, пользовались огромными земельными участками в несколько десятков тысяч гектаров и периодически переделяли их всеми селениями сообща. В Нижнем Поволжье станица Кремневская, например, была центром общины, состоявшей из 42 селений. Станица Етеровская пользовалась землей совместно с 33 другими селениями, станица Степано-Разинская - с 49 селениями.
Община прежде всего заботилась о том, чтобы при распределении земли каждый ее член получал одинаковую по качеству и по расположению долю во всех полях принятого севооборота. Распространенной была следующая система распределения земель: каждое из полей севооборота (при трехполье - озимое, яровое и паровое) делилось на «ярусы», в зависимости от расстояния земельного участка от селения. «Ярусы» в свою очередь разбивались на «гоны» («коны») - участки, равные по плодородию. В каждом из этих «гонов» член общины получал себе долю («полосу») соответственно количеству причитающихся ему разверсточных единиц. В многодворных общинах земледельческого центра, Среднего и Нижнего Поволжья, Дона и Северного Кавказа поля вначале распределялись на «сотни» или «десятки» дворов, а затем уже делились между ними. Результатом такой системы были мелкополосица и чересполосица, обострявшиеся тем более, чем больше было членов в общине и чем разнообразнее по качеству или разбросаннее по территории были ее угодья (10-20 полос хозяйство - обычный случай, 40-50 полос - не редкость, бывало и по 100 полос!). Чересполосица и многополосица порождали принудительность севооборота и сильнейшим образом тормозили переход от устаревшего трехполья к многополью, к освоению новых интенсивных культур.
В южных земледельческих районах, с относительно однородным составом почв, крестьянское землепользование было меньше поражено чересполосицей, но отличалось ярко выраженным дальноземельем - отдаленностью отрабатываемых земель от населения на 10-20 и более километров. Во многих районах страны чересполосица соединялась с дальноземельем, отчего пороки общинного землепользования многократно усиливались.
Общинное землепользование с характерной чересполосицей и мелкополо- сицей, неустойчивостью надела и принудительным севооборотом не обеспечивало необходимых условий для роста и интенсификации сельскохозяйственного производства. И крестьянство стремилось избавиться от этих неудобств. Община служила исходной формой, от которой был возможен переход и к


101
капиталистическим формам землепользования путем его индивидуализации, перехода к подворному землепользованию, и к социалистическим - путем его коллективизации.
С точки зрения задач социалистического преобразования сельского хозяйства существенное значение имели традиции взаимопомощи и принадлежность земли коллективу, а также наличие сложившегося комплекса сельскохозяйственных угодий, находившегося в совместном пользовании более или менее значительных групп крестьянских хозяйств, чаще всего целого селения.
В послереволюционной деревне наблюдалось сильное оживление традиционных форм трудовой кооперации и взаимопомощи. Это было связано и с объективной необходимостью объединения усилий разоренных войной крестьянских хозяйств, и с ослаблением буржуазного расслоения деревни в результате осереднячивания крестьянства, и с поддержкой коллективизма со стороны Советского государства. В период послевоенного восстановления чрезвычайно широкое распространение получила супряга - традиционная форма крестьянской трудовой кооперации, состоявшая в соединении рабочего скота, инвентаря и рабочей силы двух (иногда трех-четырех) хозяйств для выполнения отдельных сельскохозяйственных работ. Заметным было использование общественных запашек, выделяемых общиной в целом или группой крестьян (например, в машинных, мелиоративных и т. п. товариществах) в целях удовлетворения общих нужд: для оплаты тех или иных хозяйственных или культурных мероприятий, погашения кредита, создания страховых фондов и т. д. Повсеместно отмечалась трудовая кооперация крестьян при выполнении общественных работ (строительство и ремонт мостов, плотин, школ и т. д. ). Старинные «помочи», когда большая группа крестьян помогает своему сообщиннику выполнять какую- либо трудоемкую работу в течение одного-двух дней, а помощь оплачивается не деньгами, а «угощением», также зарегистрированы во многих местах. Большая часть известных материалов говорит о них чаще всего как о выродившейся форме взаимопомощи, которую кулачество использовало в своих эксплуататорских интересах. Следует, однако, подчеркнуть, что трудовая взаимопомощь между соседями (которые часто оказывались и родственниками) была настолько само собой разумеющейся, что ее часто не замечали и не регистрировали при разного рода обследованиях14.
Элементы хозяйственного и в особенности трудового коллективизма в жизни общины резко усилились в 1928-1929 гг., когда началось осуществление курса на коллективизацию сельского хозяйства (рост общественных запашек, заключение договоров о контрактации посевов, обязательное проведение ряда агрономических мероприятий, создание «организованной супряги» и т. п. ). Однако эти новые черты в жизни общины не изменили ее сущности, как соседской организации единоличных крестьянских хозяйств. Земельные общества в массе своей не только не стали активным участником коренного социалистического преобразования сельского хозяйства, развертывавшегося в стране, но все более и более оказывались препятствием на пути этого преобразования. Революционный характер и темп ломки крестьянского землепользования находился в противоречии с традиционностью и консервативностью общинной формы землепользования. Уже одно это обстоятельство исключало возможность органической трансформации крестьянской общины в социалистическую форму хо¬


102
зяйства. Но община в ряде существенных отношений и прямо противостояла задачам социалистического преобразования. Являясь непосредственным и полноправным распределителем земель, располагая значительными материальными средствами, собираемыми путем самообложения (тогда как сельские Советы самостоятельного бюджета не имели), община приобретала большое внимание не только в хозяйственной, но и в политической жизни крестьянства.
Юридически функции русской крестьянской общины ограничивались поземельными делами. Однако нерасчлененность поземельных, хозяйственных и социально-политических отношений, присущая мелкокрестьянской деревне, приводила к тому, что фактическая роль общины и органов ее самоуправления далеко выходили за рамки земельных дел. В деревне сложилась система своеобразного «двоевластия» Совета и мира, причем зачастую Совет оказывался подчиненным мирскому сходу, на котором пользовались равным правом голоса и бедняки, и середняки, и кулаки. Возникающие колхозы сталкивались с сопротивлением общины, особенно при выделе земель. Возникла необходимость внесения изменений в статут общины. На протяжении 1927-1929 гг. были приняты законодательные акты, обеспечившие подчинение общины сельским Советам (утверждение решений, принимаемых сходами, и контроль за их исполнением), передачу сельским Советам средств самообложения, лишение кулаков права решающего голоса на сходах и права избираться в органы общинного самоуправления15.
Развернувшаяся коллективизация сельскохозяйственного производства (а тем самым и землепользования! ) устраняла самые условия существования и функционирования крестьянской общины - соседской организации крестьян- единоличников по совместному владению землей. На смену общине шло коллективное хозяйство. Община ликвидировалась, когда 3/4 (а с октября 1931 г. - 2/3) ее членов вступали в колхоз. Все сельскохозяйственные земли и имущества (страховые семенные фонды, общественный скот и инвентарь и т. п. ) передавались колхозам (с сохранением права пользования за хозяйствами, не вошедшими в колхоз), а все несельскохозяйственные земли и имущества, предприятия и общественные здания переходили в распоряжение сельского Совета, на территории которого община была расположена16. Это означало, что русская крестьянская община прекратила свое существование в ходе сплошной коллективизации, в основном на протяжении 1930-1932 гг.
Представление о месте общины в жизни советской доколхозной деревни будет неполным и неточным, если не учесть наличия и быстрого роста после революции внеобщинных организаций крестьянства.
На протяжении практически всей своей истории община была для крестьянина единственной собственной, но зато и всеохватывающей организацией, его микрокосмом, принадлежность к которому обеспечивала выживание и воспроизводство образа жизни, но одновременно предполагала и почти полное подчинение его самого, его потребностей, поведения, самого образа мыслей миру, коллективу. Власть мира над личностью крестьянина опиралась на традицию и на всесторонний - «стоокий» контроль со стороны общины над своими членами. Сила общественного мнения была эффективней всяких показаний, хотя они также имелись в распоряжении общины, привязывала крестьянина к унаследованной от дедов и прадедов социальной роли, поддерживала и закрепляла


103
традиционность в труде, быту, мыслях и стремлениях. Лишь в пореформенный период с ликвидацией крепостного права процесс вычленения индивида из общины приобрел активный характер, началось формирование гражданской личности крестьянина, осознания им своих гражданских прав. Это означало, между прочим, и начало разрушения локальной ограниченности представлений, интересов и отношений крестьянина, его «выхода» за границы общинного мира. Традиционная система отношений между миром и индивидом расшатывалась, тем не менее власть общины над личностью крестьянина сохранялась вплоть до Великой Октябрьской революции и подкреплялась не только обычным правом, но и государственным законом.
Решающее значение в формировании гражданской личности крестьянина, в превращении его из члена отдельной общины в члена общества как целого имели тяжелые испытания Первой мировой войны, активное участие в великой социальной революции и защите ее завоеваний против белой гвардии и интервентов. Этому содействовало также превращение общины в свободный союз землепользователей и освобождение ее от исполнения функций государственного управления. В новых условиях становление гражданской личности крестьянина приобрело массовый характер и привело к появлению быстро растущего слоя действительно сознательных и передовых людей деревни, принявших идеалы социализма и включившихся в борьбу за их осуществление.
На протяжении веков отношения крестьянина с внешним миром почти полностью опосредовались общиной и допускались лишь с ее ведома и разрешения. Товарно-капиталистическая перестройка экономики России в пореформенное время вырывала из ограниченного и замкнутого круга общинного микрокосма все более широкие слои крестьянства и втягивала их в непосредственные отношения и связи с внеобщинным миром, с обществом в целом. Этот сдвиг нашел выражение, в частности, в появлении крестьянских организаций, не связанных с общиной. Первоначально наиболее широкое распространение получили кооперативные объединения крестьянских хозяйств, отражавшие рост товарных связей в обществе. Стали возникать разного рода культурно-просветительские организации. Наконец, в период революции 1905-1907 гг. в деревне появляются революционно-демократические организации - комитеты, ячейки, кружки, группы различных политических партий, в том числе и социал-демократические (большевистские).
Великая Октябрьская социалистическая революция привела к созданию широкой системы внеобщинных организаций, охватывающих разные стороны жизни крестьянина и удовлетворявших такие его интересы и стремления, которые не мог удовлетворять старый мир и которым не было в этом мире места. Речь идет прежде всего о сельских и волостных Советах - практически всеобщей государственно-политической организации трудящегося крестьянства; затем - о сельских и волостных ячейках Коммунистической партии и Коммунистического союза молодежи, в рядах которых состояли уже десятки тысяч крестьян. Чрезвычайно широкая сеть кооперативных организаций к середине 20-х годов объединила более третьей части крестьянских хозяйств, а к концу 20-х годов - больше половины. Назову, наконец, быстро растущие культурно- и политико-просветительные общества, школы, кружки и группы. (Перечень далеко не полон. ) Все эти внеобщинные организации включали крестьянина в широкие общественные связи, в жизнь всего общества.


104
Сохранение общины после 1917 г. было результатом уравнительного землепользования, к которому русский крестьянин столь долго стремился и, наконец, достиг. Она позволяла ему время от времени хотя бы только в пользовании землей восстанавливать призрачное равновесие сил между отдельными хозяйствами, вновь и вновь нарушаемое имущественным и социальным расслоением. Не избавив крестьянина от эксплуатации со стороны кулака и ростовщика, община оставалась серьезнейшим тормозом в развитии его хозяйства.
При всем том земельные переделы в общине 20-х годов не были лишь простым анахронизмом, экономической нелепостью. Ими двигал, определял их масштабы, интенсивность и продолжительность социальный императив - воля миллионных масс крестьянства к земле и труду в условиях свободы от гнета помещиков и крупного капитала, к осуществлению своих представлений о правде и справедливости. Именно поэтому, несмотря на ряд неблагоприятных последствий, связанных с земельными переделами, сельское хозяйство в короткий срок было восстановлено, а во второй половине 20-х годов заметно превысило довоенный уровень. Однако задачи коренной технической и социальной реконструкции сельского хозяйства, диктуемые XX веком, на основе общины были неразрешимы. И на заключительном этапе своей истории русская сельская община служила непосредственным продолжением и дополнением мелкого натурального или полунатурального крестьянского хозяйства. Традиционность и консерватизм в организации производства и быта оставались ее сущностными чертами. В этом коренилась неспособность общины обеспечить решение новых экономических и социальных проблем, возникших перед крестьянином. В этом объяснение и ее судьбы: община исчезла вместе с мелким крестьянским хозяйством в процессе коллективизации сельского хозяйства.
Примечания
1 Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1968; Проблемы социально- экономической истории России. М., 1971; Социальная организация народов Азии и Африки. М, 1975; Ежегодник по аграрной истории. Вып. 6 (Проблемы истории русской общины). Вологда, 1976; Община в Африке. М., 1978; Проблемы аграрной истории. Ч. 1. Минск, 1978; и др.
2 Ежегодник по аграрной истории. Вып. 6. С. 103-106.
3 В современной советской историографии с наибольшей обстоятельностью вопросы развития общины в пореформенной России рассматриваются в работах С. М. Дубровского, А. М. Анфимова и П. Н. Зырянова.
4 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 398.
5 См.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977. С. 106-107, 171.
6 См.: Кабанов В. В. Октябрьская революция и крестьянская община // Исторические записки. Т. III. М., 1984. С. 104-111.
7 Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2. С. 560.
8 См.: Кабанов В. В. Указ. соч. // Исторические записки. Т. III. С. 109-110.
9 Советы в эпоху военного коммунизма. М., 1929. Ч. 2. С. 9.
10 См.: Данилов В. П. Указ. соч. С. 95-106.
11 Сборник статистических сведений по Союзу ССР. 1918-1923. С. 179-180.
12 См.: ЦГАНХ, ф. 478, оп. 30, д. 149, л. 19; оп. 59, д. 32, л. 25-26; д. 43, л. 21-22; Вестник статистики. Кн. XIII. № 1-3. 1923. С. 145.


105
13 Данилов В. П. Указ. соч. С. 115-116.
14 См.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М., 1979. С. 54-60, 135-137 и др.
15 Подробнее об этом см.: Ежегодник по аграрной истории. Вып. 6. Проблемы истории русской общины. С. 110-120.
16 Там же.


КРЕСТЬЯНСКАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ И ОБЩИНА
Специфические черты ментальности крестьянства связаны с материальным бытием этого общественного слоя и, прежде всего, с характером его производственной деятельности, с хозяйствованием на земле в тесном и непосредственном общении с природой. Но не сами по себе хозяйственные занятия или окружающая природа, а выраставшие на их основе социальные структуры и отношения определяли менталитет крестьянства. Главной социальной ячейкой, где складывалось мировоззрение крестьянина, его представления об окружающем мире - природе и обществе, о своем предназначении, должном и сущем, социальной справедливости была община. Ментальность крестьянства - это общинная ментальность, сформированная в рамках замкнутого локального сообщества, в сельской соседской организации. Конечно, на ментальность крестьянства влияло и макрообщество, но его значение в этом плане несравнимо со всеобъемлющим влиянием общины. На доиндустриальных стадиях именно общинная ментальность крестьянства определяла менталитет общественного целого.
Община выступала как социальный институт, регулировавший внутреннюю жизнь крестьянского сообщества и его связи с внешним миром, хранитель и транслятор производственного и социального опыта, всей системы ценностей крестьянства. На общине замыкались основные проявления жизнедеятельности крестьянина, и его сознание, естественно, не могло быть иным, нежели групповым, общинным. Мировосприятие крестьянина - это мировосприятие члена малого сообщества, вся жизнь которого от рождения до смерти проходит внутри замкнутого мира. Подобный характер крестьянской ментальности в конечном счете обусловлен природой крестьянской экономики и всех сущностных сторон крестьянского бытия, контактами крестьянских сообществ с макрообществом, их социальным статусом. Занятие земледелием и животноводством, т. е. теми сферами, которые непосредственно привязаны к естественному базису и подчинены действию социоприродных закономерностей, семейный характер крестьянского производства, неизбежность кооперации отдельных семей - вот та основа, на которой складывалась крестьянская ментальность: восприятие мира, нравственность, эстетика, социальная психология, поведенческие стереотипы.
Конкретные формы крестьянской ментальности варьируются во времени и пространстве в зависимости от совокупности исторических и экологических условий. Однако в том или ином виде коллективистское общинное начало присутствует во всех крестьянских сообществах. Наиболее ярко выраженные формы общинного сознания у крестьянства приходятся на стадию господства традиционной аграрной экономики. Но общинное начало длительно удерживается в крестьянском менталитете и при появлении агротехнических новшеств, с началом восхождения общества на индустриальную ступень развития. При сохранении значительных масс крестьянства в составе населения оно влияет на ментальность всего общества и его культурно-исторический облик.


107
На послепервобытных доиндустриальных стадиях сельская община является базовой структурой для возникновения всех других социальных структур и институтов. Общинный архетип с присущими ему формами сознания лежит в глубинной основе всего социального организма. Цивилизация на этих стадиях общественного развития носит аграрно-традиционный характер. Ее основы заложены господством аграрной экономики и общинным бытием. И даже в обществах, достигших высокого уровня индустриального развития и изживших общину как структурный элемент, общинное начало - пусть в «снятой» форме - присутствует в общественных отношениях. Оно живо дает себя знать в массовом сознании, в экстраполяции особенностей общинного сознания на социум в целом (на национальное самосознание, восприятие государственности в качестве связи отдельных микромиров и т. д. ). Объяснение этому следует искать в том, что несмотря на свою ограниченность и замкнутость, институт общины и групповое общинное сознание в наиболее непосредственной форме закодировало главную сущность социальности: сопричастность индивида к делам и интересам коллектива, солидарность, сотрудничество, взаимопомощь. Община являлась конкретной формой социальной общности, из которой родились все другие известные в человеческой истории формы социальной общности.
Для понимания судеб России в прошлом и настоящем изучение проявлений общинного начала в менталитете народа, а в данном случае можно говорить не только о крестьянстве, но и о всем народе, - задача первостепенной важности. В недалеком по историческим меркам прошлом Россия была крестьянской страной. В менталитете российского крестьянства при наличии общих черт с крестьянством других стран и регионов имелась специфика, обусловливаемая особенностями исторического развития, начиная с раннего Средневековья и кончая временем исчезновения класса мелких землевладельцев, ведущих парцеллярное семейное хозяйство.
Существование крестьянства в России (включая стадию его формирования и раскрестьянивания) насчитывает не менее тысячи лет. К началу XX столетия, когда в экономически развитых центрах уже господствовала индустриальная система, Россия подошла страной, где крестьянство составляло безраздельно господствовавшую массу населения, а мелкокрестьянское производство было самым массовым экономическим укладом. Причины удержания в России Нового и Новейшего времени в столь огромных масштабах мелкокрестьянского уклада и сохранения им черт традиционности заключены в относительно позднем (по сравнению с другими регионами Европы) земледельческом освоении Восточноевропейской равнины, в геополитической обстановке существования Российского государства, а также в особенностях экологических условий, в немалой степени влиявших на характер и темпы развития крестьянского производства (а следовательно, и экономики страны в целом), в специфике общественного строя России. Подавляющее большинство российского крестьянства было организовано в общины, жизнеспособность и прочность которых наглядно выявили провал столыпинской реформы и возрождение после революции 1917 г. общинных организаций, появление их там, где они в свое время исчезли или ранее их вовсе не было (как, например, во вновь осваиваемых районах). В таких условиях общинное начало в менталитете крестьянства и всего общества было чрезвычайно сильно.


108
Индустриализация и модернизация страны, осуществляемые форсированными темпами в невероятно сжатые сроки, совершались в условиях неизжито- сти огромных пластов докапиталистических отношений в общественном строе, от экономики до духовной сферы. Естественно, что дух общинности был той аурой, в которой формировалась ментальность всего общества. Его носителем выступало не только все сельское население, но и рабочий класс пореформенной России, который только что (в массе своей в первом или во втором поколении) оторвался от крестьянства, и интеллигенция, в лице передовых своих представителей остро ощущавшая и переживавшая народные беды, и даже часть буржуазии (особенно вышедшей из старообрядческой среды).
На стадии доиндустриальной аграрной экономики - а именно на эту стадию приходится существование традиционного крестьянства - хозяйствование на земле и все бытие крестьянина неразрывно связано с локальным сообществом - сельской соседской общиной. Семейная кооперация при самой большой обособленности и самостоятельности не могла обойтись без посторонней помощи. При существовавшей на доиндустриальной стадии общественного развития технике, непосредственной зависимости производства от погодных условий (с их периодическими колебаниями) таковая требовалась даже в собственном хозяйстве крестьянина. Создание же инфраструктуры, хозяйственное использование сельского надела, а тем более освоение новых территорий были под силу лишь коллективу. Отдельная семья оказывалась беззащитной в социальном отношении. Только все вместе, объединившись семьи могли отстаивать свои интересы, противостоять натиску государства, крупных землевладельцев и прочих сильных мира сего. Крестьянской семье - даже если это неразделенная большая семья - в одиночку было просто не выжить. Община выступала гарантом нормального функционирования и воспроизводства крестьянской семьи, тем институтом, который в экстремальных условиях обеспечивал ее физическое выживание (А. Я. Ефименко, А. А. Кауфман, И. В. Чернышев, К. Р. Качаровский, Н. П. Огановский, Р. Редфилд, Дж. Скотт и др. ).
Совместное выполнение работ, непосильных одной семье, сотрудничество, взаимопомощь, определенная степень уравнительности в обеспечении всех семей землей и другими объективными условиями хозяйствования, наличие страхового фонда - эти характерные черты крестьянского сообщества и, как их следствие, общинное сознание прослеживаются до самого конца существования соседской общины. В России даже в пореформенное время при ясном понимании крестьянами того, что община с ее переделами, чересполосицей, трехпольем с принудительным севооборотом, верховным распоряжением мира всеми землями, круговой порукой, поглощенностью личности сообществом стояла на пути агротехнического и социального прогресса, деревня держалась за этот средневековый институт как за якорь спасения. В условиях острого малоземелья и нищеты круговая порука, многополосица и чересполосица, принудительность севооборота, пропуск наиболее выгодных для поднятия пара сроков (из- за использования отведенного для него поля в качестве временного пастбища) и другие, казалось бы, совершенно иррациональные обычаи в пореформенной общине, резко отрицательно оцениваемые в советской (а подчас и в дореволюционной) отечественной литературе, служили средством элементарного выживания крестьянства.


109
Являющаяся исходным пунктом собственно человеческой истории община в разных стадиальных типах (родовой, соседской) и конкретно-исторических вариантах (региональных, локальных) сопровождает человечество до его восхождения на индустриальную ступень развития. В развивающихся странах она и поныне живой и активно действующий институт. Там, где крестьянское хозяйство и сам крестьянин сохраняют черты традиционности, там обязательно присутствует и община. Крестьянская община принадлежит к соседскому типу общины, появившемуся с утверждением аграрной экономики как главной формы производящего хозяйства на доиндустриальных стадиях общественной эволюции. Возникшая благодаря сдвигам в развитии орудий труда и самого труда, эта форма производства не преодолевала непосредственного природного диктата. В эпоху господства традиционной аграрной экономики основное значение сохраняли естественные факторы труда (плодородие земли, физическая сила человека, тягловая сила животных), что обусловливало преобладание обмена с природой над обменом в обществе. Естественное происхождение имела и основная производственная кооперация, какой являлась семья. Непосредственная подчиненность хозяйства и всего крестьянского быта природе (ее циклам, закономерностям и случайностям) объясняет слабую расчлененность природного и социального начал в крестьянском бытии. Крестьянин выступал как «естественный человек» (К. Маркс). Вся его жизнь протекала в непосредственном общении с природой и ограниченным кругом таких же земледельцев, составлявших замкнутое сообщество.
Прямым следствием локализма и автаркизма общины являлось растворение личности в коллективе, господство группового сознания. На первобытной стадии человек был полностью поглощен общностью, хотя уже и на этой стадии появляются первые признаки разрыва синкретизма. Соседская община сословно-классового общества сделала решительный шаг в смысле расчлененности личностно-коллективного бытия. Здесь возникает и развивается дуализм коллективного и семейно-индивидуального начал, проявляющийся во всех сферах - от поземельных отношений до духовной жизни. Тем не менее и в рамках соседской общины еще имеет место самоотождествление ее члена с коллективом и с соответствующей социальной ролью, что подкреплялось обычным правом, религией, а на поздних этапах даже и государственным законодательством. На послепервобытной стадии семья приобретает значительную хозяйственную самостоятельность. Однако ее существование также было невозможно вне сообщества. Выпавшие из общины семьи или индивиды неизбежно подпадали под власть крупной привилегированной вотчины.
Групповое общинное сознание (в значительной мере оно было мифологическим) пронизывало все сферы жизни крестьянского сообщества. Это было сознание коллектива людей, связанных между собой не только деловыми отношениями, но и эмоционально, сознание, ориентированное на идущие исстари традиции и идеалы. Для крестьянина его община - это целый мир. Недаром русские крестьяне называли общину миром или обществом. Крестьянин-общинник делил людей на «своих» и «чужих». Причем к категории «чужих» относились не только горожане, феодалы и вообще представители иных сословий, но члены других сельских сообществ. (Единение с ними происходило лишь во время массовых крестьянских движений). «Мы» и «они» - такое видение окружающего мира являлось порождением общинного локализма и замкнутости.


11Сельская община была тем институтом, где осуществлялась социализация ее членов. Крестьянин противостоял внешнему миру, включался в целостный социальный организм (макрообщество) не как отдельный индивид, а через общинную организацию. С малых лет он воспринимал в виде непреложных законов естества порядки, обычаи и традиции своей общины. Групповое общинное сознание в яркой форме проявляло себя в освященной традицией и обычным правом взаимопомощи крестьянских семей, особенно связанных родством, свойством или близким соседством. Несмотря на скудость и особый характер средневековых источников, не позволяющих проникнуть во внутреннюю структуру и жизнь сельской общины, и в них тем не менее встречаем указания на бытование помочей. Для более позднего времени, особенно для пореформенной поры, помочи как обычное и широко распространенное явление зафиксировано многими источниками, этнографическими, историческими и социологическими исследованиями.
Господство общинного сознания непосредственно обнаруживается в поземельных отношениях - этой важнейшей сфере крестьянского бытия. Традиционный крестьянин связан с землей эмоционально. Он и земля - это единое целое. Труд на земле составляет для крестьянина главное содержание его жизни. Слабая расчлененность социального и природного начал на стадии господства аграрной экономики предполагала сакрализацию земли. Право каждого члена сельского сообщества трудиться на земле священно. Это по существу право на жизнь. Оно дается от рождения, предопределяется фактом принадлежности человека к конкретному сообществу и закрепляется традиционными общинными установлениями, в первую очередь верховенством коллективной общинной собственности над собственностью семейно-индивидуальной.
Собственность - категория историческая. В традиционных крестьянских сообществах нет собственности в современном понимании. Права распоряжения, владения и пользования здесь слиты воедино и в этой своей слитности в зависимости от конкретных экологических и исторических условий в определенной форме и мере разделены между крестьянской семьей и сообществом. Еще более существенной особенностью традиционного землевладения являлась связь последнего с трудовым принципом. Крестьянское землевладельческое право (в той мере, в какой оно допускалось общиной, а в случае сеньориального режима еще и владельцем) распространялось лишь на обрабатываемые угодья. Частная собственность на невозделанную землю - явление позднее, связанное с достаточно высоким уровнем товарно-денежных отношений и в целом общественного развития. В зафиксированных русскими средневековыми источниками фактах отчуждения крестьянами-общинниками участков земли (иногда даже целых наделов) речь идет о сделках не на землю как естественный фактор, определенную территорию, а на вложенный в ее обработку труд. Эта сторона правового мышления традиционного крестьянства прекрасно отражена в ставшей уже хрестоматийной формуле, ограничивающей право владения границами хозяйственной деятельности (подсеки, пахоты, сенокоса, установления рыболовных и охотничьих приспособлений и т. д.). Соотношение права на землю как объективное условие труда и принципов трудового права обстоятельно проанализировано в дореволюционной отечественной науке (А. Я. Ефименко, К. Р. Качаровский, А. А. Кауфман, И. В. Чернышев, П. А. Соколовский и др. ). Для российского крестьянина земля - природный (божий) дар. Она принадле-


жит всем. И каждый имеет право трудиться на ней. Право на труд на земле, присвоение земли для осуществления этого права в глазах крестьянина - высшая правда и справедливость. Распоряжение земельными участками может быть связано лишь с вложенным трудом. На страже подобной практики стояло обычное право и вся система отношений в общине. Присущий общине коллективизм, опосредование присвоения земли крестьянином через мирскую организацию находили выражение в групповом сознании.
Преобладанию общего над семейно-индивидуальным, частным в сфере поземельных отношений в крестьянских мирах России во многом способствовали условия хозяйствования и специфика общественного строя, в частности особо активная роль политической надстройки, оформление в XVII в. системы государственного феодализма, происшедшее со временем превращение земли, занятой свободными от частновладельческой зависимости тяглыми общинами, в государственную собственность.
Освященное традицией право крестьянина на труд на земле и плоды своего труда, ярко отраженное в средневековых источниках, пройдет через столетия. Более того, когда на исходе Средневековья и в Новое время в связи с демографическим ростом и появлением первых признаков земельного утеснения в центре России, с ростом крупного феодального землевладения, перестройкой управления в вотчинах и поместьях, увеличением частновладельческой ренты распространились земельные переделы, это общинное правосознание заметно упрочится. В условиях малоземелья и утяжеления тягла уравнительный передел означал реальное осуществление права каждой крестьянской семьи на труд и, следовательно, на физическое существование.
Смещение дуализма семейно-индивидуального и общего в сфере поземельных отношений в сторону последнего подчас оценивается в качестве архаизации и реэволюции. Однако характер дуализма коллективных и семейно-индивидуальных прав на землю в общине зависит от эмпирических обстоятельств. Современной наукой доказано, что наличие земельных переделов на ранних стадиях существования сельской общины отнюдь не являлось правилом. Не было земельных переделов и в сельской общине раннесредневековой Руси. Уже в силу одного этого обстоятельства сама собой отпадает постановка вопроса о реэволюции или архаизации в области поземельных отношений (по крайней мере, до развертывания процессов товарно-капиталистической модернизации, проявившихся в России в канун XIX - начале XX вв. ). Важно учитывать, что в позднее Средневековье наряду с упрочением верховной собственности общины на земли, занятые ее членами, отмечаются и новые явления (усиление имущественной дифференциации, растущее приобщение к рынку и т. п. ). Земельные переделы явились защитной реакцией общины на изменившиеся условия существования. Медленное укоренение собственнического начала в крестьянской среде в пореформенную эпоху, приверженность к общинной собственности на землю также во многом было обусловлено резким ухудшением положения общины (тяжесть выкупных платежей, отрезки, расширение функций местного управления за счет крестьянства и т. д. ).
И в пореформенное время прочность института общины, действенность общинного коллективизма и сознания базировались на традиционной системе взаимосвязи и взаимодействия общины и крестьянского двора как семейнотрудового объединения. Община по-прежнему выступала прямым продолжени¬


112
ем и гарантом семейного хозяйства, что находило непосредственное отражение в отношениях собственности. К сожалению, собственность крестьянского двора пореформенного времени не подвергалась специальному анализу под этим углом зрения. Между тем собственность крестьянского двора в общине и вне общины не была еще полной частной собственностью - той частной собственностью, которая являлась и условием, и фактором капиталистического развития. Русское пореформенное право различало четыре вида крестьянской собственности: общественную (точнее, общинную), общую, семейную и личную, которая только и была в полной мере частной собственностью. Эта последняя с трудом пробивала себе дорогу в деревню. Не случайно ставка на замену собственности двора как семейно-трудового объединения собственностью индивида-домохо- зяина была исходным моментом в столыпинской аграрной реформе. По закону 14 июня 1910 г. о выходе из общины (ст. ст. 9, 47, 48) все земельные участки, переходящие или когда-либо прежде перешедшие в подворное владение, объявлялись с этого момента личной собственностью домохозяина. Общей собственностью признавались лишь участки земли, находившиеся в нераздельном владении матери и детей или лиц, не состоявших между собой в родстве. Семейно-трудовая собственность должна была исчезнуть вместе с общиной. Провал попытки заменить в земельных правоотношениях крестьянства собственность семейно-трудового коллектива собственностью домохозяина был одной из главных причин неудачи столыпинского наступления на общину. Все известные материалы определенно говорят, что в этом пункте крестьянство оказало наиболее широкое и решительное сопротивление.
Документы крестьянского сопротивления столыпинской аграрной реформе наглядно показывают, что общинные порядки владения и распоряжения землей (и не только ею) были продолжением соответствующих порядков в семейнотрудовых объединениях и в деревенских мирах, их проекцией на более широкие социальные общности - сельские, региональные, государственные. Достаточно вспомнить крестьянские выступления и проекты аграрных реформ в I и II Государственных думах, чтобы понять совершенную неприемлемость для крестьянства России частной собственности на землю и связанных с ней отношений между людьми, увидеть основу требований равного трудового права на землю в нормах жизни семейно-трудовых и общинных коллективов.
Частная собственность домохозяина на землю в глазах крестьян означала либо быстрое измельчание земельных наделов, поскольку с ликвидацией общины исчезала возможность компенсации растущих семей за счет мельчавших, либо введение единонаследия, что вело бы к нарушению равенства членов семьи, разделяя их на имущих и неимущих от рождения. Единонаследие по своим социальным результатам представляло бы собой своеобразное «огораживание» внутри крестьянского двора и, естественно, встречало сопротивление широких слоев деревни.
Применительно к советскому периоду - и это показано в литературе - последовательное проведение принципа собственности двора и отрицание личной частной собственности домохозяина было одной из главных идей революционного правосознания крестьянских масс, нашедших выражение во всех основных земельных законах Советской власти, начиная с Декрета о земле. В этом состоял один из главнейших факторов возрождения общины в ходе и после революции 1917 года.


Надо подчеркнуть, что убеждение в превосходстве собственности двора как семейно-трудового объединения над собственностью входящих в него отдельных лиц, включая домохозяина, свойственно не одному только русскому крестьянству. Известно, например, что такое же правосознание было присуще и мозельскому крестьянству в Германии 40-х годов прошлого века, и там оно проявлялось, в частности, в сопротивлении навязываемому сверху единонаследию по принципу майората.
Экономика (и этика! ) выживания создает свою систему социальных отношений, в том числе отношений собственности, специфика которой имеет принципиальное значение для понимания крестьянства как социального феномена, для понимания крестьянского восприятия жизни. Здесь проявляются главнейшие свойства крестьянской ментальности, вобравшие в себя жизненный опыт предшествующих поколений.
Революция 1917 г. оставила выдающийся документ, отразивший с предельной силой самую сердцевину крестьянской ментальности в России. Речь идет о Примерном наказе, составленном на основе 242 сельских и волостных наказов 1-му Всероссийскому съезду Советов крестьянских депутатов в мае 1917 г. Главное место в Наказе занимали наболевшие социальные вопросы, прежде всего вопрос о земле, вокруг которого развертывалась аграрная история России со времени реформ 1861 г. В свете крестьянской ментальности самое справедливое решение земельного вопроса выглядело следующим образом: «Право частной собственности на землю отменяется навсегда... Вся земля... отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней... Право пользования землею получают все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать ее своим трудом, при помощи своей семьи или в товариществе, и только до той поры, пока они в силах ее обрабатывать... Землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися... по трудовой или потребительной норме... »
В числе экономических мероприятий Наказом были названы «установление прямого прогрессивного налога на капиталы», «конфискация церковных и монастырских капиталов», «конфискация военной сверхприбыли у заводчиков и фабрикантов»... но также и позитивные меры, в их числе «организация и широкое развитие при помощи государства всякого рода кооперативов - производственных и потребительных... »
Крестьянский идеал - «свободный труд на свободной земле». Он предполагал возможность осуществления его каждым, кто желал и мог обрабатывать землю своим трудом. Таков нравственный императив социального и физического выживания. Его осуществление и явилось главным двигателем аграрнокрестьянской революции в России, победившей в 1917-1922 гг. Общинный механизм земельных переделов легко справился с распределением экспроприированных помещичьих земель среди крестьянских хозяйств. При этом уравнительному переделу подверглись не только помещичьи и вообще частнособственнические земли, но и крестьянские наделы. Таким образом в революционных аграрных преобразованиях проявилась действенность традиционной ментальности крестьянской массы.
В ходе революции община вновь ожила и окрепла, поглотив основную массу сельскохозяйственных земель (свыше 9/10)- Это обстоятельство выдвигается


114
основанием для вывода об архаизации социально-экономической структуры послереволюционной деревни. Однако не будем забывать, что из аграрной структуры революцией были устранены помещики - активные носители архаики (а это меняло ситуацию весьма радикально), а крестьяне, возродившие общинную организацию, были уже далеко не архаичны, о чем свидетельствовали довольно быстрый подъем сельского хозяйства и активный процесс его обновления на кооперативных путях. Архаизация находила выражение в возрождении и активизации внутриобщинных порядков, противостоящих агрикультурному прогрессу в условиях, когда последний приобрел решающее значение для будущего сельского хозяйства, общества в целом. Конфликт между передовым крестьянством - грамотным, стремящимся перестроить свое хозяйство на началах научной агрикультуры, и традиционными общинными порядками в 20-х годах достиг наибольшей остроты. Многопольные севообороты сталкивались с общинной многополосицей и чересполосицей, улучшенная обработка земли и внесение удобрений - с постоянными перемещениями участков отдельного двора из-за слишком частых земельных переделов и т. п. Об остроте столкновений на этой почве свидетельствует, например, нашумевшее в середине 20-х годов дело «О преступлении крестьянина Ивана Грачева», трагедия передового крестьянина-середняка, который, несмотря на сопротивление общины, смог поднять агрикультуру своего хозяйства и был затравлен односельчанами (избиения членов семьи, издевательства... ). В отчаянии он поджег родную деревню (начиная с собственного дома) и совершил убийства, был приговорен к смертной казни, но помилован по многочисленным письмам крестьян из разных концов страны.
Решение противоречия между традиционными общинными порядками и требованиями агрикультуры стали искать еще до революции на путях «прогрессивной общины». В 20-х годах работы по «усовершенствованию общины» велись довольно широко, однако должной поддержки со стороны государства они не получили. Внимание новой власти было целиком устремлено в коллективистское будущее, противостоящее старой общине с ее мирским самоуправлением.
* * *
Групповое сознание крестьян-общинников идеологически закреплялось серией обрядов, обычаев, традиций и ритуалов. Важную роль в этом играло совместное проведение бытовых и религиозных праздников, пиров, на которые собирались всей деревней, селом или ближним родством. Идеологически закрепляя единство общинного коллектива, общедеревенские празднества предоставляли широкие возможности для улаживания конфликтов, обмена опытом, закрепления традиций. Многие средневековые источники донесли информацию о широкой распространенности и большом значении братчин и пиров и в тяглых государственных общинах, и в общинах на частновладельческих землях. Правовые прерогативы братчин и пиров признавались государством и феодальными владельцами. Даже государственные чиновники и представители вотчинной администрации не могли появляться на празднестве без разрешения. В отмеченном плане велико значение посиделок, собраний отдельных возрастных групп, молодежных гуляний, приуроченных к определенным сезонам и дням.


115
При описании сельских праздников в пореформенной России нередко можно встретиться с негативной оценкой их как большого числа нерабочих дней, отрицательно влиявших на состояние крестьянского хозяйства. Количество праздников у российских крестьян действительно было довольно велико, хотя и немногим больше, чем у крестьян других регионов, что предопределялось традицией, наложением языческих и христианских ритуалов, а в значительной мере и особенностями природно-климатических условий, влиявших на трудовой ритм. Кстати нельзя безоговорочно причислять праздничные дни к нерабочим. В эти дни не проводилась пахота, сев, уборка урожая с полей, сенокос, но в натуральном или полунатуральном земледельческом хозяйстве, дополняемым домашней промышленностью, и без того много было повседневной работы, особенно по уходу за скотиной и птицей. Между прочим, крестьянские помочи осуществлялись, как правило, не в будни, а по воскресеньям и в другие праздничные дни.
С усложнением общественной структуры в ходе исторического процесса, расширением связей крестьянина с внешним миром учащается выход за пределы сообщества, меняется соотношение личности и коллектива. По мере укрепления частного начала поглощение личности общиной уменьшалось. В средневековой Руси крестьянин практически немыслим вне общины или крупного привилегированного имения. (Но и в недрах последнего, как правило, существовала община. ) Выход за пределы общины был сопряжен с изменением его социального статуса (например, с превращением в кабального холопа, посадского человека, служилого человека и т. д. ). Наблюдаемая в независимых от частновладельческой власти общинах довольно активная мобилизация земельных участков (подчас полных наделов), существование наряду с трудовым и наследственного права, появление права завещания на земельные владения, постепенное развитие товарно-денежных отношений, наличие в среде крестьян-общинников имущественной дифференциации («лучшие», «середние», «молодшие»), участие выборных из крестьян в суде, право подачи челобитной, возможность ухода из тяглой общины при выполнении всех положенных повинностей, закрепление социального статуса крестьянина в судебниках конца XV - середины XVI в. дают весомое основание предполагать, что до начавшегося с конца XVI в. процесса закрепощения индивидуальное начало проявлялось достаточно отчетливо. Усиление фискального гнета, прикрепление черносошного крестьянства к тяглу, а частновладельческого и к личности господина повело к смещению индивидуального и общинного начал в пользу последнего. Особенно сильное угасание индивидуального начала наблюдалось, конечно, в крестьянских общинах внутри вотчин и поместий. Тем не менее и там оно не исчезало полностью, громко заявив о себе в пореформенную эпоху.
Нищета, малоземелье, сословная приниженность, тяготы, связанные с выкупными платежами, крепко привязывали основную массу крестьянства к общине, но в ее недрах зарождался пока еще узкий слой земледельцев, которых стесняли общинные порядки. Активная деятельность и энергия этого слоя требовали свободного проявления личности во всех отношениях. Со временем в сельской общине все более отчетливо устанавливалось противостояние двух типов общинников - традиционного крестьянина, приверженного обычаям отцов и дедов, общине с ее коллективизмом и социальной защищенностью, и нового крестьянина, желающего жить и хозяйствовать на свой страх и риск. Их сосуществование было настолько характерным, что нашло отражение в художе¬


116
ственной литературе. Весьма выразительно два противоположных типа, один из которых был носителем общинного начала, а другой - индивидуалистического представлены, например, в рассказе А. И. Эртеля «От одного корня» (1883 г. ).
Расшатывание традиционных устоев общины в результате социально- экономического расслоения деревни в пореформенное время не вызывает сомнений. Одновременно в крестьянской среде наблюдалось формирование нового типа личности, стремившейся освободиться от власти общины, в результате чего отношения между индивидом и миром часто приобретали конфликтный характер. Внешние проявления этих двух социальных процессов были настолько впечатляющими, что многие современники стали относить общину к пережиточным формам сельской жизни, проявляющим себя в фискально-полицейских функциях и быстро теряющим позитивное значение в крестьянской жизни. Однако начало XX века показало ошибочность подобных взглядов. Все новые явления в пореформенной деревне не изменили глубинных основ крестьянской жизни - ни хозяйственных, ни социальных, ни культурно-нравственных. Для основной массы крестьянских хозяйств община сохранила свое значение гаранта выживания. В условиях же начавшейся революции она обрела роль революционно-демократической организации в борьбе против самодержавнопомещичьего режима.
Мощный подъем крестьянского движения, послуживший основой всей российской революции, явился в конечном итоге проявлением и торжеством именно общинно-уравнительной ментальности. Эгалитаризм сельской общины - это не равенство современного гражданского общества, а уравнительность в распределении объективных условий хозяйствования и существования. Принцип уравнительности, донесенный российским крестьянством до XX столетия, замедлял товарно-капиталистическую трансформацию деревни, но смягчал ужасающую нищету деревни, обеспечивал физическое выживание деревни, и в этом смысле имел преимущества перед формально-юридическим равенством буржуазного общества. Этот принцип сыграл огромную роль в революционном движении крестьянства, его борьбе за землю, отмену сословной приниженности.
Уравнительно-коммунистические тенденции общинного крестьянства наложили свою печать на революционно-освободительное движение в России. Они стали основой теоретических воззрений и практики народников и даже оказали влияние на социал-демократов, в теории не принимавших народнической идеи утопического социализма, но на деле способствовавших ее утверждению. В условиях острейших социальных конфликтов, прогрессировавшего роста слоя пауперов и маргиналов, наложения противоречий, проистекавших, с одной стороны, из нерешенных задач буржуазно-демократического преобразования, а с другой - из развития капиталистического уклада, распространение левого радикализма было объяснимо.
Сельская крестьянская община - яркий носитель локализма. Однако при всей своей автаркичности и самодостаточности крестьянские сообщества не обладают независимостью от внешнего мира. Сельская община - базовое структурное подразделение более крупных социальных организмов. Само возникновение крестьянства в качестве определенного общественного слоя неотделимо от становления государства, города, сословно-классового общества. С городом крестьянство связывали не только обменные (хотя бы минимальные) отношения, но и роль города в качестве центра территориально-административного


117
управления и властвования. От первобытных земледельцев, объединенных родоплеменными связями, крестьянские сообщества отличаются вхождением в политическую систему. Государство выступало гарантом безопасности сельских общин. Государственный аппарат разрешал конфликты общин с внешним миром. В определенной мере (в какой это соответствовало общим интересам правящих сословий) государство препятствовало расхищению общинных земель и обращению крестьян в зависимость. Платой за все это были налоги, повинности, подчиненность общин государству. Коль скоро локальное крестьянское сообщество было вписано в макросистему, общинное сознание переносило на нее сложившиеся стереотипы управления и организации, господства и подчинения.
В силу непосредственной привязанности традиционной аграрной экономики к естественному базису, ее погруженности в природу, о чем шла речь выше, в крестьянской общине сохранялись мощные пласты первичной (доклассовой, догосударственной) социальности: принципы коллективизма, демократизма, социальной справедливости. Но к стадии первичной социальности восходят также иерархичность и авторитаризм общины, проистекавшие из подчиненности человека природным силам, представляемых в виде богов и демонов, всемогущих духов первобытных религий. С утратой общиной роли универсального института, определявшего систему в целом, с включением общины в политическую организацию иерархичность и авторитаризм были экстраполированы на целостную общественную организацию. Почитание старших возрастных групп, являвшихся носителями опыта, традиций и выступавших как бы посредниками между членами сообщества и стоящими над ними силами, переносилось на правителя государства, служило источником наивного монархизма, веры в царя-батюшку (короля, князя), заступника и хранителя, стража правды и справедливости. В России в силу особенностей исторического развития наивный монархизм как характерная черта общинного сознания был особенно ярко выражен. Он сохранялся крестьянством даже при массовых выступлениях против господствующего режима, хотя мог обращаться и против конкретных правителей. Показательно выдвижение крестьянами своих кандидатов в цари. Российское самозванство как историческое явление - порождение наивного монархизма. Упрочению авторитарного начала в общинном сознании способствовала православная церковь, многое воспринявшая от византийского образца правления с его разветвленным имперским аппаратом и сильной властью базилев- са. Выступление крестьянства против царя (короля, князя) - это отвержение плохого правителя, не справлявшегося со своей функцией защитника, справедливого судьи, радетеля за общее дело, замена негодного правителя на хорошего и доброго. Конечно, и в Средние века, и в Новейшее время известны крестьянские восстания и бунты, сопровождающиеся отказом от уплаты налогов и выполнения повинностей, являвшихся обязательным атрибутом государственности. Но наиболее обычным было требование справедливости в налоговом обложении и раскладе повинностей.
В этой связи уместно высказать несколько соображений по поводу вечевого идеала и соборности, якобы свойственных (по мнению ряда авторов) российской государственности на всех исторических этапах. Коллективизм, большая степень растворенности личности в сообществе, подчинение семейно-индивидуальных интересов общественным, принципы уравнительности и справедливости, выработанные многовековой общинной практикой, в модифицированном виде


118
действительно находили отражение в устройстве вечевых городов-государств, существовавших на раннеклассовой стадии. Но с переходом к зрелому сословноклассовому обществу вечевые институты оказались подчиненными правящим сословиям, поставленными на службу их интересам. Ярким примером в данном случае являются вечевые республики Великого Новгорода и Пскова. Соборность же в политической системе Российского государства из-за раннего и быстрого утверждения самодержавия проявлялась слабо. Земские соборы существовали недолго, созывались по инициативе сверху (когда в этом была нужда), крестьянство на них присутствовало не всегда и только от тяглых государственных общин.
Само собой разумеется, что противостояние локализма и государственности, догосударственного и государственного сознания не было однозначным в ходе исторического процесса. В менталитете крестьянских миров по мере их втягивания в широкую общественную связь (с городом, церковью, крупным землевладением и т. д. ) возрастало значение государственного начала. Если в XI—XIII вв. крестьянские и городские восстания на Руси были направлены против княжеской власти, олицетворявшей собой формировавшуюся государственность (М. Н. Тихомиров), то в конце Средневековья и в Новое время - при всем значении архаических форм сознания и норм поведения и сохранении локализма - государственное начало становится постоянным и существенным элементом крестьянского мировосприятия. Убедительным доказательством этого является решающая роль черносошных крестьянских миров в восстановлении российской государственности, разрушенной в смуте начала XVII в. Крестьянство воспринимало княжескую власть и представлявший ее государственный аппарат на местах в качестве неизбежной социальной реальности, своего рода природной предопределенности. Крестьяне черносошных волостей считали себя подвластными великому князю (царю), который в их представлении отождествлялся с правителем, поставленным божьим соизволением. Упрочению в крестьянском менталитете сознания принадлежности к определенному государству в большой мере способствовала борьба против татаро-монгольского ига, а также угроза непрекращавшихся нашествий с Запада и Востока. В данном случае имели значение и несравнимо более высокая, нежели на Западе Европы, роль политической надстройки в России, интегрированность общинного самоуправления в низшее звено государственного аппарата. Но даже в пореформенной России в силу сохранения крестьянской экономикой традиционного характера, локализм сохранялся. И при неблагоприятных обстоятельствах он мог оживляться.
И тем не менее именно в сфере государственно-институциональных представлений крестьянская ментальность претерпела наиболее радикальные перемены в начале XX века. Уже в ходе первой русской революции крестьянство поднимается до уровня политических требований (наличие в Думе фракций, представляющих интересы крестьян, непосредственные выступления в Думе самих крестьян, крестьянские наказы и т. п. ) и создания собственной политической организации - Союза трудового крестьянства, потенциально способного перерасти в политическую партию. Расправа с народной революцией и столыпинская аграрная реформа нанесли первые удары по наивному монархизму в крестьянской среде. Окончательно вытравили его ужасы Первой мировой войны, бездарность и эгоизм господствующих классов. Крестьянский менталитет становится республиканским с решительным отрицанием любой возможности


119
единовластия, хотя бы в виде президентства. Сошлемся на такой выдающийся документ 1917 г., как «Примерный наказ»: «Верховная власть в государстве Российском отныне и на вечные времена принадлежит самому свободному народу... Формой правления в государстве Российском должна быть демократическая республика... Республика должна быть без президента... Широкое самоуправление на демократических началах во всех отраслях общественной и государственной жизни... » Наказ содержал и прямые антимонархические положения, вплоть до требования «конфискации капиталов дома Романовых, находящихся за границей». Последующие события революции и Гражданской войны не изменили антицаристских, и в частности антиромановских, настроений в крестьянских массах. Антоновцы, поднявшие в 1920 г. крестьянское восстание против большевистских советов, требовали создания демократического государства, обеспечивающего «политическое равенство всех граждан, не разделяя их на классы, исключая дом Романовых». Впрочем, до созыва Учредительного собрания из политической жизни антоновцами исключались и коммунисты.
Демократические требования наказа пронизаны идеей прямого и непосредственного участия народа в управлении государственными и местными делами, что отвечало духу общинного менталитета крестьянства. В этом же причина принятия крестьянством власти Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов как единой системы государственного и местного управления. Советы были подобны общинному самоуправлению как форма непосредственной демократии и как локальная в своем низовом звене организация власти, к тому же и обладающая теперь государственными функциями.
Локализм крестьянских миров, сохранявшийся и в пореформенной России, в условиях военного разорения и усиливавшегося нажима со стороны государства ожил в порядке естественной и адекватной защитной реакции. Показателем этого является возникновение крестьянских республик, особенно в 1918 г., когда крестьянство при помощи локализма защищало свои кровные интересы, спасалось от разграбления со стороны государства. История России знала два способа борьбы государства с общинным локализмом и преодоления «самовольства» в поведении крестьянства: 1) до революции интеграция общинного самоуправления в систему государственного местного управления, что облегчало подчинение и подавление крестьянства до тех пор, когда общинное самоуправление не оказалось вдруг организацией революционных действий крестьян, хотя и в локальных масштабах; 2) в советское время ограничение общинного самоуправления сугубо внутрихозяйственными, главным образом поземельными делами, и прямое подчинение его органам государственного управления - сельским и волостным советам, связанное с коренной ломкой крестьянской ментальности и потребовавшее значительных усилий и времени. Передача сельского самоуправления от локального «мира» общины советам как органам государственной власти завершилась ликвидацией общинных организаций при проведении сплошной коллективизации в начале 30-х годов. Однако и до наших дней в крестьянском менталитете сохранилось представление о местном самоуправлении общинного типа как нечто повседневно необходимом и само собой разумеющимся.
Разумеется, общинное наследие в крестьянской ментальности современной России не исчерпывается привычной ценностью прямого самоуправления села, оно состоит прежде всего в абсолютном приоритете трудового пользования землей - равенства прав на землю всех, кто ее обрабатывает своим трудом, ибо труд


120
на земле - основа человеческой жизни. В этой связи необходимо подчеркнуть, что форсирование экономических и политических реформ без учета пришедшей из исторического прошлого ментальности общества может иметь катастрофические последствия. А ментальность эта в значительной мере унаследовала черты крестьянской общинной ментальности с ее принципами непосредственной демократии, социальной справедливости, коллективности.
Общинное начало в ментальности крестьян не является, конечно, специфически российским явлением. Это родовой признак крестьянского менталитета и в том или ином выражении он свойствен крестьянству вообще. Однако в России он приобрел особенно устойчивый и ярко выраженный характер. В силу во многом неблагоприятных геополитических, социальных, а также экологических условий России задача выживания для крестьян оставалась главной даже в XX в. Ее придется решать и в наступающем XXI веке.
Традиционная общинная ментальность принадлежит пройденным стадиям общественного развития. Ныне ее историческая ограниченность очевидна. Но не менее очевидно и то, что в ней заключены непреходящие ценности, характеризующие сущностную природу социальности: коллективизм, демократизм, взаимопомощь, социальная справедливость, равенство. Эти высокие нравственные начала, выработанные общинными микромирами, должны быть перенесены на макрообщество и человечество в целом и сохранены современной цивилизацией.
Данилов В. П., Данилова Л. В.


Раздел VI
ТЕОРИИ ПЕРЕХОДА ОТ МЕЛКОСОБСТВЕННИЧЕСКОГО КРЕСТЬЯНСКОГО ХОЗЯЙСТВА К КОЛЛЕКТИВНОМУ


«БУХАРИНСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА»
Восстановление Н. И. Бухарина и его сторонников в рядах Коммунистической партии возвращает советскому обществу мощный пласт теоретических идей и практических подходов к решению проблем социализма. Эти идеи и подходы, основанные на глубоком знании и творческом развитии марксистско-ленинской методологии, трезво учитывающие реальные социально-экономические и политические условия, во многом могут оплодотворить мысль, устремленную на социалистическое обновление современного советского общества. Перестройка, начатая в нашей стране, объясняет особенный интерес к личности и идейному наследству Бухарина: мы в нем видим одного из наиболее ярких выразителей иной, нежели сталинская, концепции строительства социализма в Советской России, последнего из теоретиков и идеологов революционного большевизма, открыто выступившего против утверждавшегося сталинского бюрократического самовластия.
Изучение политической и научно-теоретической деятельности Н. И. Бухарина, его роли на разных этапах борьбы за социализм потребует усилий многих специалистов и времени. Важным подспорьем в этой работе явятся исследования, выполненные за рубежом в то время, когда у нас «бухариноведение» находилось под запретом1. Теперь изучение личности, творчества и роли Бухарина начинается у нас. Сразу же обнаружились существенные различия в понимании и оценках бухаринских мыслей и поступков, что вполне естественно в условиях гласности и плюрализма мнений. Отметим все же появление в современной публицистике разного рода обвинений в адрес Бухарина, основанных на недостоверных или даже не соответствующих действительности утверждениях. В массе своей эти обвинения представляют собой продолжение и инобытие лживых стереотипов, созданных машиной сталинских репрессий. Против них имеется лишь одно средство: исследование действительных идей и поступков Н. И. Бухарина, включение в литературный оборот документальных свидетельств во всей их полноте. Только на этом пути может быть воссоздан подлинный облик одного из самых выдающихся деятелей Коммунистической партии.
Ограничивая тему настоящей статьи «бухаринской альтернативой», которая выявилась как особое идейно-политическое направление в 1928-1929 гг., мы все же должны будем коснуться и некоторых общих вопросов, связанных прежде всего с тем пониманием пути к социализму, которое представлял Бухарин, и с его участием во внутрипартийной борьбе до 1928 года.
Известно, что в революции Н. И. Бухарин выступал как представитель крайнего левого крыла большевистской партии. Эта позиция сохранялась им до конца Гражданской войны. Его «Экономика переходного периода» (1920 г. ) с полным основанием оценивается как апология политики военного коммунизма. Однако опыт тех лет не прошел бесследно. В последующем никто больше и лучше Бухарина не писал о сущности и значении допускавшихся им левацких


123
ошибок, что само по себе свидетельствовало об искренности отношения к делу. Переболев «левизной», как «детской болезнью», Бухарин оказался особенно чутким к распознаванию всевозможных ее разновидностей, а знание болезни как бы изнутри подготовило его к тяжелой работе по развенчанию внеэкономического принуждения и административно-командного управления как катализаторов общественного развития.
Критический пересмотр «военно-коммунистических» представлений о путях и формах становления социалистического общества, серьезная и плодотворная работа по осмыслению и развитию ленинских идей о новой экономической политике и использовании кооперации стали определять все содержание теоретической и политической деятельности Н. И. Бухарина. Ему принадлежал, пожалуй, наибольший вклад в разработку политики большевистской партии, направленной на преодоление экономической отсталости страны, ускорение ее экономического и культурного роста и создание основ социалистического общества на путях индустриализации и кооперирования. Бухарин и его сторонники были самыми активными участниками разработки решений XIV партсъезда (1925 г. ), направленных на развертывание работы по индустриализации страны. Ускорение реконструктивных процессов в целом и особенно кооперирования крестьянских хозяйств, намечавшееся решениями XV съезда партии (1927 г. ), также отвечало бухаринскому пониманию реального положения в стране и тех задач, которые возникали перед партией и государством. Следует, однако, подчеркнуть, что политика XII-XV съездов в главных направлениях и элементах была результатом коллективных усилий всей партии, всех ее идейных направлений - и тех, кто во внутрипартийной борьбе того времени одерживал победы, и тех, кто тогда терпел поражения.
При обращении к истории внутрипартийной борьбы в 20-х годах сразу же привлекают внимание два обстоятельства. Во-первых, крайнее обострение идейно-политических противоречий в высших эшелонах власти и сталинские способы их «решения» посредством политического, а затем и физического уничтожения любых оппозиций, всех несогласных. Во-вторых, содержательность споров того времени: они велись по действительно важным вопросам и участвовали в них сильные, подлинно талантливые люди, выдвигавшие новые и смелые идеи, находившие убедительные аргументы. Поэтому не стоит удивляться, что и историки оказываются захваченными логикой тех давних споров и продолжают их с почти той же страстью. На международной конференции в Вуппертале (ФРГ), состоявшейся 10-14 октября 1988 г., можно было слышать немало докладов «справа» и «слева», соответственно утверждавших или отрицавших роль Н. И. Бухарина, столетию со дня рождения которого эта конференция была посвящена.
Представляется все же, что наступило время взглянуть на идейно-политические споры середины 20-х годов не глазами их участника, а глазами историка. При первом же сколько-нибудь объективном анализе позиций боровшихся течений и групп выявляется, что различия между ними на разных уровнях сопоставления оказываются не адекватными. Весьма незначительными были расхождения в практической политике - в намечаемых мероприятиях, сроках и объемах капиталовложений, тяжести налогообложения и т. п. Эти расхождения не носили принципиального характера, вполне укладывались в рамки деловых обсуждений. Разрабатываемые же концепции социалистического строительства


124
и соответственно политики партии оказывались существенно различающимися, иногда альтернативными и даже противостоящими. В условиях внутрипартийной демократии это могло многое прояснить в путях дальнейшего развития, стать основой для сознательного выбора политических решений. Однако обсуждение и вполне деловых, практических предложений, и общих концепций приобретало характер непримиримых столкновений, сопровождавшихся идеологическими обвинениями и - хуже - тем, что называлось «оргвыводами» и являлось политической расправой.
Отмеченный феномен внутрипартийной борьбы был, конечно, связан и с характером людей эпохи революции, присущим им стремлением выражать свои мысли в крайних, нарочито заостренных формах. При выяснении действительного понимания выдвигавшихся идей и лозунгов оказывается, например, что идея «первоначального социалистического накопления» у Троцкого и Преображенского не имела ничего общего с первоначальным капиталистическим накоплением, точно так же, как и бухаринский лозунг «Обогащайтесь! » - с аналогичным лозунгом французской буржуазии 30-40-х годов прошлого века. А между тем они послужили поводом для сильнейших идеологических «битв», раскалывавших партийное руководство и партию в целом, срывавших сотрудничество разных умов и характеров, столь необходимых в любой созидательной работе. Здесь сказывалось уже и влияние той «необъятной власти», которая оказалась в руках Сталина и которой он так умело пользовался для разжигания внутрипартийной борьбы и уничтожения одного за другим своих реальных и потенциальных, действительных и мнимых противников.
Бухарин был одним из самых активных участников внутрипартийной борьбы середины 20-х годов, столь же идеологически острым и непримиримым, как и его оппоненты. И в этой борьбе, острота которой все более не соответствовала ее реальной основе, Бухарин позволял себе, по справедливому замечанию Троцкого, «поворачивать своего теоретического коня то передом, то задом». И тем не менее возможность открытого обсуждения, а тем самым коллективной разработки и корректировки политики партии сохранялась до конца 1927 г., когда Бухарин и его сторонники, уступив сталинскому давлению, проголосовали за исключение из партии Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и других лидеров «объединенной оппозиции». Это была трагическая ошибка и вина Бухарина, которые дорого стоили и партии, и самому Бухарину: в политическом руководстве исчез сложившийся еще при Ленине «баланс сил», обеспечивавший сохранение и развитие ленинской политики, постановку и обсуждение реальных проблем, возникавших перед обществом, возможность выбора политических решений. Сталинская группа получила безраздельное большинство, позволившее ей перейти к решительному слому режима внутрипартийной демократии, к установлению сталинского самовластия, опирающегося на команднобюрократическую систему управления. Началась «революция сверху». С этого момента и сам Бухарин, и та политика, которую он отстаивал, были обречены на поражение.
Именно тогда, с осознанием начавшегося политического переворота, пробил «звездный» час Бухарина. Он сам и его сторонники, прежде всего Рыков, Томский, Угланов, выступили и вели всеми допустимыми для них средствами борьбу против слома новой экономической политики, партийной и советской демократии, принципов социализма. Выступления Н. И. Бухарина утратили


125
философствующий характер, изобилующий научной терминологией, разного рода ораторскими красотами. Их язык стал простым и сильным, их содержание открытым и ясным, их убедительность наибольшей.
Так сложилась «бухаринская альтернатива» - не сталинский вариант осуществления индустриализации страны и социалистического преобразования крестьянской экономики. Однако столкновение и борьба бухаринской и сталинской позиций не исчерпывались вариантами решений тех задач, которые возникли перед страной к концу 20-х годов. За ними стояло нечто неизмеримо большее - принципиальные различия в понимании нового общества, его сущности, путей его созидания. За ними стояли также глубочайшие различия в отношении к целям и средствам, к власти и массам, к собственному названию. Во всем этом противоборствующих разделяла пропасть. Л. Б. Каменев в своей злополучной записи разговора, имевшего место 11 июля 1928 г., был точен, передавая слова Бухарина: «... разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших у нас разногласий с Вами». И это действительно так: достаточно сравнить сталинскую политику, какой она оказалась уже в 1928 г., с концепцией брошюры Л. Д. Троцкого «К капитализму или к социализму» или с платформой «объединенной оппозиции» к XV съезду ВКП(б).
Обращаясь к содержательной стороне идейно-политических и теоретических споров середины 20-х годов, подчеркнем, что обсуждению подвергся тогда практически весь состав основных проблем строительства социализма - социально- экономических, политических и культурных. Центральной среди них была проблема нэпа, его сущности, форм и значения. С разработкой теоретических оснований нэпа как политики партии переходящего периода и был связан главный вклад Н. И. Бухарина в марксистско-ленинскую концепцию социализма.
В произведениях донэповского периода, прежде всего в «Экономике переходного периода», Бухарин уже высказал интересные и важные мысли, которые были необязательны и даже несколько неожиданны в системе военнокоммунистических представлений, но оказались весьма полезны для понимания нэпа. К таким теоретическим провидениям относится, в частности, утверждение, что «социализм придется строить» и что это займет «целую громадную эпоху»2. Не менее важной была мысль о том, что «для главной массы мелких производителей», т. е. для крестьян, «втягивание в организацию социалистического производства» пойдет «через сферу обращения» и, значит, через крестьянскую сельскохозяйственную кооперацию, а не через непосредственное производственное объединение колхозного типа3. Однако это были лишь первые проблески будущей системы взглядов.
Для Н. И. Бухарина, как и для всей большевистской партии - ее теории, политики и практики, - переход к нэпу означал взлет на принципиально новый уровень понимания исторической действительности и путей к социализму. Осмысление ленинского стратегического плана и собственный анализ практического опыта приводили Бухарина к твердому выводу о том, что с переходом к нэпу представления о путях к социализму «изменились радикальным образом» и что главным в этих изменениях являлось осознание необходимости движения «к плановому хозяйству» «через посредство рыночных отношений». И соответственно этому смысл нэпа состоял в том, чтобы через рынок, через развертывание товарно-денежного оборота мобилизовать «все хозяйственные силы» и включить их в активную работу, которая «действительно повышает произво¬


126
дительные силы страны». Тем самым объективно - «волей-неволей» - все имевшиеся тогда хозяйственные силы «будут обслуживать наше дело» - строительство социалистического общества. Так была изложена новая концепция нэпа в докладе Н. И. Бухарина на собрании московского партактива 17 апреля 1925 г. 4
В дальнейшем трактовка сущности нэпа как политики, призванной обеспечить прежде всего «хозяйственный рост на основе рыночных отношений» была подкреплена теоретическим доказательством сохранения законом стоимости («ценности», как говорили тогда) своей роли регулятора общественного производства на протяжении переходного периода. По мере движения к социализму происходила бы трансформация закона стоимости в «закон пропорциональных трудовых затрат». Последний, по Бухарину, и является действительным «материально-трудовым» регулятором хозяйственной жизни на любой стадии общественного развития. В условиях товарного производства «закон трудовых затрат» принимает «фетишистскую оболочку» закона стоимости, поэтому процесс становления социалистического способа производства есть в то же время «процесс дефетишизации основного общественного регулятора» - обнажается его истинная материально-трудовая сущность, а вместе с тем и значение как объективного закона и для плановой, сознательно регулируемой экономики. «Познанная необходимость, - подчеркивал Бухарин, -... есть все же необходимость»5.
Марксистской политэкономии еще предстоит оценить научное значение бухаринского «закона трудовых затрат». Однако уже сейчас можно утверждать, что эта теоретическая конструкция позволила поставить проблему взаимодействия плана и рынка как проблему обеспечения «общественно необходимых пропорций», во-первых, между различными производственными отраслями, в первую очередь между промышленностью и сельским хозяйством, и, во-вторых, между «ценностью, трудовой затратой» и накоплением. В прямой зависимости от этих «общественно необходимых пропорций», являющихся «элементарнейшим условием существования общества», и должна была решаться проблема темпа экономического развития, в особенности темпа индустриализации6.
При характеристике взглядов Н. И. Бухарина на возможности движения Советской России к социализму часто вспоминают его слова о «черепашьем» шаге, «крестьянской телеге» и пр. Они, конечно, весьма характерны, но оценить их подлинный смысл можно лишь на фоне господствовавших тогда революционноромантических традиций и быстрых решений всевозможных проблем. Перевести представления о путях к социализму на реальную почву и должна была подчеркнуто эволюционистская фразеология середины 20-х годов. Задача же ускорения экономического роста и обеспечения накоплений, необходимых, в частности, для индустриализации, вовсе не была чужда Бухарину. Напротив, эта задача была отправной во всех его теоретических построениях и в определениях направлений и средств политики Коммунистической партии.
Упоминавшийся апрельский доклад 1925 г. Н. И. Бухарин как раз и начинал с тезиса об «исключительном значении» вопроса «о быстроте, о темпе нашего развития» и, следовательно, о необходимости «возможно более скорого накопления в нашей социалистической промышленности и во всем нашем народном хозяйстве в целом». Главным условием решения этого сложнейшего и труднейшего вопроса он считал ускорение и расширение хозяйственного оборота через рынок между городом и деревней, что в конкретных российских обстоя¬


127
тельствах означало выдвижение на передний план задачи обеспечения «темпа развития нашего крестьянского хозяйства, процесса накопления» именно в нем. Так рождался бухаринский лозунг «Обогащайтесь!» Он был адресован ко «всем крестьянам» - и к бедноте (чтобы «беднота возможно быстрее исчезла, перестала быть беднотой»), и к среднему крестьянству (чтобы создать условия для его активного участия в социалистическом строительстве), и к кулацким слоям (чтобы получить «добавочные средства, которыми сумеем помочь маломощным хозяйствам»).
«Что мы получим в результате быстрого роста всех хозяйственных факторов деревни? - заключал ход своих суждений Бухарин. - Прежде всего, возрастут доходы сельского хозяйства. А это означает рост спроса на продукты нашей промышленности и, следовательно, ускорение оборота между промышленностью и сельским хозяйством. Ускорение оборота обеспечит могучий рост нашей промышленности, обеспечит правильное воздействие нашей промышленности на сельское хозяйство. Если промышленность будет развиваться быстрым темпом, она поведет за собой и остальные части хозяйства нашей страны»7.
Оппоненты в дискуссиях того времени, а среди них были и Л. Б. Каменев, и Н. К. Крупская, и многие другие, сосредоточили огонь критики на лозунге «Обогащайтесь! » и одержали в этой части легкую победу. В самом деле, разве не утопичным был призыв обогащаться к безлошадной бедноте, находившейся в кабальной зависимости от кулаков? Н. К. Крупская справедливо замечала, что «обогащаться можно и путем кабалы, и путем спекуляции, а не только путем развития производительных сил»8, что имел в виду Бухарин. (По недостатку места мы не будем здесь касаться полемики по поводу понимания ленинского стратегического плана 1921-1923 гг. и отношения к классовой борьбе. )
Однако в главном прав был тогда именно Н. И. Бухарин: непременным условием социалистического развития крестьянской страны в целом являлся хозяйственный подъем. Только на этой основе становилось возможным не просто добровольное, но активное, созидательное, самодеятельное участие крестьянских масс в строительстве новых форм жизни. Бухаринская рыночная модель экономического развития в переходный от капитализма к социализму период наиболее полно и точно отвечала духу и букве принципиальных ленинских выводов из опыта революции: во-первых, нэп есть нормальная экономическая политика в условиях социалистического строительства и, во-вторых, кооперация становится и путем к социализму, и формой социальной организации при социализме.
Конечно, кооперативно-рыночная концентрация экономического развития сталкивалась с колоссальными трудностями, главные из которых порождались отсталостью страны, слабостью и потребительской направленностью крестьянского хозяйства, его натуральным (не рыночным, не товарным) характером, что само по себе резко ограничивало возможности накопления и модернизации производства. Не удивительно было появление и волюнтаристских - революционноромантических, а затем и командно-бюрократических - концепций экономического развития. Примером первых может служить «закон первоначального накопления» Е. А. Преображенского с его «перекачкой» средств из крестьянского хозяйства в промышленность в пределах «технически достигаемого» и т. д. 9 Заметим все же, что у Преображенского «технически достигаемые» изъятия средств из крестьянского хозяйства должны были сохранять для него воз¬


128
можность увеличения производства. Сталинское руководство, вставшее на путь «силового» решения сложнейших проблем экономического развития, не остановилось перед раздвижением границ «технически достигаемого» посредством прямого насилия над крестьянством, возведенного в систему.
Для понимания позиции Н. И. Бухарина принципиально важное значение имеет его работа «Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз» (1925 г. ), в которой излагалось содержание последних бесед с В. И. Лениным. Годы спустя в беседе с Б. И. Николаевским он рассказывал: «Когда я ее писал, то включил в нее мои разговоры с Лениным о статьях, им опубликованных, и о тех, которые еще не были им написаны. Я пытался в этой брошюре ограничиться только передачей мыслей Ленина так, как он их мне излагал... Главным пунктом его завещания была мысль о возможности прийти к социализму, не применяя больше насилия против крестьянства... Это было главной мыслью Ленина и стало центральным пунктом брошюры “Путь к социализму”»10.
Обращение к содержанию брошюры сразу обнаруживает его особый интерес. Путь крестьянства к социализму через кооперирование - основная идея, изложенная с достаточной обстоятельностью, свидетельствующей об учете уже имевшегося практического опыта и о понимании условий, принципов и перспектив решения огромной задачи. Интересно, что в целом процесс кооперирования крестьянских хозяйств, как он характеризовался в произведениях Бухарина, вобрал в себя основные положения концепции «кооперативной коллективизации», разработанной А. В. Чаяновым, - крупнейшим знатоком и теоретиком кооперации. Эта концепция получила несомненное подтверждение в ленинском кооперативном плане.
Здесь придется сделать небольшой экскурс к работам Чаянова, поскольку они оказали сильнейшее влияние на понимание путей кооперирования крестьянских хозяйств в то время. К тому же они служат хорошим конкретным комментарием к ряду теоретических положений, которые у Бухарина изложены в самой общей форме.
Разработка идей «кооперативной коллективизации» А. В. Чаяновым была прямым ответом на вопросы, поставленные ходом русской революции, первым опытом объединения крестьянских хозяйств в коллективные хозяйства, начатым в 1918 году.
В книге «Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации» (1919 г. ) Чаянов подчеркивает «предельность кооперативной коллективизации земледелия» и отрицает «кооперативное обобществление всего крестьянского хозяйства в целом», указывая на такие действительно трудные проблемы, как «стимуляция работы», «организация труда» и «хозяйствующая воля», т. е. управление11. Мы на опыте всей последующей истории хорошо познали трудности решения всех этих проблем. Однако идея коллективного (артельного) земледелия отнюдь не отбрасывалась с порога, она входила как составная часть в общую концепцию кооперативного развития деревни.
Конкретное знание организационно-производственной структуры крестьянского хозяйства, его способности к расщеплению и выделению отдельных производственных и организационных функций, позволяло, как показал А. В. Чаянов, «... не разрушая тех сторон хозяйства, где мелкое семейное производство было технически удобнее крупного... выделить и организовать в крупнейшие кооперативные предприятия те отрасли, в которых это укрупнение давало за-


129
метный положительный эффект». В конечном итоге создавалась возможность организации всех звеньев, функций, работ и т. п. «в той степени крупности и на тех социальных основах, которые наиболее к нему подходили». Таким образом рядом с крестьянским хозяйством возникало и частично заменяло его «крупное коллективное предприятие кооперативного типа»12. «Кооперативная коллективизация», как считал А. В. Чаянов, представляла собой наилучший, даже «единственно возможный» путь внедрения в крестьянское хозяйство «элементов крупного хозяйства, индустриализации и государственного плана»13.
Оригинальность и глубина идеи «кооперативной коллективизации» не многими могла быть понята, особенно в условиях 1919-1920 гг. Но нет сомнения в том, что идея «кооперативной коллективизации» нашла определенное подтверждение в ленинской статье «О кооперации», в частности, в ее выводе о том, что для крестьянской России простой рост кооперации тождествен росту социализма.
Опыт развития кооперации в 20-х годах и учет ленинских идей давал А. В. Чаянову материал для углубления и развития кооперации, «кооперативной коллективизации». Во 2-м издании книги о крестьянской кооперации мы находим вывод, что в конечном итоге кооперирование производства приведет к тому, что «... вся система качественно перерождается из системы крестьянских хозяйств, кооперирующих некоторые отрасли своего хозяйства, - в систему общественного кооперативного хозяйства деревни, построенную на базе обобществления капитала и оставляющую техническое выполнение некоторых процессов в частных хозяйствах членов почти что на началах технического поручения»14.
Теперь уже А. В. Чаянов не исключал возможность (хотя и не считал ее наилучшей) «концентрации» производства в масштабах всего сельского хозяйства, когда «все без исключения крестьянские хозяйства в конце концов слились в коммуны и организованы на оптимальных площадях в 300-800 гектар». Подчеркивалось, что это не должно «никак затронуть нашу основную систему закупочно-кредитно-сбытовой и производственной кооперации, которая осталась бы организованной так же, как и раньше. Единственная разница была в том, что вместо мелких крестьянских хозяйств членами первичной кооперации были бы коммуны... »15
Процесс «кооперативной коллективизации» выражал основную тенденцию развития кооперации в деревне 20-х годов, являлся объективной основой реальных альтернатив осуществлению коллективизации в сталинском варианте.
Обращаясь к произведениям Н. И. Бухарина, отметим, что он исследовал пути перехода крестьянства к социализму прежде всего как теоретик. Воспроизводя основные положения концепции «кооперативной коллективизации», он писал о том, что «малое крестьянское хозяйство, страдая от своей “мелкости”, ... будет восполнять этот недостаток своей кооперативной организацией, поддерживаемой пролетарской государственной властью, и будет поэтому точно так же отвоевывать для себя преимущества всякого крупного объединения, используя эти преимущества и выгоды, получаемые от кооперации, в своей борьбе против частного хозяйства кулака»16. При этом подчеркивались два момента. Во-первых, в условиях нэпа кооперирование через рынок включает все более широкие слои крестьянских хозяйств в систему экономических связей с обобществленным сектором народного хозяйства (госпромышленность, банки и т. д. ) и тем самым обеспечивает их «врастание» в социализм. Во-вторых, в процессе


130
развития кооперации происходит переход крестьян «от организации торговли... к организации совместного производства». Переход «ко все более и более коллективной форме хозяйствования» очень длителен, связан с техническим перевооружением крестьянского труда и «получает свое полное завершение» лишь с электрификацией сельского хозяйства17. Благодаря этому кооперирование крестьянских хозяйств приобретало характер органического процесса, т. е. не просто добровольного и постепенного, но совершающегося в силу собственных, внутренних потребностей крестьянских хозяйств.
На всех этапах преобразования должны были использоваться, развиваться и взаимодействовать самые различные формы кооперации - и производственные, и торговые, и кредитные. Важность этого принципа «кооперативной коллективизации» наглядно продемонстрировал практический опыт развития колхозов - сейчас, 60 лет спустя, мы занялись воссозданием условий для деятельности всех форм кооперации, в том числе и в сфере рыночных отношений.
Весьма спорной была бухаринская конструкция «кооперативной лестницы», связывавшая формы кооперации с социальными слоями деревни: колхозы с беднотой, сбыто-снабженческие кооперативы со средним крестьянством, кредитные с кулачеством. Отсюда следовало и предположение о возможности образования «кулацких кооперативных гнезд», которые будут втягиваться в общую экономическую систему социализма и постепенно перерабатываться ею18. Эти сугубо теоретические представления являлись, может быть, последней данью той схоластике, которая состояла в увлечении абстрактно-логическими построениями и была характерна для ранних произведений Н. И. Бухарина. При удельном весе кулацких хозяйств в 3-4 % и кооперировании деревни на 20-30 % образование «кулацких гнезд» в кооперации как массового явления было невозможным.
Иное дело, вопрос о «врастании» в социализм через кооперацию в общей массе крестьянских хозяйств и хозяйств кулацкого типа. В этой части бухаринская концепция середины 20-х годов отправлялась от ленинского понимания путей «ликвидации кулачества как класса». Напомню высказывание В. И. Ленина, относящееся к весне 1919 г.: «Мы стоим за насилие против капиталистов, против помещиков и не только за насилие, но за полную экспроприацию того, что ими накоплено, мы за насилие против кулака, но не за полную его экспроприацию, потому что он ведет хозяйство на земле и часть накоплена им своим трудом. Вот это различие надо твердо усвоить»19. И это отнюдь не единичное, тем более не случайное разъяснение. Еще на комбедовском, т. е. прямо антикулацком этапе революции в деревне (осень 1918 г. ) было сказано: «Кулакам же мы говорим: мы и против вас ничего не имеем, но отдайте ваши излишки хлеба, не спекулируйте и не эксплуатируйте чужого труда. До тех же пор, пока этого не будет, мы будем с вами вести беспощадную борьбу»20. Кулак, который отказался от эксплуатации чужого труда и прекратил спекуляцию, перестает быть кулаком. В этом состояла сущность ликвидации эксплуататорских классов в целом, а не только кулачества. Шла Гражданская война, когда борьба с кулачеством доходила до вооруженных столкновений, и тем не менее Ленин не считал возможным пойти на то, что стало потом сталинской политикой раскулачивания.
Н. И. Бухарин относился к числу тех, к сожалению, немногих, кто «твердо усвоил» ленинские уроки об условиях и масштабах экспроприации и вообще насилия в ходе строительства социализма. И теоретически, и практически было совершенно ясно, что не экспроприируемые (не подлежащие экспроприации! )


131
кулацкие хозяйства вовлекаются в процесс социалистического преобразования на основах добровольности, заинтересованности, самостоятельности. Вполне очевидным было и то, что задача становится разрешимой лишь в общем потоке кооперирования деревни в целом, ее все большего включения в систему отношений обобществленного сектора экономики. «Поскольку мы реально получили командные высоты, постольку совершенно естественно произошло перемещение классовых сил, - говорил Бухарин в апреле 1925 г. - Если у нас нет банков, а создается мелкобуржуазная кооперация, то она нас давит. А если у нас есть банки, то она от нас зависит; мы ее кредитуем; если мы ходим голенькими, то кулак нас побеждает экономически, а если он является вкладчиком наших банков, он нас не победит. Мы ему оказываем помощь, но и он нам. В конце концов, может быть, и внук кулака скажет нам спасибо, что мы с ним так обошлись»21.
Прекрасные слова! Может быть, лишь теперь мы начинаем понимать их подлинную глубину и значение, осознавая, что сталинское раскулачивание привело к гибели многих тысяч людей, стало средством насилия над всем крестьянством, породило волну боли и ненависти, которая катится из поколения в поколение...
Нравственное, политическое и научное значение бухаринской концепции «мирного» решения классовых проблем переходного периода, ее действительную альтернативность можно оценить лишь на фоне широко распространенных, если не преобладавших тогда в партии настроений «прямого революционного действия». Апрельский доклад Бухарина был насыщен полемикой со взглядами «некоторых товарищей», «чудаков», считавших, что рост кулацкого капитализма заставит Советскую власть «произвести насильственную экспроприацию кулака», «объявить крестьянской буржуазии Варфоломеевскую ночь», осуществить «вторую революцию» - «добавочную революцию по деревенской линии». Назывались даже сроки - «через два года». Бухаринская критика подобных взглядов была последовательной и определенной: делать такие выводы из ограничиваемого и регулируемого государством роста капитализма, говорил он, «нелепо и неправильно». Уже тогда Бухарин пришел к пониманию ответственности политического руководства за развитие событий внутри страны: «Если мы будем вести правильную политику, то нам не придется проделывать снова революции»22.
Бухаринская концепция социалистического развития была не только смелой, но и рискованной. Левая критика сразу же нарекает Бухарина теоретиком и лидером «правого уклона» в партии, обвиняет его в недооценке кулацкой опасности и классовой борьбы в целом. На самом же деле речь шла об осмыслении тех изменений, которые произошли в характере и месте классовой борьбы после победы революции и окончания Гражданской войны. Бухарин считал, что с переходом от прямой вооруженной борьбы против контрреволюции к мирному хозяйственно-культурному строительству Коммунистическая партия из партии гражданской войны становится партией гражданского мира, являющегося обязательным условием роста производительных сил и подъема культуры. Классовая борьба, конечно, не прекращается, поскольку она есть факт социальной действительности, но центр ее тяжести переносится в сферу хозяйства, а среди ее форм и средств решающее значение приобретают «мирно хозяйственные» (прямое давление применяется исключительно против «насильственных действий»)23.


132
«Классовая борьба пролетариата» против мелкобуржуазной стихии в послереволюционный период, как утверждал Бухарин, «есть борьба за кооперирование крестьянства и за электрификацию»24. Соответственно этому определялись теперь основные направления и формы борьбы кулачества. Главным стало его экономическое вытеснение, прежде всего с помощью кооперации. «Против лавок деревенских торговцев, - писал он, - мы должны выставлять не органы прямого принуждения и насилия, а наши хорошие кооперативные лавки. Против деревенского ростовщика... мы должны выдвинуть в первую голову батарею наших кредитных товариществ... »25. Это была бы борьба против эксплуататорских отношений, ведущаяся «нэповскими» средствами в условиях общего экономического подъема. Ее цель состояла в уничтожении объективных условий, воспроизводящих эксплуатацию человека человеком, а не в уничтожении хозяйства и - тем более - людей, являвшихся ее носителями. Бухаринский план социалистического преобразования сельского хозяйства не был принципиально враждебен самой идее коллективного земледелия, как это утверждалось недобросовестной критикой, но определенно и решительно исключал массовую коллективизацию крестьянских хозяйств как исходный пункт движения деревни к социализму, переносил ее в будущее - она должна была завершать это преобразование. В марте 1925 г. на Всесоюзном совещании колхозов Бухарин специально коснулся вопроса о соотношении процессов кооперирования и коллективизации: «Мы не можем начать социалистическое строительство в деревне с массовой организации коллективных производственных предприятий. Мы начнем с другого. Столбовая дорога пойдет по кооперативной линии... Коллективные хозяйства - это не главная магистраль, это один из добавочных, но очень существенных и важных путей. Когда дело кооперирования крестьянства получит мощную поддержку со стороны все развивающейся техники, электрификации, когда мы будем иметь больше тракторов, тогда неизмеримо усилится и темп перехода к коллективному земледелию. Одна сторона движения будет оплодотворять другую, один ручей сольется с другим в гигантский поток, который поведет нас к социализму»26.
Мы, может быть, только теперь - в 80-90-х годах, - опираясь на реально созданные возможности комплексной механизации и электрификации, подходили бы к практическому созданию системы коллективного земледелия в общегосударственном масштабе. При теоретическом анализе процесса кооперирования вопрос о времени его завершения не возникал. Времени для социалистического преобразования деревни отводилось столько, сколько потребуется крестьянину, чтобы по своей воле и своими силами его совершить. Однако это не значит, что дело пускалось на самотек. Осенью 1927 г. именно Бухарин выступил с обоснованием необходимости усиления процессов кооперирования крестьянских хозяйств и наступления на кулачество. С его активным участием были разработаны решения XV съезда ВКП(б), из которых явствует, что и то, и другое должно было осуществляться при сохранении и укреплении системы нэпа, экономическими средствами. Ни сроков, ни темпов, ни тем более каких-либо единственных форм этих преобразований съезд не устанавливал. Больше того, подчеркивалось значение всех форм кооперации и предусматривалось их самое широкое развитие27.
Обратившись к бухаринским выступлениям накануне XV партсъезда и к решениям самого съезда, мы не найдем принципиальных перемен ни в трактовке


133
пути к социализму, ни в направлении и характере политики. По существу речь шла о продолжении и развитии (а не пересмотре) осуществлявшейся политики, в том числе в кооперировании деревни и в регулировании социально-классовых процессов. Объективно оценивая положение в деревне, Бухарин приходил к выводу, что в середине 20-х годов «кулак абсолютно вырос», но одновременно выросли и возможности «ограничения эксплуататорских тенденций со стороны кулака»28. В реализации этих возможностей и должно было состоять наступление на кулачество. Конкретно предполагалось: 1) «уточнение и улучшение» прогрессивно-подоходного обложения «в смысле уловления всех доходов кулаков»; 2) борьба с нарушениями национализации земли, прежде всего с куплей-продажей земельных наделов: 3) сокращение сроков аренды «для тех, кто не возделывает сам землю» (не более 3-6 лет); 4) «за приращение выделов на отруба», если они ведут к созданию хозяйства «кулацкого типа»; 5) «строгое соблюдение» законов о наемном труде в кулацких и крестьянских хозяйствах. Более последовательно и активно должна была проводиться линия на защиту интересов бедняцко-середняцких слоев при землеустройстве, в работе кооперации и т. п. Наконец, Бухарин высказался в поддержку давно обсуждавшегося решения о лишении кулака права голоса в земельных обществах29 - в крестьянских общинах, где часто во главе мирской организации самоуправления оказывались кулаки.
Как бы ни оценивать некоторые из конкретных пунктов бухаринской программы наступления на кулака (конечно, лишение избирательных прав и в Советах, и в общинах было недемократично, но оно отвечало настроениям того времени), совершенно очевидно, что ни один из них не был направлен на вторжение в хозяйственную деятельность, а тем более на закрытие возможности накопления, на изъятие продукции, на разрушение хозяйства.
Сохранение и укрепление союза рабочего класса со средним крестьянством являлось основой всей бухаринской политики, в том числе и программы наступления на кулачество. Больше того, сущность этой программы определялась как «наступление вместе с середняком на кулака»30, что само по себе должно было служить гарантией его «мирно-хозяйственного» характера.
В бухаринской интерпретации и была принята политика наступления на кулачество на XV съезде ВКП(б). Речь шла о том, чтобы «развивать дальше (! ) наступление на кулака и принять ряд новых мер, ограничивающих развитие капитализма в деревне»31. В самой формулировке подчеркивалась преемственность политики до и после съезда. В решениях разъяснялось, что ограничение роста капиталистических элементов призвано обеспечить их относительное сокращение при «возможном еще абсолютном росте»32. Сущность деревенской политики и здесь формулировалась в позитивном плане: «постоянное повышение материального и культурного уровня жизни беднейшего и среднего крестьянства при решительном ограничении эксплуататорских тенденций кулака»33.
Ни в бухаринской постановке вопроса, ни в съездовских решениях не было ничего, что сулило бы через месяц-другой применение «чрезвычайных мер» - насильственного изъятия продукции, а подчас и средств производства, обысков, арестов и судов...
К чести Н. И. Бухарина как экономиста отметим, что в октябре - ноябре 1927 г. он обозначил с достаточной четкостью две «роковые» проблемы, отнюдь не новые, но приобретшие именно тогда угрожающий характер: во-первых, про¬


134
блема капиталовложений в тяжелую индустрию - «проблема основного капитала», которая будет «мучительно и жгуче стоять в течение ближайших лет», и, во-вторых, проблема хлебозаготовок в условиях товарного голода34. К сожалению, глубокого анализа этих двух главнейших проблем, вокруг которых будет развертываться вся последующая история страны, тогда дано не было. Слишком много внимания и сил отнимала злосчастная борьба с левыми, слишком много ума и страсти уходило в полемику по необязательным или мелочным вопросам. Зачем-то требовалось доказывать, что идея наступления на кулачество не заимствована у левых и в принципе отлична от такой же идеи у них. Казалось бы, совпадение позиций само по себе должно было послужить основой для соединения усилий, для совместной работы. К сожалению, этого не произошло. Однако и левые, поднявшие знамя борьбы против термидорианского переворота, не проявили понимания ни существа, ни значения экономических проблем.
В оценке положения в сельском хозяйстве все сходились тогда на преувеличенно благоприятной оценке. Рост всех отраслей и в земледелии, и в животноводстве действительно производил впечатление. Наверное, поэтому все приняли на веру легковесный хлебофуражный баланс ЦСУ, согласно которому хлебные запасы деревни к концу 1927 г. выросли до 800-900 млн пудов. В действительности при самом щедром подсчете они не превышали 180-200 млн пудов35. Исходя из этого подсчета, «объединенная оппозиция» вслед за Л. Д. Троцким предлагала XV партсъезду «обеспечить изъятие у зажиточно-кулацких слоев, примерно у 10 % крестьянских дворов, в порядке займа не менее 150 млн пудов из тех натуральных хлебных запасов, которые достигли уже в 1926/27 г. 800-900 млн пудов и сосредоточены большей частью в руках верхних слоев крестьянства»36. Предполагалось вывезти этот хлеб на внешний рынок, закупить промышленное оборудование и тем самым дать мощный толчок процессу индустриализации.
Н. И. Бухарин также исходил из убеждения о наличии в деревне огромных хлебных запасов, а трудности государственных заготовок сводил к товарному голоду: «... мы не изжили общей проблемы товарного голода. И в связи с этим перед нами стоит опасность, что мы не в состоянии будем извлекать в значительной мере тех хлебных излишков, которые должны были бы быть нами извлечены из деревни. Мы сейчас имеем рост натуральных хлебных запасов, откладывание их в деревне, что связано с нашими конъюнктурными и международными затруднениями». В образовании «хлебных хвостов» в городах осенью 1927 г. Бухарин видел «чисто конъюнктурное явление, которое уже теперь изживается и, по всей вероятности, будет скоро изжито»37. Трудно сказать, сколько в этих словах официального оптимизма, а сколько непонимания возникающей кризисной ситуации. Как бы то ни было, но факт остается фактом и для Бухарина хлебозаготовительный кризис начала 1928 г. был неожиданным. Ни теоретически, ни политически он не был готов к разразившимся событиям, в том числе к той «войне», которую сталинская группа развернула против него и его сторонников сразу же вслед за исключением из партии левой оппозиции.
* * *
Хлебозаготовительный кризис зимы 1827-1928 г., конечно, создавал угрозу планам промышленного строительства, осложнял экономическое положение и в городе, и в деревне. Широкое и все более систематическое использование «чрезвычайных», т. е. внеэкономических, административно-принудительных


135
мер в хлебозаготовках, начавшееся с этого времени, означало слом нэпа в наиболее важной системе экономических отношений - отношений между городом и деревней. Возможности для развития мелкого крестьянского хозяйства быстро свертывались, решения XV партсъезда о кооперировании стали истолковываться как курс на коллективизацию крестьянских хозяйств, которая должна осуществляться решительно и как можно скорее.
Коренные расхождения в позициях Н. И. Бухарина и И. В. Сталина открыто выявились при первом же обсуждении итогов трудной зимы 1928 г. Мы можем оценить эти позиции по их выступлениям после апрельского Пленума, опубликованным «Правдой» 18 и 19 апреля. Для Сталина кризис хлебозаготовок объясняется выступлением выросшего и окрепшего в условиях нэпа кулачества против Советской власти, так же как «шахтинское дело» (первый неправдивый судебный процесс над «вредителями») было якобы свидетельством выступления против Советской власти технической интеллигенции - агентуры мирового капитала. Вообще все трудности создавались врагами. «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать ни на одну минуту», - так формировался обобщающий сталинский вывод о том, что происходило в стране. Соответственно этому средства преодоления трудностей заключались в беспощадном уничтожении «классовых врагов», среди которых на первом месте стояли кулаки.
Бухарин при анализе тех же явлений делал акцент на имевшихся недостатках и ошибках в работе власти: «Мы знаем, что главнейшие рычаги хозяйственного воздействия находятся в наших руках и овладение этими рычагами делает нас непобедимыми с точки зрения внутренних отношений, если только мы не будем делать крупных ошибок. Кулак же представляет опасную силу в первую очередь постольку, поскольку он использует наши ошибки». Уроки зимы 1928 г. он видел в том, что она выявила недостатки, лежащие в сфере управления обществом, - «в нас самих». Отсюда и альтернатива: сталинской линии перенесения центра тяжести на насилие в борьбе с врагами (если их не было, то они создавались с помощью чрезвычайных мер и «дел» вроде шахтинского), на административноволевые методы вообще противостояла бухаринская линия на совершенствование работы партии и государства, на осуществление индустриализации страны и кооперирование сельского хозяйства, но по мере созревания объективных и субъективных условий, при сохранении и совершенствовании экономического механизма, складывавшегося в годы нэпа.
Это столкновение двух принципиально различных позиций - не эпизод. Оно получило развитие и привело к прямому противостоянию в связи с выдвижением Сталиным «теоретического» положения о все большем обострении классовой борьбы на пути к социализму. Впервые Сталин оповестил об этом своем «открытии» на июльском Пленуме ЦК партии в 1928 г.: «... по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства»38.
Истинная суть сталинского «открытия» была тогда же понята и обнажена во всей ее неприглядности Н. И. Бухариным. Приведем здесь его высказывание по


136
этому поводу из речи на апрельском Пленуме ЦК в 1929 г.: «Эта странная - чтобы не сказать больше - “теория”... провозглашает такой тезис, что чем быстрее будут отмирать классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов не будет! » Говорил Бухарин и о том, к каким действительным последствиям неизбежно ведет сталинская политика обострения классовой борьбы: «... у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми»39. Этот вывод был, к сожалению, пророческим: сталинская «революция сверху» сопровождалась и фактической гражданской войной против крестьянства, и голодом, унесшим миллионы жизней.
На июльском Пленуме ЦК ВКП(б), казалось, восторжествовала позиция Бухарина и его сторонников: отменялись чрезвычайные меры, подтверждалось сохранение нэпа, прежде всего установки на подъем мелких и средних индивидуальных крестьянских хозяйств, на широкое использование и развитие товарно-рыночных связей в экономике. Были даже повышены (хотя и незначительно) заготовительные цены на хлеб. Большая часть резолюции пленума «Политика хлебозаготовок в связи с общим хозяйственным положением»40 была написана рукой Бухарина. Однако, как потом с горечью писал он сам: «Резолюция июльского Пленума - в части отношения к индустриальному середняцко-бедняцкому хозяйству - на деле осталась только “литературным произведением”»41.
Во-первых, уже на самом пленуме сталинской группе удалось выхолостить критику своей политики, представить эту критику излишне заостренной и чрезмерной. Особую роль в этом сыграли сталинские назначенцы с мест - секретари краевых и областных партийных комитетов зерновой полосы, выступившие с ответом на «разговоры» об ухудшении настроений в деревне, доходившем до открытых демонстраций и вооруженных восстаний, о начавшемся сокращении посевных площадей под зерновыми культурами. А. А. Андреев, ничего фактически не отрицая, заявлял, что «все товарищи, работающие со мной на Северном Кавказе», не считают возможным «делать какие-нибудь пессимистические выводы насчет того, что мы имеем в деревне... будто бы какой-то сплошной антисоветский фронт». Он разъяснял, что «обострило у нас положение» не насилие при проведении хлебозаготовок, а «громадное поражение озимого клина» (в результате вымерзания посевов бесснежной зимой). М. М. Хатаевич решился на прямое очковтирательство, утверждая, что в средневолжской деревне после чрезвычайных мер все стало «много лучше, чем в прошлом году», что в целом по области «посевные площади... выросли на 15, 6 %, а в Оренбуржье - на 30 %. В этом же духе высказались Б. П. Шеболдаев (Нижняя Волга), Ф. И. Голощекин (Казахстан) и некоторые другие42. Критике «черзвычайщины» с самого начала противостояла не сила логики, аргументов и фактов, а сила дезинформации, догматизма и «организационной машины».
Во-вторых, с самого начала «революции сверху» выявилась одна из важнейших особенностей сталинской политики: на практике осуществлялось отнюдь не то, что было принято руководящими (по уставу) партийными органами. Именно в связи с судьбой решений июльского Пленума ЦК Бухарин заявил на заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК 30 января 1929 г., что «фактическая линия проводится вопреки этим резолюциям, по инструкциям и речам


137
товарищей, по-своему понимающих обстановку». Речь шла об инструкциях и речах Сталина, Молотова, Куйбышева. С этого именно времени, как утверждал Бухарин, «были созданы две “линии”: одна - словесные резолюции, другая - это то, что проводилось на деле»43.
Столкновение двух концепций развития со всей силой проявилось при обсуждении планов хозяйственного строительства. 30 сентября 1928 г. в «Правде» появилась обширная статья Н. И. Бухарина «Заметки экономиста (к началу нового хозяйственного года)», показавшая несостоятельность валюнтаристского планирования, которое с особенной яркостью проявило себя в «неувязках» заданий в капитальном строительстве, ибо намечалось строить заводы «сегодня» из кирпича и металлоконструкций, которые будут изготовлены «завтра». Выступление Бухарина было направлено не против высоких темпов индустриализации (как это представляли его критики), а против волюнтаристских несообразностей, против пренебрежения объективными условиями и возможностями («узкими местами»), неизбежно снижавшими реальные темпы роста и, в конечном счете, обессмысливавшими предпринимавшиеся обществом чрезвычайные усилия.
«Заметки экономиста» были лишь публичным проявлением ожесточенных споров вокруг контрольных цифр народного хозяйства на предстоящий год, которые должен был утвердить Пленум ЦК ВКП(б) в ноябре 1928 г. Уже тогда Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и М. П. Томский оказались вынужденными потребовать отставки и в знак протеста против поднявшейся вокруг них волны «проработок, дискредитации, оргокружения», и в качестве последнего средства отстаивания своих позиций44. В заявлении от 30 января 1929 г. Бухарин напоминал о событиях минувшей осени: «Перед ноябрьским Пленумом я повторно, в третий, в десятый раз говорил о крайне тревожном положении и с перспективами хлебозаготовок, и с вопросом о посевных площадях, предсказывая воспроизводство трудностей и даже их обострение, если не сделать ударения на хозяйственно-политический мир с середняком. Мне отвечали, что на Украине, например, крестьяне с фонарями, с величайшим энтузиазмом, по ночам распахивают поля и что только паникеры думают иначе. Все же удалось и здесь - после острой борьбы - принять общую резолюцию, существенным пунктом которой было место: одной из центральных задач является стимулирование индивидуального бедняцко-середняцкого хозяйства. Однако после принятия резолюции (единогласно принятой... ) “практика” и вся кампания пошли по другому руслу: вышеупомянутое место “выскочило”. О нем “забыли”... В результате... мы имеем значительное сокращение озимых (данные ЦСУ - по всему СССР на 5 %, по Украине - до 12 % и тяжелейший хлебный кризис, плюс тяжелое положение с иностранными платежами. Мы должны теперь вводить карточки, резать импорт и почти наверняка принуждены будем резать прежние производственные программы. Действительность оказалась еще хуже, чем я говорил. Меня ругали и травили за правдивую опенку положения, которая есть основная предпосылка правильной политики»45.
А. И. Рыков и М. П. Томский присоединились к этому заявлению и тем самым подтвердили сказанное в нем. Оно было ответом на очередную кампанию беспринципной травли со стороны сталинской группы, перешедшей к прямым обвинениям «бухаринцев в антипартийной фракционной работе, правом оппортунизме и прочих грехах. Еще более обстоятельно и четко противоборствующие


138
взгляды на положение в стране и пути дальнейшего развития были изложены в заявлении Бухарина, Рыкова и Томского от 9 февраля 1929 г., адресованное новому совместному заседанию Политбюро ЦК и Президиума ЦКК. Мы не можем здесь касаться всего того, что происходило на обоих заседаниях и между ними в комиссии Орджоникидзе, отметим лишь, что начавшееся тогда судилище, по точному определению обвиняемых, представляло собой «прямое издевательство перед элементарными правилами ведения дел», являлось настоящей «дрейфусиадой»46. К чести авторов заявлений скажем все же, что они приняли навязанный им неравный бой и ответили не только опровержением лжи и клеветы, направленной против них лично, но и разоблачением глубокой порочности и нечестности политики сталинских термидорианцев, их полного разрыва с ленинизмом.
В заявлениях от 30 января и 9 февраля говорилось о «фактическом уничтожении коллективного руководства в ЦК», о «бюрократизации партии», сопровождавшейся «фактической отменой партийных прав, предоставленных членам партии уставом», наконец, о том, что «необъятная власть» Сталина как генсека, в которой Ленин видел величайшую опасность, «стала еще более необъятной»47. Заявления предупреждают об опасности отождествления позиции Сталина с позиций ЦК и партии в целом. Проект резолюции по внутрипартийным делам, написанный самим Сталиным и предложенный заседанию 9 февраля, как отмечалось в заявлении трех, «неоднократно ставит рядом т. Сталина и партию как равновеликие величины, или же прямо заменяет т. Сталина Центральным Комитетом, а ЦК - т. Сталиным. На этом «смешении» строятся обвинения против т. Бухарина «в нападении на ЦК»48. Бухарин решительно отверг эти обвинения: «У меня нет разногласий с партией, т. е. с ее коллективной мыслью, выраженной в официальных партийных резолюциях... »49 И это было действительно так, однако все протесты и предупреждения не были услышаны. Принципы и нормы большевизма, которыми продолжали руководствоваться Бухарин и его сторонники, оказались уже отброшенными. «Революция сверху» форсированно двигалась к «великому перелому», сущность которого состояла не в мнимых успехах индустриализации и коллективизации, а в том, что Сталин получил возможность навязывать партии, стране в целом свои собственные оценки, взгляды, методы, решения, полностью пренебрегая не только коллективной мыслью партии, но и мнениями, настроениями и стремлениями трудящихся масс.
Борьба между бухаринской и сталинской политикой охватывала весь круг проблем развития страны, все направления деятельности партии. Поэтому альтернатива, связанная с именем Бухарина, не была частичной, «половинной», как иногда говорят об этом. Речь шла о действительном выборе, о принципиально различных путях развития общества. Естественно, что в центре борьбы оказался крестьянский вопрос - вопрос об отношениях с основной массой населения страны. «Для нас главнейшим вопросом был вопрос о середняке»50, - говорилось в заявлении трех. И здесь они не ограничились критикой практики, отказа, от осуществления коллективно принятых решений и т. п. Их анализ логически и политически завершался установлением антикрестьянской сущности сталинской политики и ее последствий для судеб социализма в крестьянской стране.
Сердцевиной сталинской политики в деревне, как показал Н. И. Бухарин в заявлении от 30 января, стал «лозунг дани», взимаемой с крестьянства в пользу индустриализации. (О «дани» Сталин заговорил на июльском Пленуме


139
ЦК в 1928 г. 51) Бухаринская расшифровка смысла этого лозунга как «военнофеодальной эксплуатации крестьянства» была и теоретически, и политически вполне обоснованной. В самом деле, нельзя иначе назвать систему изъятия продукции у самостоятельного производителя посредством насильственных (вплоть до применения военной силы) заготовок и обложения непосильными налогами. «Дань есть категория, ничего общего не имеющая с социалистическим строительством»52, - утверждал Бухарин. Эта принципиальная оценка получила дальнейшее развитие в заявлении трех от 9 февраля: «Дань есть категория эксплуататорского хозяйства. Если крестьянин платит дань, значит он данник, эксплуатируемый и угнетенный, значит он, с точки зрения государства, - не гражданин, а подданный». Обращалось внимание на то, что Сталин «не только приравнял отношения пролетариата и крестьянства к отношениям эксплуататорского типа, но взял наиболее жесткую форму эксплуатации (“дань”)»53.
Бухарин и его сторонники понимали, что в условиях индустриализации крестьянину неизбежно приходится переплачивать в пользу промышленности - «это возможно будет еще долгое время, хотя мы должны напрячь все усилия к быстрой ликвидации такого положения»54. В заявлении трех напоминались ленинские определения тягот деревни в пользу города как «ссуды», «кредита», подлежащих оплате55, и решительно отвергалась система дани. «Можно ли соучастие крестьянства в строительстве промышленности обозначать как дань? », - спрашивали они. И отвечали: «Это вздорно, неграмотно и политически опасно. Какой же союз с середняком можно наладить, если считать его за данника?... Если смотреть на дело с точки зрения дани, - тогда, разумеется, нечего заботиться ни о мере обложения, ни о снабжении деревни и т. д. »56 Лозунг дани, отмечалось в заявлении, воспринимался «как идеологическое увековечение» чрезвычайных мер и как основание для перехода от наступления на кулачество к «наступлению... на мелкое и мельчайшее крестьянское производство», по выражению некоторых публицистов того времени57.
Итоговые оценки сталинской политики по отношению к крестьянству в заявлениях трех были бескомпромиссными. Суть «лозунга дани», утверждали они, «... состоит в неправильной, антиленинской, антиамериканской характеристике социального отношения пролетариата и крестьянства», что ведет к самым пагубным последствиям. Их главный вывод был подчеркнут: «Понятно, что при установке на “дань” и “наступление на мелкое и мельчайшее крестьянское производство” этому производству не поздоровится, но тогда и хлеба не будет, и союза рабочих и крестьян тоже не будет»58. И то и другое к началу 1929 г. уже стало фактом. Еще на Пленуме ЦК в июле 1928 г. Бухарин констатировал общее расстройство экономического механизма, с таким трудом созданного в условиях нэпа: «... Экономика у нас стала дыбом, когда лошади едят печеный хлеб, а люди в некоторых местах едят мякину; когда часть крестьянства вынуждена покупать хлеб в близлежащих городах, когда аграрная страна ввозит хлеб, а вывозит продукты промышленности. Ясно, что стоящая дыбом экономика может поставить дыбом и классы»59. К началу 1929 г. экономика страны оказалась в кризисном состоянии, о чем свидетельствовали факты, указанные в заявлении трех: «... мы вводим систему хлебных карточек,... налицо полуголод в ряде районов, недостаток сырья, острый недостаток промтоваров, признаки инфляции и тяжелое положение с золотыми и валютными средствами»60.


140
Позиция Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и М. П. Томского исходила из последовательно проводимого принципа: «... по отношению к мелким и мельчайшим крестьянским хозяйствам пролетариат ведет политику не “вытеснения”, не “пожирания”, не разорения, а подъема и социалистической переделки»61. Все их выступления 1929 года противостояли сталинскому курсу на слом нэпа и широкое использование административно-репрессивных мер по отношению к крестьянству, отстаивали идеи осуществления социалистических преобразований в интересах трудящихся масс их сознательными усилиями. Содержание показывает вместе с тем условность термина «бухаринская альтернатива». Фактически вопрос ставился так: будет или не будет осуществляться новая экономическая политика как политика переходного периода.
Обращаясь к постановке вопроса о нэпе в спорах конца 20-х годов, нужно прежде всего подчеркнуть, что она не сводилась всего-навсего к той или иной системе конкретных мер, как иногда это утверждают. Речь шла совсем не о том, чтобы сохранить те или иные конкретные формы или механизмы нэпа середины 20-х годов, которые, кстати, в своем реальном значении свидетельствовали о недоразвитости нэпа. Стало модным говорить о противоречиях нэпа, об исчерпании нэпа, ссылаясь при этом на явления и проблемы, которых было намного больше в 1922-1924 гг., нежели в 1926-1927 гг.
Нэп существовал слишком короткое время для того, чтобы полностью перестроить хозяйство и управление страны, чтобы сложиться в целостную и всеохватывающую систему. Она еще находилась на стадии становления, которое так и не завершилось. С начала 1928 г. вновь встал вопрос: быть или не быть нэпу как политике переходного периода? Все выступления Бухарина и его сторонников с апреля 1928 г. и по апрель 1929 г. - время их борьбы против сталинщины, - свидетельствуют со всей определенностью, что спор велся на принципиальном уровне (а не на уровне частностей). Вот, например, доклад Бухарина о программе Коминтерна, где, между прочим, дается очень важное определение нэпа: «... в чем заключается “сущность” нэпа? В чем основа нэпа? На Пленуме ЦК нашей партии этот вопрос был предметом горячих споров. На мой взгляд, определяющим моментом нэпа является существование - в той или иной мере - рыночных отношений. Это важнейший критерий, определяющий сущность нэпа»62.
В докладе выдвигается и доказывается тезис об «универсальности» нэпа в противовес тезису о необходимости прямых форм перехода к социалистической организации. Бухарин говорит о «методе нэпа», т. е. об экономической политике, обеспечивающей правильное сочетание на основе рынка города и деревни, социалистической промышленности и мелкого хозяйства, кооперируемого на принципах экономической заинтересованности и подлинной добросовестности.
Продолжая эту тему в «Записках экономиста», Бухарин доказывал, что именно нэп обеспечивает «сложнейшую комбинацию личной, групповой, массовой, общественной и государственной инициативы», мобилизует «максимум хозяйственных факторов, работающих на социализм»63.
В 1929 г. на апрельском Пленуме ЦК Бухарин формулирует принципиальный вывод о значении рынка при социализме. Он утверждал: «Форма рыночной связи будет у нас существовать еще долгие и долгие годы. Я бы даже больше сказал: форма рыночной связи долгие годы будет решающей формой экономической связи. Решающей!... Отсюда вытекает вот что: если развитие социализма


141
идет через рыночную связь, через рыночный товарооборот между городом и деревней, значит... наша ведущая экономическая роль должна идти через рыночные отношения, т. е. через развертывание товарооборота»64.
Этот важнейший принцип политэкономии социализма был сформулирован в апреле 1929 г., а к его действительному осознанию мы подходим только сейчас, 60 лет спустя.
Действительная альтернатива, предлагавшаяся Бухариным, имела в виду сущность и направление политики в целом, а не поиск выхода из той или иной конкретной ситуации, решения того или иного частного вопроса, хотя и в этих случаях альтернативность его предложений несомненна.
Больше того, как грамотный экономист и политик Бухарин именно с сущностью политики связывал решение конкретных проблем и задач. Остановлюсь в этой связи на вопросе о темпах экономического роста, прежде всего индустриализации. Иногда видят противоречие в требованиях отказа от чрезвычайных мер и надеждах на быстрые темпы роста. Однако на деле указанного противоречия у Бухарина нет, поскольку ускорение роста достигается целой системы мер, рассчитанных на длительный, а не кратковременный эффект. Приведу интересное и важное высказывание из речи Бухарина на Пленуме ЦК в апреле 1929 г.: «... дальнейший темп, такой, как мы взяли, а может быть, даже больший, - мы можем развивать, но при определенных условиях, а именно только при том условии, если мы будем иметь налицо подъем сельского хозяйства как базы индустриализации, и быстрый хозяйственный оборот между городом и деревней. Между тем, благодаря целому ряду наших ошибок... (к числу таких больных пунктов я отношу: негибкую политику цен; переобложение... сельскохозяйственным налогом; бессистемные перемены в политике; чрезвычайные меры, которые были в первом своем туре вынужденными и сложились на основе предыдущих ошибок; до известной степени запертый товарооборот) сельское хозяйство, его зерновой сектор не увеличивался, а сокращался... » И еще: «Дело вовсе не в том, что нам непосилен темп строительства, который мы взяли; он вызывает непомерные, исключительные трудности благодаря тому, что у нас нет достаточно правильного отношения к основным массам крестьянства. Если бы мы произвели некоторые перемены в этом отношении... мы сделали бы совершенно реальным, не только выполнимым, но и гарантированным пятилетний план великой строительной работы». Эти перемены должны были обеспечить решение проблемы «сочетания колхозного и совхозного строительства с подъемом индивидуальных бедняцко-середняцких хозяйств»65.
В бухаринской программе 1928-1929 гг. внимание разных авторов привлек лишь вопрос о чрезвычайных мерах. К сожалению, подчас все сводится к факту признания «первого тура» чрезвычайных мер. Не говоря о том, что и они для Бухарина были результатом «предыдущих ошибок», главное все же состояло в отрицании самой «чрезвычайщины» как системы выколачивания из деревни «дани» для нужд индустриализации, в отрицании внеэкономического принуждения в отношениях между городом и деревней. В противовес «чрезвычайщине» им и выдвигалась программа «развертывания товарооборота» на базе подъема сельского хозяйства и решения проблемы накопления «через рыночные отношения».
На апрельском (1929 г. ) Пленуме ЦК ВКП(б) Бухарин напоминает о критике платформы «объединенной оппозиции» в 1927 г., о том, что на XV партсъезде


142
Сталин и Молотов отвергали идею принудительного займа 150 млн пудов зерна у зажиточных крестьян, ибо, как они утверждали тогда, это «срывает нэп», и, следовательно, авторы этой идеи - «враги союза рабочих и крестьян» и «разрушители Советского государства». В свете этих оценок и характеризуется сталинская практика 1928-1929 гг.: «... теперь у нас “чрезвычайщина” (куда более худшая, чем заем у кулака для экспорта! ) входит в обычай», теперь тех, кто напоминает: «не нужно забывать нэпа... шельмуют и говорят: “Что вы нас тянете назад? ”». В лицо Молотову (а значит и Сталину) бросается саркастическое предложение: «... выгнать себя из партии, объявить себя срывателем нэпа, врагом рабочих и крестьян, разрушителем Советского государства»66.
Нужно заметить, что само слово «чрезвычайщина» в контексте бухаринских выступлений не исчерпывалось исключительно применением «чрезвычайных мер», хотя по происхождению оно и производное от введенного тогда этого условного обозначения актов государственного насилия, «чрезвычайщина», по Бухарину, обозначает сталинскую политику 1928-1929 гг. и складывавшуюся систему командно-бюрократического управления в целом - все то, что теперь получило наименование «сталинщины».
Можно было бы не продолжать тему «Бухарин и чрезвычайщина», если бы в ряде публикаций и особенно на разного рода обсуждениях не повторялись рассуждения об ответственности Бухарина за «первый тур» чрезвычайных мер на хлебозаготовках, поскольку он участвовал в заседаниях Политбюро ЦК, где были приняты соответствующие постановления. Напоминают об одобрении Бухариным «шахтинского процесса», о колебаниях и противоречиях, проявившихся в 1928-1929 годах. Здесь много от незнания. По мере изучения фактов все это прояснится. О некоторых фактах, проливающих свет на события того времени, можно сказать уже сейчас.
О чрезвычайных мерах. Не трудно понять, что голосование за применение ст. 107 УК РСФСР (борьба со спекуляцией) к хлебным спекулянтам ни в коей мере не отрицала нэп, рынок, союз с крестьянством. Хлебные спекулянты, оперировавшие партиями зерна в тысячи пудов и имевшие запасы зерна в десять- двадцать тысяч пудов, были и в городе, и в деревне. Их численность была ничтожна, и борьба с ними не только не подрывала бы хлебный рынок, а, напротив, способствовала бы его оздоровлению. К сожалению, с первыми постановлениями о чрезвычайных мерах случилось то, что потом стало весьма характерным на долгие годы: постановляется одно, а на деле осуществляется другое. Вакханалия насилия в деревне, тон которой был задан в январе 1928 г. сталинской командировкой в Сибирь и молотовской - на Урал, крестьянские протесты против насилия наглухо скрывались от общественности, в том числе и от членов политического руководства, не входящих в сталинскую группу. Вот очень характерный обмен репликами во время речи Бухарина на июльском Пленуме ЦК (1928 г. ). Приведя сообщения о фактах насилия над крестьянами и крестьянского негодования (демонстрации, обращения к рабочим, свыше 150 восстаний и т. п. ), Бухарин заключает: «... факты нужно знать наперед, и каждый такой факт регулировать.
Ворошилов: Кем это отрицается? Кого ты убеждаешь?
Бухарин: Я не знаю, кем это отрицается, но знаю, что сам я узнал об этом только вчера.


143
Ворошилов: А я от тебя знал это полтора месяца тому назад. Ты же меня информировал.
Бухарин: Я тебя информировал по части того, что узнал. Специально для этого дела потребовалось, чтобы я два дня в ГПУ просидел.
Ворошилов: Я об этом знал по долгу службы.
Косиор: За что Вы его посадили в ГПУ? (смех).
Менжинский: За паникерство (смех)»67.
О «шахтинском деле». Я не знаю, требовали ли Бухарин или Рыков предоставления им следственных материалов, но и из них они бы ничего не узнали. Посланная в Донбасс комиссия ЦК (в ее составе был и член Политбюро Томский) проверяла положение на шахтах, состояние партработы и т. п., а не характер следственной работы, способы получения признаний. Органы НКВД - ОГПУ давно уже были выведены из-под контроля партии, целиком находились в руках Сталина. «Шахтинский процесс» был первым открытым процессом, построенным на признаниях своей «вины» обвиняемыми. Поэтому заблуждения по поводу их истинности еще были возможны.
Нельзя, наконец, игнорировать и принципиальное различие выводов, которые делались Сталиным и Бухариным из «шахтинского дела».
О противоречиях, колебаниях и т. п. До какой степени была дозирована Сталиным информация для членов Политбюро, можно судить по обмену письмами между Бухариным и Сталиным в связи с вопросом о «промэкспорте». 17 мая 1928 г. в Политбюро ЦК обсуждался проект импортного плана, представленный А. И. Микояном. Недоумение Бухарина на знало границ и, чтобы добиться серьезного отношения к своим возражениям, он пишет следующую записку Сталину: «Я боюсь до смерти следующего:
Во всех трех записках Микояна тенденция такова: 1) форсирование промэк- спорта; 2) заброс хлеба (зернового) как объекта экспорта. Следовательно: а) мы длим товарный голод в стране; б) мы, при товарном голоде в стране, заставляем промышленность работать на экспорт; в) мы не принимаем мер в развитие сельскохозяйственного экспорта (зернового); г) аграрная страна занимается промэкспортом.
Вместо этого нужно: 1) форсировать индустриализацию, работая на внутренний рынок; 2) индустриализировать сельское хозяйство, поднимая его производительность (машинизируя и зерновое хозяйство); 3) ориентироваться на сельскохозяйственный экспорт для целей индустриализации.
Никакая коллективизация невозможна без известного накопления в сельском хозяйстве, ибо машины нельзя получить даром, а из тысячи сох нельзя сложить ни одного трактора.
Я очень боюсь, что тут органический порок: предлагается не такая индустриализация, которая индустриализирует и сельское хозяйство, а отрыв индустриализации от сельского хозяйства и стабильности зернового производства и т. д.
Эта политика будет только усугублять гигантские затруднения»68.
А вот ответ Сталина:
«Верно. У Микояна имеется такая (неправильная) тенденция, вытекающая у него не из сознательно-принятой установки, а из каких-то (мне не известных) эмпирическо-практических соображений. Но это не страшно, т. к. Микоян тут не решает вопроса. Сталин»69.


144
А теперь несколько слов комментария к этим по-своему замечательным документам:
Бухаринская критика индустриализации и коллективизации по-сталински настолько убедительна, что Сталину не осталось ничего другого, кроме как согласиться («Верно») и свалить все на Микояна, у которого появилась «неправильная» тенденция. Однако действительного содержания вдруг обнаружившейся тенденции к «форсированию промэкспорта» Бухарин явно не знал и поэтому подлинного значения оценить не мог. Сталин, напротив, прекрасно знал, из каких «эмпирическо-практических соображений» вытекала упомянутая тенденция и в чем она состояла.
Форсирование промэкспорта из СССР в планах, которые составлялись в 1928 г. и стали возможными на практике в 1930-1932 гг., - не анекдот. Имелся в виду экспорт леса. Для его увеличения уже начала вынашиваться идея создания в районах лесозаготовок концентрационных лагерей на миллион человек. Знай об этом Бухарин, он не испытывал бы недоумения по поводу планов «промэкспорта» и, главное, не обошел бы их молчанием в своих выступлениях против Сталина на пленумах ЦК.
Еще более выразительно письмо Бухарина Сталину от 1-2 июня 1928 г. Из него в печати приводились отдельные, довольно нервические заявления («Я тебе заявлял, что драться не буду и не хочу. Я слишком хорошо знаю, что может означать драка... », и т. п. ), признание «необходимости» экстраординарных мер начала 1928 г. Однако основное содержание письма состоит в критической оценке проводившейся политики и положения в партийном руководстве. «... Мы и вся партия, - говорится там, - не имеем никакого целостного плана. Действуем хуже, чем сверхэмпирики глубочайшего образца». Партия «идеологически дезориентирована». Из письма мы узнаем, что Бухарин «делал робкие попытки еще до пленума (апрельского. - В. Д. ) поставить общие вопросы. Их провалили». Он констатирует, что чрезвычайные меры «уже превратились, переросли в новую политическую линию, отличную от линии XV съезда» - и настаивает на выяснении необходимости этого поворота. В этой связи давался перечень важнейших вопросов, без ответа на которые невозможно проведение сколько-нибудь продуманной политики. «Если все дело в кулаке, то как же с 900 миллионами, которые теперь признаются мифическими? - спрашивал Бухарин. - А если хлеба у нас вообще мало, то как же нас “регульнул” кулак»? Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на их машинизацию? И правильно ли вообще, что колхозы у нас должны расти на нищете и дроблении? Остается ли курс на вовлечение мелких сбережений или он устарел? На подъем индивидуальных хозяйств или это тоже устарело? В чем ошибка Ив. Ник. Смирнова, которую ты критиковал в свое время, в свете новых фактов? И т. д. и т. п. »70
Перед нами узловые вопросы аграрной политики, решение которых предопределило весь дальнейший ход общественного развития, все направления и сам характер деятельности партии и государства. Вопросы, которые ставил Бухарин, уже содержали в себе вполне определенные ответы, ибо они относились к выявившимся и стремительно нараставшим противоречиям осуществлявшейся политики с действительным положением в стране и с принципами социализма. В порядке комментария заметим, что одной из серьезных ошибок, повлекших за собой чрезвычайные меры в хлебозаготовках, были фантастические исчисления хлебных запасов в деревне (900 млн пудов). Ошибка очень скоро выяснилась -


145
стало ясно, что «хлеба у нас вообще мало» и что кулацкая «хлебная стачка» не могла породить кризис хлебозаготовок, а тем не менее сталинская установка на борьбу с кулаками и на коллективизацию становилась определяющей генеральную линию, отодвигала в сторону и даже отменяла и развитие кооперации («курс на вовлечение мелких сбережений»), и подъем индивидуальных хозяйств. С этим именно связан и вопрос об ошибке И. Н. Смирнова, выдвигавшего еще в 1925 г. предложение о переходе к прямой коллективизации крестьянских хозяйств, подвергшегося сокрушительной критике со стороны Сталина и исключенного из партии в конце 1927 г. как активного деятеля «объединенной оппозиции».
Не получил Бухарин ответа на свои вопросы, не были услышаны и его настоятельные предложения разработать план «кампании к осени», т. е. план проведения хлебозаготовок, осеннего сева и т. п. Все это противоречило установившейся традиции в деятельности политического руководства, вызывало вполне понятный протест. «... У нас нет ни линии, ни общего мнения. Разве это не внушает тревоги? Мы даже перестали говорить на эти темы: говорить боятся, никому неприятно ругаться. Но если разрушена даже центральная мыслительная лаборатория, если между собой без боязни и заподозреваний по совести нельзя обсудить важнейшие вопросы политики, тогда положение становится опасным. Народное хозяйство не исполнительный секретарь. Ему не пригрозишь отдачей под суд, на него не накричишь»71.
Как видим, письмо отнюдь не сводится к нервическим заявлениям и просьбам. Напротив, его основное содержание - обвинение и протест. В этой связи стоит привести и высказывание Бухарина на апрельском (1929 г. ) Пленуме ЦК, объясняющее обстановку, в которой ему приходилось работать: «Почему я читаю это письмо? Потому что мне осмеливались говорить: ты беспечен, ты бессовестен, ты никому своих разногласий не говорил, об этих разногласиях никому не было известно, это потому-де вскрылось... что была обнаружена “троцкистская прокламация”».
А я говорю, что это обвинение бесчестное, бессовестное. Ибо я говорил, и писал, и бился в эти самые дни, но не получил никакого ответа»72.
Требование отставки в этих условиях было и признанием бессилия в борьбе со сталинской бюрократической машиной, и заявлением об отказе от соучастия в ее действиях, которые все более и более принимали антинародный и антисоциалистический характер. Однако Сталину и его окружению нужна была не отставка Бухарина, а его уничтожение, прежде всего политическое.
* * *
Полное отстранение Бухарина от участия в политическом руководстве партией и страной осенью 1929 г. означало прекращение борьбы и за отстаивавшийся им вариант общественного развития, за «бухаринскую альтернативу». В этой связи возникает вопрос о возможности объективной оценки неосуществленной программы, ее реальности. В данном случае, на мой взгляд, такая возможность имеется.
Как известно, критерий истины - практика. И практика сталинской политики 30-х годов позволяет сформулировать конечный вывод в пользу «бухаринской альтернативы».


146
Поражение Н. И. Бухарина и его сторонников не было поражением идейным или теоретическим. Напротив, весь последующий опыт развития нашего общества свидетельствует о правильности основных исходных позиций и принципиальных решений «бухаринской альтернативы», ее общего соответствия ленинскому взгляду на пути строительства социализма в нашей стране. Нет ничего лживее сталинского мифа о правом оппортунизме Бухарина, Рыкова, Томского и их сторонников, выступавших якобы против индустриализации страны и социалистического преобразования сельского хозяйства, защищавших интересы кулачества и т. п. Бездумная и безумная гонка индустриализации и коллективизации, навязанная стране сталинским руководством, привела к срыву первого и второго пятилетних планов, к невыполнению заданий промышленностью и сельским хозяйством, дезорганизации экономических связей и напрасной растрате материальных и человеческих сил. Наконец, катастрофа голода 1932-1933 гг. в сельских местностях Украины, Северного Кавказа, Нижней и Средней Волги, Южного Урала и Казахстана, унесшего миллионы жизней, явилась, может быть, самым страшным результатом того «выбора пути», который состоялся в 1928-1929 гг. и который был действительной «революцией сверху», осуществленной сталинским руководством. Одним из самых активных и решительных противников утверждавшейся командно-бюрократической системы и сталинского самовластия в целом был Н. И. Бухарин.
Примечания
1 См.: Erlich A. The Soviet Industrialization Debate, 1924-1928. Camb., Mass., 1960; Путь к социализму в России. Избр. произведения Н. И. Бухарина. Редакция и вступительная статья С. Хейтмана. Нью-Йорк, 1967; Levin V. Political Undercurrets in Soviet Economic Debates: From Bukharin to the Modern Reformers. N. Y., 1974; Cohen S. F. Bukharin and the Bolshevik. A Political Biography, 1888-1938. N. Y., 1974. Книга С. Коэна появилась теперь и в советском издании («Бухарин. Политическая биография. 1888-1938». М., 1988).
2 Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. Ч. 1. Общая теория трансформационного процесса. М., 1920. С. 58.
3 Там же. С. 84-86.
4 См.: Бухарин Н. И. О новой экономической политике и наших задачах // Большевик. 1925. № 8. С. 9; он же. Новые задачи в области нашей крестьянской политики // Правда. 1925. 24 апр.; в этих двух публикациях доклад был дан в несколько различающихся, но и хорошо дополняющих друг друга редакциях. Мы пользуемся текстами обеих редакций. Журнальный вариант включен в «Избранные произведения» Н. И. Бухарина (М., 1988). На него и даются последующие ссылки.
5 Бухарин Н. И. К вопросу о закономерностях переходного периода // Правда. 1926. 1 и 3 июля.
6 Там же.
7 См.: Бухарин Н. И. Избр. произведения. С. 123; Правда. 1925. 24 апр.
8 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 417, ч. 1, с. 9.
9 См.: Преображенский Е. А. Основной закон социалистического накопления // Вестник Коммунистической академии. Кн. 8. 1924; он же. Новая экономика. М., 1926.
10 См.: Бухарин об оппозиции Сталину. Интервью с Б. И. Николаевским // Социалистический вестник. 1965. № 4. С. 89-90.
11 Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. М., 1919. С. 301, 303-305.
12 Там же. С. 15-16.
13 Там же. С. 24.


147
14 Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации. Изд. 2-е, заново переработанное и дополненное. М., 1927. С. 13.
15 Там же. С. 341-342.
16 Бухарин Н. И. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз // Избр. произведения. М., 1988. С. 197.
17 Там же. С. 171, 173-175, 184.
18 Там же. С. 181-185.
19 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 19.
20 Там же. Т. 37. С. 182.
21 Бухарин Н. И. Избр. произведения. С. 133.
22 Там же. С. 137-138; Правда. 1925. 24 апр.
23 Бухарин Н. И. Избр. произведения. С. 144, 181-186; он же. Текущий момент и политика партии. Доклад на V Всесоюзной конференции ВЛКСМ // Правда. 1925. 19 июня.
24 Бухарин Н. И. О ликвидаторстве наших дней // Большевик. 1924. № 2. С. 5.
25 Бухарин Н. И. Избр. произведения. С. 190.
26 Правда. 1925. 6 марта.
27 КПСС в резолюциях... Т. 4. М., 1970. С. 57-60 и др.
28 Бухарин Н. И. Об итогах объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Доклад на собрании актива ленинградской организации ВКП(б) 26 октября 1927 г. // Избр. произведения. С. 323, 324.
29 Бухарин Н. И. Избр. произведения. С. 339-340.
30 Бухарин Н. И. Очередные задачи партии. Доклад на 16-й Московской губернской партконференции 20 ноября 1927 г. М.; Л., 1928. С. 32.
31 КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 63.
32 Там же. С. 35.
33 Там же. С. 46.
34 Бухарин Н. И. Очередные задачи партии. С. 37, 45.
35 См.: Основные элементы и продукция сельского хозяйства СССР за 1925/26- 1928/29 гг. М., 1928. С. 32, 119-125.
36 ЦПА ИМЛ, ф. 56, оп. 2, ед. хр. 52, с. 34.
37 Бухарин Н. И. Очередные задачи партии. С. 45.
38 Сталин И. В. Соч. Т. II. С. 171.
39 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 417, ч. I, с. 77, 78.
40 КПСС в резолюциях... Т. 4. М., 1984. С. 348-354.
41 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 726, л. 50.
42 Там же, ед. хр. 375, л. 2, с. 33 35, 37, 41 и др.
43 Там же, ед. хр. 726, л. 78, 79.
44 Там же, л. 98.
45 Там же, л. 79.
46 Там же, л. 83, 84.
47 Там же, л. 93, 95.
48 Там же, л. 86. Сталинский проект резолюции был принят и сохранил все то, что пытались опротестовать Бухарин, Рыков и Томский (см.: КПСС в резолюциях... т. 4, с. 348-354.
49 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 726, л. 77.
50 Там же, л. 99.
51 См.: Сталин И. В. Соч. Т. II. С. 159-160.
52 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 726, л. 78.
53 Там же, л. 86, 87.
54 Там же.
55 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 77-78 и сл.
56 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 726, л. 86.
57 Там же, л. 88-89.


148
58 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 726, л. 86, 89.
59 Там же, ед. хр. 375, л. 2, с. 116.
60 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 726, л. 90.
61 Там же, л. 88.
62 Правда. 1928. 17 авг.
63 Правда. 1928. 30 сент.
64 ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, ед. хр. 417, с. 81-82.
65 Там же.
66 Там же, ч. I, с. 77.
67 Там же, ед. хр. 375, л. 2, с. 112-113.
68 Там же, ед. хр. 417, ч. I, с. 94.
69 Там же.
70 Там же, с. 93.
71 Там же.
72 Там же.


РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В СУДЬБЕ А. В. ЧАЯНОВА
А. В. Чаянов принадлежал поколению, совершившему Великую российскую революцию 1917 г.; он был ее активным участником и разделил ее трагическую судьбу. Без понимания этого решающего биографического факта - вершины на его жизненном пути - нельзя понять ни самого Чаянова, ни его творчества как до, так и после 1917 г., ни даже эволюции его образа в исторической памяти российского общества.
Это было героическое поколение, подготовленное к подвигу Великой революции опытом предшествующих поколений, всей историей России, начиная, по крайней мере, с «пугачевщины», Радищева и декабристов. Для людей, вступавших в сознательную жизнь в конце XIX - начале XX в., не было сомнений в обреченности прогнившего самодержавно-помещичьего режима, в неизбежности и необходимости его устранения ввиду неспособности к изменениям, к реформированию отживших социально-экономических и политических структур.
Россия вступала в XX в. как отсталая аграрная страна, где сохранившееся помещичье господство обрекало крестьянство - основную массу населения - на полукрепостническую эксплуатацию, нищету и безграмотность. Помещичье землевладение и связанные с ним продовольственная аренда и отработки, выкупные платежи (за свободу, «дарованную» в 1861 г. ) и фискальная круговая порука, невозможность свободного выхода из общины и тем самым жесткая включенность в традиционную и архаичную систему сельскохозяйственного производства, наконец, угроза и практика административной (внесудебной! ) высылки «неблагонадежных» и даже телесные наказания - прямые остатки крепостного рабства - продолжали довлеть над личностью крестьянина, над его трудом и хозяйством. Основная масса крестьянских хозяйств не могла подняться над уровнем, едва обеспечивавшим собственное потребление. Их принудительное (через налоги, выкупные платежи и долги ростовщикам и банкам) вовлечение в рыночные отношения с неизбежностью вело к массовому разорению. Слабо развитые промышленность и, вообще, несельскохозяйственная деятельность не могли поглотить вытесняемое из деревни население. В происходивших в стране социальных переменах решающим образом преобладала пауперизация - непролетарское обнищание трудящихся. Это была пауперизация крестьянского хозяйства, поскольку ограниченная возможность перехода к другим занятиям, включая ограниченность подлинной пролетаризации, превращали клочок земли в последнюю надежду и последнее средство выживания для громадного большинства населения страны. Основанное на семейном труде и подчиненное потребностям семьи, крестьянское хозяйство оставалось в России основной формой жизнеобеспечения, сколь бы безысходной ни становилась его нищета.
Замедленность и мучительность буржуазной перестройки российской экономики, ее раннестадиальный характер были общепризнанными и в публицисти¬


150
ке, и в научной литературе того времени. Процессы товарно-капиталистической модернизации носили характер первоначального накопления, отличавшегося самыми примитивными и грубыми формами, особенно в деревне. В сочетании с гнетом самодержавно-крепостнического режима они делали неизбежным сильнейший революционный взрыв, который и произошел, начавшись именно в деревне.
Волна крестьянских восстаний, прокатившаяся по черноземной (помещичьей) полосе в 1902 г., начала крестьянскую революцию в России, на фоне и основе которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая и Октябрьскую 1917 г., и последовавшую за ней Гражданскую войну. При всей сложности и противоречивости общественных сил, поднявшихся на борьбу в 1905-1907 гг., общий ход и исход первой русской революции определяло крестьянство. Уже современники назвали эту революцию крестьянской. Такой она была и по своим позитивным результатам (несмотря на поражение): в 1903 г., после первого же революционного взрыва 1902 г., была ликвидирована круговая порука в общине, в 1904 г. - отменены телесные наказания по приговорам суда (но не при полицейской расправе), в 1905 г. объявлено о прекращении с 1907 г. взимания выкупных платежей (на 1906 г. их сумма уменьшалась наполовину). Крестьянство России впервые получило возможность политической самоорганизации в форме «крестьянских союзов» и открытой защиты своих интересов в общегосударственном представительном собрании - Государственной Думе, сколь бы ущербными ни были ее функции и роль. Наконец, в 1906 г., как самодержавно-помещичий ответ на крестьянскую революцию была начата аграрная реформа, вошедшая в историю под наименованием «столыпинской» и направленная на ускорение аграрно-капиталистической перестройки деревни.
Однако крестьянский характер революции проявился и в ее яростной разрушительности, прежде всего в разгромах и поджогах помещичьих усадеб. Разрушительность революционного взрыва, развязавшего, по выражению С. Н. Булгакова, «грозные, неорганизованные, стихийные силы»1, застила взгляд, выдвигалась на передний план, воспринималась едва ли не в качестве единственного проявления и итога революции.
При осмыслении разрушительных последствий революции в обществе сразу же выявились два противоположных, взаимоисключающих взгляда. Революционное понимание проблемы с предельной определенностью выразил В. И. Ленин: «... крестьянского восстания без расправы с помещиками и захвата земель никто не стал бы, наверное, и представлять себе. Понятно, что чем сознательнее и организованнее будет это восстание, тем реже будут случаи истребления зданий, имущества, скота и т. п.... Но незачем скрывать от себя, что иногда истребление имущества является лишь результатом неорганизованности, неумения взять себе и удержать за собою имущество врага вместо уничтожения его, - или результатом слабости, когда воюющий мстит врагу, не имея силы уничтожить, раздавить врага»2. В дальнейшем, возвращаясь к анализу первой русской революции, Ленин сожалел, что крестьяне уничтожили «только пятнадцатую долю общего количества дворянских усадеб, только пятнадцатую часть того, что они должны были уничтожить, чтобы до конца стереть с лица русской земли позор феодального крупного землевладения. К сожалению, крестьяне действовали слишком распыленно, неорганизованно, недостаточно наступательно, и в этом заключается одна из коренных причин поражения революции»3.


151
Противоположное, решительно осуждающее революцию и порывающее с ней понимание было высказано «веховцами», представлявшими либеральное течение в русской демократической интеллигенции. (Взгляд консервативнопомещичьих кругов в данном случае нас не интересует. ) Как современники событий (в отличие от нынешних идейных наследников), они не могли отрицать народного участия в революции и его решающего при этом значения. М. О. Гер- шензон признавал не только «историческую неизбежность» совершившегося, но даже народную в нем потребность. «Народу революция, - писал он, - действительно могла дать все, что ему нужно для здоровой жизни: свободу самоопределения и правовую обеспеченность. Но что дала бы политическая свобода нам, интеллигенции?.. »4 Н. А. Бердяев, сосредоточившийся исключительно на проблемах интеллигентского сознания, упоминал иногда и о российской действительности: «... зло русской жизни, зло деспотизма и рабства», «... наша историческая власть, калечившая русскую жизнь и роковым образом толкавшая интеллигенцию на борьбу против политического и экономического гнета»5. И даже П. Б. Струве, видевший «ключ» к пониманию революции «в безрелигиозном отщепенстве от государства русской интеллигенции», должен был упомянуть про «народные массы», которые «вложились» в революционный кризис «своими социальными страданиями и стихийно выраставшими из них социальными требованиями, своими инстинктами, аппетитами и ненавистями. Религиозных идей не было никаких»6.
К сожалению, объективизма «веховцев» не хватило на более глубокое осмысление места интеллигенции в народной революции. Все заслонил испуг. С. Н. Булгаков: «Русская революция развила огромную разрушительную силу, уподобившись гигантскому землетрясению... » Она освобождает «в народе... темные стихии, которых так много в русской истории, глубоко отравленной злой татарщиной и инстинктами кочевников-завоевателей», «... пробуждает эти дремавшие инстинкты и возвращает Россию к хаотическому состоянию»7. П. Б. Струве: «Революцию делали плохо... », но «суть дела... не в том, как делали революцию, а в том, что ее вообще делали»8. И как предел политической мысли «веховцев», слова М. О. Гершензона: «Между нами и нашим народом -... рознь... Нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, - бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной»9.
В России начала XX в. прозвучал обращенный к интеллигенции призыв «к новому сознанию... через покаяние и самообличение» (Н. А. Бердяев), к «христианскому смирению» и «христианскому подвижничеству», ибо «как бы ни был темен, непросвещен народ наш, но идеал его - Христос и Его учение, а норма - христианское подвижничество. Чем, как не подвижничеством, была вся история нашего народа, с давившей его сначала татарщиной, затем московской и петербургской государственностью, с этим многовековым историческим тяглом, в этом жестоком климате с вечными голодовками, холодом, страданиями» (С. Н. Булгаков). Призыв к религиозно-нравственному очищению подкреплялся уверенностью в том, что «в процессе экономического развития интеллигенция “обуржуазится”, т. е.... примирится с государством и органически-стихийно втянется в существующий общественный уклад, распределившись по разным(!) классам общества»10.


152
Призыв к религиозному смирению не был услышан ни обществом в целом, ни интеллигенцией, которой он непосредственно адресовался. Существовавшие тогда и государство, и общественный уклад были по сути своей античело- вечны и, следовательно, безнравственны. Примирение с ними для громадного большинства народа и для еще не «обуржуазившейся» интеллигенции было невозможно.
Конечно, «Вехи» содержали и более позитивную критику русской интеллигенции, и более реалистические призывы, выражавшие действительные потребности времени. Полное подчинение всех сил и помыслов интеллигенции задачам «борьбы с дьяволом - абсолютизмом» приводили к отрицанию всего, что мешает этой борьбе, к пренебрежению научным и профессиональным образованием и трудом, к доминированию «в сознании и чувствах» интересов «распределения и уравнения... над интересами производства и творчества» (Н. А. Бердяев)11. С этим действительно было связано распространение уравнительно-распределительных концепций социализма в России.
Исторически актуальным и важным был призыв к «положительной» деятельности, к «органическому соединению теории и практики», «правды-истины» и «правды-справедливости», к максимальной «подготовке личности как в области науки, так и в области жизненного опыта и самодисциплины», к овладению «солидными, действительными социальными знаниями» и т. п. 12
Само по себе осознанное стремление к положительному знанию и положительной деятельности было присуще русской интеллигенции и ранее, особенно тем слоям, которые непосредственно вышли из народных низов. Е. К. Чаянова - мать будущего ученого (ее родители из крепостных крестьян) была в первой группе женщин, окончивших Петровскую сельскохозяйственную академию и получивших диплом агронома. Не без ее влияния А. В. Чаянов в 1906 г. стал студентом Московского сельскохозяйственного института (так одно время называлась Петровская академия). Он сразу же оказался в числе учеников профессоров А. Ф. Фортунатова, Н. Н. Худякова, Д. Н. Прянишникова, являвшихся мощнейшими генераторами положительного знания и творческой деятельности. И конечно, он был не один. Известно, что после 1905 г. число студентов МСХИ увеличилось в 6-7 раз. Обращаясь к судьбе А. В. Чаянова, мы говорим о целом поколении русской интеллигенции.
Полярные идеологические концепции - ленинская и «веховская» - очерчивали границы того духовного пространства, в котором происходило становление научных и общественных позиций А. В. Чаянова. Он не принял ни той, ни другой системы взглядов - ему оказались равно чуждыми и революционаризм, и приспособление к действительности. Разрушительность революционного взрыва, очевидная и нежелательная сама по себе, не вызывала у него ни проклятий в адрес революции, ни отречения от тех задач, которые она была призвана решать. Новое поколение русской интеллигенции осознанно бралось за поиск новых путей и средств решения социальных проблем. Вера в силу «организованного общественного разума» (выражение, нередко встречающееся у Чаянова) сближала молодое поколение с революционным сознанием и резко противостояла «веховскому», негодующему против интеллигентского «самообожания» (у С. Н. Булгакова: «Отрицая Провидение и какой-либо изначальный план, осуществляющийся в истории, человек ставит себя здесь на место Провидения и в себе видит своего спасителя»13).


153
С русским революционным сознанием, как оно сложилось к началу XX в., новое поколение связывало также отрицание капитализма, буржуазной организации общества как естественной и обязательной стадии исторического развития. И это сразу же придавало социалистический характер идеям и поискам молодых людей, даже если они, как Чаянов, не примкнули ни к одной из политических партий соответствующего лагеря - ни к марксистской, ни к народнической. Однако направление этих, по существу социалистических, поисков было уже совсем иным: в самом крестьянском хозяйстве, как преобладавшей форме трудовой деятельности и жизнеобеспечения населения России, найти возможность подъема и развития в условиях происходившей товарной модернизации экономики, не допустить разорения и пролетаризации деревни, создать на этой основе общество социальной справедливости, высокого благосостояния и цветущей культуры.
С изучения путей модернизации крестьянского хозяйства и началась научная биография А. В. Чаянова. 20-летний студент после окончания второго года обучения в 1908 г. проводит каникулы в Италии, в 1909 г. - в Бельгии. И там, и там его каникулы заполнены изучением агрономического обслуживания и работы кооперации в деревне. Выбор этих тем сам по себе не был чем-то особенным - ими занимались его учителя. А. Ф. Фортунатов прочел один из первых в России учебных курсов о кооперации14. Д. Н. Прянишников в 1904 г. побывал в Италии и обратил внимание на активную роль агрономической службы, на развитие сельскохозяйственной кооперации. Не удивительно, что способный студент отправляется на каникулы в ту же страну для изучения этих же явлений в их взаимосвязи.
Не случайным и не новым было такое обращение к опыту других стран, добившихся значительных успехов в сельском хозяйстве с помощью эффективной агрономической службы и широкого развития кооперации. Начало века в России было отмечено активным изучением экономических форм развитых стран, в том числе кооператорами. В качестве примера назовем получившие известность работы профессора А. Н. Анцыферова - книгу «Кооперация в сельском хозяйстве Германии и Франции» (1907) и лекции в университете Шанявского «Современное положение кредитной кооперации в странах Западной Европы» (1913).
Студенческие работы А. В. Чаянова оказались совсем не рядовыми. Об этом говорит сам факт их публикации в большой печати того времени. Общероссийский журнал «Вестник сельского хозяйства» уже в 1908 г. помещает на страницах двух номеров статью о работе агрономов в итальянской деревне. В 1909 г. в шести номерах этого журнала даются «Письма из сельскохозяйственной Бельгии», в 1910 г. в пятнадцати (! ) номерах - разработки бельгийских материалов о сельскохозяйственном кредите, об «общественных мероприятиях» по животноводству и о страховании скота. В 1909 г. издается брошюра «Кооперация в сельском хозяйстве Италии». Конечно, в этих письмах и очерках большое место занимает описательная сторона дела по вопросам, имевшим специальный интерес для сельскохозяйственной практики. Причем это было сделано убедительно и живо, с поиском в передовом опыте других стран того, что может быть принято и использовано для решения собственных проблем российского сельского хозяйства, прежде всего для улучшения и подъема мелкого крестьянского хозяйства. Именно в акценте на социальные аспекты исследования, в выдвижении


154
на передний план общих вопросов значения кооперации, организации агрономической помощи и разного рода мероприятий состояла специфика первых публикаций Чаянова. В них уже наметился круг проблем, которые навсегда останутся в числе ведущих в его научной деятельности: общественная агрономия и кооперация.
В брошюре о крестьянской кооперации в Италии внимание сосредоточено на выяснении ее роли в том общем и быстром подъеме сельского хозяйства, который наблюдался там в конце прошлого - начале нашего века. Здесь он столкнулся с реальным свидетельством способности кооперации не только защитить крестьянина от наступления со стороны частного капитала, особенно ростовщика и скупщика, но и создать хозяйственный механизм, обеспечивающий приспособление крестьянского хозяйства к рыночным условиям и тем самым общий его подъем. Растущее сельскохозяйственное производство Италии, утверждал Чаянов, «не было искусственно вздуто, оторвано от народных масс... но, наоборот, родилось из глубины народного хозяйства и, являясь действительным экономическим возрождением всей нации, в сильной мере способствовало повышению благосостояния народных масс»15.
Особенно ценным в итальянском опыте Чаянову представлялась непосредственная связь работы кредитной кооперации и общественной агрономии, что, во-первых, гарантировало рациональность и эффективность кредитования крестьянских хозяйств (в России эта проблема оставалась нерешенной) и, во- вторых, позволяло поднять финансирование сельского хозяйства с уровня поддержки отдельных, часто разрозненных улучшений на уровень воздействия на производство в целом. Тем самым создавались новые условия для роста кооперации и усиления ее роли.
И в Бельгии Чаянова интересовала, прежде всего, тема взаимодействия кооперации, общественной агрономии и государственной политики в процессе радикальной товарной модернизации сельского хозяйства, в неизбежном при этом обострении борьбы между крупными и мелкими формами производства, в которой под ударом оказалось крестьянство. Именно при изучении бельгийских кооперативов и объединяемых ими крестьянских хозяйств Чаянов приходит к новому пониманию и тех, и других. Этому способствовала высокая эффективность, организованность и рациональность построения крестьянской кооперации, делавшая «прозрачными» все элементы и все связи в изучаемой системе. Впервые формулируется вывод о том, что анализ внутренней структуры крестьянского хозяйства «раскрывает перед нами связку, ряд отдельных сельскохозяйственных технических процессов, которые волевой деятельностью “хозяйствующего человека” соединяются экономически в “хозяйство”... Каждый из этих процессов настолько самостоятелен, что может быть технически выделен, не нарушая общего организационного плана хозяйства»16.
Этот вывод очень скоро вырастет в постановку главной темы исследований Чаянова - в разработку теории крестьянского хозяйства. Тогда же, в бельгийских очерках, он явился отправным моментом в объяснении значения крестьянской кооперации, характеризовавшегося как «возможность без особых изменений хозяйственного равновесия, без крупной ломки организационного плана мелкого сельского хозяйства организовывать некоторые его отдельные технические, хозяйственные процессы, в которых крупное производство имеет несомненное преимущество, - на степень этого крупного производства, путем технического


155
выделения их и слияния с подобными процессами у соседей в кооператив»17. Приведенные здесь слова отныне будут переходить из работы в работу, вплоть до самых последних. Выраженная в них мысль, развиваясь и дополняясь, оснащаясь новой аргументацией и новыми следствиями и значениями, вырастет в общую концепцию крестьянской кооперации, наиболее полно изложенную в книге, написанной уже после революции.
Молодой автор понимал, что для кооперирования крестьянских хозяйств необходимы условия товарного производства. «Такое слияние, - замечает он, - ... имеет место не прежде, чем налицо имеются процессы, которые можно сливать, что особенно важно помнить в России» (где товаризация крестьянских хозяйств лишь начиналась). При наличии же рыночных условий процесс кооперирования крестьянских хозяйств приобретает, по его мнению, характер объективной необходимости. В Бельгии обстоятельства (кризис мелкого хозяйства и др. ) «... с той же исторической необходимостью, с которой когда-то развитие машин вызвало в индустрии крупное капиталистическое производство, - заставили мелкие хозяйства организовать некоторые стороны их организационного плана в кооперативные стороны»18. В этом сопоставлении значений кооперирования и индустриализации есть, конечно, момент преувеличения, однако в то время еще не получили развития некооперативные формы внедрения элементов крупного производства и обращения в хозяйства семейного типа.
Был найден ключ к возможному решению одной из главных проблем социально-экономического развития России - проблемы крестьянского пути в современное общество. Однако для того, чтобы понимание организационной структуры кооперации выросло в теорию кооперативного развития крестьянского хозяйства и в программу практических действий, потребуются еще годы работы научной и, что особенно важно, работы практической в русском кооперативном движении.
Уже на этапе становления Чаянова как ученого и общественного деятеля (так можно определить дореволюционные годы в его биографии) обнаружилось органически присущее ему стремление и умение связывать науку с жизнью, превращать знания в практику. Он быстро становится активным деятелем кооперативного движения в России, одним из организаторов и руководителей Центрального союза льноводческих кооперативов (Льноцентр возник в 1915 г. ). Естественно, что в его научно-педагогической деятельности совмещается разработка практических вопросов (среди публикаций тех лет им посвящены статьи об организации кооперативного сбыта сельскохозяйственной продукции, о кооперативном изучении рынков, о работе агрономов в кооперации, об обучении крестьян кооперативному счетоводству, о кооперативных союзах и др. ) и вопросов концептуальных, в частности создания общего курса кооперации на основе лекций, читанных в разных местах.
«Краткий курс кооперации» А. В. Чаянова был опубликован в 1915 г. и пользовался большой популярностью. За 1919-1925 гг. работа вышла в свет еще тремя изданиями. (Несколько изданий появилось после 1988 г. ) В трактовке общих вопросов кооперации этот курс близок к концепциям С. Н. Прокоповича и М. И. Туган-Барановского19, но в понимании крестьянской кооперации отличается очень существенно и даже противостоит им, поскольку рассматривает крестьянское хозяйство в качестве основы будущего - совершенного и в произ¬


156
водственном, и в социальном отношении - аграрного строя, а кооперацию - как путь создания такого строя и как форму его бытия.
Исходная задача - обеспечить сохранение и развитие крестьянского хозяйства в условиях рыночной модернизации - предопределила и общий подход А. В. Чаянова к изучению крестьянского хозяйства, сосредоточение внимания на механизме внутреннего функционирования этого типа хозяйств, на заложенных в нем возможностях выживания, приспособления и роста. Русская литература конца XIX - начала XX в. дала широкую конкретно-историческую картину современной деревенской жизни, со всей убедительностью показала набиравший силу процесс социального расслоения крестьянства - процесс раскрестьянивания. Вполне понятный интерес к новым явлениям привел даже к заметному преувеличению результатов этого процесса, к явному завышению степени капиталистической перестройки сельского хозяйства России. На грани веков многим представлялось, что фигура кулака (мироеда, маклака, ростовщика и т. д. ) настолько «заполонила русскую действительность», как выразился один из современников20, что о будущем крестьянского хозяйства в России говорить уже невозможно. Однако революция 1905-1907 гг., крестьянская по своему характеру, показала, что аграрно-капиталистическая перестройка сельского хозяйства оказалась не столь глубокой, что основной социальной фигурой в российской деревне оставался крестьянин в собственном смысле слова - непосредственный производитель, ведущий силами своей семьи и в целях удовлетворения ее потребностей в основном натуральное хозяйство.
Впоследствии А. В. Чаянов немало сделает для выяснения одного из источников преувеличения социального расслоения в деревне, показав наслаивающуюся на него «демографическую дифференциацию» крестьянских семей. Размер хозяйства в значительной мере отражал состав хозяйствующей семьи и менялся вместе с ее естественной динамикой: возникновением малой семьи, ростом с рождением детей и распадом на новые малые семьи21. Полемические увлечения в трактовке соотношения двух дифференциаций сказались и у Чаянова, однако он никогда не отрицал начавшегося еще в прошлом веке раскрестьянивания и образования новых типов хозяйств в российской деревне. В его первых работах о крестьянском хозяйстве, опубликованных в 1911-1912 гг., с совершенной определенностью используются такие понятия, как «трудовое хозяйство», «по- лутрудовое хозяйство», «капиталистическое хозяйство», «наемный рабочий», «эксплуатация наемной рабочей силы», «трудовой доход» и «нетрудовой доход» (в том числе и «в форме прибавочной стоимости»), и т. п. 22 Однако в центре внимания у него находилось именно «трудовое крестьянское хозяйство», с его собственной рабочей силой и трудовым доходом. И это отвечало «конечной социальной цели» (понятие, появившееся уже в первых чаяновских работах) - поиску путей некапиталистического развития для деревни в XX в.
Новая научная концепция при самом рождении своем была связана не только с российскими условиями и проблемами, но и с самыми современными опытами и идеями европейских школ аграрной экономической науки. Центральная работа этих лет «Очерки по теории трудового хозяйства» выполнена как на российском, так и на немецком и швейцарском материале. К тому же ее текст был написан во Франции. Этой работе Чаянов посвятил годичную командировку в страны Европы, полученную им в 1912 г. «для подготовки к занятию кафедры сельскохозяйственной экономии». Общение и занятия с ведущими аграрника¬


157
ми Франции (проф. Д. Зола), Швейцарии (проф. Э. Лаур), Германии (проф. В. Борткевич и проф. Ф. Аэребоэ) и другими способствовали глубокому познанию сельскохозяйственной экономики, ее условий и функционирования на капиталистическом Западе. Влияние европейской науки на складывающиеся взгляды молодого ученого проявилось и в широком использовании категорий «предельной полезности» австрийской школы, и в самой идее «организационно-производственного плана», родившейся, естественно, на крупных товарных предприятиях, и в попытках математизированного описания хозяйственного механизма.
Однако содержание чаяновской концепции не было заимствованным, являлось вполне оригинальным и, главное, вытекающим из развития русской науки и предназначенным для анализа и решения русских проблем. В их разработке у Чаянова были прямые предшественники - В. А. Косинский, Н. И. Черненков, Н. П. Огановский и др. В том же направлении развивались взгляды А. Н. Че- линцева и Н. П. Макарова. Позже они вместе с Чаяновым станут лидерами «организационно-производственной школы». Тем не менее именно Чаянову принадлежала идея разработки «учения об организации трудового хозяйства»23, которое в дальнейшем выросло в теорию крестьянского хозяйства.
Содержание «Очерков по теории трудового хозяйства» сам автор оценивал лишь как «введение к исследованию», в котором дается «не столько разрешение, сколько постановка вопросов о крестьянском трудовом хозяйстве»24. Однако направленность исследования и связанная с ним специфичность понимания самого предмета исследования выявились там со всей определенностью.
Подход А. В. Чаянова к крестьянскому хозяйству (равно к кооперации, агропомощи и всему другому) - и таким он оставался всегда - не требовал описания и рассмотрения всех его конкретных форм и происходящих с ним и в нем процессов. Это делали многие исследователи, показывавшие в своих работах и «сильные», и «слабые» хозяйства, и новые социальные типы деревни - «кулака» и «бедняка» или «батрака», и общину и хутор или отруб и т. п. Общину, являвшуюся, по общему мнению, одной из важнейших проблем русского аграрного развития, Чаянов до середины 20-х годов просто не замечал - не потому, что не знал о ее месте в сельской жизни, а потому, что она была несовместима с условиями рыночной экономики и, следовательно, обречена на исчезновение как застарелый пережиток. Точно так же и социальные типы хозяйства, возникающие в результате аграрно-капиталистической перестройки, практически оставались вне поля зрения, поскольку задача состояла именно в том, чтобы предупредить такую перестройку, обеспечить включение в современную рыночную экономику крестьянского трудового хозяйства. Практически только оно и интересовало А. В. Чаянова. Это такое хозяйство, которое, по многократно повторяемому определению, имеет своей задачей «доставление средств существования хозяйствующей семье путем наиболее полного использования имеющихся в ее распоряжении средств производства и рабочей силы самой семьи»25. Больше того, он выделяет даже специальную категорию «трудовая хозяйственная деятельность», отличающуюся «от всякой другой экономической деятельности тем, что количество ценности, поступающее при ней в обладание хозяйствующего человека, находится в соответствии с количеством затрачиваемого труда»26.
Исследования А. В. Чаянова практически не содержат описательного материала, они сугубо аналитические и к тому же подчинены заранее поставленной


158
задаче поиска новых путей для основной массы оставшихся семейно-трудовыми крестьянских хозяйств России. Эта особенность чаяновских исследований вызывала многие критические наскоки и справа, и слева27. Между тем отмеченная «ограниченность» взгляда вытекала из понимания требований российской жизни, из стремления найти альтернативу и разрушительной стихии революции, и приспособиться к жестокости и аморальности эпохи первоначального накопления.
Поиск путей в современную экономику не только для «сильных», но и для всей массы трудовых крестьянских хозяйств объясняет устойчиво отрицательное отношение А. В. Чаянова к аграрной реформе П. А. Столыпина. Позднее, обращаясь к борьбе идей «в агрономической среде» межреволюционного времени, он отметил «две основные тенденции: во-первых, идти на “чистокровную Америку” и развивать всячески фермерские элементы в нашем земледелии... Во-вторых, пытаться создать, опираясь на середняцкую массу, кооперативные формы вертикальной концентрации хозяйства, идя через которые рационализировать и организовать крестьянское хозяйство... »28 Первое из этих направлений было представлено «харьковской группой» аграрников, группировавшихся вокруг «Агрономического журнала», - Л. П. Сокальским, К. А. Мацеевичем (позднее В. Г. Бруцкусом и Л. Н. Литошенко), второе - «московской агрономией», к которой Чаянов относил себя. «Путь фермерский нами всегда нацело отрицался, что видно из моей ожесточенной полемики в 1911 г. против идеи Сокальского о крепком мужике», - напоминал он о своих выступлениях на Московском съезде деятелей агрономической помощи населению в феврале 1911 г. 29
Можно, следовательно, с полным основанием утверждать, что научные и общественные взгляды А. В. Чаянова вполне сложились еще в предвоенные годы, что на всей их системе с самого начала виден отсвет пожара русской революции, поскольку сущность чаяновского поиска состояла в созидательном решении тех проблем, которые иначе с неизбежностью порождали все более мощные и разрушительные революционные взрывы.
Можно привести немало свидетельств предчувствий, предвидений и прямых ожиданий новой революции в разных слоях русского общества, появившихся, едва спала волна 1905-1907 гг. Ее сильнейшим ускорителем явилась Первая мировая война, обернувшаяся для России продовольственным кризисом, не говоря уже о всех других военных бедствиях. Продовольственная проблема и стала одной из главных в научной и практической деятельности А. В. Чаянова этих лет. Он входит в состав ряда комиссий Особого совещания по продовольственному делу, где участвует в обсуждении все более усугубляющегося кризиса, в составлении разного рода планов, вплоть до общего плана продовольствия населения (1916)30. Так начинается сотрудничество с экономистами нового поколения - В. Г. Громаном, Н. Н. Сухановым, Н. Д. Кондратьевым, Л. Б. Кафенгаузом, Л. Н. Литошенко и др., представлявшими разные направления общественной мысли, - и социал-демократического, и эсеро-народнического, и кадетского толка, но пытавшимися общими усилиями преодолеть или хотя бы смягчить продовольственные бедствия.
Начав с отвлеченно кооперативной идеи создания после войны «товариществ возрождения», которые действовали бы при государственной поддержке (субсидии и пр. ), Чаянов вместе со многими другими приходит к пониманию необходимости общегосударственной организации продовольственного дела -


159
от заготовок у сельскохозяйственных производителей до распределения среди потребителей.
Для темы настоящей статьи особенный интерес представляет факт практического участия А. В. Чаянова в первой попытке проведения продовольственной разверстки, предпринятой самодержавием накануне своего падения. Исследования А. Л. Сидорова и Т. С. Китаниной дают общее представление об этом важном событии предыстории русской революции31. Однако специальные исследования местных материалов еще впереди, а они весьма актуальны, о чем свидетельствует, в частности, следующий пример. Среди документов, недавно выявленных в фондах Ставропольских архивов, оказалось письмо с подлинной подписью А. В. Чаянова. На бланке Экономического отдела Главного комитета Всероссийского земского союза 13 января 1917 г. заведующий Продовольственным отделением названной организации А. В. Чаянов обращался к уездным земским управам:
«Ввиду обостренности продовольственного дела в стране, Государственная продовольственная организация перешла к системе сбора хлебов путем принудительной разверстки хлебных поставок по губерниям, уездам и отдельным хозяйствам.
Для того чтобы оценить целесообразность этого мероприятия, ход его на местах и возможные результаты мероприятия, Экономический отдел Земского союза обращается к Вам с покорнейшей просьбой ответить на вопросы в приложенном при сем листе.
Осведомленность в деле разверстки хлебов необходима Отделу как для всестороннего освещения состояния продовольственного дела страны в земских кругах, так равно и для работы представителей Земского союза в Особом совещании по продовольствию»32.
Предстоящие исследования, надеюсь, смогут показать, что же местные земства сообщили в ответ на вопросы Чаянова, если они успели ответить до февральско-мартовской революции (письмо в Ставрополе было получено, вероятно, около 20 января 1917 г. ). Мы можем сказать, что Ставропольское земство наверняка писало бы о непосильности разверстки, поскольку от них требовали 35 млн пудов зерна, тогда как они оценивали наличные хлебные запасы в 11 млн пудов33. Чаяновское письмо содержало постановку вопроса о целесообразности принудительной разверстки, но не отвергало ее с порога. Да и предложить иной вариант выхода из продовольственного кризиса становилось с каждым днем труднее.
С первых дней русской демократической революции в феврале 1917 г. А. В. Чаянов ее активный участник, боровшийся за проведение глубоких политических и социальных реформ, прежде всего радикальных преобразований в сельском хозяйстве и его отношениях с другими отраслями народного хозяйства, с обществом в целом. Его общественно-политическая позиция в значительной мере предопределилась принадлежностью к кооперативной среде и общим с этой средой стремлением к объединению всех общественных сил для решения невероятно трудных задач, которые встали перед революционной Россией. Всероссийский кооперативный съезд (25-27 марта 1917 г. ), заявивший о независимости кооперации от государства, решительно высказался и в поддержку Временного правительства, созданного буржуазными партиями, и за создание для защиты революции Советов крестьянских депутатов вместе с Советами рабочих


160
и солдатских депутатов34. Чаянов был делегатом съезда, избравшего его в Совет Всероссийских кооперативных съездов - высший орган самоуправления в кооперативном движении.
Исходная позиция Чаянова в 1917 г. состояла в обеспечении всемерной консолидации общества, чтобы справиться с углублявшимся изо дня в день разорением страны: «... везде передками встает вопиющая нужда. Повсюду мы должны приложить свои творческие усилия и всюду перед нами лежат долгие и упорные этапы работы» - «целые десятилетия трудной и сложной работы»35. Естественно, что мысли его были направлены, прежде всего, на преодоление продовольственного кризиса. Он активно поддерживает и развивает идеи, направленные на передачу всего продовольственного дела в руки общественных организаций. Решение задачи видится через создание системы продовольственных комитетов, включающих, помимо Всероссийского, 70 губернских, 700 уездных и 8-10 тыс. волостных, избираемых демократическим путем и подотчетных избирателям, обществу36. Этой теме были посвящены лекции и статьи в прессе37.
Основой деятельности продовольственных комитетов оставалась бы фактически разверстка государственной потребности в качестве обязательств производителей. Нараставшая хозяйственная разруха, безудержная спекуляция предметами первой необходимости, прямая угроза голода заставили создать систему продовольственных комитетов, пытаться вводить государственный и общественный контроль в других отраслях производства и использования важнейших народно-хозяйственных ресурсов. Меры такого рода уже весной 1917 г. получили наименование «военного социализма». Социалистические партии видели в них зачатки «прогрессирующего демократического обобществления труда и собственности» при условии утраты ими «специфически милитарного и государственно-капиталистического духа»38. Идейный и практический опыт 1917 г. во многом обеспечил формирование большевистской системы «военного коммунизма» 1919-1920 гг. Без учета этого обстоятельства нельзя будет понять и отношение к «военному коммунизму» со стороны А. В. Чаянова, Н. Д. Кондратьева, В. Г. Громана и многих других представителей социалистической мысли в России.
Социальная революция, а в России она не могла быть иной, требовала осуществления глубочайших преобразований жизненных условий, особенно в деревне. И поэтому главным направлением деятельности А. В. Чаянова очень скоро становится разработка основных идей аграрной реформы. Он был одним из «московских экономистов», выступивших с идеей создания межпартийной Лиги аграрных реформ, которая объединила бы представителей самых различных направлений общественной мысли и дала возможность перенести пересмотр устаревших с 1905-1907 гг. аграрных программ «из узких партийных переулков и партийной полемики на более широкую площадь совместной работы всех экономических сил страны»39. Есть все основания считать, что и автором самой идеи, и ее основным исполнителем был не кто иной, а именно Чаянов. Не случайно, что за Лигой аграрных реформ закрепилось название «чаяновская»; так ее называл Л. Н. Литошенко даже в показаниях на следствии по делу мифической Трудовой крестьянской партии в 1930 г. 40
Во время Всероссийского кооперативного съезда (25-27 марта) состоялось первое собрание учредителей Лиги аграрных реформ (ЛАР) (57 представителей разных партий и течений), избравшее Организационный комитет. 16-17 апре-


161
ля проходил Учредительный съезд, собравший 136 делегатов от 20 губерний. Среди них были «почти все теоретики аграрного вопроса, известные широкой читающей публике»41. Член Оргкомитета Чаянов был единственным докладчиком на съезде о возникновении, принципах организации и задачах работы, о проекте Положения ЛАР. Охарактеризовав «политическую и экономическую обстановку 1905-1906 гг. и 1917 г. », он сделал следующие выводы: «... политика старого правительства привела к тому, что аграрный вопрос стоит теперь особенно остро»; «в экономическом и бытовом отношении деревня уже не та, какой была 10 лет тому назад»; необходимо «пересмотреть партийные программы, составить новый план аграрных реформ». В докладе выражалась наивная надежда на то, что «обсуждение аграрного вопроса, организованное в одном направлении, но с разных точек зрения, может при столкновении мнений различных партии вылиться в однородное решение»42.
А. В. Чаянова избирают в Совет Лиги аграрных реформ, а последний делает его членом Центрального распорядительного комитета. Он выступает на II съезде Лиги (июнь 1917 г. ) с докладом о задачах аграрной реформы, на III съезде (ноябрь 1917 г. ) - с докладом о природе крестьянского хозяйства и его земельном режиме (к их содержанию мы еще будем обращаться).
Как член Центрального распорядительного комитета Лиги, он участвует в подготовке документа, призванного «очертить ту плоскость, в границах которой... должно вестись обсуждение аграрной проблемы. Мы считаем, что: 1) трудовое кооперативное крестьянское хозяйство должно лечь в основу аграрного строительства России и ему должны быть переданы земли нашей родины; 2) передача эта должна совершиться на основе государственного плана земельного устройства, разработанного при учете бытовых и экономических особенностей отдельных районов... и планомерно и организованно осуществимого без нарушения производственного напряжения нашего народного хозяйства; 3) земельное устройство есть только часть решения аграрной проблемы, которая включает в себя все вопросы, связанные с общими условиями сельскохозяйственного производства, организацией трудовых хозяйств и организацией связи этих хозяйств с общим мировым ХОЗЯЙСТВОМ»43.
В состав Распорядительного комитета Лиги помимо А. В. Чаянова входили крупнейшие специалисты-аграрники того времени, представлявшие к тому же разные политические направления (Н. П. Макаров, П. П. Маслов, С. Л. Маслов, К. А. Мацеевич, Н. П. Огановский и А. И. Стебут). Платформа, предложенная от их общего имени, свидетельствовала о том, что идея аграрной реформы, ориентированной на кооперативное крестьянское хозяйство, получила широкое распространение и поддержку в общественном мнении страны. Ее обоснованию была посвящена блестяще написанная брошюра А. В. Чаянова «Что такое аграрный вопрос? » (Она вышла в свет первой в серии изданий Лиги по основным вопросам аграрной реформы. ) Текстуальные совпадения всех трех пунктов приведенной выше платформы и брошюры Чаянова говорят о том, что они были написаны одной рукой. Эти два документа в совокупности и представляют собой политическую программу решения аграрного вопроса в России, разработанную Чаяновым и поддержанную Лигой аграрных реформ.
В исходном пункте чаяновская программа включала самые революционные требования 1917 г., и прежде всего ставшее лозунгом всех демократических сил требование: «Земля - трудовому народу! » Согласно ему, разъяснялось в бро¬


162
шюре, «все земли, находящиеся сейчас в пользовании крупного помещичьего хозяйства, должны быть переданы в руки трудового крестьянского хозяйства»44. Эта «передача частновладельческих земель крестьянству» может быть произведена в форме и социализации, подразумевающей отмену всякой собственности на землю («она в равной мере принадлежит всем, подобно свету и воздуху»), и национализации, т. е. передачи земли в собственность и распоряжение государству, и муниципализации, предполагающей решающую роль в распоряжении землей местного самоуправления, и с помощью «единого налога на землю», изымающего в пользу народа всю земельную ренту (по идее Генри Джорджа), и, наконец, через создание «системы государственного регулирования земледелия» при запрещении свободной продажи и покупки земли45. Не исключался ни один из вариантов решения проблемы - выбор производился революцией. Однако сам Чаянов стремился найти решение сложной задачи «с меньшими затруднениями и с наименьшими затратами провести обобществление земель и передачу их трудовому хозяйству». Он склонялся в пользу совмещения последних двух вариантов - система государственного регулирования землевладения и прогрессивного земельного обложения с добавлением права «экспроприации любых земель», считая, что это вполне дает возможность «автоматически в одно- два десятилетия прийти к национализации или муниципализации»46.
Обобществление собственности на землю и передача ее крестьянству - лишь исходный момент аграрной реформы, цель которой неизмеримо шире и значительнее - создание «нового аграрного уклада и нового землевладения»47. Реформа была призвана обеспечить «развитие производительных сил» и «создание новых производственных отношений», характер которых отвечал бы двум основным критериям (или, что то же, двум принципам организационнопроизводственной концепции): «1) наибольшая производительность народного труда, прилагаемого к земле; 2) демократизация распределения национального дохода»48.
Оценивая с точки зрения названных критериев «мыслимые системы производственных отношений», Чаянов отвергал не только капитализм, но и «государственный социализм», и «анархический коммунизм», хотя они, как тогда ему представлялось, могли считаться «идеальным организационным выражением» принципа демократизации распределения. Задача же, по его мнению, состояла в том, чтобы «привести к гармоническому сочетанию оба организационных принципа»49. Это было посильно только кооперации, и поэтому будущий аграрный строй должен быть кооперативным.
Основанием кооперативного будущего начинает служить теперь не только возможность защитить мелкое крестьянское хозяйство в условиях рыночной конкуренции, но и его экономические и социальные достоинства в сравнении с крупным капиталистическим хозяйством. Реальные преимущества последнего Чаянов видел в рыночной специализации и в использовании сложных машин и достижений науки («приглашаемые агрономы», «улучшенный скот» и т. п. ). Основываясь на показателях своего времени, Чаянов считал, во-первых, что «сама природа сельскохозяйственного предприятия ставит пределы его укрупнению», благодаря чему «количественное выражение преимуществ крупного хозяйства над мелким в земледелии никогда не может быть особенно большим». Во-вторых, практика приводила его к выводу, что кооперация способна «сделать все эти преимущества крупного хозяйства достижением мелких крестьянских


163
хозяйств». Причем «в своих кооперативных объединениях мелкие крестьянские хозяйства достигают такой крупности и масштабности, с которыми не могут сравниться никакие наикрупнейшие частные хозяйства»50.
Сопоставление мелкого и крупного хозяйства не ограничивается сферой производства. Логика мысли ведет Чаянова к анализу социальных различий: «Мы должны противопоставить не мелкое и крупное хозяйство, а хозяйство, которое ведется самим хозяином и рабочими силами его семьи, с одной стороны, а с другой стороны, - хозяйство капиталистическое, которое ведется наемным трудом»51. Уже в самой этой характеристике для Чаянова были заложены доказательства преимуществ крестьянского хозяйства, которые раскрываются в полной мере при условии кооперирования - тогда открывается путь к постоянной интенсификации труда, росту производства и общественного богатства, гарантируется демократизация распределения национального дохода.
Предлагаемая А. В. Чаяновым программа аграрной реформы написана языком социалиста. Однако этот социализм был для своего времени весьма необычным, способным соединить в себе программные цели политических партий как народнического (социализация земли), так и социал-демократического толка (и национализация, и муниципализация земли) и вместе с тем решительно отвергающим ограниченность в выборе путей и форм осуществления социалистических программ, партийные междоусобицы и революционаризм. И здесь Чаянов в чем-то предвосхитил всю последующую критику методов и средств, искажающих или даже перечеркивающих самые прекрасные цели.
«Технике» аграрной реформы, способам и методам ее проведения А. В. Чаянов посвятил свои выступления на II Всероссийском съезде Лиги аграрных реформ в июне 1917 г. По ходу дискуссии ему пришлось говорить об отличии своего понимания аграрной реформы от эсеровского, по существу, весьма ему близкого. Для основной массы эсеров, говорил он, «аграрная реформа есть главным образом восстановление попранной справедливости и прав, это есть олицетворение на земле вековых идей и начал. Для меня же аграрная реформа есть главным образом реформа нашего народного хозяйства в целом, это не есть отобрание назад одним классом ограбленного у другого класса, это есть пере- конструкция аграрных отношений, реформа народно-хозяйственного строя. И я стою за обобществление земель не потому только, что это есть восстановление справедливости, а потому, что это есть необходимый, исторически обоснованный шаг нашей аграрной эволюции, потому что нужда народного хозяйства в целом стоит за это, и государственная нормировка земельных отношений является ближайшим шагом развития народно-хозяйственной жизни»52.
Как видим, в понимании сущности аграрной реформы Чаянов оказывался очень близок к марксистскому, даже большевистскому, взгляду, однако в оценке порядка и способов реформирования аграрных отношений его позиция была в принципе иной. «Социализация и национализация, - рассуждал он, - ведь это не реформа, это есть результат реформы; социализация земель и национализация - это есть конечный итог, тот постоянный земельный режим, к которому мы должны перейти. Но как перейти, каковы пути этого перехода, - вот в чем вопрос. Тем не менее в своих обычных спорах мы, главным образом, занимаемся тем, что будет в конце концов, а не тем, что нам нужно делать завтра, а эта работа завтрашнего или сегодняшнего дня есть поистине важнейшая, самая глубокая из всех работ... »53


164
В заключительном слове на съезде, подводя общий итог состоявшейся дискуссии, Чаянов подчеркивает, что «организованный общественный разум» не может «предвидеть во всех деталях развитие будущей аграрной эволюции» и не должен заменять собой «работу стихийных сил». Задача состоит в том, чтобы создать «возможность достаточного регулирования» аграрной жизни. По его мнению, эта задача решалась проведением «семи мероприятий», из которых первые четыре являлись определяющими, и мы приведем относящийся к ним текст полностью:
«1. Земля должна быть изъята из торгового оборота; все переходы земли из одних рук в другие должны происходить через местные земельные комитеты. 2. Земли обкладываются прогрессивным, дифференциальным налогом, тем большим, чем больше размеры хозяйства превышают трудовую норму. 3. Крупные хозяйства подлежат принудительному отчуждению. 4. Леса и специальные виды хозяйств (племенные, селекционные, технические и пр. ) национализируются и находятся в кооперативном или земском пользовании, или во временном условном пользовании частных лиц»54.
Исходные меры, предлагавшиеся Чаяновым, были достаточно радикальны и в своем развитии действительно вели к обобществлению земельной собственности, создавали условия для социалистического развития. Последующие три мероприятия состояли в поручении государству широких мелиоративных и землеустроительных работ (5), организации переселения из малоземельных в многоземельные районы (6) и проведении «аграрной политики, облегчающей развитие трудового хозяйства» (7)55.
После осуществления предложенной программы, как думал Чаянов, «организованный общественный разум получит всю полноту власти над судьбами аграрной эволюции, не ставя в то же время никаких препон ее естественному течению»56. В решении этой невероятно трудной задачи, как уже отмечалось, состоял весь смысл чаяновских поисков путей социального развития. В накалявшихся общественно-политических условиях 1917 г. сама постановка такой задачи могла казаться утопической. «Принудительное отчуждение» крупных хозяйств, да и другие меры первых четырех пунктов программы встречали самое ожесточенное сопротивление со стороны земельных собственников, что не обещало мирной эволюции и «естественного течения» жизни...
Через две с небольшим недели после дискуссий на съезде ЛАР появляется статья А. В. Чаянова «Возмездно или безвозмездно? », являвшаяся новым шагом в разработке его программы аграрной реформы. Он должен был признать неизбежность «горячей и упорной борьбы» вокруг вопроса: «возмездно или безвозмездно будут обобществлены десятки миллионов десятин, находящихся в частной собственности? » Идею выкупа этих земель он считал «совершенно отвергнутой» крестьянством, ибо «частновладельческие земли обобществляются, а вовсе не поступают в его собственность». Поэтому вопрос формулировался иначе: «Должно ли государство, обобществляя частновладельческие земли, возместить их владельцам приносимые сим актом убытки или нет? » Ответ был положительным, поскольку «существующие земельные собственники сами лично никак не могут считаться захватчиками и узурпаторами: они сами и их собственность являются следствием существующего экономического строя, сложившегося исторически, и ныне, в силу той же исторической необходимости, близкого к своему уничтожению». К этому же выводу приводил и анализ


165
задачи, как «с меньшими затруднениями и с наименьшими затратами провести обобществление земель и передачу их трудовому хозяйству», и оценка неизбежной реакции вкладчиков поземельных банков и держателей закладных листов, «рассеянных в различных слоях общества», и т. п.
Неизбежно возникал вопрос: «Кто же в конце концов будет выплачивать земледельцам за отчуждение у них земли? » Соглашаясь с распространенным мнением, что «земельная реформа должна быть проведена за счет имущественных классов», Чаянов тем не менее отвергал слишком грубые решения проблемы, вроде предложения социал-демократа П. П. Маслова о введении особого налога на торговый и промышленный капитал. Чаяновский план состоял в следующем: владелец отчуждаемой земли получает от государства долговые обязательства «на сумму, равную не рыночной, а действительной (! ) стоимости земли», которые погашаются (с выплатой процентов) на протяжении 50-100 лет; платежи производятся «из общей государственной сметы», формируемой главным образом из подоходного и рентного налогов, в результате чего «главная тяжесть земельной реформы падает на имущие классы».
Чаяновский набросок финансового плана земельной реформы предполагал участие крестьянства в уплате подоходного и рентного налогов, однако, как подчеркивалось в статье, «значительная масса крестьян малоземельных и малосильных», имеющая доходы ниже прожиточного минимума, налогом вовсе не облагается. Реально «к уплате вознаграждения за отчуждение частновладельческой земли будут привлечены только зажиточные слои деревни».
Разработка основных идей финансового плана земельной реформы, как это видно из всего текста рассмотренной нами статьи, сильнейшим образом продвинула А. В. Чаянова к признанию особой роли государства и в проведении реформы, и в регулировании землепользования в целом, ибо «земельная нужда есть нужда не отдельных лиц или классов, а нужда всего государства»57. Результаты земельной реформы (по Чаянову) становились все более похожи на национализацию земли, что свидетельствовало не о «большевизации» чаяновских взглядов, а о том, что в условиях России начала XX в. было немало причин для постоянного воспроизводства и развития этой идеи.
Программа обобществления земли, разрабатываемая А. В. Чаяновым, все больше противостояла революционаристским устремлениям и действиям социалистических партий того времени, особенно большевиков58. Социализм Чаянова не отказывался от принуждения, осуществляемого через закон, в рамках демократического права, но был направлен на творческое созидание, против разрушения, чем бы оно ни мотивировалось. Появившееся после революции понятие «конструктивный социализм», может быть, в наибольшей мере относилось именно к взглядам и программам А. В. Чаянова.
А. В. Чаянов - «беспартийный социалист». Таковым он и осознает себя в 1917 г. 59 Личные и научные связи с С. Н. Прокоповичем и Е. Д. Кусковой, с руководимым ими Республиканско-демократическим блоком и газетой «Власть народа» не означали идейно-политического тождества. К тому же Республиканско- демократический блок был внепартийным и пытался объединить всех, кто стремился сохранить и укрепить демократическую организацию политической жизни в России, а Чаянов не уставал звать политические силы «к содружеству, а не к расщеплению»60.


166
Автор действительно социалистической и весьма радикальной программы быстро завоевывает политический авторитет и становится членом Главного земельного комитета, призванного возглавить подготовку, затем осуществление земельных преобразований, членом Совета Российской республики, осуществлявшего высшую государственную власть до созыва Учредительного собрания, наконец, товарищем министра земледелия в последнем составе Временного правительства.
Есть все основания полагать, что аграрная реформа в условиях демократического развития вобрала бы многие идеи чаяновской программы. Однако такое проведение аграрной реформы оказалось невозможным из-за эгоизма господствующих классов, из-за слабости только еще складывавшихся демократических институтов, из-за недальновидности и политической слепоты оказавшихся во главе этих институтов.
В России совершился взрыв крестьянской революции, которая уничтожила помещичье и вообще частное землевладение в форме прямого захвата и передела, вне какой бы то ни было связи с кооперативными или любыми другими программами. Крестьянская революция слилась с большевистской рабочей революцией, и это в октябре 1917 г. привело к власти коммунистическую партию во главе с В. И. Лениным. С этого момента начались революционные социалистические преобразования, осуществлявшиеся диктаторскими методами. Установилась политическая диктатура рабочего класса, очень скоро выродившаяся в диктатуру коммунистической партии, а затем, к концу 20-х годов, в бюрократическую диктатуру Сталина. Но тогда, в 1917-1918 гг., шла революция, решавшая судьбы страны...
А. В. Чаянов принадлежал к тому слою российской интеллигенции, которая, несмотря на весьма сложное и противоречивое, преимущественно негативное, восприятие Октябрьской революции, понимала ее глубинный, народный характер и нашла в себе силы работать в советских учреждениях или в сотрудничающих с советской властью кооперативных организациях, причем работать активно, с очевидной и растущей пользой для советской республики. Обратимся к свидетельству самого Чаянова - в начале 1930 г., когда гонения на него резко возросли, ему удалось опубликовать статью «О судьбах неонародничества», написанную удивительно искренне, словно он уже предугадывал свою судьбу. Вот что он написал тогда о своем отношении к Октябрьской революции: «Вообще я совершенно разделяю мысль, некогда высказанную Жоресом, о том, что революцию можно или целиком отвергнуть, или принять также целиком, такой, как она есть. Этой мыслью я руководствовался все годы нашего революционного бытия. Поэтому вопрос о моем отношении к Октябрю решался мною не сейчас, а в тот январский день 1918 г., когда революция отбросила идею Учредительного собрания и пошла под знаком пролетарской диктатуры. С февраля 1918 г. я связал свою жизнь с революционной реконструкцией нашей страны и, тщательно припоминая день за днем все прошедшие годы, полагаю, что ни у кого нет и не может быть оснований для того, чтобы отнять у меня звание советского работника, безо всяких кавычек»61.
Обе названные даты существенны. «Тот январский день» - 5 января - был переломным в отношении к революции для многих интеллигентов. И дело здесь было не столько в диктаторстве большевиков, разогнавших Учредительное собрание, сколько в бессмысленности бесконечных разговоров вокруг проблем,


167
которые жизнь стала стихийно решать сама, так и не дождавшись продуманного, разумного, правового решения. Достаточно вспомнить принятый Учредительным собранием «Закон о земле» - бесцветный конспект ленинского декрета. Не случайно, что именно 6 января Александр Блок заканчивает статью «Интеллигенция и Революция» с ее призывом: «Слушайте Революцию!» Поэт звал понять и принять революцию, ибо «... она сродни природе. Горе тем, кто думает найти в революции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки и благородны они ни были. Революция, как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное; она жестоко обманывает многих; она легко калечит в своем водовороте достойного; она часто выносит на сушу невредимыми недостойных; но - это ее частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издает поток. Гул этот все равно всегда - о великом».
Для Чаянова, взгляды которого мы уже знаем, этот призыв не мог быть безразличным.
Вторая дата, вероятнее всего, связана с I Всероссийским кооперативным съездом 18-24 февраля 1918 г. Съезд выявил отсутствие политического единства в кооперативной среде, прежде всего глубокий раскол в отношении к утверждавшейся власти Советов. А. В. Чаянов выступил с двумя докладами, отнюдь не по политическим вопросам: «Основные задачи кооперации в деле организации экспорта» и «Кооперация и художественная культура». По его предложению съезд создал Комитет по охране культурных и художественных сокровищ России. Он был избран в президиум Комитета (председателем стал известный художник И. Э. Грабарь)62, и все тяжелейшее время революции и Гражданской войны находил силы для благороднейшей работы по спасению и сохранению произведений художественной культуры. Некоторое представление об этом дает подготовленный с его участием тогда же сборник статей «Кооперация и искусство» (М., 1919).
Однако главным полем деятельности А. В. Чаянова в 1918 г. становится кооперация. Февральский съезд избирает его членом Совета Всероссийских кооперативных съездов - высшего органа самоуправления всей системы. Его авторитет как теоретика и практика кооперативного строительства становится общепризнанным благодаря, прежде всего, его выдающимся качествам общественного деятеля и ученого, но также и благодаря глубокому пониманию исторической необходимости «компромисса» между кооперацией и Советской властью, их сотрудничества и в организации повседневной хозяйственной жизни, и в реализации программы социалистических преобразований. Условием этого сотрудничества он считал сохранение кооперацией самостоятельности в своей хозяйственной деятельности. С этих позиций он выступает на страницах кооперативной прессы63. Их он предлагает и отстаивает на переговорах с В. И. Лениным 18 ноября 1918 г. о судьбе Московского народного банка, принадлежавшего кооперации, в докладе на II Всероссийском съезде советов народного хозяйства 23 декабря 1918 г., в активной организационно-практической деятельности того времени.
Переговоры 18 ноября 1918 г. были связаны с вопросом о национализации кооперативного банка, однако в действительности речь шла о принципиальных отношениях между Советской властью и кооперацией. Можно воссоздать основное содержание обсуждавшихся позиций не только по высказываниям Ле¬


168
нина, как это обычно делается, но и по высказываниям Чаянова, который был членом кооперативной делегации на этих переговорах (вместе с В. Н. Зельгей- мом, Д. С. Коробовым и рядом других деятелей кооперации).
В докладе на Всероссийском съезде Советов народного хозяйства 23 декабря 1918 г. Чаянов напомнил о недавнем разговоре: «В беседе с тов. Лениным я указывал, что кооперация и государство - это огонь и вода, но если их согласовать, то из воды и огня получится паровая машина, получится мощный двигатель, который сможет производить огромную работу. Мы считаем, что теперешняя экономическая задача, которая стоит перед Россией, настолько сложна и колоссальна, что к этому должны быть привлечены всякие организационные начала и силы; справиться с задачей можно тогда, когда все силы будут пущены на то, чтобы напрячь паруса и вынести то напряжение, которое здесь требуется. Это необходимо особенно по отношению к сельскохозяйственной кооперации, где надо выдвинуть принцип не слияния, а полного согласования... Необходимо, чтобы в руководстве сельскохозяйственными начинаниями... было установлено разделение труда. Необходимо, чтобы государственная власть создала особые органы, которые взяли бы на себя с точки зрения интересов государства разработку детальных планов деятельности в этой области, устанавливали бы твердые цены, оплату труда, выработали бы план перевозок, одним словом - детально развивали тот план хозяйственной жизни, который отвечает их идеалам. Затем конкретизировали бы этот план на определенное количество нарядов, распределив их между кооперативными органами, а фактическое выполнение лежало бы уже на кооперативах под контролем государственной власти... Это было бы тем согласованием работы, о котором я говорил, приводя пример, когда вода и огонь в гармоническом соединении превращаются в паровые машины»64. В докладе приводится практический пример уже действующего согласования деятельности Центротекстиля - государственного объединения текстильных фабрик, и льняной кооперации как организации всех крестьянских хозяйств, производящих лен. Таким образом создавалась бы очень рациональная система взаимосвязи промышленности и сельского хозяйства, находящаяся в то же время под контролем и руководством государства. Можно лишь пожалеть, что присущее большевизму стремление к огосударствлению всех сторон общественной жизни привело уже в 1920 г. к омертвлению этой системы, а ее возрождение в условиях нэпа оказалось слишком кратковременным.
Ленинская позиция была изложена в информации о переговорах, помещенной в журнале ВСНХ: «Советская власть уже восемь месяцев (т. е. с апреля. - В. Д. ) как стала на путь соглашения с кооперацией. В то время как власть ни с кем не входила в соглашение, для кооперации она сделала исключение, ибо признает ее ценность. Соглашение с кооперацией необходимо для власти не только потому, что она обладает прекрасно налаженным хозяйственным аппаратом, но и потому, что кооперация представляет массовое среднее крестьянство, на которое должна опираться и власть. Но отказаться от национализации Советская власть не может. Если кооперация не видит возможности совместной работы, то для власти такое положение неприемлемо»65.
Не останавливаясь на дальнейшем ходе споров по вопросу о самостоятельном кредитном центре кооперативной системы, отметим, что в конечном итоге было принято все же компромиссное решение. Московский народный банк 2 декабря 1918 г. был национализирован, но его правление стало кооперативным от¬


169
делом Центрального управления Народного банка РСФСР, осуществляющим кредитование кооперативных организаций66. Компромисс 1918 г. сыграл весьма положительную роль при переходе к нэпу, в очень большой степени облегчив восстановление кредитной кооперации.
Сам факт выступления А. В. Чаянова на Всероссийском съезде совнархозов 23 декабря свидетельствовал о том, что кооператоры приняли предложение о сотрудничестве и активно добивались создания необходимых для их деятельности условий. При этом для Чаянова лично (и для многих других кооператоров) речь шла о сотрудничестве в строительстве нового общества, вырастающего на основе обобществления материальных условий производства.
Незадолго перед этим состоялся Всероссийский съезд земельных отделов, комитетов бедноты и коммун (11-19 декабря 1918 г. ), провозгласивший курс на коллективизацию сельского хозяйства, который очень быстро стал проявляться в попытках объединения крестьянских хозяйств, не останавливаясь перед использованием «революционного насилия». Крестьянские протесты (вплоть до вооруженных восстаний) заставили уже в марте 1919 г. принять меры против попыток экспроприации крестьян, понять необходимость длительной созидательной работы, творческой самодеятельности самих крестьян в строительстве новых форм жизни67.
Самодеятельной созидательной работе крестьянской кооперации в деле коллективизации сельского хозяйства и было посвящено основное содержание доклада А. В. Чаянова 23 декабря 1918 г. «Если мы вникнем в природу... кооперации сельскохозяйственной, то увидим, что она представляет из себя самый первый этап коллективизации производства, - утверждал он. - И когда мы, организаторы сельского хозяйства, приступаем к его организации, мы ясно разделяем его на две части... на ту часть, которая могла быть кооперирована в мелких формах, и ту часть, в которую входит обработка полей и которую необходимо коллективизировать». Преимущество сельскохозяйственной кооперации состоит, как доказывалось в докладе, в том, что она «является частью хозяйств своих членов и неотъемлемо связана с ними кровью и плотью, причем наша коллективизация, захватившая теперь огромную часть деятельности крестьянского хозяйства, шла добровольно... Шаг за шагом мы вырывали из крестьянского хозяйства то, что можно было коллективизировать... » Чаянов предупреждал: «Понадобятся годы, чтобы осуществить это (идею коллективизации. - В. Д. ) в жизни и постепенно создать аппарат, который является вторжением коллективизма в крестьянское хозяйство». Этим аппаратом может быть только кооперация, представляющая собой «организованную самодеятельность крестьян»68.
Идее «кооперативной коллективизации» крестьянских хозяйств была посвящена книга А. В. Чаянова «Основные идеи и формы крестьянской кооперации», вышедшая в свет в 1919 г. прямо по горячим следам первого опыта большевистской коллективизации. Книга решительно отрицала «коммунизацию производства» в сельском хозяйстве, «кооперативное обобществление всего крестьянского хозяйства в целом», указывая на такие действительно трудные проблемы, как «стимуляция работы», «организация труда» и «хозяйствующая воля», т. е. управление69. Мы на опыте всей последующей истории хорошо познали трудности решения всех этих проблем. Однако идея коллективного (артельного) земледелия отнюдь не отбрасывалась с порога, она входила как составная часть в общую концепцию кооперативного развития деревни.


170
Конкретное знание организационно-производственной структуры крестьянского хозяйства, его способности к расщеплению и выделению отдельных производственных и организационных функций позволяло, как показал А. В. Чаянов, «... не разрушая тех сторон хозяйства, где мелкое семейное производство было технически удобнее крупного, выделить и организовать в крупнейшие кооперативные предприятия те отрасли, в которых это укрупнение давало заметный положительный эффект». В конечном итоге создавалась возможность организации всех звеньев, функций, работ и т. п. «в той степени крупности и на тех социальных основах, которые наиболее к нему подходили». Таким образом, рядом с крестьянским хозяйством возникало «крупное коллективное предприятие кооперативного типа»70. Для книги 1919 г. было характерно подчеркивание подчиненного значения кооперации по отношению к крестьянскому хозяйству. Оно нашло выражение в следующем определении: «Крестьянская кооперация... есть часть крестьянского хозяйства, выделенная для организации ее на крупных началах»71. Кооперация существует, пока существует крестьянское хозяйство, чем предопределялась «предельность кооперативной коллективизации»72.
Оригинальность и глубина идеи «кооперативной коллективизации» не многим могла быть понятна, особенно в условиях 1919-1920 гг. Но нет сомнения в том, что идея «кооперативной коллективизации» нашла подтверждение в ленинской статье «О кооперации», в частности в ее выводе о том, что для крестьянской России простой рост кооперации тождествен росту социализма. Известно, что работа А. В. Чаянова была в числе тех семи книг по теории и практике кооперации, с которыми знакомился Ленин при написании своей статьи73.
Однако вернемся к докладу А. В. Чаянова на втором съезде совнархозов, который имеет, пожалуй, центральное значение для понимания не только его активности в налаживании сотрудничества кооперации и Советской власти, но и его отношения к большевистской политике в целом. Включившись в самое широкое сотрудничество, он сохранил независимые взгляды и откровенно критиковал в большевистской политике все то, что считал неправильным, ошибочным, вредным, просто ненужным с точки зрения социалистической политики, задач и возможностей переходного к социализму периода. И эта особенность, присущая Чаянову как творческой личности, не могла не проявиться в первом публичном выступлении перед большевистским хозяйственным руководством, не могла не затронуть главнейших недостатков в деятельности этого руководства. Характерным было, в частности, обилие самых фантастических планов экономических преобразований. Их немало предлагалось и на том съезде, где 23 декабря 1918 г. выступал Чаянов. Поэтому в высшей степени актуальным был исходный тезис доклада: «В политике искусство заключается не в построении планов, а в осуществлении главнейших целей тех планов, для осуществления которых трудно найти средства»74. Этот тезис развертывался в доказательство преимуществ кооперативного решения задачи коллективизации крестьянских хозяйств, ибо создание кооператива - акт «добровольный, не принудительный», «нарастание кооперативов снизу», «каждое звено кооперации непосредственно ответственно перед обслуживаемым им населением». Последнее замечание выросло в критику некоторых особенностей советской политической системы как диктатуры одного класса, одной партии: «Мы боремся в настоящее время против соединения функций контрольных и исполнительных, ибо нельзя себе представить тот орган, который и делал бы, и распоряжался бы над собой, и кон¬


171
тролировал бы себя. Здесь же предлагается сделать подобное, а именно: установить государственный орган, распоряжающийся, устанавливающий план, поручающий определенным органам выполнение этого плана и контролирующий эту работу»75.
Разграничение исполнительных и контрольных функций предполагало, конечно, их взаимодействие: «Представители кооперации будут входить в Советы», а «в состав кооперативного аппарата может быть введен государственный контролер»76. Последнее очень скоро было осуществлено по всей кооперативной системе, тогда как первое допускалось, но обязательным не стало. Не удалось А. В. Чаянову вместе с рядом других экономистов-аграрников (А. Г. Дояренко, А. Н. Мининым и др. ) создать при ВСНХ и Наркомземе Советы трудового крестьянства, которые бы представляли его экономические интересы. Эта попытка была предпринята в октябре-ноябре 1918 г. и встретила активную поддержку в обоих органах77. Однако в такой попытке можно было увидеть и покушение на единство системы Советов как органов государственной власти. Представительство кооперации ограничилось участием в работе Комитета по делам сельскохозяйственной кооперации при Наркомземе, затем подобного Управления при ВСНХ. Чаянов никогда не прерывал этого направления сотрудничества с органами власти, о чем свидетельствуют, в частности, недавно опубликованные документы того времени78.
Доклад 23 декабря 1918 г. представляет для нас особый интерес и потому, что отразил корни и характер социалистических воззрений А. В. Чаянова. Отвечая на вопрос одного из участников съезда «о кооперации и социализме», он высказался, если судить по опубликованной стенограмме, с несвойственной ему неопределенностью: «Стоя на точке зрения идеологии анархизма, не могу говорить от своего имени»79. В сохранившейся рукописи стенограммы съезда мы находим продолжение этого высказывания, вносящее некоторую ясность в его смысл: «... потому что моя идеология более близка к идеологии Кропоткина, которая ставит несколько иные картины»80. Далее и в рукописи, и в публикации стенограммы следует изложение «кооперативных идеалов» по Туган- Барановскому, более отвечающих взглядам кооператоров.
Напомним, что социалистическое будущее П. А. Кропоткин связывал с биосоциальным «законом взаимной помощи», который находит свое выражение в принципах свободы, справедливости и солидарности, требует создания нового общества. Социальная борьба трудящихся, включая революцию, необходима и прогрессивна, но она не должна сопровождаться борьбой за власть, которая неизбежно вырождается в произвол и деспотизм. Будущее общество «безвластного социализма» рисовалось Кропоткину федерацией самоуправляющихся земледельческих и промышленных «ассоциаций» («общин») и их «вольных союзов». Его становление и развитие должно основываться на стихийном «творчестве масс». Вспоминая анархо-социализм Кропоткина, мы вдруг узнаем некоторые важные исходные идеи и кооперативной теории Чаянова, и его аграрной программы 1917 г., а также «несколько иные картины» будущей «страны крестьянской утопии», о которой мы будем говорить. Конечно, чаяновские представления о будущем не были простой копией социализма по Кропоткину. И экономическая модернизация, и развитие теоретической мысли, и победа большевистской революции, и многое другое вошло в систему взглядов А. В. Чаянова.


172
Между тем успешно развивалась ученая деятельность А. В. Чаянова. В 1918 г. он получил звание профессора Петровской сельскохозяйственной академии, в 1919 г. создал Высший семинарий сельскохозяйственной экономии и политики, преобразованный в том же году в Научно-исследовательский институт сельскохозяйственной экономии. Институт очень скоро стал крупнейшим научным центром в области аграрной экономики. Там собрались известные специалисты, работавшие по своим самостоятельным научным программам. Сам Чаянов, учитывая происходивший в стране процесс перехода к безрыночной, натуральной экономике, на что была направлена советская политика, исследует «методы безденежного учета хозяйственных предприятий», «понятие выгодности социалистического хозяйства», возможности «изолированного государства». Он не выступает против продовольственной политики 1919-1920 гг., в частности против продразверстки, считая их в условиях того времени объективно неизбежными. Однако Чаянов не стал ни сторонником военного коммунизма, ни тем более его теоретиком. Напротив, остался критиком его практики, разрушительных действий властей. Показательна рецензия Чаянова на книгу Н. И. Бухарина «Экономика переходного периода» (1920). Смысл замечаний, как определил их сам Чаянов, состоял в том, что «... многие из явлений распада нашего народного хозяйства суть не органическая принадлежность переходного периода (как это изображалось в рецензируемой книге. - В. Д.), а неизбежные последствия необдуманных мероприятий, ненужных, необязательных»81.
Критика большевистского режима и его политики в 1917-1920 гг. была одним из основных мотивов ныне знаменитой книги А. В. Чаянова, опубликованной в 1920 г. под псевдонимом Ив. Кремнева, - «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии». Об этой книге немало уже написано и будет написано еще. Достаточно сказать, что остался открытым и спорным вопрос о том, чью именно утопию изобразил Чаянов - свою собственную, как думают многие82, или все же крестьянскую, как об этом сказано в заголовке книги. Однако независимо от ответа на поставленный вопрос, отношение к большевистской революции в книге, безусловно, авторское. В названном аспекте для нас особенно важно содержание двух глав (9-й и 11-й), рекомендованных автором «особому вниманию членов коммунистической партии»: речь идет там не столько о прекрасном крестьянском обществе 1984 г., сколько о большевистской политике 1918-1920 гг., которая породила крестьянское антибольшевистское движение. С победы «крестьянской революции 30-х годов», собственно говоря, и начиналась утопия, возводившая новое общество на основе «старых вековых начал», присущих крестьянскому хозяйству как «совершеннейшему типу хозяйственной деятельности», отвечающему «естественному состоянию человека, из которого он был выведен демоном капитализма».
Чаяновская критика большевизма в 1920 г. начиналась с отрицания идеи создания из «протоматерии» мелкого хозяйства «высших форм крупного коллективного хозяйства» в форме «фабрик хлеба и мяса». «Немецкий социализм» возник под влиянием крупного производства на капиталистических фабриках как «антитеза капитализма» в представлениях наемного рабочего, стремящегося создать «экономическую систему, в которой все были исполнителями и только единицы обладали правом творчества». Соответственно этому усвоенный большевиками «коллективистский идеал» отводил «трудящимся массам... быть в хозяйственных работах исполнителем государственных предначертаний» и в


173
силу этого не мог существовать «без подкорок неэкономического государственного принуждения».
В противовес коллективизму крупной промышленности строй трудового земледелия не отрывает работу «от творчества организационных форм» и «свободы личной инициативы»... Благодаря этому новое общество сможет «вместить плюралистское миропредставление», окажется способным «полностью проявить все возможности, все зачатки», заключенные в жизни, а тем самым опираться в своих реформах «на методы общественного разрешения поставленных проблем»...
В отличие от большевиков и вообще сторонников «немецкого», т. е. пролетарского социализма, строители крестьянской утопии должны были «глубоко задуматься над средствами», применяемыми ими. Для них было важно «не только то, чего... хотели достичь, но также и то, как это достижение могло совершиться». Именно методы строительства новой жизни и стали основным объектом чаяновской критики большевистской политики времен военного коммунизма. Независимо от того, что в этой критике практической политике в условиях войны и хозяйственной разрухи противопоставлялась идеальная политика в идеальных условиях утопии, ее справедливость и значение бесспорны. Именно нараставшие день ото дня противоречия между поставленными целями и применявшимися методами (сколь бы вынужденными они ни казались) и были одними из основных факторов трагической судьбы русской революции, проявившейся первоначально во все более усугубляющемся распаде общества, увиденном Чаяновым, затем в сталинском термидоре, который в 1920 г. предвидеть было еще невозможно, затем в целом ряде других трагических потрясений. «Эпоха государственного коллективизма, когда идеологи рабочего класса осуществляли на земле свои идеалы методами просвещенного абсолютизма, - с полным основанием утверждал автор “Путешествия... ”, - привели русское общество в такое состояние анархической реакции, при котором было невозможно вводить какой-либо новый режим путем приказа или декрета, санкционируемого силой штыка». Обращаясь к проектам будущего устройства, к которым имели пристрастие многие большевистские82 идеологи и которые «были очень хорошо задуманы и разработаны в деталях», Чаянов заявлял, что главное должно состоять не в разработке планов, а в их осуществлении, подтверждая тем самым вывод, сделанный им еще в докладе на съезде совнархозов: «... экономическая политика есть прежде всего искусство осуществления, а не искусство строить планы».
В строительстве нового общества, по совершенно справедливому убеждению Чаянова, главное состояло в том, чтобы «завоевать мир внутренней силой дела и своей организации, техническим превосходством своей организационной идеи, а отнюдь не расшибанием морды всякому иначе мыслящему».
Число резких высказываний в адрес большевистской политики, особенно экономической, можно было бы умножить, однако страна крестьянской утопии не забыла о Великой революции 1917 г., включая ее большевистский апогей. Во- первых, политический режим утопического общества определялся как «режим советский, режим крестьянских советов», ибо он наиболее соответствовал крестьянской традиции в России и крестьянскому пониманию отношений с властью: «... мы ценим в ней идею непосредственной ответственности всех органов власти перед теми массами или учреждениями, которые они обслуживают».


174
В этом действительно состоит одна из важнейших особенностей советской системы демократии, в которой не только большевики видели большую ценность.
В стране крестьянской утопии можно найти и другие наследия 1917 г. Поэтому не случайно через половину века после крестьянской антибольшевистской революции в центре Москвы возвышался грандиозный монумент в честь «Великой революции», на вершине которого «дружески поддерживая друг друга, стояли Ленин, Керенский и Милюков», а на барельефах виделись фигуры Рыкова, Коновалова и Прокоповича, Середы и Маслова. Сочетание исторических фигур, казавшееся в 1920 г. невозможным, оказалось вдруг естественным и необходимым: пусть не в 1984, а в 1994 г. в новых спорах о русской революции они оказались вместе, как лидеры ее отдельных, последовательно сменявшихся этапов.
Критика военного коммунизма с позиций потребностей и возможностей развития социалистической революции сделала возможным активное участие А. В. Чаянова в разработке исходных принципов новой экономической политики. Но это уже иная стадия в отношениях ученого и революционного процесса, их трагически взаимосвязанной судьбе - она послужит темой другой статьи.
Примечания
1 Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1909. С. 88.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 319.
3 Там же. Т. 30. С. 322.
4 Гершензон М. О. Предисловие; Творческое самосознание // Вехи. С. 4, 94.
5 Бердяев И. А. Философская истина и интеллигентская правда //В кн.: Вехи. С. 14, 20.
6 Струве П. Б. Творческое самосознание // Вехи. С. 139, 144-145.
7 Булгаков С. Н. Указ. соч. С. 38, 68, 69.
8 Струве П. Б. Указ. соч. С. 145.
9 Гершензон М. О. Указ. соч. С. 92.
10 Вехи. С. 11, 25, 53, 57, 66-67, 148.
11 Там же. С. 7.
12 Там же. С. 25, 56, 211 и др.
13 Там же. С. 40.
14 См.: Фортунатов А. Ф. Об изучении кооперации // Курсы по кооперации. М., 1913. Т. 3.
15 Чаянов А. В. Кооперация в сельском хозяйстве Италии. М., 1909. С 4.
16 Чаянов А. В. Письма о сельскохозяйственной Бельгии // Вестник сельского хозяйства. 1909. № 36. С. 8-9.
17 Там же.
18 Там же.
19 См.: Прокопович С. Н. Кооперативное движение в России, его теория и практика. М., 1913; Туган-Барановский М. И. Социальные основы кооперации. М., 1916.
20 См.: Гвоздев Р. Кулачество-ростовщичество. Его общественно-экономическое значение. СПб., 1899. С. 1.
21 См.: Чаянов А. В. Организация крестьянского хозяйства. М., 1925. С. 20-26, 45-48, 189-198 и др.
22 Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство // Чаянов А. В. Избр. труды. М., 1989. С. 84, 86, 87 и др.
23 Там же. С. 69.


175
24 Там же. С. 89.
25 Там же. С. 62.
26 Там же. С. 70.
27 Автору этих строк приходилось критиковать чаяновский анализ дифференциации крестьянских хозяйств с помощью коэффициента отношения едоков к работникам (см.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977. С. 233-235). Я должен признать, что в рамках отмеченного ограничения такой анализ вполне правомерен.
28 См.: Чаянов А. В. Записка о современном состоянии сельского хозяйства СССР по сравнению его с довоенным положением и положением сельского хозяйства капиталистических стран // Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 212-213.
29 Экономическая жизнь. 1929. 15 февр.
30 См.: Балязин В. Н. Профессор Александр Чаянов. М., 1990. С. 76-80.
31 См.: Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1973; Китанина Т. М. Война, хлеб и революция. Л., 1985.
32 Государственный архив Ставропольского края. Ф. P-392. Oп. 1. Д. 326. Л. 17.
Пользуюсь случаем, чтобы выразить признательность А. Н. Кручову, любезно предоставившему мне копии документов о первой продразверстке на Ставрополье.
33 Там же. Л. 11, 18.
34 См.: Кабанов В. В. Октябрьская революция и кооперация (1917 - март 1919 г. ). М., 1973. С. 111-113.
35 Чаянов А. В. Продовольственный вопрос // Лекции, читанные на курсах по подготовке работников по культурно-просветительской деятельности при Советах студенческих депутатов в апреле 1917 г. М., 1917. С. 3.
36 Там же. С. 33.
37 См.: Власть народа. 1917. 29 апр., 21 мая, 21 июня и др.
38 См., например: Резолюции, принятые на III съезде ПСР, состоявшемся в Москве 25 мая - 4 июня 1917 г. М., 1917. С. 8-9.
39 Органы земельной реформы. Земельные комитеты и Лига аграрных реформ. М., [1917]. С. 24. Авторство этой брошюры в издании не указано, однако вполне возможно, что она написана самим Чаяновым, поскольку, во-первых, в ней содержалась такая информация, которой едва ли кто-нибудь другой мог располагать, а во-вторых, ему была свойственна щедрая манера публикации своих работ как без указания авторства, так и без пользования псевдонимами.
40 Центральный архив Федеральной службы безопасности России. Р-33 480. Т. 13. Л. 36.
41 Органы Земельной реформы... С. 26-35.
42 Там же. С. 27-28.
43 См.: «Предисловие» от имени Распорядительного комитета Лиги аграрных реформ в ее изданиях (например: Чаянов А. В. Что такое аграрный вопрос? М., 1917. С. 4; Основные идеи решения аграрного вопроса. М., 1918. С. 3-4; и др. ).
44 Чаянов А. В. Что такое аграрный вопрос? С. 20.
45 Там же. С. 32-33, 41-45.
46 Там же. С. 55, 58-59.
47 Там же. С. 38.
48 Там же. С. 16, 18.
49 Там же. С. 18-19.
50 Там же. С. 24, 25.
51 Там же. С. 26.
52 Труды II Всероссийского съезда Лиги аграрных реформ. Вып. 1. Основные идеи решения аграрного вопроса. М., 1918. С. 87.
53 Там же. С. 88.
54 Там же. С. 96.


176
55 Труды II Всероссийского съезда Лиги аграрных реформ. Вып. 1. С. 96-97.
56 Там же. С. 97.
57 Чаянов А. В. Возмездно или безвозмездно? // Власть народа. 1917. 15 июля. № 68.
58 Отношение А. В. Чаянова к большевистской партии в 1917 - начале 1918 г. нуждается в специальном исследовании. В целом оно было отрицательным. Чаянов оказался, например, свидетелем событий июльского кризиса в Петрограде. Свое потрясение увиденным он передал в статье с выразительным заголовком «Петроградский кошмар (впечатления очевидца)», опубликованной в газете: Власть народа. 1917. 6 июля. № 59.
59 Приведем характеристику А. В. Чаянова из списка кандидатов в Учредительное собрание от кооперативных организаций России: «Чаянов Александр Васильевич. Член Совета Российской республики от кооперативов. Член Всероссийского совета кооперативных съездов. Преподаватель Петровско-Разумовской сельскохозяйственной академии. Член Главного земельного комитета. Товарищ министра земледелия. Кооператор. Член совета Центрального товарищества льноводов в Москве. Экономист. Известен своими работами по земельному вопросу, крестьянскому хозяйству и кооперации. Политически - беспартийный социалист [Голос народа. Орган кооперативных союзов и объединений. 1917. 12 (25) ноября]. Известно, что на выборах в Учредительное собрание кооперация потерпела поражение и все те, кто шел по ее спискам, не были избраны. Заметим также, что Чаянов не успел приступить к исполнению своих обязанностей в Министерстве земледелия».
60 См.: Труды II Всероссийского съезда Лиги аграрных реформ. Вып. 1. С. 88.
61 Сельскохозяйственная газета. 1930. 29 янв.
62 См.: Кабанов В. В. Указ. соч. С. 125-127; Балязин В. Н. Указ. соч. С. 97-99.
63 См., например, статьи А. В. Чаянова в «Кооперативной жизни» за 1918 г.: «Спорные вопросы кооперативного строительства» (№ 1), «Кому должно принадлежать кооперативное производство» (№ 2), «Крестьянская кооперация и твердые цены» (№ 4-5), «Кооперация и политика» (№ 8-9); за 1919 г.: «Очередные задачи крестьянской кооперации», «Спорные вопросы кооперативного строительства» (№ 1-3), «Кооперация как предприятие и кооперация как движение» (№ 7-9); за 1920 г.: «Государственный коллективизм и крестьянская кооперация» (№ 1-2).
64 Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства (19 декабря - 27 декабря 1918 г. ) // Стенографический отчет. М., 1918. С. 304-305.
65 Народное хозяйство. 1918. № 12. С. 59. Правильность этой информации подтверждается и более поздними высказываниями В. И. Ленина (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 196-197).
66 См.: Декреты Советской власти. Т. 4. М., 1964. С. 119.
67 См. об этом: Кооперативно-колхозное строительство в СССР. 1917-1922 // Документы и материалы. М., 1990. С. 65-121; Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 151-173, 187-205, 207-210 и др.
68 Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства. С. 303, 304 и сл.
69 Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. М., 1919. С. 42, 301, 303-305.
70 Там же. С. 15-16.
71 Там же. С. 21.
72 Там же. С. 301.
73 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 376, 597-598.
74 Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства. С. 303.
75 Там же. С. 305.
76 Там же. С. 305, 306.
77 См.: Кабанов В. В. Указ. соч. С. 270-272.
78 См.: Кооперативно-колхозное строительство в СССР. 1917-1922. Документы и материалы. С. 133, 159, 162, 177, 180, 181 и др.
79 Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства. С. 307, 309


177
80 Российский государственный архив экономики. Ф. 3429. Oп. 1. Д. 18. Л. 23.
81 Цит. по: Бухарин Н., Пятаков Г. Кавалерийский рейд и тяжелая артиллерия (Веселый ответ критикам «Экономики переходного периода») // Красная новь. 1921. № 1. С. 272. В ответе принесены извинения А. В. Чаянову за использование неопубликованной рукописи (с. 256). Рукопись рецензии, к сожалению, не найдена.
82 См., например, вводную статью П. Б. Струве к «Путешествию... », изданному в 1981 г. в Нью-Йорке, «О Чаянове и его утопии».


Л. Н. ЛИТОШЕНКО И ЕГО ИССЛЕДОВАНИЕ АГРАРНОЙ РЕВОЛЮЦИИ В РОССИИ*
Вниманию читателя предлагается книга, написанная почти 80 лет тому назад. Ее автор - экономист и статистик Лев Николаевич Литошенко - погиб в сталинских лагерях. Но рукопись его главной работы сохранилась, и вот теперь она выходит в свет. Вслед за булгаковским Воландом читатель может воскликнуть: «Рукописи не горят! » В данном случае действительно уцелела рукопись книги, сгорел ее автор...
В архивных фондах Центрального статистического управления СССР хранится личное дело консультанта отдела бюджетной статистики Л. Н. Литошенко, начатое в сентябре 1918 г. и оконченное в августе 1930 г. ** По документам этого дела устанавливаются основные вехи его жизненного пути до момента ареста. Мы узнаем, что родился он 13 февраля 1886 г. в Н[ижне]-Луванской волости Купянского уезда Харьковской губернии, что его отец Николай Абрамович Литошенко, земский служащий, в студенческие годы был одним «из участников процесса 193-х». Известно, что в этом самом крупном политическом процессе над народовольцами (18 сентября 1877 г. - 27 января 1878 г. ) среди обвиняемых оказалось немало молодых людей, не связанных ни с «Народной волей», ни с революционным движением вообще, тех, кого суд был вынужден оправдать или ограничить наказание высылкой «на родину с водворением в доме родителей и отдачею под гласный надзор полиции с воспрещением отлучек от места жительства» на тот или иной срок. Среди последних оказался и «дворянин Воронежской губернии» Н. А. Литошенко, высланный в г. Воронеж***.
Лев Литошенко окончил Харьковское реальное училище и после сдачи дополнительных экзаменов по греческому и латинскому языкам поступил в Московский университет. В 1909 г. он окончил университетский курс на экономическом отделении юридического факультета, и с большим успехом, о чем свидетельствует оставление при кафедре политической экономии. Однако в 1911 г. Лев Николаевич покидает университет: он оказался в списке почти 130 профессоров и преподавателей либерального направления, уволенных министром просвещения Л. А. Кассо в связи с возобновившимися студенческими волнениями. В 1912 г. его избирают ассистентом кафедры политической экономии в Московском коммерческом институте и сразу же отправляют на два года в заграничную командировку для подготовки к профессорскому званию. По возвращении он начинает преподавательскую деятельность в коммерческом
* Литошенко Л. Н. Социализация земли в России. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001.
** РГАЭ, ф. 1562, оп. 307, д. 2161, л. 1-34.
*** См.: Финал процесса 193-х // Красный архив. 1928. Т. 5 (30). С. 195-196.


179
институте и в университете Шанявского, совмещая ее в годы войны с работой в статистико-экономическом отделе Союза городов.
Научно-исследовательская работа Льва Литошенко с самого начала была связана с изучением сельскохозяйственной экономики, в особенности ее рыночных связей. Его первые выступления в печати освещали конкретные проблемы снабжения крупных городов молоком и роль молочной кооперации, таможенной политики, финансирования агрономии и т. п. * Эти работы, как правило, основывались на официальных материалах, полученных из министерства финансов и министерства земледелия, по заказу которых они и готовились. Среди лиц, которым выражалась признательность в предисловиях к работам, встречаются имена министра финансов В. Н. Коковцова, начальников департаментов и отделов этих министерств В. П. Покровского, Н. П. Шеншина, гр. П. Н. Игнатьева, В. С. Кошко, А. Ю. Буша, Н. П. Лангового и др.
Сотрудничество либерально настроенного молодого экономиста с официальными органами управления в эпоху П. А. Столыпина не было случайным или вынужденным. В этой связи важно отметить связи Льва Литошенко с Харьковским обществом сельского хозяйства, в «Трудах» которого неоднократно публиковались работы исследователя. Харьковская группа ученых-аграрников того времени активно поддерживала столыпинскую аграрную реформу и, основываясь на американском опыте, настаивала на всемерном развитии фермерства. Эти идеи прочно войдут в научный арсенал ученого. Заграничная командировка еще более укрепила его ориентацию на «крепкого мужика», о чем свидетельствует очерк «Крестьянское хозяйство в Баварии», опубликованный в «Вестнике сельского хозяйства» в 1914 г.
Рано проявились и публицистические способности Л. Н. Литошенко. В 1912 г. им публикуется брошюра «Интересы сельского хозяйства и Государственная дума», представлявшая собой политическое выступление с позиций того крыла либерально-кадетского движения, которое участвовало в разработке и осуществлении столыпинской аграрной политики. В годы войны и революции он активно сотрудничал с редакцией «Русских ведомостей» - газеты правых кадетов.
В «Автобиографии», датированной 30 декабря 1925 г., Лев Литошенко подчеркивал: «Ни в какой партии до революции не состоял, принимал участие в студенческих забастовках и демонстрациях... В февральском и октябрьском переворотах участия не принимал, находился в это время в Москве»**. На этих утверждениях четко различается печать автобиографии советского времени - печать недоговоренности и прямых умолчаний обо всем, что могло осложнить жизнь любого человека, особенно человека, служащего в государственном
* Литошенко Л. Н. Снабжение молоком крупных городов и молочная кооперация // Труды Императорского вольного экономического общества. СПб., 1910. Т. I. Кн. 2-3; он же. Очерк истории таможенного обложения в России сельскохозяйственных машин и орудий. Харьков, 1910 (из «Трудов Харьковского общества сельского хозяйства» за 1910 г. ); он же. Земские и правительственные ассигнования на мероприятия агрономической помощи населению. М., 1911 (оттиск из «Трудов Московского областного агрономического съезда») и др.
** РГАЭ, ф. 1562, оп. 307, д. 2161, л. 30.


180
учреждении. Неучастие в обоих «переворотах» 1917 г. вовсе не означало неучастия в политической жизни того времени.
Имеются сведения о том, что в 1917 г. Литошенко перешел на работу в Петроградский коммерческий институт, принял на себя обязанности секретаря Главного продовольственного комитета... Эти сведения нуждаются в проверке. Однако независимо от конкретных частностей такого рода, мы можем с полным основанием утверждать, что он активно участвовал в революции как представитель одной из боровшихся тогда общественно-политических сил.
С июля 1917 г. по февраль 1918 г. в «Русских ведомостях» Л. Н. Литошенко опубликовал цикл статей с резкой критикой эсеровской, а затем большевистской политики, направленной на «социализацию земли». В 1918 г. эти статьи были изданы отдельным сборником под общим заголовком «Социализация земли»*. Обращение к содержанию сборника позволяет узнать и понять исходные позиции автора в самом подходе к исследованию развертывавшейся на его глазах аграрной революции. Не случайно, конечно, написанная им спустя 5-6 лет и публикуемая нами только сейчас книга будет носить то же название - «Социализация земли в России». Различие между сборником 1918 г. и монографией состоит в том, что первый содержит анализ программ «социализации земли», тогда как вторая - исследование их практического осуществления. Автор отрицал как идею, так и практику любой формы «социализации» - обобществления земли. И в этом отношении с ними совпадает или перекликается постсоветская публицистика по проблемам новой аграрной реформы.
Интересно само время выступления Льва Литошенко против программы «социализации земли» и связанной с ней аграрной политики: оно обусловлено правительственным кризисом 2 июля 1917 г., вызванным выходом кадетов из Временного правительства. Первая статья начинается словами: «В июльские дни много говорилось об аграрных проектах В. М. Чернова, послуживших одной из важнейших причин распадения второго Временного правительства»**.
Аграрные проекты министра земледелия В. М. Чернова были лишь поводом для кадетской акции. Непосредственное столкновение произошло из-за предложения запретить сделки по купле-продаже земли до решений Учредительного собрания. Законопроект был одобрен Главным земельным комитетом, куда, как известно, входили представители самых различных научных и политических концепций. Решительное сопротивление кадетов заставило Чернова искать компромисса. Он заявлял, что «готов идти и дальше в устранении всех возможных недоразумений... Я согласен принять текст законопроекта, указав в нем, что вопрос идет не об абсолютном запрещении земельных сделок, а лишь о том, что каждая земельная сделка может осуществиться лишь с разрешения государственных органов, ведающих вопросами сельского хозяйства, т. е. местного земельного комитета». Однако премьер-министр Г. Е. Львов был непреклонен, усматривая в проекте «уничтожение права землевладельцев располагать своей собственностью»***.
* Литошенко Л. Н. Социализация земли: Сб. ст. М.: Народное право, 1918.
** Там же. С. 4.
*** Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции. Кн. 2. Париж, 1963. С. 354.


181
Главным в кадетской акции было стремление поставить эсероменьшевистский блок лицом к лицу с набиравшей силу революцией городских и сельских низов. Непосредственные результаты июльского кризиса были именно такими: эсеры и меньшевики были вынуждены подчинить Советы правительству и ликвидировать наконец систему двоевластия, осуществить меры по подавлению аграрного движения, теряя при этом поддержку широких слоев населения. Однако в итоге, причем весьма скоро наступившем, раздробление и противоборство общественных сил, выступавших под флагами демократии (хотя бы в смысле многопартийности) и Учредительного собрания, расчищало путь как для корниловского мятежа, так и для большевистской революции. Нужно признать, что «верхи» российского общества, включая интеллектуальную элиту, в роковом 1917 г. не проявили ни понимания происходивших событий, ни умения действовать в интересах общества как целого. Они оказались слишком близорукими и эгоистичными, удивительно ограниченными кругом своих ближайших интересов и пристрастий.
С июля 1917 г. кадетская печать развернула критическую кампанию против В. М. Чернова, добиваясь его отставки, и продолжала ее после отставки министра 28 августа (10 сентября). В рамках этой кампании и публиковались интересующие нас статьи. Мы видим, что Лев Литошенко выступал как идеологический боец, отстаивающий политику своей партии (для этого вовсе не обязательно формальное членство). За партийными программами, законодательными проектами, выступлениями деятелей терялось видение стремительно нараставшего крестьянского движения, его направленности и силы. Само наличие этого движения приписывалось или эсеровской пропаганде «социализации земли», или «злокозненности» большевиков. Реальная ситуация в деревне игнорировалась.
Л. Н. Литошенко решительно отвергал все аграрные мероприятия «мужицкого министра», всю политику В. М. Чернова в целом. Единственным исключением был декрет нового состава Временного правительства «О прекращении землеустроительных дел» и роспуске ведавших ими органов, да и то лишь потому, что не имел «самостоятельного характера», а лишь законодательно оформлял «ту приостановку работ по землеустройству, которая предписана одним из первых распоряжений А. И. Шингарева»*. Он был предшественником Чернова на посту министра земледелия, принадлежал к левому крылу кадетской партии, выступавшей против столыпинской аграрной реформы. Убежденный сторонник Столыпина Лев Николаевич Литошенко лишь в порядке партийной солидарности не критиковал принятие закона, который формально прекращал дальнейшее проведение столыпинской реформы.
Отсутствие оригинальности подчеркивается и в оценке проекта «Правил об организации уборки сенокосов и распределении сена», которые «в значительной мере списаны с закона о хлебной монополии и делают попытку передать в распоряжение государства все торговые излишки сена». Поскольку закон о хлебной монополии был проведен все тем же А. И. Шингаревым, постольку отрицание такого рода мер принимает скрытый характер: Литошенко лишь с удовлетворением отмечает, что Правила «практического значения» не имеют, поскольку сенокосная пора уже позади**.
* Литошенко Л. Н. Социализация земли. С. 5.
* Там же. С. 6.


182
Все остальные законодательные проекты Чернова именовались «пресловутыми» и отвергались как попытки осуществить эсеровскую программу, ведущую к пагубным результатам. Проект декрета «Об охране лесов и их рубке» предлагал, например, отдать и то, и другое в ведение уездных земельных комитетов, чтобы ограничить заготовки лесных материалов «существующими потребностями» и не допустить «спекулятивных и хищнических» рубок. Литошенко не без оснований указывал на неизбежность усиления «местной сепаратистской политики, которая грозит уже холодом и голодом значительной части страны»*. Однако декрет ничего не предлагал в качестве средства для пресечения принявших массовые масштабы хищнических рубок лесов.
«Еще опаснее», по мнению Л. Н. Литошенко, проект «Правил об упорядочении земельных отношений», поскольку расширял «до крайних (?!) пределов компетенцию земельных комитетов», ибо они получали права устанавливать, «какие земли отдавались и отдаются владельцами в аренду», какие из земель, «обрабатываемых самими владельцами, останутся в ближайшее время без... обработки» и какие земли «фактически поступили в пользование местного населения». Исследователь справедливо считал, что в результате «фактическое перераспределение земель произойдет очень быстро и Учредительному собранию в аграрном вопросе нечего будет делать»**. Однако рассуждение продолжено не было: он не стал рассматривать последствия отсрочки выборов Учредительного собрания, в числе которых была и возможность «фактического перераспределения земель» без принятия черновских правил.
Самую злую критику вызвал принятый новым составом Временного правительства закон «О запрещении земельных сделок», которому Л. Н. Литошенко посвятил специальную статью. Закон объявлялся «драконовским запретом», «одним из самых неудачных действий Временного правительства», порожденным всего лишь «удовлетворением определенных партийных требований» и «влекущим за собой тяжелые экономические последствия»: развал сельского хозяйства, расстройство кредитной системы, сокращение государственных доходов и т. п. ***
Перед нами публицист партийного толка, как сказали бы в наши дни, - убежденный «рыночник», последовательно и бескомпромиссно отстаивающий принципы частной собственности. Однако кадетская критика аграрной политики Чернова была не единственной. Критика «мужицкого министра» снизу и слева, прежде всего со стороны крестьянства, была намного более сильной. Все проекты Чернова на деле являлись отражением все более настойчивых крестьянских требований. Их назначение в конечном итоге состояло в попытке ввести в рамки закона - и тем самым сделать подконтрольным и регулируемым государством! - революционный процесс, развертывавшийся в деревне и едва-едва сдерживавшийся земельными и продовольственными комитетами. И спекулятивные земельные сделки, и хищническая рубка лесов, и многое другое создавало тогда реальную угрозу «холода и голода», вызывало негодование крестьян и побуждало их ко все более радикальным требованиям и действиям.
* Литошенко Л. Я. Социализация земли. С. 6, 7.
** Там же. С. 7-8.
*** Там же. С. 5, 8, 10.


183
28 августа (10 сентября) В. М. Чернов покидает пост министра земледелия, так и не осуществив свои проекты. Крестьянская революция обогнала и субъективные намерения, и объективные возможности Чернова. 19-25 августа был опубликован сводный крестьянский Наказ, составленный на основе 242 местных наказов и продемонстрировавший, как далеко ушло крестьянство от эсеровских программ*. В начале сентября крестьяне Тамбовской губернии явочным порядком взяли власть в свои руки и стали конфисковывать помещичьи земли и имения, так и не дождавшись Учредительного собрания**. Именно в эти дни появляется новая статья Льва Литошенко «“Подготовка” земельной реформы», начинающаяся словами: «С уходом В. М. Чернова ничего не изменилось к лучшему в министерстве земледелия. Об этом свидетельствует не только разрастающееся аграрное движение... » И далее следует очередной критический залп по новым проектам аграрных законов, ориентированных на «равное право всех на землю».
Идеологическая полемика застила глаза. Революция низов уже захлестывала деревню и страну в целом, а кадетская пресса продолжала «обличение» естественных союзников, если иметь в виду общие демократические задачи и цели. Впрочем, правый кадетизм, к которому тяготел Литошенко, не прочь был войти в союз с корниловщиной, хотя на деле она ускоряла радикализацию общественных настроений и в городе, и в деревне, в частности послужила непосредственным толчком для тамбовского «прорыва» крестьянской революции.
Шли последние недели существования Временного правительства. Политической опоры слева у него уже практически не было, поэтому критика справа стала фактором его полного паралича. Образцом такой неконструктивной, оторванной от жизни критики могут служить статьи Л. Н. Литошенко, написанные в сентябрьско-октябрьские дни и посвященные защите крупного хозяйства в земледелии - помещичьего и «полутрудового» (так с дореволюционных времен в русской литературе стали называть предпринимательские хозяйства крестьян).
«Судьба капиталистического сельского хозяйства в России решается сейчас в теории и практике. Широкая волна анархии стирает с лица земли все большую часть “помещичьих гнезд”. Но, пожалуй, еще успешнее идет теоретическое разрушение владельческого хозяйства», - так начиналась первая из них, и могло показаться, что реальная жизнь становится, наконец, объектом научного или публицистического анализа. Можно понять и стремление автора спасти от разрушения наиболее эффективные формы производства, чтобы избежать «серьезных потрясений» в экономике страны, ибо «как-никак за настоящими, не паразитарными помещичьими хозяйствами числится под посевом 8 млн десятин», а дают они «до 30 % всех товарных запасов зерна»***.
Однако захлестнувшие страну мощные волны крестьянской революции оставались для Льва Литошенко всего лишь общим фоном. Острие его критики
* См.: Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. Пг., 1917. N° 88-89; Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации. Т. I. Ч. I. М., 1929. С. 151-160.
** Литошенко Л. Н. Социализация земли. С. 11, 12.
*** Там же. С. 15, 17.


184
направлено против тех идей и проектов, которые пытались учесть уже осуществлявшиеся на деле крестьянские требования. «В Главном земельном комитете выдвинута целая программа ликвидации нетрудового хозяйства», - сообщается в статье, и либеральная организация, созданная еще первым (кадетским) составом Временного правительства, может представиться читателю едва ли не политическим штабом крестьянской революции. На деле же речь идет о докладах, с которыми выступили в комитете известные экономисты А. А. Кауфман (связанный, кстати, с кадетами левой ориентации) и А. Н. Челинцев (беспартийный). Они предлагали передать «сельскохозяйственные земли частного владения... трудовому населению», сохранив за бывшими владельцами усадьбы и земельные участки «не свыше трудовой нормы», а также передав в распоряжение земельных комитетов «высококультурные и промышленного типа имения»*. Осуществление крестьянских требований в порядке государственной реформы, с соблюдением определенных в законодательном порядке норм, правил и процедур, было единственным средством если не остановить, то хотя бы ограничить захватно-погромную стихию, распространявшуюся как лесной пожар. Не случайно в следующей статье Литошенко пришлось отодвинуть «в сторону»вопрос о помещичьих хозяйствах. «Теоретически в его <помещичьего хозяйства> защиту можно было бы сказать многое, но практически оно уже почти не существует»**. Под защиту теперь бралось «полутрудовое хозяйство». Критика направлялась также против докладов, сделанных в Главном земельном комитете Н. А. Кондратьевым (правый эсер) и Н. П. Макаровым (беспартийный), как против «идеологов потребительской нормы», поскольку наделение землей безземельных и малоземельных крестьян, включая батраков, приведет не только к ликвидации помещичьего землевладения, но и к выравниванию крестьянских хозяйств на уровне «натурального потребительско-трудового хозяйства». Между тем, как утверждал Лев Литошенко, «доля крупнокрестьянских хозяйств в снабжении внутреннего рынка по крайней мере равна, если не превышает участия в этом деле хозяйств помещичьих»***.
Пожар деревенской революции тем временем окончательно лишил смысла любые - теоретические и практические - споры по вопросам текущей аграрной политики Временного правительства. Уже статья в защиту «полутрудовых» хозяйств была адресована дню завтрашнему - Учредительному собранию****. Именно как попытка «предрешения воли Учредительного собрания» осуждается появление «законопроекта об урегулировании земельных отношений»*****-
ухудшенного варианта черновского проекта, предложенного тогда, когда он уже не мог играть никакой практической роли. Именно под углом зрения будущего
* Литошенко Л. Н. Социализация земли. С. 16, 17; (Доклады А. А. Кауфмана и А. Н. Челинцева см.: Труды комиссий по подготовке земельной реформы. Вып. 1. Пг., 1917).
** Там же. С. 19. (Доклады Н. Л. Кондратьева и Н. П. Макарова см.: Труды по подготовке земельной реформы. Вып. 3. Пг., 1917. )
*** Там же. С. 22.
**** Там же. С. 19.
***** Там же. С. 25.


185
Учредительного собрания бросается беглый уничижительный взгляд на первые большевистские декреты о земле - на случай, «если бы кто-нибудь принял их всерьез»*. Сущность и значение этих декретов как выражения воли «низов» не было подвергнуто сколько-нибудь обстоятельному и объективному анализу.
Предстояло Учредительное собрание, и поэтому все внимание и вся страсть публициста Литошенко отданы критике аграрных идей эсеровской партии как наиболее крупной, задающей тон будущим спорам вокруг «Основного закона о земле». С известных уже нам позиций анализируются земельные проекты П. А. Вихляева и С. Л. Маслова с явным предпочтением последнего как более умеренного**. Однако стоило Учредительному собранию принять эсеровские «тезисы к основному закону о земле», - и оно сразу утратило в глазах Литошенко всякое значение: оно оставило «убогое наследство... Это - скорее отрывок какой-то эсеровской резолюции без начала и конца и без всякого конкретного содержания»***. Оценивая «долгие месяцы революции и аграрной смуты», он приходит к вполне определенному пессимистическому выводу: «Значительная часть земельного фонда уже распределена стихийным порядком, а вместе с помещичьими усадьбами погребена и идея разрешения аграрного вопроса из центра»****.
Признание поражения той политики, которую представлял Л. Н. Литошенко, не сопровождалась ее пересмотром, выяснением причин провала, критическим самоанализом вообще. Напротив, идеологическая бескомпромиссность и партийная приверженность достигают предельной степени, когда анализ заменяется огульным отрицанием, а вместо аргументов в ход пускается голый сарказм, не останавливающийся и перед бранью. Принятие III Всероссийским съездом Советов закона о социализации земли, опубликованного 6 (19) февраля 1918 г., послужило поводом для последнего публицистического выступления Литошенко на эту тему. Вот его начало: «Перед нами “Основной закон о социализации земли” за подписью Ульянова-Ленина и комиссара земледелия Колегаева. Для вящей крепости “закон” контрассигнован Марусей Спиридоновой и 650-ю именами безвестных “товарищей”, принимавших участие в приеме законопроекта. Продукт коллективного творчества побивает рекорд безграмотности и нелепости... » И т. д., и т. п. Не без злорадства цитируя критические оценки закона из социал-демократической (меньшевистской) и право-эсеровской прессы, Литошенко напоминает о «черновских, вихляевских, ракитниковских и колегаевских социализаторских планах» и заключает, что «по существу между всеми этими социализациями и социализаторами большой разницы нет» - все они оцениваются как «безграмотные», «бессодержательные», демонстрирующие «полное бессилие и немощность руководителей социалистической партии... »*****
Из этого набора «публицистических» выражений мы выделим лишь слова о «650-ти безвестных “товарищах”», подписавших закон. Действительно, пер¬
* Литошенко Л. Я. Социализация земли. С. 31.
** Там же. С. 31-41.
*** Там же. С. 43.
**** Там же. С. 40.
***** Там же. С. 41-43.


186
вые публикации «Основного закона о социализации земли» содержали подписи членов Президиума ВЦИК (в их числе была и подпись М. А. Спиридоновой), секретарей ВЦИК, председателя Совета Народных Комиссаров В. Ульянова (В. Ленина), народного комиссара земледелия А. Колегаева и 672 членов «крестьянской секции III Всероссийского съезда Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов и... I Всероссийского съезда земельных комитетов, принимавших участие в разработке законопроекта... »* В названную секцию вошел, как известно, состав III Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, который объединился с собравшимся в это же время съездом Советов рабочих и солдатских депутатов. Позднее к работе над законопроектом присоединилась большая часть делегатов I Всероссийского съезда земельных комитетов. В ходе обсуждения на крестьянской секции первоначальный проект закона подвергся значительной переработке**.
Отнюдь не «безвестные» люди подписали «Основной закон о социализации земли». Это были люди известные своим избирателям, пользующиеся их доверием и посланные в революционный Петроград ими - крестьянами 54 губерний и областей России того времени. Разработанный и принятый с участием этих людей закон выражал действительные стремления основных масс крестьянства, их представления о правильном и справедливом пользовании землей. Об этом говорит и полное соответствие содержания этого закона крестьянскому наказу 1917 г., и его принятие деревней 1918 г., и, наконец, восстановление его принципов и норм в земельных законах 1922 г., когда Советская власть оказалась вынужденной, уступая крестьянству, отменить законодательство эпохи «военного коммунизма».
Публицистический цикл на тему «Социализация земли» очень важен для понимания издаваемой нами практически одноименной книги, поскольку и ей присуща ярко выраженная публицистичность, но, пожалуй, еще больше - для понимания самого Льва Литошенко как человека эпохи революции. Перед нами предстает не «всего-навсего» ученый-экономист, объективно изучающий действительность во всей ее противоречивости, стремящийся прежде всего познать и понять. Мы видим партийного публициста, боевого участника политической борьбы, пристрастного до одержимости в утверждении своей идеи - в данном случае идеи частной собственности и крупного капиталистического производства. Его отличала идеологическая бескомпромиссность и «твердокаменность», которые обычно считаются свойствами большевизма.
Совпадение идеологического и политического поведения большевиков и их крайних противников, прежде всего кадетов, было замечено современниками, весьма различно видевшими происходящее. Сошлемся на два свидетельства. «Несвоевременные мысли» Максима Горького: «... кадет прежде всего политик, точнее - политикан; он такой же фанатик своей идеи, как большевик - “коммунист”, он так же сектантски слепо верит в возможность полного уничтожения социализма, как верит большевик в необходимость немедленного осуществле-
* Основной закон о социализации земли. Пг., 1918. С. 17-30.
** См.: Кабанов В. В. Разработка основного закона о социализации земли // 20 Октября и советское крестьянство: Сб. ст. М., 1977. С. 83-87, 109-110.


187
ния социалистических идей»*. Этот очерк появился в «Новой жизни» 7 апреля (25 марта) 1918 г. и был ответом кадетской прессе в целом. Публицистика Л. Н. Литошенко оказалась вполне в рамках этой оценки.
Не менее важно свидетельство А. А. Аргунова, который все происходящее в России революционного времени воспринимал как борьбу «двух большевизмов», к одному из которых он относил и кадетов**. Нам еще представится случай отметить характерные черты «большевизма» в поведении Литошенко, пока же вернемся к его биографическим данным.
Шел второй год революции. События показывали, что она не остановилась на борьбе идей, программ и партий в рамках складывавшейся демократической государственности, что борьба переросла в Гражданскую войну, где не на жизнь, а на смерть столкнулись огромные социальные силы. Становилось ясно, что революционный процесс не исчерпывается большевистским социализмом, что в него втянута и крестьянская стихия, что революция приняла народный характер. Осознание этого факта меняет поведение многих участников революции, особенно из интеллигентской среды. А. В. Чаянов с февраля 1918 г. приходит к сотрудничеству с Советской властью. П. А. Сорокин в октябре 1918 г. отказывается от участия в политической борьбе, вообще «от всякой политики» и уходит в науку и просвещение. Вслед за ними Н. А. Кондратьев и многие другие также меняют свое отношение к тому, что происходит в России.
Конечно, многие, в том числе представители интеллигенции, идут на службу в советские учреждения под давлением продовольственных и всяких других трудностей, а не потому, что приняли большевистскую революцию. Наверное, Литошенко был среди тех, кто пошел на советскую службу поневоле, но та деятельность, которую он стал вести, без всяких сомнений, была его главным призванием.
В личном деле Л. Н. Литошенко сохранилось его заявление в Центральное статистическое управление с просьбой о принятии на работу «в качестве консультанта по вопросам динамики сельского хозяйства с 1 декабря 1918 г. ». На заявлении собственноручная резолюция управляющего ЦСУ П. И. Попова: «Зачислить с 1 декабря с окл[адом] 1100 р. » Вслед за этим документом в архивное дело подшиты копии двух удостоверений, одно из которых было выдано «... на предмет представления в Центральное карточное бюро... для причисления Литошенко к 1-й категории “классового пайка”», а другое свидетельствовало о его освобождении «от службы в Красной армии»***.
Молодой высокообразованный специалист сразу же находит свое место в статистических исследованиях - организация и разработка крестьянских бюджетов. С несомненным успехом им была выполнена разработка бюджетов 436 крестьянских хозяйств 5 губерний по обследованиям, проведенным ЦСУ в 1919 г. **** Сохранившаяся докладная записка «В коллегию ЦСУ. Предположе-
* Горький М. Несвоевременные мысли и рассуждения о революции и культуре (1917-1918 гг. ). М., 1990. С. 138.
** Аргунов А. А. Между двумя большевизмами. Париж, 1919. С. 44-47.
*** РГАЭ, ф. 1562, оп. 307, д. 2961, л. 4-6.
**** См.: Статистический ежегодник. 1918-1920 гг. Вып. 1. М., 1921. Гл. VIII. Крестьянские бюджеты. С. VIII, 73-78.


188
ния о работе бюджетного подотдела» представляла собой очень четко и уверенно изложенную программу разработки данных исследования 1919 г., «старых бюджетных материалов» и «новых методов бюджетных исследований». Записка заканчивается предложениями о штате подотдела: «на первое время... в составе 5-6 сотрудников при заведующем и его помощнике». Она подписана еще консультантом*.
С 1 июня 1920 г. Лев Литошенко назначается заведующим подотделом бюджетной статистики, который начинает большую и важную работу. Признанием значения и результативности бюджетных исследований, выполненных этим коллективом, было преобразование с 1 августа 1924 г. подотдела в самостоятельный отдел, руководителем которого остается Литошенко**.
История крестьянских бюджетов 20-х годов подтверждает значительность роли Л. Литошенко в проведении этого важного вида статистических работ вместе, разумеется, с рядом других статистиков того времени. Нельзя не назвать в данной связи проф. А. Е. Лосицкого - представителя старшего поколения, пришедшего в советское ЦСУ 15 ноября 1918 г., заведовавшего с 1919 по 1927 г. отделом статистики потребления и распределения, а в 1927-1928 гг. - подотделами баланса сельского хозяйства***. Оба эти направления были тесно связаны с исследованиями семейных бюджетов. Поддержка, а в первое время и руководство со стороны авторитетного статистика, являвшегося к тому же членом коллегии ЦСУ, были для ученого немаловажными.
Трудовая деятельность Л. Н. Литошенко не ограничивалась рамками ЦСУ. В «Автобиографии», на которую мы уже ссылались, сообщается: «... начиная с 1918 г. состоял непрерывно профессором и преподавателем в разных высших учебных заведениях Москвы, в данный момент Тимирязевской сельскохозяйственной академии и научно-исследовательского института при ней. По совместительству служу в ФЭБ’е (Финансово-экономическом бюро. - В. Д. ) Наркомфина СССР, где в данный момент занимаю должность председателя сельскохозяйственной секции Института экономических исследований»****. Среди перечисленных учреждений особого внимания заслуживает Научно- исследовательский институт сельскохозяйственной экономии и политики, созданный и руководимый А. В. Чаяновым. Л. Литошенко - постоянный оппонент Чаянова - работал в нем с самого начала (1920 г. ) до конца существования (1929 г. )*****.
Исследовательская работа Л. Н. Литошенко затрагивала широкий круг проблем аграрного развития в послереволюционное время, однако главным ее объектом теперь стало именно крестьянское хозяйство, причем под весьма специфическим и особенно актуальным углом зрения рыночности, «приобретательства». Постановке задач и путей изучения товарности крестьянского хо-
* РГАЭ, ф. 1562, оп. 307, д. 2961, л. 7.
** Там же, л. 2.
*** Личное дело А. Е. Лосицкого см.: РГАЭ, ф. 4372, оп. 40, д. 740, л. 67, 70, 111-112
и др.
**** РГАЭ, ф. 1562, оп. 307, д. 2961, л. 30.
***** Там же, л. 27 и др.


189
зяйства, его товарно-денежных связей, деревенского рынка были посвящены первые выступления ученого в печати советского времени*. Прочную основу для решения этих важных и сложных задач должна была дать статистика крестьянских бюджетов.
Широкое и систематическое изучение крестьянских бюджетов, охватывающее практически всю территорию СССР и проводившееся по единой программе, началось с 1922/23 хозяйственного года. Однако их разработка требовала значительного времени и в полном виде они стали выходить в свет лишь с 1926 г. **, тогда как жизнь требовала срочной информации о том, что происходило в крестьянских хозяйствах, об их экономических возможностях и потребностях, о результативности нэпа. Перед Литошенко, как непосредственном руководителем бюджетных исследований в деревне, открылись широкие возможности публикации работ по важнейшим вопросам экономического развития. Начиная с 1923 г. одна за другой появляются его статьи и брошюры, содержащие оперативный анализ только что полученной статистической информации о емкости деревенского рынка на промтовары (во время известного «кризиса сбыта»! ), о товарности крестьянского хозяйства и его рыночных связях, о роли кустарных промыслов, о процессах накопления и т. п. ***
Перу Льва Литошенко принадлежат и первые целостные разработки крестьянских бюджетов, выполненные в порядке «экспресс-анализа» по заказу государственных организаций. Так появилась брошюра «Крестьянский бюджет в 1922/23 году», написанная для Всероссийской сельскохозяйственной выставки, открывшейся осенью 1923 г. В ней по материалам 350 бюджетов (из обшей их массы в 3750) дана характеристика организации и доходности крестьянских хозяйств, а также их товарно-денежных связей и «покупательной силы», значению и емкости сельского рынка****. В 1925 г. Комиссия СНК СССР (т. е. союзного правительства) по изучению современной деревни публикует обширную статью ученого о доходности крестьянских хозяйств, ее структуре и факторах, подготовленную уже на основе итогов разработки практически всех (3, 5 тыс. )
* Литошенко Л. Н. Одна из задач бюджетных исследований // Вестник статистики. 1919. N° 4-7; он же. О методах определения покупательно-платежной силы сельского населения // Всероссийский статистический съезд. 3-13 ноября 1922 г. М., 1922.
** См.: Крестьянские бюджеты 1922/23 и 1923/24 гг. М., 1926; Крестьянские бюджеты 1924/25 г. М, 1927; Крестьянские бюджеты 1925/26 г. М., 1929. В целостной разработке крестьянские бюджеты опубликованы не были.
*** См.: Литошенко Л. Н. Промышленность и емкость сельскохозяйственного рынка // Вестник промышленности, торговли и транспорта. 1923. N° 1; он же. Платежно-исковые связи крестьянского хозяйства // Вестник промышленности... 1923. N° 6; он же. Товарность крестьянского хозяйства // Бюллетень ЦСУ. 1923. N° 75; он же. Текстильный рынок и текстильное производство. М., 1923. 43 с.; он же. Крестьянские кустарные промыслы по данным бюджетного исследования 1923/24 г. // Кустарная промышленность СССР. Вып. 1. М., 1925; он же. Крестьянское хозяйство и рынок // Экономическое обозрение. 1925. N° 5; Процессы накопления в крестьянском хозяйстве. (Изложение доклада Л. Н. Литошенко и прений в Институте экономических исследований. ) // Вестник финансов. 1925. N° 7; и др.
**** Литошенко Л. Н. Крестьянский бюджет в 1922-1923 году. М., 1923. 58 с.


190
бюджетов 1922/23 г. * Материалы крестьянских бюджетов 1923/24 г. также были подвергнуты целостному «экспресс-анализу» в статьях Литошенко**.
Определенным - и значительным - итогом первого этапа работ над материалами бюджетной статистики явилось участие Л. Н. Литошенко в крупном научном эксперименте по составлению народно-хозяйственного баланса страны за 1923/24 г. Это был действительно пионерский опыт, очень крупный шаг вперед статистико-экономической науки (не только советской, но и мировой). Для этого труда по бюджетным материалам исследователь написал два раздела о потреблении земледельческого и неземледельческого населения, а также один из общих разделов - «Методика составления народно-хозяйственного баланса»***.
О росте признания и авторитета Льва Литошенко в статистикоэкономической науке свидетельствовало и издание в 1927 г. книги «Емкость крестьянского рынка», предисловие к которой написал С. Г. Струмилин****. Книга была написана и издана по поручению Промышленно-экономического Совета ВСНХ СССР и явилась заметным вкладом в исследование рынка и, следовательно, нэпа, причем с сугубо практической стороны дела.
Растущая известность Л. Н. Литошенко нашла выражение и в научных командировках за границу. Первая из них состоялась осенью 1923 г., вторая (двухмесячная) - осенью 1925 г. и третья (годичная) - с 1 июня 1926 г. ***** Эта последняя командировка была от чаяновского института сельскохозяйственной экономии, и в ЦСУ ученый должен был перейти с должности заведующего отделом на должность консультанта******.
«Загранкомандировки» Л. Литошенко были по-настоящему рабочими, дающими практически полезные результаты для статистико-экономической науки. Уже первая поездка побудила его провести исчисления национального дохода СССР на основе методики, применявшейся в американской науке. В России работы в этом направлении были начаты С. Н. Прокоповичем, который представлял народный доход как сумму «вновь произведенных ценностей» в данной стране в данном году, распределяемых, естественно, на доходы
социальных групп, общественные и государственные*******. Литошенко предпринял
попытку исчисления национального дохода как суммы «индивидуальных годовых доходов всех жителей» Советского Союза (конкретно были проанализированы сведения за 1922/23 и 1923/24 гг. ), причем сделал это в прямом сопоставлении с соответствующими показателями США (от 1918 г. по 1923 г. ).
* Литошенко Л. Я. Крестьянское хозяйство и его доходность по бюджетным данным // Сельское хозяйство на путях восстановления: Сб. ст. М., 1925. С. 51-146.
** Литошенко Л. Я. Основные элементы крестьянского бюджета 1923/24 г. //Бюллетень ЦСУ. 1926. № 115; он же. Денежный баланс крестьянского хозяйства // Там же.
*** См.: Баланс народного хозяйства Союза ССР 1923/24 года / Под ред. П. И. Попова. Ч. 1-2. М., 1926. С. 56-70, 215-225, 258-262.
**** Литошенко Л. Я. Емкость крестьянского рынка. М; Л., 1927. 145 с.
***** РГАЭ, ф. 1562, оп. 307, д. 2961, л. 11, 16, 22.
****** Там же, л. 22, 23.
******* См.: Опыт исчисления народного дохода 50 губерний Европейской России в
1900-1913 гг. / Под ред. С. Н. Прокоповича. М., 1918. С. 5 и сл.


191
Полученные результаты шокировали: «В общем итоге число лиц, получающих доход свыше 500 долларов в год, составляет в Америке не менее 95 %, а у нас не более 1 % самодеятельного населения»*. При этом оказалось, что средний годовой доход в расчете на человека в СССР составлял в 1922/23 г. - 62 руб., в 1923/24 г. - 66, 5 руб. (в 1913 г. - 101 руб. ), тогда как в США, по данным за 1923 г., - 814 руб. ** Из национального дохода в СССР на государственные нужды уходило около 12 % - величина, как писал Л. Литошенко, «близкая к пределу»***. Работа о национальном доходе вызвала дискуссию и резкую критику, в том числе и за «буржуазную идеологию», но важность и интерес- ность ее не подвергалась сомнению****. Главное состояло в том, что автор имел тогда возможность и отвечать на критику, и продолжать исследования в избранном направлении*****.
Командировка в США привела к появлению в советской печати статей, написанных целиком на американском материале: о национальном доходе США, о финансировании промышленности, о постановке бюджетных исследований
и др. ****** Знание жизни одной из самых развитых стран начинает проявляться и
в выступлениях ученого в печати по методическим проблемам экономической организации, вышедших в свет уже в 1928 г. *******1922-1927 гг. были временем наиболее активной научной деятельности Л. Н. Литошенко (как, впрочем, и многих других ученых его поколения и его судьбы). Статистические и экономические исследования состояния и динамики крестьянских бюджетов, развития деревенского рынка и ряда других конкретных проблем текущего времени печатались в важнейших журналах и научных изданиях. Вокруг этих публикаций часто возникали острые споры, связанные в значительной мере с характерной для них направленностью против социализма. Однако статьи и брошюры выходили в свет, чем фактически признавалось право автора на высказывание и отстаивание своего понимания происходящего. Тем не менее ограниченность статистико-экономическим анализом текущих проблем, хотя бы и таких крупных, как проблема национального дохода, не удовлетворяла Литошенко, который по натуре своей, как уже отмечалось, был не только
* Литошенко Л. Н. Национальный доход СССР. М., 1925. С. 17.
** Там же. С. 47, 49.
*** Там же. С. 51.
**** См. рецензии в журналах «Плановое хозяйство». 1925. №11; «Социалистическое хозяйство». 1925. № 4; «Вестник труда». 1925. № 5; и др.
***** Литошенко Л. Н. Национальный доход // Вестник финансов. 1926. № 2; он же. Народный доход в территориальном разрезе // Финансовые проблемы планового хозяйства. 1930. № 5.
****** Литошенко Л. Н. Национальный доход Соединенных Штатов и его территориальное распределение // Вестник финансов. 1927. № 1; он же. Методы финансирования американской промышленности // Вестник финансов. 1927. № 5; он же. Американские исследования бюджетного типа // Вестник статистики. 1928. № 33 и др.
******* Литошенко Л. Н. Проблема эффективности капитальных вложений // Вестник
финансов. 1928. № 1; он же. Закон падающей выручки и оптимальное сочетание факторов производства // Бюл. НИИ с. -х. экономики. 1928. № 1-4.


192
ученый-исследователь, но и публицист, убежденный сторонник капиталистического развития и непримиримый противник всего того, что происходило в России, по крайней мере с июля 1917 г. Поэтому не удивительно, что как только с переходом к нэпу возобновилось открытое обсуждение в прессе общественных проблем и, главное, появились независимые издания, сразу же одно за другим в печати стали появляться публицистически заостренные выступления Льва Ли- тошенко, возобновляющие его полемику против социализма, против состоявшейся в России революции. Первая такая статья публикуется весной 1922 г. во втором номере известного журнала «Экономист», в котором участвовали такие знаменитости, как Н. А. Бердяев, Б. А. Бруцкус, С. Н. Булгаков, А. С. Изгоев, Н. А. Кондратьев, П. А. Сорокин и другие, большая часть которых в том же году была выслана из России.
Статья Л. Литошенко «Кооперация, социализм и капитализм»* заслуживает особого внимания. Статья была написана и опубликована во время самой острой дискуссии о возможностях использования кооперации в социалистических преобразованиях. Уже стало ясным и общепризнанным, что прямой, непосредственный «прорыв» к социализму в России не удался. Уже стоящая у власти партия самых радикальных социалистов начала поиск путей эволюционного перехода к новым формам жизни и все больше делала ставку на кооперацию. Меньше года оставалось до появления ленинской статьи «О кооперации», в которой осуществление «мечтаний старых кооператоров» в условиях Советской России рассматривалось как построение социализма**.
Отдадим должное политической чуткости Л. Н. Литошенко, его способности видеть перспективу идейно-теоретической дискуссии, а также смелости бросить вызов преобладавшим в печати (и в общественных настроениях) идеям и стремлениям. Огонь критики направлен против «общепринятого взгляда», исходя из которого «кооперация объявляет себя врагом капитализму и своей прямой задачей ставит преобразование хозяйственного строя». В силу этого даже теоретики кооперации мелких производителей (конкретно речь идет о концепции Ш. Жида) не могут «отдалить себя от социалистов»***. Концепции последних в статье не рассматривались, поскольку государственный социализм и кооперация представлялись несовместимыми.
Вот как выглядит логика теоретического анализа кооперации в статье Литошенко: «Представим себе все общество организованным по рецепту кооперативного строительства. Получим ли мы при этом сохранении счастья собственности свободу личной инициативы и гармонию интересов? Не в большей мере, чем при социализме.
Чем отличается прежде всего участие в общей кооперативной собственности от коллективной собственности на средства производства? Тем, что в одном случае собственником является сравнительно ограниченный круг лиц, а в другом - все государство. Но это различие количества, а не качества... А затем, где доказательство, что при общем владении сохранится элемент счастья, доставляемый собственностью? Разгадка удовольствия, доставляемого частной соб-
* Литошенко Л. Н. Кооперация, социализм и капитализм // Экономист. 1922. № 2.
** Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 369-377.
*** Литошенко Л. Н. Кооперация, социализм и капитализм. С. 184-185.


193
ственностью, заключается в праве исключительного пользования. Для человека действительно является большой радостью сказать “моя земля, мой дом, мой сад, мои процентные бумаги”, но “наша земля, наш дом, наша фабрика” всегда будет звучать слабее, всегда будет родить более глухой отклик в тайниках человеческой души». Именно частной собственностью порождается и поддерживается «могучая сила буржуазного строя: свобода личного почина, свобода хозяйственного самоопределения»*.
«Свобода хозяйственного самоопределения» личности неизбежно порождает «анархию капиталистического строя и связанные с ним кризисы и перепроизводство». Но в этом ученый видит проявление роста и динамичности. Его вывод, как всегда, безальтернативен: «Если кооперация хочет устранить недостатки капиталистического способа производства, она неизбежно вступает на путь социализма. Отсюда уже остается только один шаг до полного коммунизма»** (в качестве которого представляется «военный коммунизм»).
Несостоятельность кооперативных концепций Лев Литошенко выводит из их основного противоречия: «Кооперация не хочет и не может отказаться от буржуазных предпосылок своего существования: свободы хозяйственного самоопределения, свободы инициативы, хозяйственного интереса и института частной собственности. С другой стороны, значительная часть кооперации насквозь проникнута социалистическим духом, ее вожди зовут непрерывно в царство коллективизма или рисуют свой собственный идеал, как две капли воды похожий на социализм. Но социалистический строй не может примириться с частнохозяйственными предпосылками кооперации. Он есть сам по себе принципиальное отрицание и свободы хозяйственной деятельности, и частного интереса, и права собственности»***.
При социализме, утверждает Л. Литошенко, у кооперации нет будущего, и поэтому она должна сделать вывод о том, что «настала пора пересмотреть кооперативную идеологию. Нужно провести давно забытые границы... Не сделались ли друзья врагами и не окажутся ли привычные враги мирными соседями? » Ответ для исследователя очевиден: «Буржуазные предпосылки кооперации неустранимы, значит, остается пересмотреть цели кооперации, ее идеалы. Так ли уж тесно связан он с социалистическим строем, не может ли кооперация в полной мере выполнять свои задачи в рамках буржуазного общества? Социализм приводит к отрицанию кооперации, а капитализм покоится на тех же хозяйственно-правовых предпосылках, как и кооперация. С первого же взгляда буржуазное общество кажется лучшей питательной средой для кооперации, чем социалистическое»****.
Трудная задача доказать сущностную непротиворечивость капиталистической прибыли и кооперативного дохода решается весьма просто: и то, и другое - явления рыночного хозяйства, товарного производства и обращения. В своем теоретическом анализе Л. Н. Литошенко использует понятие, предложенное
* Литошенко Л. Н. Кооперация, социализм и капитализм. С. 186-187.
** Там же. С. 187.
*** Там же. С. 188.
**** Там же. С. 190.


194
П. Струве, - «приобретательское хозяйство», на содержании которого придется остановиться, поскольку оно играет ключевую роль в литошенковской интерпретации аграрного развития России в предреволюционное и революционное время, в том числе в публикуемой книге.
«Отличительную черту капиталистического строя нужно искать не в каком- либо формальном признаке, а в его внутреннем смысле и общей цели, в его хозяйственной психологии, - утверждал Л. Литошенко. - Мы назовем капиталистическим по духу всякое предприятие приобретательского типа.
Его цель - стремление к максимальной ценностной разнице между затратами и выручкой. В отличие от потребительского, приобретательское хозяйство не имеет границ для своих хозяйственных стремлений. Удовлетворение существующих потребностей его не останавливает, его цели беспредельны. Приобретательское хозяйство затрачивает факторы производства, комбинирует рабочую силу с капиталом и силами природы, покупает одни ценности, перерабатывает, передвигает, обменивает их и получает в результате другие большие ценности. Эти ценности бесконечны. Именно это стремление к безграничному увеличению дохода является характерным признаком приобретательского хозяйства. Понятие капиталистического предприятия, конечно, уже и связано с рядом дополнительных признаков. Не всякое приобретательское хозяйство является капиталистическим в тесном смысле слова, но оно капиталистично по духу и всегда может стать капиталистическим по форме»*.
Не забыты в этой статье и хозяйства, которые не переросли рамки потребительских. Было отмечено, что кооперация объединяет и «большую массу мелких хозяйств, весь доход которых уходит на удовлетворение первейших потребностей семьи. Но здесь важен дух приобретательства, который, бесспорно, наблюдается и в них. Кооперация как раз и помогает им увеличить их доход, довести его до таких размеров, чтобы за удовлетворением потребностей в прежнем масштабе осталось бы еще нечто в виде свободного излишка»**.
Термин «приобретательский» оказался синонимом термину «предпринимательский» применительно к мелкому товарному хозяйству. Соответственно такому пониманию социального облика кооперированных хозяйств определялись «идеал кооперации и пределы (! ) ее стремлений»: она не может стремиться к уничтожению капитализма, должна «искать себе место в его рамках» и видеть свое назначение «в сокращении экономических неравенств», «в поднятии уровня низших доходов, но не в насильственном уничтожении высших». Кооперация становилась одним из орудий «политики средних классов»***. Таковы были представления автора о путях позитивного социально-экономического развития. Их суть состояла в свободном развитии капитализма, обеспечиваемом растущим пополнением из средних слоев. Кооперация была призвана стать фактором приспособления к хозяйствованию в рыночных условиях и приобщения к «приобретательству» всех тех, кто окажется к этому способным.
Анализ социальной сущности и роли кооперации у Л. Н. Литошенко оказался очень близок к марксистскому, часто просто совпадает с ним, при прямой
* Литошенко Л. Н. Кооперация, социализм и капитализм. С. 193.
* Там же. С. 198.
* Там же.


195
противоположности политических и практических установок. Это сходство начинается с отождествления рыночной экономики с капиталистической, с оценки социальной роли кооперации как «лавочки», как объединения «хозяйчиков» - как формы приспособления мелких производителей к условиям и требованиям товарного производства. Перед нами вновь возникает ситуация «двух большевизмов» - левого и правого. И как в 1917 г., под огнем критики оказываются те, кто посередине, - в данном случае теоретики кооперации, и в особенности кооперативного социализма: А. В. Чаянов и другие представители организационно-производственной школы.
Есть все основания полагать, что в чаяновском институте, где Литошенко работал по совместительству, старые споры харьковского и московского направлений аграрной мысли продолжились. Об этом, в частности, свидетельствуют сохранившиеся тезисы доклада или выступления Льва Литошенко «Нужна ли теория крестьянского хозяйства».
(По содержанию и состоянию текста документ относится к самому началу 20-х гг. ) Ответ на поставленный вопрос был отрицательным, поскольку, как утверждалось в тезисах, «крестьянское хозяйство принципиально стоит в одном ряду с так называемыми капиталистическими предприятиями» и «может быть определено как мелкое земледельческое предприятие приобретательско- производственного типа», участвующее «в едином процессе ценообразования на тех же основаниях, как и крупные “капиталистические предприятия”». Реальные особенности крестьянского хозяйства, лежавшие в основе концепции организационно-производственной школы, для Литошенко были всего лишь «атавистическими пережитками» дорыночного прошлого*. В трактовке рыночного крестьянского хозяйства «правый большевик» шел намного дальше «левых», которые, как известно, видели в нем лишь форму, порождавшую капитализм, - «приобретательское хозяйство».
Дискуссии в чаяновском институте по инициативе Л. Н. Литошенко вырвались в открытую печать. В начале 1923 г. он публикует небольшой по объему очерк «Эволюция и прогресс крестьянского хозяйства»**. В очерке не отрицается необходимость теории крестьянского хозяйства, но ее существующие варианты - организационно-производственный и социально-экономический - относятся к категории эволюционных, всего лишь раскрывающих «законы слепой эволюции», тогда как необходимо «оценить ее результаты с точки зрения положительного идеала» - прогресса. От «господствующей теории крестьянского хозяйства» (организационно-производственной) требовалось не только показать «основные силы его стихийной эволюции», но и сопоставлением результатов «с идеалом» установить, «какие ведут к прогрессу и какие неустанно тормозят его». Социально-экономическую теорию крестьянского хозяйства автор не рассматривал, ограничившись беглым замечанием о том, что «любимой темой» этого направления «был и остается старый спор о дифференциации крестьянства», которому «в одинаковой мере отдали дань и марксисты, и народники». Не останавливался ученый и на изменениях в крестьянском хозяйстве, связанных с «социалистическим опытом», отметив лишь, что они «... могут быть легко объ¬
* Центральный архив ФСБ РФ. Р. -33-480, т. 13, л. 82-83.
** См.: Литошенко Л. Н. Эволюция и прогресс крестьянского хозяйства. М., 1923. 46 с.


196
яснены и поняты в свете нашей теории крестьянского хозяйства. Но это тема другой работы... » (курсив наш. - В. А. ). «Другая работа», как мы теперь знаем, была уже написана и ждала выхода в свет...
Характерная публицистичность проявилась и в приклеивании идеологического ярлыка «неонародничества» организационно-производственной школе, пытавшейся найти пути рыночной модернизации крестьянской экономики без разорения и бедствий основной массы населения, связанной с «трудовым» хозяйством (ведущимся собственным трудом), что вызывало у Литошенко особенное раздражение: «За вычурной терминологией, манерным языком и сложными формулами мы легко узнаем знакомые черты преклонения перед “трудовым началом”, перед устойчивостью, незыблемостью и “напряженностью” этического элемента в крестьянском хозяйстве. Родство с настроением писателей-народников оказывается настолько близким, что я без всяких оговорок предложил бы представителям организационно-производственной, или, как они еще себя называют, трудово-потребительной теории крестьянского хозяйства, заменить свое мудреное имя более простым и понятным названием - неонародничества»**.
Ярлык «неонародничества», предложенный «правым большевиком», был подхвачен «левобольшевистской» литературой и сыграл весьма негативную роль и в судьбе представителей одного из передовых направлений экономической науки того времени, и в отношении к предлагавшимся ими решениям проблем сельскохозяйственного развития после совершившейся революции - после «социализации земли».
Не случайно на публикацию Л. Н. Литошенко отозвался известный русский экономист и общественный деятель С. Н. Прокопович в «Экономическом вестнике» (издавался в Праге). В его рецензии подчеркивалась необходимость развития теории крестьянского хозяйства «и в плане закономерностей эволюции, и в плане путей и средств подъема его производительных сил, что является задачею уже не экономической теории, а экономической политики». Далее отмечалось, что «теоретическое содержание брошюры... сводится к критике организационно-производственного направления», но ее автор «совершенно не принимает во внимание» именно те работы Чаянова, «в которых эта теория была впервые сформулирована и обоснована», где содержатся «как дедуктивное, так и индуктивное» доказательства. Напоминая, что работы Чаянова основывались на анализе крестьянских бюджетов, Прокопович высказывал недоумение: заведующий бюджетным отделом ЦСУ «мог бы располагать необходимым бюджетным материалом для серьезной критики этой теории», но этого не сделал. Общая оценка литошенковской критики была негативной: «Подобная критика не действительна, она никого и ни в чем убедить не может»***. Прокопович находит в брошюре и положительный момент - постановку «одного из основных вопросов нашей аграрной действительности - вопроса об аграрном перенаселении»****.
* Литошенко Л. Н. Эволюция и прогресс крестьянского хозяйства. С. 3-5.
** Там же. С. 8.
*** Экономический вестник. 1923. № 2. С. 252-254.
**** Там же. С. 255.


197
Действительно, Литошенко одним из первых экономистов России занялся этой важной и сложной проблемой, связанной с ростом крестьянского населения и с измельчанием производства, что с неизбежностью вело сельскохозяйственную страну к ухудшению продовольственного и в целом экономического положения. С вопроса об аграрном перенаселении как «органическом пороке» экономического развития России и начинается публикуемая нами книга. Именно в этом ее автор видел главные причины «оскудения деревни и экономического застоя страны». Преодоление того и другого обеспечивалось расслоением деревни и отмиранием общинных порядков, переселенческой политикой и распродажей помещичьих и государственных земель, на что и было направлено столыпинское законодательство. Совершившаяся на глазах ученого революция заставила признать, что «процесс экономического расслоения деревни сопровождался нарастанием недовольства слабейших элементов, вытесняемых более сильными... Восстание низших слоев крестьянства остановило благодетельный рост укрупнения хозяйств и разрежения сельского населения» (см. часть I, главу 1; часть II, главу 1). Таким оказался ответ «слепой эволюции» движению к «положительному идеалу хозяйственного прогресса»...
Нет нужды в данной связи обсуждать, насколько «благодетельным» был процесс «разрежения сельского населения» посредством его дифференциации на «сильных» и «слабых». Важнее отметить констатацию «восстания низших слоев крестьянства» как главного фактора совершившейся революции. Больше того, автор поднимается до понимания «социального характера революции», создавшей «благоприятную почву» для выдвижения на передний план социалистических партий (см. часть II, главу 2).
В задачи предисловия к публикуемому исследованию не входят анализ его содержания и тем более оценка конкретных результатов. Мы стремились выяснить творческий путь автора до создания публикуемого исследования, представить общественную обстановку, в которой формировались его мировоззрение и восприятие эпохи, предопределившие концепцию исследования. Активное участие Л. Н. Литошенко в общественно-политических событиях своего времени, особенно в 1917-1918 гг., проявилось и в общественно-политической заостренности его аргументации, выводов и даже видения фактической картины исследуемого исторического процесса. Это было видение и восприятие справа, политически заостренное вполне «по-большевистски» и в этом отношении сопоставимое с политической заостренностью «левобольшевистской» публицистики того времени и выросшей из нее советской историографии.
Об идеологии публикуемой работы приходится говорить, поскольку иначе нельзя понять не только общую концепцию исследования, но и некоторые существенные особенности в освещении конкретных событий, своеобразные «смешения» фактического порядка. Назовем лишь некоторые из них.
С помощью весьма спорных аргументов доказывается, что крестьянское хозяйство «выиграло за первые годы войны» (часть I, глава 3). О том же, что происходило в 1916-1917 гг., когда, по признанию автора, крестьянство «проигрывало», говорится весьма кратко и в общей форме.
О введении хлебной разверстки царским правительством в конце 1916 г. и ее продолжении Временным правительством в 1917 г. не говорится. «Объективная необходимость вооруженной борьбы за хлеб» связывается только с большевистским режимом 1918-1919 гг. (часть II, глава 5).


198
Очень показательным является освещение перераспределения земли в ходе революции. Все внимание сосредоточено на негативных последствиях ликвидации крупных частнособственнических хозяйств, а результаты национализации земли и ее перераспределения крестьянством, т. е. «социализация земли» в собственном смысле слова, освещены мимоходом с использованием сведений, появившихся в литературе. Между тем ЦСУ в 1921-1922 гг. имело уже собственные данные о перераспределении земли в ходе крестьянской антипомещи- чьей революции*. От сотрудника ЦСУ можно было бы ожидать более полного исследования статистических данных о главном в ходе и исходе крестьянской революции в России. При взгляде справа здесь виделась лишь «грубая механичность принципов раздела», разрушение крупных хозяйств и измельчание сельскохозяйственного производства (часть II, глава 4). Заметим в этой связи, что в глазах крестьян неизмеримо более грубым было хозяйствование помещиков, а самое малое увеличение их землепользования являлось необходимым условием выживания.
Подобного рода идеологическая односторонность восприятия действительности правыми была вполне эквивалентна идеологической односторонности левых, для которых главное состояло в том, что «помещиков в деревне больше нет», а земля передана тем, кто обрабатывает ее своим трудом. Об измельчании сельскохозяйственного производства как негативном следствии революционного передела земли большевистские лидеры начнут говорить лет через 10 после революции.
Конечно, уже в ходе крестьянского передела земли, сопровождавшегося возрождением традиционной общины, большевистское руководство пыталось сохранить крупные формы сельскохозяйственного производства в виде советских (государственных) и коллективных крестьянских хозяйств, создаваемых на базе бывших культурных помещичьих имений. Однако, как показывает Лев Литошенко, результат этих усилий не был сколько-нибудь значительным. Общее число крупных хозяйств в 1920 г. составляло всего 7, 3 % по отношению к показателям 1916 г., а площадь посева - 8, 3 % (см. таблицу 10). Интересны статистические данные о сравнительных размерах посевных площадей совхозов, помещичьих и крестьянских хозяйств, свидетельствующие о том, что только в потребляющих районах страны площадь посевов в совхозах несколько превышала показатели бывших помещичьих хозяйств, тогда как в производящих (хлебных) районах это соотношение было обратным - в полтора и даже два раза (таблица 11).
Очень выразительны статистические данные о коллективных хозяйствах за 1918-1921 гг. (таблицы 12-14): собственно крестьянское население в коммунах и артелях того времени не составляло и половины, другая половина приходилась на долю рабочих, служащих, кустарей, монашествующего духовенства и др. Не случайно и резкое различие в соотношении едоков к работникам в колхозах и крестьянских хозяйствах: 1, 9 к 5, 1. Автор убедительно показывает, что колхозы того времени служили для своих членов средством выживания, а не реализации социалистических идеалов. (Заметим все же, что в коллективистском движении
* См.: Данилов В. П. Перераспределение земельного фонда в России в результате Великой Октябрьской революции // Ленинский Декрет о земле в действии: Сб. ст. М., 1979.
С. 261-310.


199
того времени были и идеалисты-социалисты разного толка, толстовцы и др., но не они определяли облик его участников в целом. )
Главным предметом внимания автора публикуемой книги явилась, однако, не «социализация земли» как таковая, а «социалистический опыт» деревни в условиях «военного коммунизма». Это и предопределяет повышенный научный интерес выполненного исследования. Мы располагаем большой и разносторонней литературой об аграрной революции в 1917-1918 гг., хотя это не свидетельствует о достаточно полном знании деревенских событий на апогее русской революции. Литература же о деревне времени «военного коммунизма» (1919 - начало 1921 гг. ) бедна и в количественном, и в содержательном отношении, поскольку возможности советской историографии в исследовании негативных проявлений и последствий «военного коммунизма» были крайне ограниченными. Лишь на последнем (послесталинском) этапе ее развития появились научные конкретноисторические исследования деревни в условиях «военного коммунизма»*.
Для понимания концепции Л. Н. Литошенко полезно напомнить динамику общих представлений о «военном коммунизме» в советской историографии. В литературе 20-х гг. они связывались и с Гражданской войной, и с революционной устремленностью в будущее. Наиболее точно эти представления были выражены в заглавии книги Л. Н. Крицмана - «Героический период Великой русской революции»**. Историография сталинского времени однозначно трактовала «военный коммунизм» как политику вынужденную и необходимую в условиях «осажденной крепости». Такое понимание служило немаловажным аргументом в идеологическом обосновании сталинского командно-репрессивного режима (как аналога «военного коммунизма»). В историографии послесталин- ского времени велась дискуссия о сущности «военного коммунизма»: была ли это попытка непосредственного перехода к коммунистическому производству и распределению, или это была политика, вынужденная войной и сводившаяся в конечном итоге к продразверстке***. Дискуссия осталась незавершенной, но едва ли она возобновится, поскольку в «военном коммунизме» имелось и то, и другое, причем в неразрывном переплете.
Для Литошенко «военный коммунизм» сам по себе был основным фактором разорения крестьянского хозяйства и общего сельскохозяйственного кризиса. Влияние войны выступало «только дополнительным фактором разрушения». В подтверждение приводились статистические данные о переменах в крестьянских хозяйствах (по числу населения, площади посева, поголовью скота) с 1917 г. по 1919 г. в губерниях, «сильно затронутых» войной, «слабо затронутых» и вовсе «незатронутых» (таблица 21). Почти по всем показателям различия между названными группами губерний оказались непринципиальными. И это неуди¬
* См.: Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. М., 1967; Юрков И. А. Экономическая политика партии в деревне. 1917-1920. М., 1980; Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма». М., 1988.
** См.: Крицман Л. Н. Героический период Великой русской революции. (Опыт анализа так называемого военного коммунизма. ) М., 1925.
*** См.: Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. М., 1967. С. 20-30; Гим- пельсон Е. Г. «Военный коммунизм»: политика, практика, идеология. М., 1973. С. 239- 269.


200
вительно, ибо влияние войны на хозяйство не исчерпывается прямыми разрушениями от военных действий. Оно включает в себя и мобилизацию в армию значительной части работоспособного населения, и обеспечение армии всем необходимым, прежде всего продовольствием - продуктами крестьянского труда. Поэтому и «не затронутые войной» губернии испытывали на себе ее разрушительное воздействие. Наиболее разрушительной для крестьянского хозяйства во всех районах страны являлась тогда продразверстка, которая строилась из расчета изъятия продуктов в норме, не превышающей излишков (но без оставления в хозяйстве каких-либо «свободных излишков»), а на практике изымала столько, сколько причиталось по разверстанной потребности государства. Тяжелейшем бременем для крестьян были трудовые повинности (гужевая, снегоочистительная и др. ), прекращение товарообмена с промышленностью и целый ряд других факторов того времени. Сказанное позволяет признать целостный анализ политики «военного коммунизма» в деревне и ее последствий (без вычленения потерь от военных действий) вполне правомерным. Отметим еще одно немаловажное обстоятельство: учет любых последствий от военных действий был ограничен тогда «официальной» войной между армиями красных и белых. Выяснение таких же последствий борьбы с повстанческим крестьянским движением против «военного коммунизма» («чапанная война» в Поволжье, «ан- тоновщина» на Тамбовщине и др. ) было практически невозможно. Цензура исключала эту возможность и в 20-х, и в 80-х гг.
Публикуемая книга является наиболее полным и многосторонним статистико-экономическим исследованием состояния сельского хозяйства страны в годы Гражданской войны и «военного коммунизма». Сопоставление с предреволюционным (на 1916 г. ) и предвоенным (на 1905-1912 гг. ) временем показывает углубление кризиса в сельскохозяйственном производстве, растущую тяжесть государственного бремени на крестьянском хозяйстве, ухудшение продовольственного положения в 1919-1921 гг. Именно здесь дается очень ценный статистический материал, во многом впервые вводившийся в научный оборот*.
Следует отметить системный характер статистико-экономического анализа в представляемом исследовании. Отправляясь от состояния и динамики сельскохозяйственного производства по его ведущим отраслям (таблицы 16-20), автор показывает нарастающую тяжесть продразверстки по основным видам взимаемых продуктов и их ценности - за три года рост в 2, 7 раза (таблицы 24-26), тяжесть трудовых повинностей для крестьянского двора (таблицы 27-30). Далее следует статистическая картина изменений в крестьянском хозяйстве - осеред- нячивание на фоне общего обеднения и измельчания производства от 1917 г. к 1920 г., снижения его товарности и ликвидация рынка (таблицы 31-35, 40, 41, 45). Особое внимание исследователей привлекут материалы о сокращении производства и усилении продовольственных трудностей в 1920-1920 гг., вылившихся в конечном итоге в голод (таблицы 38, 39, 42-44).
* В советской историографии лишь книга В. В. Кабанова о крестьянском хозяйстве (1988 г. издания! ) начинала анализ подобного статистического материала, в том числе и опубликованного в работах Л. Н. Литошенко. См.: Кабанов В. В. Указ. соч. С. 123-124 и др.


201
И статистика, представленная в перечисленных выше таблицах, и авторская интерпретация содержащихся в этих таблицах данных, конечно, станут предметом критического анализа и дискуссий в историко-экономической литературе. Но в этом состоит одно из главных условий познания. Мы не сомневаемся в том, что книга Л. Н. Литошенко внесет большой и ценный вклад в познание русской революции начала XX в., в познание истории России.
* * *
Безуспешным попыткам издания работы Л. Н. Литошенко и налаживания более тесного сотрудничества советских и американских ученых посвящена вводная статья Бертранда Патенауда. Относительно благоприятное время для научной деятельности Л. Н. Литошенко, А. В. Чаянова, Н. Л. Кондратьева, Н. П. Макарова и многих других оборвалось с началом сталинской «революции сверху» в 1929-1930 гг. Все они оказались в застенках ОГПУ. Не имело значения, каких взглядов они придерживались, - либеральных, как Литошенко, или социалистических, как Чаянов и Кондратьев. Всем им было предъявлено обвинение в организации и руководстве «антисоветской и контрреволюционной» трудовой крестьянской партии (ТКП).
Л. Н. Литошенко не был в числе основных обвиняемых. Следствие уже разрабатывало сценарий обвинений и вело допросы Кондратьева, Чаянова и других заключенных, когда приказом № 240 по Госплану СССР от 23 июня 1930 г. научному сотруднику Секции статистики сельского хозяйства Литошенко устанавливался оклад в 175 руб. в месяц, что по тем временам было совсем неплохо. Однако постановлением от 9 сентября 1930 г. он был уволен со службы в Госплане «с 16/VIII с. г. без выдачи выходного пособия»*. Следует отметить, что по документам ОГПУ срок его заключения отсчитывался с 26 июля 1930 г. Конечно, его прежняя полемика с «ненародниками» Чаяновым и другими сыграла свою роль. Приговор по делу ТКП, вынесенный коллегией ОГПУ 26 января 1932 г., был для Литошенко из самых мягких - 3 года с зачетом предшествовавшего заключения и с заменой дальнейшего заключения высылкой в Саратов**. В том же 1932 г. он возвращается в Москву и устраивается на работу в Научно-исследовательский институт обмена веществ и эндокринных расстройств заведующим отделом вариационной статистики и ученым секретарем научного совета***.
Сталинский «Большой террор» (он же «Великая чистка») не обошел большую часть представителей русской аграрно-экономической школы, отбывавших сроки тюремных заключений и ссылок с 1930 г. В 1937-1938 гг. были расстреляны не вышедший из тюрьмы Н. А. Кондратьев и не вернувшийся из ссылки А. В. Чаянов. 7 января 1938 г. был арестован в Москве Л. Н. Литошенко. Вместе со старым большевиком А. И. Мураловым и бывшим меньшевиком
А. В. Тейтелем ему было предъявлено обвинение «в том, что, будучи участником антисоветской организации ТКП, вел организационную контрреволюционную работу», стремясь «к воссозданию» ТКП. 9 апреля 1938 г. Особое совещание
* РГАЭ, ф. 1562, оп. 307, д. 2161, л. 33, 34.
** Центральный архив ФСБ РФ. Р-33-480, д. 604-432, т. 2. л. 71.
*** Там же. Р-27-775, д. 16-678, л. 1, 10-11.


202
НКВД постановило на основании ст. 58-10 и 58-11 УК РСФСР заключить его «в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет, считая срок с 7/1-38»*. В одном из лагерей Северо-Восточного края (Колыма) Л. Н. Литошенко умер 27 ноября 1943 г.
Поставить точку на этой дате мы не можем. Освобождение советского общества от сталинской командно-репрессивной диктатуры с весны 1953 г. сопровождалось не только «хрущевской оттепелью», включавшей массовое освобождение заключенных ГУЛАГа, но и начавшимся пересмотром «уголовных дел», реабилитацией необоснованно репрессированных и погибших в сталинском терроре. Волна реабилитации дошла и до второго «уголовного дела» Литошенко. Вот «Заключение (по вновь открывшимся обстоятельствам) по делу Литошенко Л. Н. », направленное 11 апреля 1961 г. заместителем генерального прокурора СССР Мишутиным в судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда РСФСР. Из трехстраничного документа приведем лишь начало - там с предельной ясностью сказано главное: «Литошенко Л. Н. по данному делу осужден необоснованно. Поэтому, руководствуясь cm. ст. 384-388 УПК РСФСР; прошу постановление Особого совещания при НКВД от 9 апреля 1938 г. в отношении Литошенко Льва Николаевича отменить, дело прекратить производством за отсутствием события преступления»** (курсив полужирный мой. - В. Д. )
16 мая 1963 г. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР приняла «Определение», которым отменялось постановление от 9 апреля 1938 г. в отношении Л. Н. Литошенко***. Однако это была частичная реабилитация. Осужденные по процессу ТКП были реабилитированы лишь 16 июля 1987 г.
* Центральный архив ФСБ РФ. Р-27-775, д. 16-678, л. 8, 11-12, 17-24. ** Там же, л. 29-31.
*** Там же, л. 32-33.


А. И. ХРЯЩЕВА И ДИНАМИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ДЕРЕВНИ (1920-1929 гг. )
Со времени сталинского преобразования советской деревни, фактического превращения основной массы ее населения в сельскохозяйственных рабочих интерес историков-исследователей переместился на другую тематику: ускоренное индустриальное развитие страны, создание высококвалифицированных кадров рабочего класса, охват широких трудящихся масс школьным и техническим образованием, развитие науки и т. д. Деревня оставалась как бы в тени, хотя только единственно ее продукция могла дать средства для реализации этих грандиозных задач. Поэтому весьма важным представляется обращение к трудам выдающихся экономистов-крестьяноведов, которые работали в России в конце прошлого - начале нынешнего столетия. В них мы находим замечательные образцы исследовательской методики, которые и поныне вполне успешно могут быть применены в современном крестьяноведении. Исследования дореволюционных статистиков, прежде всего земских, успешно продолжались и в советское время. Естественно, что, как и до революции, главным объектом изучения на первых порах оставалось безраздельно преобладающее сельское хозяйство. Большая часть промышленности после революции лежала в руинах.
Следует отметить, что наиболее значительными были достижения земской статистики в исследовании производственной деятельности крестьянского хозяйства. Однако к началу XX века статистическое изучение крестьянского хозяйства значительно углубилось, вышло за рамки учета лишь его реальных доходов и стало охватывать целостную систему его социальных отношений и связей. Земцы включили в свой анализ внутренний механизм функционирования крестьянского хозяйства: связи с рынком, влияние современной агрикультуры и т. д. Уже в дореволюционное время в среде земских статистиков родилась перспективная идея ежегодного обследования типичных селений в разных районах страны с тем, чтобы получить картину подлинной динамики социального развития деревни. Инициатива постановки этой задачи принадлежала А. И. Хрящевой.
В советское время земская (т. е. по сути общественная) статистика превратилась в советскую государственную статистику, что представило ей небывалые возможности, которые были реализованы ее представителями с величайшей активностью. К сожалению, период пребывания земской статистики в роли государственной продолжался всего лишь 9-10 лет. Судьбы ведущих земских статистиков свидетельствуют о том, что их конкретные данные и выводы не слишком устраивали власти. В 1929 г. многие бывшие земские статистики были уволены. Во главе Центрального статистического управления РСФСР (а затем ЦСУ СССР) оказался тогда один из самых крупных бывших земских статистиков П. И. Попов. Специалист, позволявший себе писать письма Сталину об известной недостоверности в его докладе на партийном съезде данных о якобы


204
имеющихся у крестьянства товарных запасах зерна, властям не нужен был в качестве главы ЦСУ. С момента организации ЦСУ в июне 1918 г. статистикой сельского хозяйства занимались 4 отдела: а) статистики с/х производства и текущей информации; б) статистики землепользования; в) с/х переписей и г) динамики земледельческого хозяйства. Отделы переписей и динамики хозяйства возглавила А. И. Хрящева, с именем которой и связаны динамические (гнездовые) обследования крестьянских хозяйств с 1920 по 1926 г. 3 января 1919 г. в ЦСУ состоялось обсуждение ее доклада «К вопросу об организации отдела динамики земледельческого хозяйства при ЦСУ», в котором принимали участие
A.  В. Чаянов, Н. Н. Суханов, В. Г. Громан, П. А. Вихляев и ряд других крупных статистиков и экономистов того времени1. Отметим, что и в дальнейшем (вплоть до 1929 г. ) съезды и совещания статистиков неизменно подтверждали важность динамических обследований крестьянских хозяйств и необходимость их проведения при одновременном расширении числа обследуемых хозяйств и совершенствовании методики.
Практическое выявление сельских «гнезд» - микрорайонов (крупное село, группа небольших деревень, иногда и целая волость) началось уже при проведении переписей крестьянских хозяйств в 1919 г. (от 5 - до 10 % в 34 губерниях) и 1920 г. (Всероссийская с/х перепись) и уже тогда стал собираться статистический материал по программам «динамики». Трудности 1921 и 1922 гг., связанные с голодом и большими передвижениями населения, не могли не сказываться на гнездовых динамических обследованиях, тем не менее они проводились, и в архиве хранится заметный массив материалов этих лет. Годы 1923, 1924, 1925 и 1926 были наиболее благополучными для проведения «гнездовых» переписей, о чем свидетельствуют статистические издания тех лет. Число обследуемых хозяйств в составе «гнезд» достигло значительных величин: в разработке за 1925 г. - 591 тыс., 1926 г. - 590 тыс., в 1927 г. - 614 тыс. Число «гнезд» в 1927 г. достигло 5742. В названное время динамические обследования стали фактически ежегодными 3-4 %-ными переписями крестьянских хозяйств.
В 1927 г., оставляя руководство динамическими обследованиями крестьянских хозяйств, Хрящева выступает с докладом о результатах проделанной работы - «К характеристике эволюции крестьянского хозяйства за период с 1920 по 1925 г. »3. Последние годы ее работы посвящены анализу и обобщению накопленных за эти годы материалов. Результаты этой работы были опубликованы Хрящевой отдельной книгой в 1931 г. 4
В дальнейшем динамические переписи проводились под руководством
B.  С. Немчинова, в обязанности которого входила перестройка методики переписей крестьянских хозяйств с учетом марксистских принципов, для того чтобы с возможной точностью выяснить классовую структуру деревни: группировка крестьянских хозяйств по натуральным признакам (размер посева, поголовье рабочего скота и т. д. ) была заменена группировкой по стоимости средств производства, что не очень много дало для выделения классовых слоев в крестьянстве. Для познания социального развития деревни больше дала довольно полная и детальная характеристика межхозяйственных взаимоотношений, но и она, конечно, не позволяла четко выделить «классы» в российской деревне, где формирующиеся социальные слои были связаны между собой всеми степенями перехода. Материалы динамических переписей 1927 и 1929 гг. были опубликованы, хотя и очень неполно5.


205
Доклад Хрящевой, сделанный 4 января 1919 г., содержащийся в нем анализ методики статистических исследований и сегодня сохраняет свою научную актуальность и ценность, особенно в той ее части, которая касается именно динамических «гнездовых» обследований крестьянских хозяйств, где собственно статистическое описание прямо и непосредственно перерастает в социологическое обследование. Можно отметить лишь один момент «отсталости» доклада по сравнению с нашим временем. Вполне отвечавший тому времени взгляд на факторы естественно-исторического порядка как «мало изменчивые с точки зрения ограниченного периода времени, в течение которого самые хозяйства успевают сильно измениться», 70 лет спустя несколько устарел6. К сожалению, в наше время природные условия меняются так быстро и так, в общем и целом, негативно, что слишком часто обгоняют изменения в развитии сельских хозяйств. Однако динамические переписи по своей программе и организации неизбежно и точно фиксировали бы и их воздействие. Однако главное состоит в том, что динамические переписи сельских «гнезд» в 20-х годах были и остаются уникальным опытом, практически показавшим возможность всесторонне исследовать развитие крестьянского (вообще земледельческого) хозяйства в его повседневной преемственности, выяснить механизм его движения, пути и формы эволюции. Практически предложенная 70 лет назад и тогда же испытанная на практике методика позволяет получить ответы на вопросы, которые ставит перед Россией новое время.
В заключение следует привести краткие сведения о биографии Анны Ивановны Хрящевой (1968-1934 гг. ). Все специалисты знают ее работы по статистике крестьянского хозяйства пред- и постреволюционного времени, но ни в энциклопедиях, ни в разного рода биографических словарях нельзя найти посвященных ей статей. Между тем Хрящева - это не просто важнейшая фигура в крестьяноведении, но и революционный деятель. Ее жизненный путь интересен и характерен для русской интеллигенции. Окончив сельскую школу в с. Кохме Шуйского уезда, она экстерном сдала экзамены в Шуйской гимназии, училась на Московских женских курсах. С октября 1904 г. по июль 1905 г. занималась на кафедре статистики Берлинского университета. Параллельно с научной деятельностью она занималась и революционной работой, о чем редко упоминается. Известно, что в 1891-1892 гг. она распространяла революционную литературу в московских кружках, в 1897 г. она входила в «Союз рабочих» Иваново-Вознесенска, за что последовало 8 месяцев тюрьмы и 2 года ссылки в Уфимскую губернию. В этой губернии она впервые приняла участие в статистической работе в качестве счетчика. В анкетах, из которых взяты приводимые здесь биографические сведения7, Хрящева писала о себе: «статистик с 1899 года».
Дальнейшая деятельность Хрящевой полностью связана с сельской статистикой: 1900-1901 гг. - счетчик, а затем инструктор Самарского земского губ- статбюро, в 1901-1902 гг. - руководитель разработки подворной переписи в Смоленском земском губстатбюро, в 1902-1904 гг. - руководитель разработки подворной переписи и местных обследований в Вологодском земском губстатбюро, в 1905-1909 гг. - то же в Харьковском, а в 1909-1912 - то же в Тульском губстатбюро. Ее двухтомник «Крестьянское хозяйство по переписям 1899- 1911 гг. Епифанского уезда» (ч. I и II. Тула, 1916) относится к классике земской статистики. Хрящева принадлежала к социал-демократическим кругам, при¬


206
няла Октябрьскую революцию, точнее, ее первый - демократический рабоче- крестьянский этап. С ноября 1917 г. по октябрь 1918 г. была членом РКП(б). С началом массового похода рабочих продотрядов в деревню вышла из рядов этой партии, что не помешало работе в советском ЦСУ в качестве одного из ведущих специалистов (по крайней мере до 1927 г. ). Последующие годы деятельности были связаны с работой в ЦСУ и в особенности с динамическими переписями, начало которых восходит к ее докладу 1919 г.
Примечания
1 См.: Хрящева А. И. К вопросу исследования динамики крестьянского хозяйства // Статистический вестник. 1915. Кн. IV; ее же. О приемах исследования динамики крестьянских хозяйств // Агротехнический журнал. Харьков, 1915; и др.
2 Российский государственный архив экономики (далее - РГАЭ). Ф. 1562. Оп. 9. Д. 2. Л. 6.
3 ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927 гг. М., 1927.
С. 136-141; ЦСУ СССР. Статистический справочник за 1927 г. М., 1927; ЦСУ СССР. Основные элементы с/х производства СССР. 1916 и 1923-1927 гг. Итоги с/х переписи и весенних выборочных обследований по единоличным крестьянским хозяйствам за 1923-1927 гг. М., 1930; и др.
4 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 71. Д. 331.
5 Госплан СССР. Динамика крестьянских хозяйств в 1920-1925 гг. Итоги переписи динамических гнезд. 1920-1925. М.; Л., 1931.
6 ЦСУ СССР. Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. Сб. стат. сведений. М., 1929; Госплан СССР. Сдвиги в сельском хозяйстве между XV и XVI партийными съездами. Стат. сведения по сельскому хозяйству СССР за 1927-1939 гг. М., 1931.
7 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 307. Д. 3994. Л. 1-2 об., 4-4 об., 6, 15-15 об.


Раздел VII
РОССИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1902-1922 гг.


В исследованиях Данилова подчеркивается, что революционный взрыв крестьянства в 1902 г., послуживший провозвестником общероссийских революций 1905-1907 гг. и 1917 г., был прямым итогом непрекращавшегося стихийного движения в деревне с подъемами и спадами, происходившего в пореформенное время. Движение шло под лозунгом, выросшим из средневекового понимания крестьянами «правды» и не хватавшей им земли как «божьего дара». Крестьяне требовали возвращения отрезков, передачи земли тем, кто на ней работает. Это требование вошло в программы народников, а впоследствии эсеров, трудовиков и большевиков. В предреволюционной обстановке начала XX в., когда на историческую арену выступил пролетариат, еще тесно связанный с деревней, сила и масштабы крестьянского движения резко возросли, а характер его радикализировался. Многие выступления крестьянства сопровождались захватом помещичьих земель, взломом хлебных амбаров и вывозом зерна, поджогом усадеб, принимали характер восстаний с открытым сопротивлением полиции и даже войскам. В. П. Данилов отмечал, между прочим, что ни в 1902, ни в 1905-1907 гг. крестьяне, как правило, еще не допускали насилия над личностью землевладельцев, в то время как при проводимых карательных операциях нередко лилась кровь крестьян. По В. П. Данилову, в 1902 г. на историческую сцену выступил новый крестьянин - крестьянин эпохи революции. Осенью 1905 г. крестьянское движение, как подчеркивает В. П. Данилов, практически охватывало все бывшие крепостнические регионы. С этого времени, как считает Данилов, в России начиналась крестьянская революция, на фоне которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая Октябрьскую революцию 1917 г.
В ходе революции 1905-1907 гг. сложились основные компоненты революционного насилия, направленного на ликвидацию помещичьего землевладения. Крестьянская убежденность в том, что земля должна принадлежать тем, кто обрабатывает ее своим трудом, проявилась не только в массовых захватах помещичьих имений, но и в недооцениваемых нашей историографией их программных политических требованиях полной, безвозмездной конфискации земли у помещиков (петиции в Сенат, наказы в Государственную думу, позднее в Учредительное собрание и т. д. ). В 1917 г. разгром помещичьих имений стал осознанным средством крестьянской революции в борьбе против помещиков. Данилов справедливо отмечал, что Всероссийский крестьянский союз, фактически выступавший в качестве крестьянской партии, ни в 1905 г., ни в 1917 г. не нашел поддержки у других партий, в том числе и у эсеров, называвших себя партией крестьянства. Ленин и ряд представителей большевистского руководства понимали необходимость создания крестьянской политической партии, но откладывали решение этого вопроса до преодоления последствий Гражданской войны. При сталинском руководстве проблема мелкого частнособственнического крестьянства была снята «революцией сверху», т. е. насильственной коллективизацией.


209
Подход Данилова к изучению крестьянского движения особо значим для исследования крестьянских выступлений в 1917 г. и в период Гражданской войны. Тяготы Первой мировой войны, разорявшие деревню, введение царским правительством разверстки в 1916 г., особенно изъятие хлеба при помощи «хлебной армии» и лошадей для фронта, до предела обострили бедствия крестьянства. В таких условиях 1917-й год становился неотвратимым. Установление Временным правительством твердых цен на хлеб, требование передачи государству всего его запаса (кроме необходимого для нужд семьи и хозяйства) и другие чрезвычайные меры, осуществляемые под угрозой военной силы (хлебармии), не разрешив грозно вставшего перед страной продовольственного кризиса, еще более политизировали крестьянство.
Как новую и чрезвычайно важную черту в революционном движении крестьянства Данилов отмечает то обстоятельство, что в своих наказах депутатам Всероссийского съезда крестьянских Советов (май 1917 г. ) оно не ограничивалось лишь прежним требованием полного и немедленного уничтожения эксплуататорской собственности помещиков на землю и передачи ее в трудовое пользование крестьян, но включало также преобразования по широкому кругу организации государственного управления и общественных отношений. Неопределенность позиции Временного правительства, затягивание выборов Учредительного собрания привели к тому, что крестьянство самостоятельно приступило к решению вопроса о земле с весны 1917 г. В июне этого года было официально зарегистрировано около 2 тыс. выступлений, в конце августа и сентябре - свыше 5 тыс. Эпицентром социального взрыва оказалась Тамбовская губерния. Губернскому начальству пришлось выполнить крестьянское требование - передать все помещичьи имения, землю и имущество в руки земельных комитетов («распоряжение № 3 от 11 сентября 1917 г. »). Аналогичные решения, сметавшие систему самодержавного и помещичьего землевладения, были приняты в Тульской губернии (10-24 октября), в Нижнем Новгороде (13 октября), в Курске (17 октября) и т. д. Показательно, что в советской историографии эти, настойчиво подчеркиваемые Даниловым факты, замалчивались, ибо они имели место до ленинского декрета «О земле» от 26 октября 1917 г. Ясно, что и без этого декрета крестьянская революция свершилась бы по всей России. Декрет «О земле» и принятый на его основе в феврале 1918 г. закон «О социализации земли» сняли накал крестьянской борьбы и внесли порядок в землеустройство.
Исследования Данилова воссоздают сложную и противоречивую картину отношений крестьянства с пролетариатом, дореволюционной большевистской партией и с советской властью. Это один из самых сложных вопросов для дореволюционного и советского периодов. У крестьян, как пишет Данилов, имелись как интересы, единые с пролетариатом и его партией, так и интересы, их разделявшие.
Слившиеся осенью 1917 г. в единый поток стихийная крестьянская революция и революционно-преобразующая деятельность пролетариата с весны 1918 г., как отмечает Данилов, начали серьезно расходиться по своим интересам, целям, средствам. Прямая угроза со стороны белой контрреволюции - этого общего врага - заставляла объединить силы, хотя нараставший продовольственный кризис разводил естественных союзников по разные стороны баррикады. Именно уроки крестьянских восстаний второй половины 1918 г. вынудили советское руководство ликвидировать комбеды и отказаться от опоры исключительно на


210
«сельский пролетариат». С января 1919 г. стихия продовольственных заготовок рабочими отрядами заменяется единой системой продовольственной разверстки, но и она не остановила раскола между революциями города и деревни, ибо по существу свелась к изъятию из крестьянских хозяйств продовольствия, необходимого для полуголодных армии и городского населения. С конца 1918 г. и до 1922 г. крестьянские восстания были постоянным явлением («Чапанная» война в Среднем Поволжье, Вешенское восстание на Дону, Антоновщина в Тамбовской губернии, Махновщина на Украине, восстания в Западной Сибири и др. ). Получив в результате Октябрьской революции землю, крестьяне, подчеркивал Данилов, боролись теперь за право собственности на производимую ими продукцию.
Однако при всем несовпадении интересов и даже противостоянии социалистической революции в городе и крестьянской революции в деревне, перераставшей в повстанческое движение из-за непосильных налоговых обложений, обе революционные силы в конечном итоге объединялись в борьбе против белой контрреволюции и интервентов, несущих с собой возвращение на землю помещиков и охранявшей их собственность прежней власти. В. П. Данилов убедительно показал, что при угрозе прихода белогвардейских армий крестьянство с оружием в руках единодушно выступало вместе с Красной армией. Он первым в нашей литературе отметил, что Деникин и Колчак были остановлены на границе губерний, входивших в состав бывшего крепостнического центра России. Крестьянская революция, по Данилову, - важнейший из факторов победы над контрреволюцией. Учитывая этот фактор, большевики были вынуждены отказаться от первоначальных планов перестройки деревни и удовлетворить основные требования крестьян, перейти от военного коммунизма к нэпу.
Важно подчеркнуть, что даже после XX-XXII съездов КПСС выступать с подобными идеями было далеко не безопасно. Мало кто из историков осмеливался поддержать Данилова. Зато противников оказалось немалое число. Разумеется, выступая с идеей крестьянской революции, Данилову неизменно приходилось подчеркивать «организующую и направляющую роль большевистской партии и пролетариата». Опору своей концепции в 50-60-е годы Данилов находил лишь в исследованиях А. М. Анфимова. Ситуация изменилась с начала 90-х годов. Благодаря активным усилиям Виктора Петровича в рамках проекта по исследованию крестьянской революции, помимо ряда трудов об антисоветских выступлениях крестьянства в Гражданскую войну, был издан сборник документов «Крестьянское движение в России 1901-1904 гг. », долгое время не публиковавшийся по идеологическим соображениям. Сборник подготовлен под редакцией Анфимова, научного соратника Данилова и одного из наиболее ярких представителей историков нового направления. В настоящее время идея Данилова о крестьянской революции получает признание и подкрепляется публикацией массовых источников.


НАСИЛИЕ ПРОТИВ НАСИЛИЯ. (КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ. 1902-1922 гг. )
Вы, правительственные люди, называете дела революционеров злодействами и великими преступлениями, но они ничего не делали и не делают такого, чего бы вы не делали, и не делали в несравненно большей степени... [Вы] ничего другого не можете найти сказать в свое оправдание, кроме того, что «они начали, они убивают - давайте и мы будем убивать их».
Л. Н. Толстой. Не могу молчать. 1908 г.
Великая русская революция начала XX в. была революцией народной. Это определение отнюдь не является данью высокому стилю или сколько-нибудь расширительным. Оно выражает ее действительные масштабы в пространстве и времени, ее подлинный характер народной стихии, в которой политические партии и отдельные личности играли важную, но отнюдь не решающую роль. И масштаб, и характер русской революции определялись практически всеобщим участием крестьянства, составлявшего свыше 80 % населения страны. На основе крестьянской революции развертывались и все другие - буржуазные и социалистические, значение и исход которых определялся в конечном итоге их отношением к крестьянской революции. Эту революцию Россия ждала весь XIX в., о чем свидетельствует и Великая русская литература, и весь ход аграрных реформ, и крестьянские бунты, бывшие постоянным явлением русской жизни и воспринимавшиеся как всего лишь отдаленные погромыхивания грозовой тучи, которая, может быть, и пройдет стороной. Первый всплеск революционной грозы разразился в 1902 г. в деревне и оказался неожиданным и для «правых», и для «левых»: для самодержавия, формировавшихся буржуазных партий и для революционеров.
Новое исследование и осмысление истории русской революции начала XX в. является одной из актуальнейших задач современной гуманитарной науки. Знание подлинного прошлого является непременным условием понимания настоящего и возможного будущего. Неудачи постсоветской аграрной реформы это полностью подтверждают.
При изучении русской революции на долгое время вниманием исследователей завладели «красные» и «белые» - главные политически организованные силы, столкнувшиеся в бескомпромиссной борьбе за государственную власть. К их противоборству сводилась в конечном счете история революции и Гражданской войны в России. Движения и действия других социальных сил изучались в отдельных конкретных проявлениях, которые интерпретировались лишь


212
как эпизоды общего революционного потока, направляемого борьбой буржуазии и рабочего класса. Это относилось даже к настроениям и выступлениям крестьянства, представляющего основную массу населения.
Исследование действительного хода революции, ее движущих сил и последствий в полном объеме стало возможным лишь с высвобождением исторических исследований из узких рамок обязательной идеологии и открытием ранее секретных архивов, содержащих огромный массив документальных материалов. Появились условия для постановки задачи целостного анализа крестьянского движения до и после 1917 г. Речь идет отнюдь не о дополнении старых представлений неизвестными ранее фактами и подробностями. Речь идет о складывании новых представлений, нового знания, основанного на всем объеме исторических источников. Выявленный за последние годы материал позволяет воссоздать целостную картину конкретно-исторического процесса крестьянской революции, его истоков и факторов, ближайших и отдаленных результатов.
Начало XX в. в России отмечено колоссальным всплеском ожесточенного насилия, в которое оказались втянутыми все общественные классы. Однако глубинной основой социальных и политических потрясений того времени явилась крестьянская революция, начавшаяся стихийным взрывом 1902 г. и вылившаяся в мощные народные революции 1905-1907 и 1917-1922 гг.
В связи с появляющимися время от времени высказываниями о том, что революции в России начала XX в. могло и не быть, замечу: действительно, альтернатива состоявшемуся варианту развития имелась и была связана с процессом экономической и социальной модернизации, который развертывался в стране после реформы 1861 г. На его ускорение и углубление именно в крестьянской среде были направлены мероприятия, начатые Н. X. Бунге в 80-х годах: ослабление власти общины над крестьянином, предоставление ему права свободного выхода из общины, облегчение возможности приобретения земли в собственность и т. п. - все то, что после первой русской революции попытался осуществить П. А. Столыпин. Однако то, что в 1906-1910 гг. оказалось запоздавшим, в 80-х годах, когда оно начиналось, имело вполне реальную перспективу - рыночная модернизация сельской экономики могла стать органическим процессом и к началу XX в. изменить социальную ситуацию в стране. Однако к концу 80-х годов консервативно настроенные силы осуществили контрреформы, резко затормозив, а во многом и отбросив назад процессы модернизации в сельском хозяйстве, а следовательно, и в стране в целом. Как выразился по поводу контрреформ Александр Блок, «Победоносцев над Россией простер совиные крыла».
Россия вступила в XX в. с сохранением помещичьего землевладения при крестьянском малоземелье, с выкупными платежами крестьян за «освобождение» от крепостного права, с политическим господством помещиков в деревне при крестьянском бесправии, доходящем до административной (без суда) высылки из родных мест и даже телесных наказаний - прямого пережитка крепостного рабства. Сохранение крепостнического насилия над деревней, промедление с проведением давно назревших социально-экономических реформ делало неизбежным революционный взрыв.
Русское общество ожидало этого взрыва давно, весь XIX в., свидетельств чему много, начиная с творчества А. Пушкина, пронизанного верой в свободу, в падение «оков» и «самовластия», но и сознанием опасности «бессмысленного и беспощадного» народного бунта. Тема конференции выделяет из этих свиде¬


213
тельств пророчества двух других великих поэтов. «Предсказание» М. Лермонтова (1830 г. ):
«Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
И пища многих будет смерть и кровь; Когда детей, когда невинных жен Низвергнутый не защитит закон; Когда чума от смрадных, мертвых тел Начнет бродить среди печальных сел;
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек »
Реформы 1860-х годов, получившие название «освободительных», были призваны развеять, наконец, призрак «пугачевщины», стоявший перед самодержавно-помещичьей Россией как грозное «memento mori» (по выражению известного русского историка С. М. Соловьева). Однако именно с этой задачей реформы не справились, во-первых, поскольку были вынужденными. По общему свидетельству современников, подтвержденному историческими исследованиями разных направлений1, усиление крепостного насилия в деревне, связанное с начинавшейся рыночной перестройкой помещичьего хозяйства, вызвало в ответ мощно нараставшее крестьянское движение, ставшее одним из главных факторов ликвидации крепостного права. Происхождение реформ очень точно характеризовало знаменитое высказывание Александра II: «Пора отменить крепостное право сверху, нежели оно начнет отменяться снизу». Во- вторых, реформы оказались слишком подчиненными эгоистическим интересам дворянства, что проявилось прежде всего в «отрезках» крестьянских земель помещикам, обеспечивших последним и постоянных арендаторов, и дешевых работников; в выкупных платежах и сохранении на неопределенный срок полу- крепостного «временно-обязанного состояния крестьян по отношению к своим бывшим владельцам... » Крестьянское возмущение характером реформ находило выражение и в слухах о подмене «истинной царской воли поддельной», и в массовых волнениях начала 60-х годов. И в пореформенной России, по свидетельству Н. Некрасова (1865 г. ):
«У каждого крестьянина Душа, что туча черная, - Гневна, грозна - и надо бы Громам греметь оттудова,
Кровавым лить дождям... »
Однако казалось, что «туча черная», давно собравшаяся над Россией, так и не разразится очистительной грозой. Именно это породило в общественном сознании второй половины XIX в. устойчивые стереотипы о «долготерпении» русского человека, как особом национальном качестве, чуть ли не «богоданности»... Или, напротив, о его рабской покорности судьбе, условиям жизни, властям... о его неспособности к активному протесту... Вспомните чеховского Ивана Ивано¬


214
вича из «Крыжовника» (1898 г. ) - сельского интеллигента, прождавшего всю жизнь, когда же настанет время сказать о главном:
«Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие... ни одного, который бы вскликнул, возмутился...
Я уже стар и не гожусь для борьбы, я неспособен даже ненавидеть. Я только скорблю душевно, раздражаюсь, досадую, по ночам у меня горит голова от наплыва мыслей, и я не могу спать... Ах, если б я был молод! »
В советской историографии с сожалением констатировалось, что крестьянское движение после реформы было невелико. Как известно, в 70-х годах было зарегистрировано по 36 выступлений в среднем за год, в 80-х годах - по 73, в 90-х годах - по 572. Для громадной крестьянской страны эти цифры действительно представляются небольшими, однако важнее засвидетельствованное ими постоянство, беспрерывность крестьянского движения - стихийное, разрозненное, частное по поводам и мелкое по масштабам выступлений, оно никогда не прерывалось, постоянно напоминая о неблагополучии в деревне и неизбежности социальных потрясений.
Гроза разразилась в 1902 г., причем началась именно в деревне и оказалась неожиданной и для «правых», и для «левых» - для самодержавия и для революционеров. Нужно было обладать гением Льва Толстого, его связью с русской жизнью, чтобы точно почувствовать приход нового и грозного времени. За какой-то месяц до первого революционного взрыва - 16 января 1902 г. - он пишет единственное свое письмо царю. «Любезному брату» Толстой говорит о главнейших проблемах в жизни 130-миллионного народа, прежде всего об устранении всего «отжившего» - самодержавия, «исключительных законов», которые ставят рабочий народ (мы бы сказали - трудящихся. - В. Д. ) «в положение пария, не пользующегося правами всех остальных граждан», и - главное - «уничтожения права (частной. - В. Д. ) земельной собственности». Причем «ближайшей целью» должна была явиться именно передача земли тем, кто ее обрабатывает своим трудом. Письмо Толстого осталось без ответа, но жизнь очень скоро напомнила о всем том, что в нем говорилось, начав с самого главного.
Единичные крестьянские выступления, как мы знаем, были постоянным явлением российской действительности. Новое проявилось в 1902 г. Оно состояло в том, что выступление крестьян одного селения по самому заурядному поводу (непомерно высокие цены за аренду земли и непомерно низкие цены за рабочие руки, скверные условия труда, произвол и т. п. ) служило детонатором для выступления крестьян в соседних селениях, которые в свою очередь детонировали выступления в других. Отмечая различия поводов выступлений, мы должны подчеркнуть, что все они уходили своими корнями в крестьянское малоземелье.
Ситуацию обострил недород хлебов в 1901 г., отнюдь не выходивший за обычные рамки, но в новые времена оказавшийся достаточным, чтобы вызвать в Полтавской и Харьковской губерниях социальный взрыв. Вот характерное описание крестьянских действий в телеграмме одного из пострадавших помещиков на имя министра внутренних дел (1 апреля 1902 г., Полтавская губ. ): «Несколько дней совершается систематический грабеж крестьянами помещичьих хлебных запасов, грабят же неимущие. Обыкновенно являются в усадьбу поголовно


215
целые соседние деревни с подводами, с мешками, в сопровождении жен, детей, врываются в усадьбу, требуют ключи от амбаров, при отказе отбивают замки, нагружают в присутствии хозяина подводы, везут к себе... В дома не входят, но что попадется в амбарах сверх хлеба, все забирают».
Новым и неожиданным явился также радикализм крестьянских настроений и требований. Многие выступления сопровождались захватами помещичьих земель, взломом хлебных амбаров и вывозом зерна, поджогами усадеб, часто принимали характер восстаний с открытым сопротивлением полиции и даже войскам. Сразу же со всей ясностью обнаружилось, что сила и масштабы крестьянского движения резко возросли, а характер радикализировался. В ряде случаев крестьяне захватывали земли и торопились их запахать и засеять в надежде, что отобрать ее не посмеют.
Материалы судебных процессов (суду было предано 1092 крестьянина) позволяют увидеть ту степень отчаяния, которая поднимала деревню на революционные действия, на прямые столкновения с карательными силами. Воспользуемся письмом высокопоставленного сенатского чиновника в Министерство юстиции об этих судебных процессах:
«... Буду говорить словами обвиняемых и свидетелей, прошедших перед моими глазами длинными рядами на суде. Когда потерпевший Фесенко обратился к толпе, пришедшей его грабить, с вопросом, за что они хотят его разорить, обвиняемый Зайцев сказал: “У тебя одного 100 десятин, а у нас по 1 десятине* на семью. Попробовал бы ты прожить на 1 десятину земли”... »
Типичны также объяснения, данные палате обвиняемым... Кияном: «“Позвольте рассказать вам о нашей мужичьей, несчастной жизни. У меня отец и 6 малолетних (без матери) детей и надо жить с усадьбой в 3/4 десятины и 1/4 десятины полевой земли. За пастьбу коровы мы платим... 12 руб., а за десятину под хлеб надо работать 3 десятины уборки. Жить нам так нельзя, - продолжал Киян. - Мы в петле. Что же нам делать? Обращались мы, мужики, всюду... нигде нас не принимают, нигде нам нет помощи”. Свое слово Киян говорил сильным страстным голосом, в котором вместе с нотами отчаяния слышалось еще большое озлобление... В этой исповеди Кияна слышится вопль всего здешнего населения».
Свидетель «... показывает, что он на всех сборищах крестьян, на которых ему во время беспорядков приходилось бывать, всегда слышал одни и те же возгласы: “У нас нет хлеба, нет земли”... »
«Присматриваясь к длинному ряду лиц, проходящих перед моими глазами на суде,... прислушиваясь к их показаниям и говору, я выношу убеждение, что крестьяне устрашены, но вовсе не убеждены. Крестьяне меня поражают еще и не замечаемой в годы моей бывшей службы на местах не то своей одичалостью, не то особой сосредоточенностью. Во всяком случае, недоверчивость к начальству и полная от него отчужденность проглядывают во всем».
Наблюдение о глубоком изменении настроения и поведения крестьян, об их «полной отчужденности» в отношениях с «начальством», с властью подтверждается другими свидетельствами, а, главное, последующим ходом событий.
* 1 десятина — 1, 09 гектара.


216
В 1902 г. на историческую сцену открыто выступил новый крестьянин - крестьянин эпохи революции.
Полтавская и Харьковская губернии, выделявшиеся помещичьим засильем и крестьянским малоземельем, сыграли решающую роль в событиях 1902 г. За март - начало апреля крестьянское движение охватило здесь 165 селений, оказались разрушенными 105 помещичьих экономий. Движение было подавлено с использованием войск. Случались и прямые столкновения, и огнестрельные залпы по толпе с убитыми и ранеными3.
Волна крестьянских выступлений в 1902 г. прокатилась и по другим губерниям Украины и России, отличавшимся высокой концентрацией помещичьего землевладения - Киевской, Черниговской, Курской, Орловской, Саратовской, Пензенской, Рязанской... Всюду отмечались небывалые раньше решимость в поведении крестьян и радикализм их требований.
Повстанческий взрыв 1902 г. не был напрасным. Власть оказалась вынужденной вернуться к решениям деревенских проблем, прерванных контрреформами: в феврале 1903 г. было объявлено обещание облегчить крестьянам выход из общины, в марте 1903 г. ликвидирована круговая порука, а в августе 1904 г. отменены наконец телесные наказания крестьян, хотя и не полностью (жандармерия сохранила право на подобную расправу).
В России начиналась крестьянская революция, на основе которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая большевистскую революцию в октябре 1917 г.
Деревенские события 1905-1907 гг. освещены в исторической литературе весьма обстоятельно, и это позволяет ограничиться указанием на наиболее важные для темы доклада моменты4. Движение началось в феврале 1905 г. в той же черноземной полосе (на этот раз в Курской, Орловской и Черниговской губерниях) и опять же с изъятия хлебных запасов в помещичьих экономиях и распределения их среди населения окрестных сел, которое в очередной раз встречало весну впроголодь. Первые группы арестованных «грабителей» на вопрос властей: «Чего вы хотели? » отвечали: «Мы хотели и хотим есть». Однако в марте-апреле, с приближением времени посевных работ, стало быстро расти число самочинных захватов помещичьих земель (иногда и рабочего скота вместе с пахотными орудиями) и их распределения среди крестьянских хозяйств для полевых работ.
Осенью 1905 г. крестьянское движение охватывало свыше половины Европейской России, практически все регионы помещичьего землевладения. Всего за 1905 г. было зарегистрировано 3228 крестьянских выступлений, за 1906 г. - 2600, за 1907 г. - 1337. Современники говорили о начавшейся в России крестьянской войне против помещиков, за передачу всей земли тем, кто ее обрабатывает своим трудом. «Лозунгом восставших... служила идея о принадлежности всей земли крестьянам», - писал Николаю II министр земледелия А. С. Ермолов, оценивая деревенские события весны 1905 г. Помещику, который понял, к чему идет дело и попытался вырубить принадлежавший ему лес, крестьяне это запретили: «Не смей! Все наше! И земля наша, и лес наш!.. » Появление карательных сил встречало всеобщее сопротивление: «Берите всех... », «Бейте нас, стреляйте, не уйдем... », «Все равно земля наша! »
Крестьянская убежденность в том, что земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает своим трудом, в 1905 г. не только проявилась в массовых за¬


217
хватах помещичьих земель, но и породила политическое требование их полной и безвозмездной конфискации. Два обстоятельства способствовали быстрому формированию самой радикальной программы крестьянской революции. Во- первых, основные революционные действия, особенно захваты помещичьих земель, проводились вполне легитимными органами общинного самоуправления: решение («приговор») принималось на сельском сходе большинством голосов. Община, служившая средством подчинения деревни государственному управлению, «вдруг» стала действовать как революционно-демократическая организация крестьян в борьбе с помещичьим землевладением, способная к тому же сразу распределить захваченные земли и включить их в производственный процесс. Больше того, в ряде мест осенью 1905 г. крестьянская община присваивала себе всю власть и даже объявляла о полном неподчинении государству. Наиболее ярким примером может служить Марковская республика в Волоколамском уезде Московской губернии, просуществовавшая с 31 октября 1905 г. по 16 июля 1906 г.
Во-вторых, проходившие с февраля по октябрь 1905 г. петиционная кампания (обращения с петициями в Сенат), а затем и составление наказов депутатам, избираемым в Государственную думу, послужили для деревни небывалой политической школой - школой осмысления своего положения в обществе и формулирования своих требований к обществу. Это положение оценивалось в наказах такими словами, как: «разорение», «нужда», «голод и холод», «несчастное», «безнадежное», «подневольное», «угнетенное»... Эти требования в конечном итоге сводились к одному: «чтобы вся земля немедленно была объявлена собственностью всего народа» и бесплатно передана «в уравнительное пользование» тем, кто трудится на ней. Крестьянская революция в России двигалась именно к такому решению аграрного вопроса. Исследования петиционного и приговорного движения, проведенные Л. Т. Сенчаковой, дают представления не только о крестьянской оценке условий своей жизни, но и о выдвижении требований к власти и обществу в целом. Эти требования уже в 1905-1907 гг. выходили за рамки земельного вопроса, хотя им было еще далеко до наказов 1917 г., представлявших собою политические программы не только для деревни, но и для общества в целом5.
Наша историография явно недооценивала уровень общественного сознания крестьянства России начала XX века, что объясняется идеологией, разделявшей население страны на «ведущих» и «ведомых». Это весьма негативно сказалось на изучении истории Всероссийского крестьянского союза, созданного передовой частью крестьянства разных районов страны, где уже действовали местные революционные организации. Созданный в конце июля - начале августа 1905 г. ВКС был разгромлен охранкой в ноябре. Лидеры ВКС - С. П. Мазуренко и др. - продолжали революционную деятельность, сблизившись с социал-демократами, а в 1917 г. даже с большевиками.
Судьба ВКС и его организаторов свидетельствует, что собственно крестьянская партия ни в 1905 г., ни тем более в 1917 г. и позднее не могла найти себе поддержки у других партий, включая партию эсеров, называвшую себя крестьянской. Вопрос о воссоздании ВКС на советской платформе возникал перед большевистским руководством после Гражданской войны. Как известно, Ленин в начале 1921 г. и ряд других деятелей приходили к пониманию необходимости создания крестьянской партии, но отложили решение этого вопроса до преодо¬


218
ления последствий Гражданской войны. В годы нэпа создание крестьянской политической партии стало требованием деревни во имя осуществления власти советов как действительно «рабоче-крестьянской»... Проблема была снята сталинской «революцией сверху» в 1928-1929 гг.
Однако вернемся к событиям 1905 г. Захваты помещичьих земель стали сопровождаться разгромами усадеб, чаще всего сожжением строений и уничтожением хозяйственного имущества. Вот характерные для осени 1905 г. сообщения: «Свыше ста усадеб... разгромлено и сожжено; уничтожен весь инвентарь и скот» (Курская губерния), «Горизонт в многочисленных заревах... » (Тамбовская губерния), «Каждую ночь видны зарева пылающих экономий... » (Киевская губерния)... По разным подсчетам, за 1905-1907 гг. в Европейской России было уничтожено от 3 до 4 тыс. дворянских усадеб, т. е. от 7 до 10 % их общего количества. По числу разгромленных помещичьих усадеб выделились Саратовская, Самарская, Тамбовская, Курская, Киевская и Черниговская губернии.
Разгром помещичьих усадеб не был всего-навсего вандализмом. Крестьяне, по их собственным словам, сжигали жилые и хозяйственные строения для того, чтобы выдворить помещика из деревни хотя бы на два-три года, чтобы не допустить размещения там отрядов карателей... Конечно, невозможность удержать захваченное и жажда мщения за все прошлое также имели значение. Придет 17-й год, и разгромы помещичьих усадеб станут осознанным средством крестьянской революции в борьбе против помещиков.
Сказанное позволяет сделать вывод о том, что основные компоненты в механизме революционного насилия, направленного на ликвидацию помещичьего господства в деревне, сложились уже в ходе первой революции. В нем, однако, не было тогда физического истребления противника, не было крови. Свидетельства самые различные, в том числе из органов государственного управления, отмечали: «людей не убивают» (Саратовская губерния); «полное отсутствие случаев насилия над личностью как самих землевладельцев, так и экономических служащих» (Тамбовская и Воронежская губернии)... Кровь тогда лилась почти исключительно одной стороной - лилась кровь крестьян при проведении карательных акций полицией и войсками, при исполнении смертных приговоров «зачинщикам» выступлений.
Беспощадная расправа с крестьянским «самоуправством» стала первым и главным принципом государственной политики в революционной деревне. Вот типичный приказ министра внутренних дел П. Дурново киевскому генерал- губернатору: «... немедленно истреблять силою оружия бунтовщиков, а в случае сопротивления - сжигать их жилища... Аресты теперь не достигают цели: судить сотни и тысячи людей невозможно». Этим указаниям вполне соответствовало распоряжение тамбовского вице-губернатора полицейскому командованию: «меньше арестовывайте, больше стреляйте... » Генерал-губернаторы в Екатери- нославской и Курской губерниях действовали еще решительнее, прибегая к артиллерийским обстрелам взбунтовавшихся селений. Первый из них разослал по волостям предупреждение: «Те села и деревни, жители которых позволят себе какие-либо насилия над частными экономиями и угодьями, будут обстреливаемы артиллерийским огнем, что вызовет разрушения домов и пожары». В Курской губернии также было разослано предупреждение, что в подобных случаях «все жилища такого общества и все его имущество будут... уничтожены».


219
Повсеместно отмечалось широкое применение телесных наказаний населения восставших сел и деревень, отмененных в августе 1904 г. В действиях карателей возрождались нравы и нормы крепостного рабства.
Иногда говорят: смотрите, как мало убила людей царская контрреволюция в 1905-1907 гг. и как много - революция после 1917 г. Однако кровь, пролитую государственной машиной насилия в 1905-1907 гг., нужно сопоставлять прежде всего с бескровностью крестьянских выступлений того времени. Абсолютное осуждение казней, творимых тогда над крестьянами, которое с такой силой прозвучало в статье Л. Толстого «Не могу молчать», было единственно моральным.
Естественным результатом вооруженной расправы было углубление противостояния между крестьянством и властью, официальным обществом в целом, включая господствующие сословия. То «отчуждение» крестьян от «начальства», которое заметил сенатский чиновник на судебных процессах в 1902 г., теперь отмечалось многими свидетелями в самых различных районах страны. Оно приобрело всеобщность не только территориальную, но и содержательную. Среди деревенских частушек, записанных в разных районах страны в 1908-1914 гг., были и совсем не связанные с земельной темой. Например, такая:
«Бога нет, царя не надо,
Губернаторов побьем,
Податей платить не будем,
Сами в каторгу пойдем».
Подавление революции вооруженной рукой сопровождалось запоздалыми правовыми «уступками» крестьянству, включающими прекращение с 1907 г. выкупных платежей за «освобождение» от крепостного права (иначе их взимание продолжалось бы до 1930 г. ); созданием Государственной думы, где в 1906-1907 гг. крестьянские депутаты смогли заявить о действительных нуждах и интересах деревни; а, главное, аграрной реформой Столыпина, направленной на разрушение общины и передачу общинных земель в частную собственность отдельных общинников. Все эти меры, особенно аграрная реформа, могли бы существенно изменить ситуацию в России, будь они проведены лет на 20-25 раньше (когда они были предложены Бунге), но после 1905 г. было уже поздно. Столыпинская реформа слишком откровенно была направлена на сохранение помещичьего землевладения, на раскол деревни посредством расчистки крестьянских земель от «слабых» для «сильных», слишком очевидным был при этом административный нажим на крестьян. Десятки и сотни тысяч обездоленных выбрасывались из деревни в город, который не мог их принять, или отправлялись столыпинскими переселенцами в далекие края, где слишком многие оказывались в еще худшем положении, возвращались «обратниками», вконец разоренными и отчаявшимися. К ним следует добавить массы «иногороднего» крестьянства в казачьих областях и ряд других категорий сельского населения. Все они - и те, кто оказался в городе, и те, кто остался в деревне в состоянии скрытого аграрного перенаселения, - сыграют активную роль в новой революции и внесут немалую долю насилия в грядущие события.


220
Первая мировая война (1914-1918), в которой Россия не могла не участвовать, обрекла широкие слои населения, особенно в деревне, на крайние бедствия, отчаяние и озлобление... 1917 г. становился неотвратимым.
К общим тяготам войны, падавшим в крестьянской стране на плечи именно крестьянского населения, добавился продовольственный кризис и вместе с ним принудительные заготовки сельскохозяйственной продукции. Уже в августе 1915 г. были введены твердые цены на хлеб для правительственных закупок (на военные нужды). В декабре 1916 г. кризис правительственных заготовок заставил встать на путь хлебной разверстки, проведя распределение необходимого государству количества хлеба между губерниями, селениями, хозяйствами в качестве обязательств на его поставку. Такая разверстка государственной потребности по территории страны приводила к тому, что хлебными поставками обязывались и незерновые губернии - Вологодская, Новгородская, Костромская и др. В хлебопроизводящих же районах разверстка сразу оказалась непосильной для крестьянских хозяйств. Со всей определенностью об этом заявила Тамбовская губернская земская управа, потребовавшая снижения поставок: «Не считая себя вправе сознательно вести население к бунту и голоду, губернская управа не находит возможным производить разверстку в указанных министром земледелия размерах».
И твердые цены, и продразверстка, и даже созданная тогда «хлебармия» не смогли решить задачи из-за своей частичности, ограниченности закупками на военные нужды. Держатели хлебных запасов, имевших рыночное значение, предпочитали спекулировать, добиваясь безудержного роста цен, усугубляя продовольственные трудности для неимущих слоев населения как в городе, так и в деревне. Лозунг «Хлеб голодным! » стал одним из главных в русских революциях 1917 г. - и Февральской, и Октябрьской. Созданное Февральской революцией Временное правительство должно было начать именно с продовольственного вопроса - с введения государственной хлебной монополии, что означало и установление твердых цен, и передачу всего хлебного запаса (кроме необходимого для продовольствия и хозяйственных нужд владельца) государству через посредство его продовольственных органов. Закон, принятый 25 марта 1917 г., имел вполне большевистское название «О передаче хлеба в распоряжение государства». Однако слишком тесная связь с эгоистическими интересами крупных землевладельцев и торговцев, непоследовательность и нерешительность действий Временного правительства привели к тому, что хлебная монополия и передача хлеба в распоряжение государства на деле осуществлены не были. Провал заготовок из урожая 1917 г. стал очевидным сразу. Уже 20 августа Министерство продовольствия разослало на места директиву: «В случае нежелания сдавать хлеб должны быть применены меры принудительные, в том числе вооруженная сила». И сила эта применялась, когда сдавать хлеб отказывались крестьяне.
К осени 1917 г. продовольственный кризис охватил практически всю территорию Европейской России, включая фронт. Голод стал реальным и наиболее сильным фактором развития событий по стране в целом6.
В сфере собственно аграрных отношений революционный процесс как динамика двух встречных насилий от февраля до октября 1917 г. развертывался в тех же направлениях и формах, как в 1905-1907 гг., однако масштабы и темпы событий, их организованность и сила возросли в огромной степени. Захва¬


221
ты помещичьих земель и разгромы усадеб начались в марте-апреле, местами (например, в Ранненбургском уезде Рязанской губернии) к началу полевых работ основная масса помещичьих имений была сметена. Фактическим захватом части помещичьих земель было прекращение выплаты крестьянами арендной платы, осуществленное стихийно и повсеместно. Крестьянское отрицание прошлого стало предельным. Оно находило выражение прежде всего в стремлении смести помещичьи имения так, «чтобы некуда [им] было возвращаться,... чтобы не были они здесь совсем». И теперь при разгроме усадеб крестьяне не останавливались перед расправой с владельцами, если они оказывали сопротивление.
Программа крестьянской революции приобрела еще большую определенность и массовую поддержку деревни. Написанные в мае 1917 г. наказы депутатам Всероссийского съезда крестьянских Советов не ограничивались требованием полного и немедленного уничтожения частной собственности на землю и передачи ее в трудовое пользование, но включали требования по широкому кругу организации государственного управления и общественных отношений. Неопределенность позиции Временного правительства - затягивание с выборами Учредительного собрания - и мятеж генерала Корнилова привели к тому, что крестьянская революция стала решать вопрос о земле самостоятельно.
Революционный напор сдерживался лишь сельскохозяйственными работами. Даже небольшая пауза между сенокосом и уборкой хлебов в июле сразу дала почти 2 тыс. официально зарегистрированных выступлений, связанных с нарушением земельных порядков. Настоящая крестьянская война развернулась с окончанием полевых работ - в конце августа - сентябре. С 1 сентября по 20 октября было зарегистрировано свыше 5 тыс. выступлений. Основная масса их приходилась на районы помещичьего землевладения. Эпицентром нового социального взрыва стала Тамбовская губерния, где были довольно сильные эсеровские организации, взявшие в свои руки руководство губернского и уездного земельных комитетов. Под давлением крестьянских требований губернский земельный комитет еще 24 июля принял решение о возможности передачи земель в распоряжение уездных комитетов, не дожидаясь общей аграрной реформы, и о самостоятельной подготовке реформы. Начавшиеся крестьянские захваты помещичьих имений заставили губернское руководство 11 сентября объявить о передаче имений в ведение земельных комитетов. 13 сентября в местных газетах было опубликовано «Распоряжение № 3», которым все помещичьи хозяйства передавались в распоряжение земельных и продовольственных комитетов7. Вместе с землей на учет бралось (фактически конфисковывалось) все хозяйственное имущество. Это решение было направлено на «успокоение крестьянской массы» и сохранение крупных хозяйств от разгрома. Характерно, что в советской историографии «Распоряжение № 3», как правило, замалчивалось, поскольку фактически ликвидировало помещичье землевладение до ленинского декрета «О земле», принятого 26 октября 1917 г. Между тем конфискация помещичьих земель и хозяйств до Октябрьской революции не ограничилась Тамбовщиной. По тамбовскому примеру были приняты аналогичные распоряжения в Туле - 7 октября, в Твери - 10-14 октября, в Нижнем Новгороде - 13 октября, и в Курске - 17 октября8.
Как видим, и без ленинского декрета «О земле» к весне 1918 г. крестьянская революция свершилась бы по всей России, но с более ожесточенной и разрушительной борьбой в самой деревне. Декрет «О земле», включавший в себя со¬


222
ответствующий раздел сводного Наказа, и принятый на его основе в феврале 1918 г. закон «О социализации земли» снимали накал стихийной борьбы и вносили определенный порядок в практику конфискации и распределения помещичьих, а вслед за тем и перераспределения всех сельскохозяйственных земель, включая крестьянские. Однако узаконение конфискации и перераспределения помещичьих земель не смогло остановить разгромы усадеб, растаскивания имущества, причем не только производственного. В разгромной волне, начавшейся весной 1917 г. и не остановившейся осенью, исчезли все сколько-нибудь развитые формы аграрного капитализма, в том числе и многие культурные хозяйства, имевшие большую ценность. Погибали библиотеки и собрания произведений искусства9.
Не многие могли подняться тогда до нравственного и интеллектуального уровня Александра Блока, не воспылавшего ненавистью ни к тем, кто сжег его библиотеку вместе с домом в Шахматово, ни к революции как таковой. В своей знаменитой статье «Интеллигенция и революция» (9 января 1918 г. ) он дает нравственное истолкование крестьянских разгромов помещичьих усадеб:
«- Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? - Потому, что там насиловали и пороли девок; не у того барина, так у соседа.
- Почему валят столетние парки? - Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему - мошной, а дураку - образованностью... »
(Отметим все же, что такие памятники культуры, как толстовская Ясная Поляна, тютчевское Мураново и многие другие самими крестьянами охранялись от погромов. )
Крестьянство смело систему самодержавно-помещичьего насилия и реализовало свой идеал уравнительного трудового пользования землей, отдав власть в стране поддержавшим его большевикам. Однако стихийная революционность крестьянства и революционно-преобразующие устремления большевизма имели разнонаправленные векторы и стали резко расходиться с весны 1918 г., когда ситуация катастрофически нарастающего голода в городе потребовала хлеб от деревни. Хлебная монополия с неизбежностью перерастала в продовольственную диктатуру для действительной «передачи хлеба в распоряжение государства». Борьба за хлеб создала новый фронт ожесточенной борьбы и новую форму государственного насилия над крестьянством, которая с 1930-х годов стала одной из основ постбольшевистского общества. В мае - июне 1918 г. была проведена полная централизация продовольственного дела с предоставлением чрезвычайных полномочий Народному Комиссариату продовольствия; объявлен «крестовый поход» городских рабочих в деревню для борьбы против сельской буржуазии и проведения хлебных заготовок; началось создание комитетов деревенской бедноты в целях ее организации, усиления политической роли (вплоть до подчинения комбедам сельских и волостных Советов) и снабжения продовольствием за счет излишков, изымаемых у других, прежде всего у богатых, но не только у них. (Излишками, как и до Октября 1917 г. считалось все превышение над собственными нуждами крестьянского хозяйства. )
Массовая посылка рабочих продотрядов в деревню для изъятия хлебных излишков и форсирования социального раскола крестьянства извне и сверху означали глубочайший перелом в развитии русской революции. С этого момента революция в городе и деревне - пролетарская и крестьянская, - слившиеся


223
в единый поток осенью 1917 г., стали расходиться по своим целям и средствам. Прямая угроза со стороны общего врага - белой контрреволюции заставляла соединять свои силы, но нарастающий продовольственный кризис, борьба за хлеб вновь и вновь ставили естественных союзников лицом к лицу. Это противостояние города и деревни не было и не могло быть абсолютным, поскольку в самой деревне имелось немало нуждающихся в хлебе и прямо голодающих. Беднота не могла исчезнуть сразу после раздела помещичьих земель, а голод не ждал. Большевистская политика находила определенный отклик в деревне, и там были активные сторонники Советской власти - комбедовцы, коммунары...
Протесты вызывались безобменным характером заготовок, произволом при определении излишков, непосильностью для крестьянских хозяйств предъявляемых требований, широким использованием грубой силы. Осенью 1918 г. «крестовый поход» продотрядов за хлебом и деятельность комбедов вызвали волну крестьянских восстаний, прокатившуюся по всей территории Советской России.
Мотивы крестьянского недовольства не сводились к продразверстке или произволу провинциальных «Робеспьеров». К концу 1918 - началу 1919 г. относятся первые опыты организации социалистического земледелия. Попытки побудить крестьян перейти к общественной обработке земли уже и тогда нередко выливались в насильственную коллективизацию, вызывавшую восстания. Однако главной проблемой в отношениях между Советской властью и крестьянством являлся хлеб, продовольственная диктатура.
Подавление крестьянских восстаний с самого начала проводилось со всей решительностью, не останавливаясь перед применением военной силы и казней. Оправданием суровой бескомпромиссности и даже жестокости служили реальная угроза голода для миллионов людей и условия начинавшейся Гражданской войны, на фронтах которой решались судьбы революции. Соответственно этому большевистская идеология определяла смысл борьбы за хлеб как борьбу за социализм, трактовала крестьянские протесты против насильственного изъятия хлеба как «кулацкие», а попытки вооруженного сопротивления как «бандитизм». Вся эта терминология прочно вошла в официальный язык и всю советскую документацию 1918-1922 гг.
Тем не менее уроки крестьянских восстаний второй половины 1918 г. не прошли бесследно. Они привели к ликвидации комбедов и отказу власти от попытки опереться исключительно на «сельский полупролетариат» - деревня оставалась крестьянской. Комбеды были слиты с сельскими и волостными Советами и таким образом повысили в них влияние бедноты, тесно связанной с большевиками. Одновременно (с января 1919 г. ) стихия продовольственных заготовок рабочими продотрядами заменяется единой системой продовольственной разверстки, осуществленной в общегосударственном масштабе. Государство, в свою очередь, обязывалось обеспечить деревню промышленными товарами на основах прямого (не торгового) распределения. В этом состояла одна из главных идей «военно-коммунистической» организации экономической жизни. Однако разрушенная многолетней войной промышленность не могла удовлетворить нужд деревни. «Военно-коммунистическая политика» в деревне сразу же свелась к изъятию в крестьянских хозяйствах продовольствия, необходимого для полуголодного существования армии и городского населения, остатков промышленности. Продразверстка провела основную линию раскола между ре¬


224
волюциями города и деревни. Мобилизации на военную службу, разного рода повинности (трудовая, гужевая и др. ), попытки прямого перехода к социализму на путях организации коллективного земледелия еще более усиливали противостояние крестьянства и власти.
Военный характер советской политики того времени проявлялся не только в том, что это была политика военного времени, но и в том, что ее осуществление опиралось на применение военной силы. Фактически продразверстка проводилась продармией, находившейся в подчинении Народного Комиссариата продовольствия, но организованной и действующей по принципам регулярной армии. Соответственно и сопротивление деревни в конечном счете принимало форму вооруженных выступлений.
Крестьянские восстания против продовольственной разверстки, против разных мобилизаций и повинностей, против попыток коллективизации в 1918— 1920 гг. были постоянным явлением. В деревне возникло «зеленое» движение - партизанские образования, боровшиеся и против «белых», и против «красных», «желто-голубых» и т. п. Однако, как ни сложно складывались отношения большевиков и крестьян, они выдержали удары контрреволюции. Миронов на Дону, Махно на Украине, Мамонтов в Сибири и многие другие герои Гражданской войны на самом деле были вождями крестьянской революции, которая явилась одним из главнейших факторов победы над контрреволюцией.
Ожесточенное противоборство социальных сил в Гражданской войне дополнялось специфическим насилием воюющих армий (любой политической окраски) над мирным населением, особенно в деревне: самочинные реквизиции и прямые грабежи, разорявшие хозяйства, все формы физического насилия над личностью, причинявшие особенно мучительные страдания людям.
Повседневное и всеохватывающее насилие стали пронизывать отношения деревни с «внешним» миром, и это сыграло самую серьезную роль в трансформации крестьянской революции в крестьянскую войну против большевистского режима. Эта война охватила всю территорию страны в виде отдельных частных выступлений и столкновений с властями. Однако основным театром боевых действий стали хлебопроизводящие районы, очередность которых определялась близостью к центру и движением фронтов Гражданской войны: «Чапанная» война в Среднем Поволжье и Вешенское восстание на Дону весной 1919 г., Вилочное восстание в Среднем Поволжье весной 1920 г., Антоновщина в Черноземном центре с осени 1920 г., а вслед за ней Махновщина на Украине и Западно-Сибирское восстание, продолжавшиеся до конца 1921 г., а местами и в 1922 г. Мятежи воинских соединений Миронова, Григорьева, Сапожкова и ряда не столь известных военачальников также целиком вмещаются в рамки крестьянской войны и по характеру, и по целям.
Исторически не случайно, что именно крестьянство Тамбовского черноземья, с такой яростью громившее помещичьи имения в 1905 г. и первыми начавшее аграрную революцию в 1917 г., оказалось наиболее активным и решительным в борьбе против «военного коммунизма».
Силой обстоятельств Гражданской войны Тамбовская губерния стала одной из главных продовольственных баз республики. Близость к центру и относительная удаленность от основных фронтов привела к перемещению сюда продовольственных заготовок, а вместе с ними и всего комплекса острейших проблем в отношениях между крестьянством и государством. Уже осенью 1918 г. «хлеб-


225
ная» Тамбовщина испытала на себе всю тяжесть продовольственной диктатуры и «крестового похода» за хлебом. Сюда прибыли 50 рабочих продотрядов из Москвы, Петрограда, Череповца и других городов. В крестьянских восстаниях против насильственных заготовок хлеба приняло тогда участие до 40 тыс. человек. Так возникло повстанческое движение, находившее выражение в постоянных вспышках мятежей в отдаленных селениях и появлением в лесных районах боевых групп и партизанских отрядов, именуемых в советской документации «бандами». Среди последних в начале 1919 г. появляется «банда» А. С. Антонова, активно участвовавшего в революционной борьбе с 1905 г. Динамика повстанческого движения очень точно отражала ход продразверсточных кампаний, становившихся все более непосильными и трудными.
Конечно, первой и самой массовой формой сопротивления продразверстке стало резкое сокращение крестьянами своего хозяйства. Если в 1918 г. на хозяйство в Тамбовской губ. приходилось 4, 3 десятины посева, то в 1920 г. - лишь 2, 8 десятины; иначе говоря, поля засевались в размерах, необходимых только для собственного потребления. Положение стало поистине трагическим в 1920 г., когда тамбовские края охватила засуха. Перед крестьянами возникла элементарная задача физически выжить. Продовольственная разверстка в этих условиях толкала крестьян на крайние формы протеста. Документы того времени констатировали в деревне «голод на почве безобразного выкачивания продуктов до последнего фунта».
С отказа сдавать хлеб и разоружения продотрядов, появившихся в деревне в августе 1920 г., и началась антоновщина как массовое движение. Огонь восстания распространился по губернии, как по сухой соломе, с непостижимой для местных властей быстротой. Партизанский способ ведения боевых действий повстанцев, успевавших под натиском красноармейских частей скрыться и просто раствориться в крестьянской среде, пульсирующий характер движения обеспечивали успех на первых порах. Не вызывает сомнений хорошая организация повстанцев, образовавших своеобразную «крестьянскую республику» на территории Кирсановского, Борисоглебского, Тамбовского уездов с центром в с. Каменка. Вооруженные силы А. С. Антонова сочетали принципы построения регулярной армии (2 армии в составе 21 полка, отдельная бригада) с иррегулярными вооруженными отрядами. Эта структура не отличалась прочностью, между «атаманами» зачастую шла обычная для подобных формирований борьба амбиций. Но до поры до времени это компенсировалось инициативностью командиров, гибкой партизанской тактикой внезапных атак и стремительных отходов.
В целом организация и руководство антоновцев оказались достаточными для успешных военных действий партизанского типа в условиях трех лесных уездов Тамбовщины - при наличии прекрасных природных укрытий, при теснейшей связи с населением и его всемерной поддержке, при отсутствии необходимости в глубоких тылах, обозах и т. п. Конкретность и наглядность целей и результатов военных действий повышали боевой дух армии и привлекали к ней новые силы: число бойцов в антоновском войске в феврале 1920 г. достигло 40 тыс. Но это был предел. К началу мая их численность сократилась до 21 тыс. как в результате начавшихся решительных действий Красной Армии, так и в связи с наступлением весенней страды. В «двухнедельник добровольной явки


226
бандитов» (конец марта - начало апреля) явилось и в массе разошлось по домам до 6 тыс. антоновцев.
Попытки выйти за локальные рамки, призывы к всероссийскому восстанию крестьян оказались тщетными. Сказались и личные качества лидеров, их вождистская претенциозность и ограниченность кругозора. Главным, однако, было другое: антоновцы были силой только в своих уездах, рядом с родным домом. Когда же теснимые войсками под командованием М. Н. Тухаческого антоновские армии оказались в Пензенской губернии, то были разбиты в первом же бою. Отход в Саратовскую губернию ничего не изменил: новый бой и новый, на этот раз полный, разгром. Антоновщина - типичное крестьянское восстание с типичным финалом - военным разгромом при выходе из родных мест.
Было бы глубоким заблуждением идеализировать крестьянскую войну - «русский бунт», хотя и не бессмысленный, но, несомненно, беспощадный. Она нанесла существенный урон экономике Тамбовщины. Повстанцы уничтожали средства связи, портили железные дороги, громили совхозы и коммуны, с особой яростью убивали коммунистов и советских работников из крестьян. Объективно говоря, по части жестокости обе стороны не уступали друг другу, а жестокость остается жестокостью, от кого бы она не исходила.
Важнейшим рубежом в цепи событий стал февраль 1921 г. К этому времени повстанческое движение достигло наибольшего размаха, стало находить отклик в пограничных уездах Воронежской и Саратовской губерний. С того же времени перешла к решительным действиям против антоновцев и Советская власть. Ликвидация фронтов против Польши и Врангеля позволяла ей двинуть на Тамбовщину крупные и боеспособные воинские контингенты, технику, включая артиллерию, бронечасти, самолеты. Изменилась и тактика действий против повстанцев. Вместо отдельных, не связанных единым планом операций, была создана четкая структура военного управления. Вся губерния была поделена на 6 боевых участков с полевыми штабами, политотделами и чрезвычайными органами - политкомиссиями. Высшим органом борьбы с «антоновщиной» в конце февраля - начале марта 1921 г. стала Полномочная комиссия ВЦИК во главе с В. А. Антоновым-Овсеенко.
В конце апреля «единоличным командующим войсками в Тамбовском округе... ответственным за ликвидацию банд», был назначен М. Н. Тухачевский - один из самых выдающихся военачальников в Красной Армии того времени. Численность правительственных войск быстро растет: к началу января 1921 г. она приближалась к 12 тыс. человек, к началу марта - превысила 40 тыс., а к началу июня - была уже более 100 тыс.
Инерция войны не только продолжала диктовать поведение обеим сторонам, но еще более ожесточила, довела до крайней степени их противоборство. В мае начался военный разгром антоновщины. Стратегия этого разгрома состояла в полном и жестком осуществлении военной оккупации повстанческих местностей, установлении назначенного сверху управления, включавшего в свой состав представителей армии и ЧК, уничтожение хозяйств и домов участников, взятие заложников (одиночками и целыми семьями), создание концентрационных лагерей и репрессии, вплоть до расстрела за неповиновение, укрывательство «бандитов» и оружия.
Ужасен был приказ № 171 от 11 июня 1921 г., вводивший расстрелы заложников в «бандитских» селах до полного подчинения, выдачи «бандитов» и ак¬


227
тивного участия в борьбе против «бандитизма». «Без расстрелов ничего не получится. Расстрелы в одном селении на другие не действуют, пока в них не будет проведена такая же мера», - утверждали участники борьбы с антоновщиной.
Методы подавления крестьянского восстания, особенно приказ №171 вызвали протест и в высших слоях большевистского руководства. 18 июля приказ был отменен. Однако, как свидетельствуют впервые открывающиеся документы, и в дальнейшем - вплоть до глубокой осени 1921 г. - применялись и расстрелы за неповиновение, и артиллерийские обстрелы, и даже газовые атаки мест скопления вооруженных сил антоновцев.
Новые документы обнаруживают необычные обстоятельства, подчеркивающие подлинный трагизм ситуации: в противоборстве оказались армии, одинаковые по составу: крестьянские, одинаково организованные (включая комиссаров, политотделы и т. п. ), присягавшие Красному Знамени, как знамени революции, боровшиеся «За победу настоящей революции! »10 И между этими армиями шла борьба на взаимное уничтожение. Сбывалось некрасовское предчувствие: «Кровавым лить дождям... »
Большевики со свирепой жестокостью подавили и «антоновщину» в Тамбовской губернии, и «махновщину» на Украине, и все другие крестьянские мятежи, однако и сами должны были отказаться от немедленного «введения» социализма и, главное, удовлетворить основные требования деревни - отказаться от продовольственной разверстки, ввести нэп, признать особые интересы и права деревни. Земельный кодекс РСФСР, принятый в декабре 1922 г., закрепил итоги осуществленной самим крестьянством аграрной революции. Социалистическое земельное законодательство 1918-1920 гг. было отменено. Решение земельного вопроса вновь приводилось в соответствие с требованиями крестьянского Наказа 1917 г. С переходом к нэпу можно было бы сказать, что крестьянская революция победила, однако эта победа оказалась равносильной поражению, поскольку крестьянство не смогло создать отвечающую его интересам государственную власть, поскольку демократические возможности сгорели в огне Гражданской войны, поскольку из жесточайшего столкновения вырастала государственная диктатура.
Примечания
1 См.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 2. СПб., 1888; Кизеветтер А. А. К истории крестьянских движений в России // Крестьянская Россия. Кн. VIII—IX. Прага, 1924; Литвак Б. Г. Опыт статистического изучения крестьянского движения в России XIX века. М., 1967; Дружинин Н. М., Федоров В. А. Крестьянское движение в России в XIX в. // История СССР. 1977. № 4; и др.
2 Анфимов А. М. Крестьянское движение в России во второй половине XIX века // Вопросы истории. 1973. № 5.
3 См.: Материалы по истории крестьянского движения в России / под ред. Б. Б. Веселовского, В. И. Пичеты и В. М. Фрича. Вып. III. Крестьянские движения 1902 г. в Полтавской и Херсонской губерниях. Сб. документов. М.; П., 1923; Крестьянское движение в Полтавской и Херсонской губерниях в 1902 г. Сб. документов. Харьков, 1961.
4 См: Маслов П. П. Аграрный вопрос в России. Т. II. Кризис крестьянского хозяйства и крестьянское движение. СПб., 1908; Шестаков А. В. Крестьянская революция 1905— 1907 годов в России. М.; Л. 1926; Дубровский С. М. Крестьянское движение в революции


228
1905-1907 гг. М., 1956; Першин П. Н. Аграрная революция в России: в 2 кн. М., 1966. Кн. 1; Сенчакова Л. Т. Крестьянское движение в революции 1905-1907 гг. М., 1989; и др.
5 Приговоры и наказы крестьян Центральной России 1905-1907 гг. Сб. док. Автор- составитель Л. Т. Сенчакова. М., 2000.
6 См: Сидоров А. А. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1973; Анфимов А. М. Российская деревня в годы Первой мировой войны (1914 - февраль 1917 г. ) М., 1962; Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. М., 1962; Китанина Т. М. Война, хлеб и революция. (Продовольственный вопрос в России. 1914 - октябрь 1917 г. ). Л., 1985.
7 Крестьянское движение в Тамбовской губернии. 1917-1918. Документы и материалы. М., 2003. С. 184-186.
8 См.: Першин П. Н. Аграрная революция в России. Кн. 1. М., 1966. С. 433.
9 См.: Крестьянское движение в 1917 году. Сб. док. М., 1927; Аграрная революция. М., 1928. Т. 2; 1917 год в деревне. М.; Л., 1929; Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации. М., 1929. Т. 1. Ч. I—II; Луцкий Е. А. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в сентябре 1917 г. // Исторические записки. 1938. № 2; Першин П. Н. Аграрная революция в России. М., 1966. Кн. 1-2; и др.
10 Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. («Антоновщина»). Документы и материалы. Тамбов, 1994; Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917-1921 годах. Документы и материалы. М., 1997; Крестьянское движение в Поволжье. 1919-1922 гг. Сб. док. и мат-лов. М., 2002.


ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ ЗЕМЕЛЬНОГО ФОНДА РОССИИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
На Всесоюзной научной конференции по проблемам аграрной истории советского общества 12 июня 1969 г. академик И. И. Минц обратился к собравшимся специалистам с вопросом: «Сколько получили крестьяне земли в 1917 г.?... Не пора ли уже получить точные данные? Мы говорим, что крестьяне получили 150 миллионов десятин. Расшифруйте, покажите действительные данные по губерниям и областям»*.
Ответ на поставленный вопрос искали с первых лет революции - вначале земельные и статистические органы Советской власти, затем экономисты и историки. Однако всегда исследователи сталкивались с одним, в каждый данный момент непреодолимым препятствием - отсутствием данных по значительной, вначале по преобладающей, части территории Союза ССР. Это препятствие могло быть преодолено лишь с развитием науки, и прежде всего с развертыванием конкретно-исторических исследований по местным материалам в масштабе всей страны. Лишь выяснение сведений о перераспределении земли по каждому крупному району страны может создать основу для составления его общего «баланса». Автор данной статьи в 1965 г. пытался собрать и обобщить результаты исследований, чтобы ответить на вопрос о том, «сколько земли получили крестьяне России» после Октябрьской революции. Попытка привела к негативному выводу: «Дать полный и точный ответ на этот вопрос при нынешнем состоянии нашей источниковедческой базы не представляется возможным»**.
Вместе с тем стало ясно, что новой попытке конкретного ответа на один из интереснейших вопросов нашей истории должно предшествовать выявление ранее выполненных расчетов, оценка их оснований, способов и результатов. Для начала представляется целесообразным рассмотреть имеющиеся расчетные и отчетные данные. Земельный сельскохозяйственный фонд перед революцией составлял 367, 2 млн га, из которых 214, 7 млн га находились у крестьян и 152, 5 млн га - у помещиков, царской фамилии и монастырей. К 1937 г. фонд сельскохозяйственных земель вырос до 421, 9 млн га, т. е. на 54, 7 млн га. При этом у колхозов и крестьян-единоличников было 370, 8 млн га, у совхозов - 51, 1 млн га***. Из 156, 1 млн га прироста площади крестьянского землепользования более 150 млн
* Проблемы аграрной истории советского общества: Материалы научной конференции 9-12 июня 1969 г. М., 1971, с. 355.
** Данилов В. П. Об итогах перераспределения земельного фонда России в результате первых аграрных преобразований Советской власти // Тезисы докладов и сообщений 8-й сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М., 1965, с. 200.
*** ЦУНХУ Госплана СССР. 20 лет Советской власти: Стат. сб. М., 1937, с. 44.


230
га приходилось на бывшие помещичьи, царской фамилии и монастырские и, следовательно, около 6 млн га - на бывшие казенные земли. В дальнейшем статистические публикации воспроизводят эти данные без каких-либо изменений. Они прочно вошли в нашу литературу, но никогда не были аргументированы.
Первая важная справка к ним была дана в юбилейных статистических справочниках, опубликованных в 1957 и 1967 гг.: «В состав сельскохозяйственных земель включены все сельскохозяйственные угодья (пахотные, сенокосные, выгонно-пастбищные), а также частично леса и кустарники, используемые для сельскохозяйственных целей»*.
Указание на состав учитываемых земель имеет методологическое значение и объясняет значительные расхождения с другими исчислениями, производившимися, как правило, без учета лесов. Тем самым открывается возможность правильно оценить содержание и других данных, имеющихся в распоряжении науки, точнее установить, о чем же, собственно, говорят разноречивые на первый взгляд цифры.
Некоторый интерес представляют попытки отдельных буржуазных экономистов выяснить состав земельного фонда России и, в частности, объем земель, которые могли бы, по их мнению, перейти к крестьянству. Эти вопросы приобрели практическое значение после революции 1905 г., когда стало ясно, что помещичье землевладение сохранить невозможно, не избежать перераспределения всей земли. Ответом на революционные требования крестьянства и явились исчисления ряда крупных представителей буржуазной и мелкобуржуазной экономической пауки.
Еще в 1907 г. С. Н. Прокопович и А. П. Мертваго опубликовали брошюру «Сколько в России земли и как мы ею пользуемся». В основу их расчета были положены результаты обследования землевладения в Европейской России за 1905 г., а также официальные сведения царской администрации о площади различных губерний и областей (без значительных внутренних вод), о лесах, посевных площадях и лугах. Оценивая состояние имевшихся материалов, авторы отмечали, что более или менее обстоятельные сведения имеются лишь по 50 губерниям Европейской России**.
Кавказ в их исчислениях был представлен только северной, преимущественно равнинной частью (Ставропольская и Черноморская губернии, Кубанская и Терская области). Данные о Закавказье, т. е. о землях Грузии, Азербайджана и Армении, отсутствовали. По Средней Азии имелись сведения только об Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской и Тургайской областях. Территории нынешних Узбекистана, Туркмении и Таджикистана не были учтены. Сибирь и Дальний Восток были представлены Тобольской, Томской, Енисейской и Иркутской губерниями. Но и на этой, далеко не полной территории отнюдь не все земли также были учтены. Показательны в этом отношении данные табл. 1.
* ЦСУ СССР. Достижения Советской власти за 40 лет в цифрах: Стат. сб. М., 1957, с. 24; ЦСУ СССР. Страна Советов за 50 лет: Сб. стат. материалов. М., 1967, с. 115. В первом из названных сборников процитированный комментарий связан с текстом об увеличении площади сельскохозяйственных земель после 1917 г., во втором же - он прямо отнесен и к данным о распределении земли в дореволюционной России.
** Прокопович С. Н., Мертваго А. Я. Сколько в России земли и как мы ею пользуемся. М., 1907, с. 19.


231
Таблица 1
Учтенные и неучтенные земли в России начала XX в. (в %)*
Районы
Земли, взятые на учет
пашня
покосылеса
земли, не взятые на учет
38 губерний Европейской России (на запад от Волги)
51, 1
10, 2
19, 0
19, 7
12 губерний Европейской России (на восток от Волги)
8, 6
2, 7
50, 9
37, 8
4 области Северного Кавказа
25, 5
10, 6
12, 5
46, 4
4 губернии Сибири
0, 8
0, 7
24, 0
74, 5
4 области Средней Азии
0, 4
0, 9
4, 0
94, 7
* Прокопович С. Я, Мертваго А. Я. Указ, соч., с. 21-23.
Неизвестно, были ли не взятые на учет земли сплошь неудобными (тундры, пустыни, горы и т. п. ). Во всяком случае, авторы брошюры сочли своим долгом оговорить, что оставшиеся, за исключением леса, пашни и покоса, 1, 5 млрд дес. составляют «земли, о качестве которых мы не имеем никакого понятия»*.
Среди исчислений Прокоповича и Мертваго, относящихся к Европейской России, необходимо отметить данные о хозяйственном использовании казенных, частных и надельных земель (табл. 2). Результаты этих исчислений были использованы в ленинских работах по аграрному вопросу в России.
Таблица 2
Структура земельных угодий по 50 губерниям Европейской России (в тыс. дес. )*
Казенные
Частновладельческие и учреждений
Надельные
Всего
Всего
138 086, 2
118 338, 7
138 767, 6
295 192, 5
В том числе:
под лесом
107 257, 0
40 285, 0
9 661, 0
157 176, 0
в сельскохозяйственной эксплуатации
4 300, 0
64 914, 0
116 093, 0
185 307, 0
под посевом
24 566, 2
49 710, 6
71 276, 8
* Прокопович С. Н, Мертваго А. П Указ, соч., с. 8. Около 48 млн дес. не были распределены по владениям и в данных таблицы не учитываются.
Сведения табл. 2 об общей площади земель, о лесах и посевах относятся к разным, но близким годам (1905, 1902 и 1903). Поскольку изменения приведенных здесь величии происходят очень медленно, постольку эти данные, в особенности же данные о площадях под лесами, могут быть учтены при расчетах перераспределения земли в результате Октябрьской революции. Соотношение
* Там же, с. 24.


232
лесов и земель, находившихся в сельскохозяйственной эксплуатации, в 1917 г. было примерно тем же. Отметим в этой связи, что из казенных земель под лесом почти 100 млн дес. приходилось на долю 8 северных губерний, главным образом Архангельской, Олонецкой, Вологодской и Пермской.
Специально остановимся на исчислении фонда крупного частного землевладения. К этой категории были отнесены владения площадью свыше 200 дес. В руках 57 663 семей оказались 71 511 060 дес. * Но эта площадь отнюдь не исчерпывала бы фонды земель, которые перешли бы в пользование крестьян, если бы размеры частного землевладения оставались неизменными до 1917 г. Накануне Октябрьской революции буржуазные экономисты стали относить к землям, подлежащим перераспределению, владения площадью свыше 50 дес. Фактически перераспределению подвергались все частновладельческие земли, в результате чего даже крестьянские хозяйства, имевшие до революции свыше 20 дес., потеряли половину земель и более. Вместе с этими двумя группами фонд перераспределения только частных земель в Европейской России, по данным 1905 г., составил бы 82 618 820 дес. **
Сведения о частном землевладении за пределами Европейской России в дореволюционной литературе практически отсутствовали. Однако все же было известно, что в начале века на территории Сибири частным владельцам принадлежало 1, 1 млн дес. земли***.
Интерес буржуазных и мелкобуржуазных экономистов к вопросу об объеме и составе земельного фонда России резко усилился после февральской революции 1917 г. в связи с начавшейся подготовкой «аграрной реформы». В соответствии с настроениями, господствовавшими в Главном земельном комитете и так называемой Лиге аграрных реформ, их внимание было сосредоточено главным образом на исчислении площади земель, которые можно было бы передать крестьянам без ущерба для интересов буржуазного государства, «культурных», т. е. капиталистических хозяйств, промышленного и банковского капитала. Наиболее обстоятельные исчисления представили Д. И. Рихтер и Н. П. Огановский. Расчеты и соображения других экономистов, участвовавших в подготовке несо- стоявшейся буржуазной аграрной реформы****, близки или совпадают с результатами исчислений двух названных авторов.
Д. И. Рихтер фактически продолжил работу, начатую в свое время С. Н. Прокоповичем и А. П. Мертваго. Он попытался ответить на поставленный вопрос, сколько земли в России и кто ею владеет, но уже с учетом изменений, совершившихся за 12 лет между революциями 1905 и 1917 гг. Естественно также, что им были использованы более полные данные по отдельным районам страны.
Для нас наибольший интерес представляют, естественно, сведения об изменениях, которые произошли после 1905 г. в социальной структуре землевладения на территории Европейской России. (По азиатской части страны сведения
* Прокопович С. Н., Мертваго А. П. Указ, соч., с. 8.
** Там же.
*** Сведения о земле в России: Справочник / Сост. Л. П. Никифоров. Нижний Новгород, 1908, с. 3.
**** Александров В. Некоторые данные по аграрному вопросу: Статистика землевладения в 44 губерниях. Пг., 1917; Бобровников П. А. Земля и воля. Казань, 1917; Рыбников А. А. К постановке аграрного вопроса. Саратов, 1917; и др.


233
Д. И. Рихтера мало добавляли к тому, что сообщалось в работе С. Н. Прокоповича и А. П. Мертваго. )
Согласно наблюдениям Д. И. Рихтера, за 1905-1917 гг. не претерпели существенных изменений городские земли (их в 1905 г. было свыше 2 млн дес), войсковые (около 2 млн дес. в Донской области, почти 1, 5 млн дес. в Оренбургской губернии и 77 тыс. дес. в Астраханской губернии), церковные (примерно 2 млн дес. ) и монастырские (740 тыс. дес. )*. Не были выявлены сколько-нибудь значительные перемены и в размерах казенного землевладения. Указывая, что в 1907 г. из 138 млн дес. государственных земель имелось всего 4 млн дес. возделываемых (пашня, сенокосы и пастбища), так называемых оброчных земель, Рихтер сообщал о продаже некоторой части их крестьянам под хутора и отруба (на основе указа 1906 г. ). Однако какова была площадь этой части, он назвать не смог**.
Наиболее существенно изменились размеры дворянского землевладения. Д. И. Рихтер привел сведения предводителей дворянства, представленные на запрос Дворянского банка в 1912 г. Оказалось, что за 7 или 8 лет на территории 45 губерний Европейской России площадь дворянского землевладения сократилась с 51 млн дес. до 37, 5 млн, т. е. на 13, 5 млн дес. *** Это максимальная цифра земельных потерь дворянства после революции 1905 г. Другие источники того времени называют несколько меньшие цифры, хотя тоже весьма значительные: для территории 47 губерний за 1906-1910 гг. - 6, 5 млн дес, за 1906-1914 гг. - 10, 2 млн дес. (сведения на 1 января)****.
Дворянские земли не исчерпывали фонда частновладельческого землевладения - основной части земель, переданных крестьянству после октября 1917 г. Однако изменения в других категориях частного землевладения прослеживались Рихтером лишь по 1910 г., т. е. до момента, который нашел отражение в довоенной статистике.
Исчисляя фонд земель, которые могли быть переданы «в пользование трудящихся поселян», Рихтер из 395 млн дес., учтенных в 1905 г. на территории Европейской России, исключает 3 млн дес. земель городских, земских и других общественных учреждений, 139 млн дес. надельных, 11 млн дес. крестьянских обществ и товариществ, 1, 5 млн дес. церковных («как обрабатываемых личным трудом сельского духовенства») и почти 6, 5 млн дес. земель мелких собственников (не более 50 дес. на владение). В сумме эти земли составили 158 млн дес. и были отнесены к категории трудового землепользования.
Остальные 234 млн дес. определялись как «земельный запас». Сюда были отнесены казенные, удельные, войсковые, монастырские, церковные (около
* Рихтер Д. И. Сколько земли в России и кто этой землей владеет. Пг., 1917, с. 16-17.
** Рихтер Д. И. Указ. соч., с. 15.
*** Там же, с. 18. Именно эти данные (37 млн дес. ) приводились Н. А. Бобровниковым и А. А. Рыбниковым при определении площади дворянского землевладения в 1917 г.
**** Статистический справочник по аграрному вопросу. Пг., 1918, вып. 1, с. 22-23; Сельское хозяйство России в XX веке. М., 1923, с. 64-65; Дроздов И. Г. Судьба дворянского землевладения // Современный мир. 1916, № 11, с. 32-35; Robinson G. Т. Rural Russia under the Old Regime // History of the Landlord. London; N. Y., 1932, p. 270.


234
0, 5 млн дес. ) и частновладельческие земли (площадью свыше 50 дес. каждое). За вычетом леса и других неудобных угодий из «земельного запаса» в Европейской России оставалось около 50 млн дес., которые могли перейти в пользование крестьянства. По отношению к общей площади земли, находившейся в сельскохозяйственной эксплуатации (табл. 2), они составили бы 27 %. По расчету Рихтера, крестьянский надел должен был увеличиться в среднем на 2, 5 дес. (с 8 до 10, 5)*.
Н. П. Огановский получил близкую цифру - 56 млн дес. земель нетрудового владения в Европейской России. Однако ход его исчислений был совсем иным. Подсчет данных земской статистики по 59 уездам 14 губерний позволил ему определить примерную площадь купчих и арендованных земель крестьянства накануне революции: первые он исчислял в 27 млн дес., вторые - в 35, 6 млн дес. (включая аренду 10 млн дес. выгонов, лесов и других угодий). Суммируя эти данные с данными о надельном фонде (138, 7 млн дес. ), Огановский получил цифру «трудового и полутрудового» землепользования - 201, 4 млн дес. Казенные и удельные земли почти целиком исключались из расчетов, поскольку все их удобные участки находились в аренде крестьян и были уже отнесены к категории «трудового и полутрудового» землепользования. Площадь казенных и удельных земель за вычетом арендованных была определена в 38 млн дес. Все остальные земли 295 млн - 239 млн = 56 млн дес. и составляли, по мнению Огановского, фонд нетрудовых земель, которые могли перейти в крестьянское пользование**.
Методологическая несостоятельность Н. П. Огановского очевидна. Нет и не было никаких оснований арендованные земли считать крестьянскими, поскольку аграрная революция решала вопросы земельной собственности в целом. В составе 56 млн дес. оказались городские земли, земли под промышленными предприятиями и разработками, а также леса, находившиеся в частном ведении, которые не могли быть целиком переданы крестьянам. Близость результатов исчислений Рихтера и Огановского совершенно случайна.
Значительный интерес представляет опубликованный в 1917 г. журналом «Новый экономист» (№ 32) примерный расчет размеров землевладения по социальным категориям (табл. 3).
Данные этого расчета привлекают внимание, во-первых, полнотой учета земель 50 губерний Европейской России (те же 395, 2 млн дес., что и в 1905 г. ) и, во-вторых, возможностью прямых сопоставлений соответствующих показателей за 1905 и 1917 гг. Специальный источниковедческий анализ данных за 1917 г. еще предстоит сделать, но их реальность весьма вероятна. Во всяком случае, они в большей мере соответствуют направлениям и масштабам тех сдвигов в структуре землевладения, которые были зафиксированы после 1905 г.: сокращение за 12 лет крупного частного землевладения с 85, 9 млн до 67 млн дес. означало потерю 18, 9 млн дес. Однако это еще не приводило к соответствующему уменьшению фонда земель, который мог подвергнуться революционному перераспределению среди крестьянских хозяйств, поскольку в этот фонд поступили бы и частновладельческие участки до 50 дес., и купленные товариществами
* Рихтер Д. И. Указ, соч., с. 30-31.
** Огановский Н. П. Очерки по экономической географии СССР. Изд. 2-е. М., 1924, с. 103-110. Любопытно, что в 1917 г. фонд нетрудовых земель определялся Н. П. Огановским всего в 40 млн дес. (об этом см.: Труды Всероссийского съезда Лиги аграрных реформ. М., 1917, с. 71-72).


235
или обществами, если их владельцы были обеспечены землей сверх норм нового наделения. Известен состав частновладельческих земель на территории 42 губерний (без 4, занятых немцами, и 4 «северных лесных»). Из почти 53 млн дес. под усадьбами было 530 тыс. дес. (1 %), под пашней - 19 600 тыс. (37 %), под сенокосами - 6730 тыс. (13 %), под разными угодьями - 2650 тыс. (5 %), под неудобью - 2130 тыс. (4 %) и под лесами - 21 200 тыс. (40 %). В фонд перераспределения должны были войти еще земли Крестьянского банка, казачьего войскового запаса и офицерских наделов, церковно-монастырские, а также 4, 9 млн дес. оброчных статей в казенных и удельных землях и около 1, 5 млн дес. пашни и сенокосов из земель фабрично-заводских и торгово-промышленных товариществ. Все это вместе только для Европейской России давало до 83 млн дес. (с частновладельческими лесами) и до 60 млн дес. (без них).
Таблица 3
Социальные категории землевладения в Европейской России к 1917 г.*
Категории землевладения
млн дес.
Надельных земель
119, 0
В том числе:
у крестьян-общинников
79, 5
казаков
16, 5
крестьян-подворников
23, 0
Укрепленных в личную собственность надельных земель общинных и подворных
22, 0
Купленных крестьянами в личную собственность (участков, не превышавших 50 дес. )
13, 5
Купленных крестьянскими товариществами и сельскими обществами
17, 5
Частновладельческих (участки более 50 дес. )
67, 0
Торгово-промышленных товариществ
5, 0
Казачьего войскового запаса и офицерских наделов в Донской, Астраханской и Оренбургской обл.
4, 0
Церковных и монастырских
2, 7
Крестьянского банка
2, 8
Городских
3, 0
Бывших удельных
7, 1
Казенных
131, 6
Всего
395, 2
* Бонди Б. Земельный вопрос // Новый экономист. 1917. № 32, с. 5-6.
Последующие исследования позволили с большой точностью определить площадь оброчных статей в казенных землях на 1914 г. - 7691, 9 тыс. дес. без учета уже проданных крестьянам участков. В сельском хозяйстве использовались 6767, 2 тыс. дес. казенных оброчных земель*. Именно они составляли основную
* Косачевский Н. Государственные земельные имущества // Сельское и лесное хозяйство. 1923. Кн. 10, с. 123.


236
часть казенных земель, поступивших после Октябрьской революции в фонд распределения крестьянских хозяйств.
Точнее определились изменения в площади удельных земель. В связи с продажей Крестьянскому банку 1258 тыс. дес. земли удельного ведомства сократились с 7843 тыс. дес. в 1905 г. до 6586 тыс. дес. в 1915 г. До начала революции банк успел перепродать крестьянам примерно третью часть этих земель, около 800 тыс. дес. осталось в земельном запасе банка*.
Действительно изученным можно считать вопрос о кабинетском землевладении. Исследование Г. П. Жидкова показало и его размеры накануне 1917 г., и его крах уже на первых этапах аграрной революции. В 1916 г., т. е. после завершения отводных и землеустроительных работ, отделявших, хотя и не вполне, земли бывших кабинетских крестьян от собственных владений кабинета, последнему на территории Алтайского округа принадлежало 16 703 146 дес., из которых 1 534 990 дес. (9, 2 %) составляли земельные дачи, сдававшиеся в аренду крестьянам. В Нерчинском округе, по данным за 1914 г., «арендные статьи» насчитывали 85 тыс. дес. (не считая земель, сдаваемых под торгово-промышленные заведения)**. Это были земли сельскохозяйственного назначения, и их переход в руки крестьянства должен быть включен в «баланс» аграрной революции. Из лесных и земельно-лесных дач - на Алтае они занимали 9/10 кабинетских владений - также определенная часть могла перейти крестьянству. Однако учесть ее невозможно до тех пор, пока не будут исследованы материалы о структуре землепользования в этих районах после революции.
Наиболее приближенные к 1917 г. данные о движении частного землевладения по 47 губерниям Европейской России были опубликованы А. М. Анфимовым и И. Ф. Макаровым (точнее, А. М. Анфимовым были опубликованы данные, составленные в свое время и сохраненные И. Ф. Макаровым - последним руководителем работ по изданию «Материалов по статистике движения землевладения в России»)***. Согласно этим, относительно наиболее полным данным, за период с 1 января 1905 г. по 1 января 1915 г. дворянское землевладение сократилось с 49 768, 2 млн дес. до 38 985, 1 млн дес., т. е. на 10 783, 1 тыс. - несколько меньше, чем по приблизительным сведениям Д. И. Рихтера. Площадь частных земель, принадлежавших купцам и почетным гражданам, уменьшилась с 12 806, 2 тыс. дес. до 11 083 тыс., духовенству - с 334, 6 тыс. до 305, 3 тыс., разносословным союзам и товариществам (монастырям и т. п. ) - с 631, 4 тыс. до 420, 1 тыс. и прочим - с 1742, 3 тыс. до 1578 тыс. дес. Напротив, частное землевладение крестьян выросло с 24 591, 5 тыс. до 34 386 тыс. дес., мещан и несельскохозяйственных рабочих - с 3727, 8 тыс. до 3821, 9 тыс., юридических лиц (в основном капиталистические компании) - с 3758, 4 тыс. до 6652, 7 тыс. и иностранных подданных - с 320, 9 тыс. до 448, 6 тыс. дес.
Сокращавшиеся категории частного землевладения носили феодальный или полуфеодальный характер. В годы революции они (в части сельскохозяйствен¬
* Рихтер Д. И. Указ, соч., с. 15-16; Батуринский Д. А. Аграрная политика царского правительства и Крестьянский поземельный банк. М., 1925, с. 104.
**Жидков Г. П. Кабинетское землевладение (1747-1917 гг. ). Новосибирск, 1973, с. 209-210, 217, 247.
*** Анфимов А. М., Макаров И. Ф. Новые данные о землевладении Европейской России // История СССР. 1974. № 1, с. 82-99.


237
ных угодий) почти полностью были переданы крестьянам. Из других (растущих) категорий в фонд нетрудовых, перераспределяемых земель вошли сельскохозяйственные угодья юридических лиц и иностранных подданных. Однако сюда же попала и значительная часть крестьянских купчих земель.
На 1 января 1915 г. из 73 095, 4 тыс. дес., находившихся в личной частной собственности, владения размером до 10 дес. составляли всего 1952 тыс. дес. и владения от 10 до 50 дес. - 5837, 4 тыс. В составе этих двух групп частновладельческих земель собственно крестьянскими были 7287, 6 тыс. дес. Отсюда следует, что из 16 863, 1 тыс. дес. личного частного землевладения крестьян по меньшей мере 9575, 5 тыс. нужно отнести к нетрудовым. В действительности же революция отнесла в фонд перераспределения и излишки сверх норм наделения и у частных собственников, и у церковных причтов, и у крестьянских товариществ и обществ.
* * *
Полный и всеобъемлющий статистический материал, необходимый для решения земельного вопроса в масштабе страны в целом, должна была дать Всероссийская сельскохозяйственная и поземельная перепись, проведенная летом 1917 г. Уже после Гражданской войны ЦСУ РСФСР опубликовало погубернские итоги этой переписи в трех сводках - по 38 губерниям Европейской России, по 9 губерниям Сибири и 4 губерниям Степного края. Всего, следовательно, издание ЦСУ содержит сведения по 51 губернии, не считая Лифляндской. Но 51 губерния - это далеко не полная территория страны. В имеющейся публикации не представлены Закавказье, Средняя Азия и даже ряд губерний европейской части России (Псковская, Минская, Полтавская, Херсонская, Таврическая и Ставропольская).
При обработке материалов переписи не удалось соблюсти единство программы. Поэтому и получились три существенно различающиеся погубернские сводки. Хуже обстоит дело с тем, что при первом же взгляде на состав и характер данных внутри этих сводок обнаруживается дефектность их итоговых подсчетов. В сводке по 38 губерниям Европейской России дефектны данные по крайней мере четырех губерний. По Воронежской губернии сведений о землевладении нет вообще, хотя учтенная только в крестьянских хозяйствах пашня составляла 3 452, 8 тыс. дес.* По Волынской, Пермской и Смоленской губерниям данные о землевладении принадлежат только крестьянским хозяйствам, хотя они относились к районам помещичьего засилья. Крестьянским 8, 4 млн дес. здесь не противостоит ни одной десятины помещичьих земель, что сразу же искажает соотношение этих категорий землевладения в итоговой сводке. Преувеличение удельного веса крестьянских земель и преуменьшение удельного веса частновладельческих связано и с тем, что по Вологодской, Костромской, Оренбургской и Екатеринославской губерниям, а также по Донской области отсутствуют сведения «о прочих хозяйствах некрестьянского типа» - об одной из категорий земель, которые в ходе революции вошли в фонд перераспределения и уже поэтому (но и по существу тоже) относятся к частновладельческим землям.
Наконец, уже при проведении переписи выяснилась прямая заинтересованность помещиков в сокрытии размеров своей земельной собственности: сведе¬
* ЦСУ РСФСР. Погубернские итоги Всероссийской сельскохозяйственной и поземельной переписи 1917 года по 52 губерниям и областям. М., 1921, с. 9.


238
ния, которые они сообщали переписчикам, часто оказывались преуменьшенными. Характерно, что среди частновладельческих земель оказался повышенным удельный вес «прочих и невыясненных угодий». К тому же в связи с ростом крестьянского движения многие владельцы бежали из имений. Во многих случаях их хозяйства и земельные владения не описывались (переписные бланки оставались незаполненными).
Еще более искаженными оказались сведения переписи о землевладении по Сибири и Степному краю. Частновладельческие земли и земли коренного населения в основной массе не были описаны. Из крестьянских и казачьих земель Енисейской, Забайкальской, Иркутской, Тобольской и Якутской губерний имеются данные только о пашне и сенокосах. Помимо общих трудностей переписи в этих районах, сказалось и характерное сибирское - «земля сама не меренная». В Алтайской и Томской губерниях половина крестьянских земель (больше 12 млн дес. ) попала в разряд «прочих и невыясненных угодий».
Таблица 4
Землевладение крестьянских и частновладельческих хозяйств, по данным Всероссийской переписи 1917 г. (на территории 34 губерний Европейской России,
в тыс. дес. )*
Крестьян¬
ские
Частно¬
владельче¬
ские
Прочие некрестьянского типа
Частновладельческие и прочие некрестьянские
Итого
Число хозяйств
11 572 175
78 801
68 462
147 263
11719418
У них:
усадьбы
2 682, 3
282, 8
62, 1
344, 9
3 027, 1
%
88, 6
9, 3
2, 1
11, 4
100, 0
пашни
59 382, 9
9 568, 9
1 001, 2
10 570, 1
60 953, 1
%
84, 9
13, 7
1, 4
15, 1
100, 0
сенокоса
12 396, 5
2 115, 8
355, 0
2 170, 8
14 867, 3
%
83, 4
14, 2
2, 4
16, 6
100, 0
леса
11441, 8
9 928, 3
4 575, 9
14 504, 2
25 945, 0
%
44, 1
38, 3
17, 6
55, 9
100, 0
кустарника
1 619, 8
134, 3
64, 1
198, 4
1 818, 0
О/
%89, 1
7, 4
3, 5
10, 9
100, 0
выгона
5 704, 6
508, 2
76, 7
584, 9
6 280, 5
%
90, 7
8, 1
1, 2
9, 3
100, 0
всего удобной земли
93 227, 8
22 538, 3
6 134, 8
28 673, 1
121 000, 0
%
76, 5
18, 5
5, 0
23, 5
100, 0
неудобной
7 180, 5
908, 8
1 042, 3
1951, 1
0 131, 6
%
78, 6
10, 0
11, 4
21, 4
100, 0
прочих и невыясненных угодий
8 436, 9
1 680, 9
1 873, 8
3 554, 7
11001, 6
%
70, 4
14, 0
15, 6
29, 6
100, 0
всей земли
108 845, 2
25 127, 9
9 051, 0
34 178, 9
143 024, 1
%
76, 1
17, 6
6, 3
23, 9
100, 0
* ЦСУ РСФСР. Погубернские итоги Всероссийской сельскохозяйственной и поземельной переписи 1917 года по 52 губерниям и областям. М., 1921, с. 2-49.


239
И тем не менее при всех дефектах материалы переписи 1917 г. о землевладении игнорировать нельзя. Мы свели данные по 34 губерниям Европейской России, исключив явно дефектные сведения по Воронежской, Волынской, Пермской и Смоленской губерниям, в табл. 4. При этом в отличие от составителей погубернских итогов переписи в общий счет введены площади землепользования, «прочие и невыясненные угодья», поскольку в их составе оказались большие площади пашни и других ценных угодий, переделявшиеся в ходе аграрной революции. По ряду губерний (например, Пензенская и Курская) составители не смогли распределить по угодьям купчие земли крестьян и отнесли их к «прочим».
Как свидетельствует табл. 4, даже явно преуменьшенный размер частного землевладения по переписи заметно больше самых щедрых подсчетов буржуазных экономистов (34, 2 млн дес. из 143 млн на территории 34 губерний). Важными являются показатели состава угодий по категориям землевладения, объясняющие некоторые сложности с исчислением итогов перераспределения земель на первых этапах революции. Как известно, на первых порах лес исключался из этих исчислений, между тем в частном землевладении на его долю приходилось 42, 4 % (14, 5 млн дес. из 34, 2 млн), если даже считать, что среди неудобных, «прочих и невыясненных угодий» лесов не было. Напротив, в составе крестьянских земель лесов было немногим более 10 %. Не удивительно, что крестьяне распространяли и на леса требование перераспределения, во всяком случае, требование конфискации помещичьих владений.
Состав и площадь крестьянских земель отражены в материалах переписи более полно и точно. Однако при разработке этих материалов сведения о надельных и купчих землях не были разделены. И те, и другие были соединены в одной категории - земли «хозяйств крестьянского типа», что несколько преувеличило площадь крестьянских земель за счет кулацких (мелкокапиталистических), которые в ходе революции вошли в фонд перераспределения наряду со всеми частновладельческими землями.
Интересную работу по уточнению размеров земельных владений выполнили работники ЦСУ РСФСР. Полученные результаты были опубликованы в виде таблицы «Площадь земельных угодий в связи с категориями деления, по данным 1887 и 1917 гг. »* Как сообщается в комментарии к этой таблице, итоги переписи 1917 г. сопоставлялись «с документальными данными и цифрами прежних земельных исследований, если таковые были». Такие материалы нашлись по 15 губерниям**, относительно которых данные названной таблицы, по мнению авторов комментария, «имеют максимальную точность». По 4 губерниям*** была организована более тщательная разработка материалов переписи 1917 г. и «описание прочих категорий земель», хотя «строгой проверки цифр не могло быть проведено». Наконец, по Самарской губернии были взяты цифры «по исследо¬
* ЦСУ РСФСР. Статистический сборник за 1913-1917 гг. М., 1921, с. 178-183.
** Архангельская, Владимирская, Казанская, Калужская, Костромская, Курская, Могилевская, Новгородская, Пензенская, Рязанская, Симбирская, Тамбовская, Тверская, Тульская и Ярославская губернии.
*** Орловская, Петроградская, Саратовская, Уфимская губернии.


240
ванию прежних годов... а не по 1917 г., так как последние сведения неполны»*. Таблица опубликована в доступном издании, поэтому здесь она не воспроизводится. Обратимся к ее итоговым данным.
По уточненным сведениям, на территории 20 губерний европейской части РСФСР в 1917 г. общая площадь крестьянских надельных земель составляла 52 млн дес. Им противостояли 37, 2 млн дес. частновладельческих земель, 36, 8 млн дес. разных учреждений и 82, 6 млн дес. казны и уделов. Соотношение надельной и частновладельческой земли резко изменилось в пользу последней - ее удельный вес вырос до 40, 6 % (частично это было результатом сопоставления не всей крестьянской земли с частновладельческой некрестьянской, а надельной земли со всей частновладельческой. Однако, как уже отмечалось, большая часть крестьянских купчих земель на деле вошла в фонд перераспределения, поэтому такое сопоставление вполне допустимо).
Среди надельных земель сельскохозяйственные угодья занимали 42, 3 млн дес., среди частновладельческих - 19, 3 млн, среди земель учреждений - 1, 7 млн и среди земель казны и уделов - 1, 8 млн дес. Остальные земли приходились на леса, кустарники и неудоби. Таким образом, на территории 20 губерний фонд перераспределения достигал 22, 8 млн дес. - 35 % общей площади сельскохозяйственных угодий.
Погубернские данные уточненных результатов переписи 1917 г. помогают выделить ряд существенных моментов в материалах о результатах перераспределения земли в ходе Великой Октябрьской революции и после ее победы. Однако к моменту аграрного переворота, который привел к ликвидации крупного частного землевладения (как помещичьего, так и капиталистического) и передал крестьянству основную массу земель сельскохозяйственного пользования, страна не располагала ни сколько-нибудь полными и точными данными статистического учета, ни удовлетворительными расчетами экономистов или земельных работников. (Кстати, поэтому все разговоры о научно обоснованных «нормах» наделения землей, которые летом и осенью 1917 г. велись в Главном земельном комитете, в Лиге аграрных реформ, на страницах мелкобуржуазной печати, были политическим блефом. )
* * *
Обращаясь непосредственно к материалам об итогах аграрной революции, о «земельном балансе» до и после ее победы, необходимо напомнить, что Декретом о земле II Всероссийского съезда Советов от 26 октября 1917 г. в соответствии с волей крестьянских масс «вся земля» обращалась во всенародное достояние и переходила «в пользование всех трудящихся на ней». При этом «земельные участки с высококультурными хозяйствами», конные заводы, предприятия племенного скотоводства и птицеводства передавались «в исключительное пользование государства или общины» в зависимости от их размеров и значения. «Леса и воды, имеющие общегосударственное значение», переходили «в исключительное пользование государства», а «все мелкие реки, озера, леса и
* ЦСУ РСФСР. Статистический сборник за 1913-1917 гг., с. 165.


241
проч. » - в «пользование общин, при условии заведования ими местными органами самоуправления»*.
Принцип распределения конфискуемых имений и предприятий в сельском хозяйстве на переходящие в пользование государства и на переходящие в пользование крестьянства получил дальнейшее подтверждение в законодательстве и на практике. Сложнее оказался вопрос о лесах. 27 мая 1918 г. ВЦИК принял «Основной закон о лесах»**. Все леса в стране были объявлены национализированными и перешедшими в непосредственное распоряжение государства, которое удовлетворяло нужды населения в древесине (дрова, стройматериалы и т. д. ).
В принципиальном отношении это было единственно правильное решение. Однако его принятие было ускорено продовольственным кризисом весной 1918 г. и, в частности, должно было содействовать мобилизации продовольственных ресурсов в руках государства путем «обмена лесных продуктов на сельскохозяйственные»***. Открытым оставался ряд сложных практических вопросов, порождаемых особыми связями крестьянского хозяйства с лесом. Крестьянин испытывал постоянную нужду в древесине как основном топливе и практически единственном строительном и поделочном материале. Лес для него был также сферой разнообразных сельскохозяйственных и несельскохозяйственных занятий. В дальнейшем вопрос о местных лесах получил иное решение, но когда собирались сведения о первых результатах перераспределения земли, почти все леса считались государственными и не учитывались в этих результатах. Это сокращало не только фонд перераспределения, но и фонд дореволюционного землепользования крестьян.
16 октября 1918 г. Наркомзем разослал местным земельным органам циркуляр, требующий срочного представления отчетных сведений об итогах передела нетрудовых земель на 1 ноября****. Однако сведения поступили только от 32 губерний Европейской России, а срок, установленный Наркомземом, не был выдержан. Если от центральных, пристоличных губерний справки и ведомости датированы последними днями октября, то большинство губернских земельных управлений выслало их в ноябре-декабре, а из окраинных, точнее, прифронтовых губерний - в январе - марте 1919 г. (Справка Курского ГЗУ датирована 9 января, Симбирского - 27 января, Самарского - 13 февраля, Псковского и Ссверо-Двинского - 11 марта *****.) Материалы поступали в Централь¬
ный землемерно-технический отдел (Центрозем) НКЗ РСФСР. Сведения из них заносились в «Сводную поуездную (и отдельную погубернскую. - В. Д. ) ведомость использования земель нетрудового фонда (без леса)... на 1 ноября
1918 г. ****** Однако ни поуездная, ни погубернская сводки так и не были
завершены - слишком разными по времени и по характеру оказались губернские справки.
* Декреты Советской власти. М., 1957, т. 1, с. 17-19.
** Там же. М., 1959, т. 2, с. 313-329.
*** Там же, с. 315.
**** ЦГАНХ СССР, ф. 478, оп. 4, д. 156, л. 56.
***** Там же, л. 19-154.
****** Там же, л. 155-163; 174-176.


242
Хотя требовались данные о распределении земель бывшего нетрудового фонда без лесов, кустарников и неудоби, справки по Северо-Двинской, Псковской, Рязанской и Курской губерниям предоставляли сведения, включавшие все эти, нераспределявшиеся земли, а по Витебской губернии - даже площадь озер! Оговорки по поводу тех или иных отступлений от указанного требования содержались в справках и по ряду других губерний*.
Территория, к которой относятся первые губернские справки о переделе нетрудовых земель, была очерчена не административными границами, а «огненным кольцом» фронтов Гражданской войны в самое тяжелое для Советской республики время. Поэтому ряд губерний оказался представленным лишь частью уездов: Вятская губерния без Елабужского, Сарапульского, Малмыжского и Иранского уездов; Пермская - без Екатеринбургского, Верхнетурского, Ирбит- ского, Камышловского, Красноуфимского и Шадринского; Курская - без Белгородского, Грайворонского и Путивльского (а также частей 5 других уездов); Витебская - без Двинского, Дриссенского, Люцинского и Режицкого; Могилевская - без Гомельского, Рогачевского и даже без самого Могилевского. В справках сообщалось, что эти уезды «заняты неприятелем», «оккупированы», «находятся в прифронтовой полосе», что поэтому сведения «относятся лишь к части... губернии»**. В справке по Иваново-Вознесенской губернии, которая была образована в июне 1918 г., имелись данные лишь по Кинешемскому и Юрьевецкому уездам, целиком перешедшим из Костромской губернии, по районам же, ранее входившим во Владимирскую губернию, сведений не имелось***. (За них должно было отчитываться Владимирское ГЗУ. )
Наконец, обращает на себя внимание наличие очень большого «остатка», т. е. нераспределенных до 1 ноября 1918 г. бывших нетрудовых земель (свыше 20 %). Многое говорит о том, что местные работники зачисляли сюда все земли, о распределении которых не располагали информацией. Наиболее показательна в этом отношении Псковская губерния, где «в остатке» оказалось 1515, 2 тыс. дес. из 1585, 2 тыс. перераспределявшегося фонда! Как известно, большая часть этой губернии (вместе с Псковом) с марта по декабрь 1918 г. была захвачена германскими войсками. Губернское земельное управление в марте 1919 г., когда составлялась справка, просто не имело сведений о распределении земли ни в 1917, ни в 1918 г. Оно привело данные об общей площади некрестьянского землевладения («без озер»! ), взятые «из сводки статистического исследования Псковской губернии, произведенного с 1896 по 1909 г. ». Послереволюционное распределение земли характеризовалось данными всего о 70 тыс. дес. **** В «остатке» мы находим весь «фонд нетрудовых земель» в Юрьевском и Шуйском уездах Владимирской губернии (оба отошли к Иваново-Вознесенской губернии, которая за них также не отчитывалась), почти весь - в Велижском уезде Витебской губернии, в Жиздринском, Мосальском и Тарусском уездах Калужской губернии, в Варнавинском и Чухломском уездах Костромской губернии, в Егорьев¬
* ЦГАНХ СССР, ф. 478. оп. 4, д. 156, л. 23, 56-58, 74-75, 77-78, 102-104, 110-111; и др.
** Там же, л. 23, 67, 90-91; и др.
*** Там же, л. 39.
**** Там же, л. 97-100.


243
ском уезде Рязанской губернии, в Рославльском уезде Смоленской губернии, в Осташковском уезде Тверской губернии, половину и более - во Владимирской, Калужской, Северо-Двинской и Череповецкой губерниях, в Кадниковском уезде Вологодской губернии, Чериковском уезде Могилевской губернии и т. д. * «Остаток» нераспределенных земель характеризует состояние учета, а не изменения в землевладении.
Сказанное объясняет, почему Центрозем прекратил работу над материалами, полученными в октябре 1918 - марте 1919 г. О них вообще можно было бы ограничиться кратким сообщением, если бы начатая в Центроземе работа не имела продолжения. Тридцать лет спустя И. И. Варжо и Т. А. Ремизова, подготавливая к изданию сборник документов о советской аграрной политике в период Октябрьской революции, нашли эти материалы и завершили составление «Сводных ведомостей». Они подсчитали губернские итоги, которые отсутствовали в справке по Череповецкой губернии (из-за неполноты сведений), исправили итоговые цифры по Курской и Олонецкой губерниям, заново просуммировав уездные показатели (хотя ошибки и описки могли быть и в них), и, наконец, подсчитали общие итоги по 32 губерниям. Полученные результаты в 1954 г. были опубликованы в виде таблицы, названной «Ликвидация помещичьего, казенного, монастырского и церковного землевладения по 32 губерниям РСФСР на 1 ноября 1918 г. »** Данные из этой таблицы широко используются в современной историографии. Они оказались предпочтительными даже для многих исследователей, работающих над местными материалами (губернскими и областными).
При сведении цифр из губернских справок в таблицу была неизбежной значительная потеря информации об их происхождении и содержании. Поскольку комментарий к таблице исчерпывается указанием на неполноту данных о размерах крупного землевладения до революции и масштабах увеличения крестьянского землепользования после революции***, постольку оказалась утраченной практически вся информация, необходимая для оценки этих данных. Точная датировка и примечание о составе учтенных земель еще более затрудняли понимание таблицы. Примечание к таблице сообщает, что в фонде нетрудовых земель учтены только пашни и сенокосы****. Однако в Вятской, Рязанской, Тульской и Пензенской губерниях их площадь оказалась равной площади всего частного (некрестьянского) землевладения накануне революции, включая и леса, и кустарники, и выгоны, и неудобные земли, в Самарской и Саратовской - в 1, 5-2, а в Астраханской - даже в 6-7 раз больше*****. Это могло быть там, где имелись зна¬
* Там же, л. 23, 27-28, 31-33, 51, 55, 102-104, 132, 141; и др.
** Аграрная политика Советской власти (1917-1918 гг. ): Документы и материалы (далее - АПСВ). М., 1954, с. 498-506.
*** АПСВ, с. 536.
**** Там же, с. 498.
***** Ср. соответствующие показатели в АПСВ (с. 498, 502, 504. 506) и показатели переписи 1917 г. (ЦСУ РСФСР. Статистический сборник за 1913-1917 гг., с. 178-183; Погубернские итоги Всероссийской сельскохозяйственной и поземельной переписи 1917 г. по 52 губерниям и областям, с. 2-49).


244
чительные массивы казенных земель, - в Вятской, Астраханской, Саратовской и Самарской губерниях, но не в Рязанской, Тульской или Пензенской. Однако и в этом случае речь не может идти только о пашне и сенокосах. Таких огромных массивов пашни и сенокосов (в 2-3 млн га) не было среди казенных земель ни в Самарской, ни в Астраханской губерниях*. Как уже было показано, местные земельные органы не везде имели возможность исключить из своих подсчетов даже сведения о лесах и неудобных землях.
Позитивная информация в таблице, приведенной И. И. Варжо и Т. А. Ремизовой, конечно, имеется. Это информация о том, что знали на местах о перераспределяемых землях в конце 1918 - начале 1919 г. По ряду губерний сведения подтверждались (или повторялись? ) позднее. В целом же данные таблицы настолько разнородны, что их суммирование может дать лишь сомнительные результаты. Во всяком случае, в конечном итоге речь идет в действительности не о 24 258 438 дес. (весь исчисленный И. И. Варжо и Т. А. Ремизовой «фонд нетрудовых земель» на территории 32 губерний) и даже не о 19 230 280 дес. (весь фонд за исключением «остатка»)**.
Для половины уездов Пермской губернии, Новоузенского уезда Самарской губернии и Тотемского уезда Вологодской губернии в рассматриваемой сводке указаны только общие размеры дореволюционного фонда нетрудовых земель и ничего не сообщается о послереволюционном распределении. Вне «баланса» оказались 2 028 853 дес. из этого фонда. Для Белозерского уезда Череповецкой губернии «баланс» был нарушен в обратном направлении: при отсутствии сведений об общем фонде распределяемых земель даны цифры о распределении 14 599 дес. *** После исправления отмеченных здесь погрешностей получаются следующие цифры: 17 215 926 дес. распределенных земель, из которых 16 413 886 дес. приобрели единоличные крестьянские хозяйства (95, 3 %), 145 736 - коммуны и артели (0, 8 %) и 656 755 - совхозы, фабрично-заводские коллективы, больницы, школы и другие учреждения (3, 9 %). Эти цифры можно рассматривать как фиксацию распределения той части земель бывшего нетрудового фонда, о которой удалось получить информацию на первом этапе работы в Центроземе.
Второй этап сбора и обработки материалов по интересующему нас вопросу начался 17 июля 1919 г., когда Центрозем разослал циркуляр, предлагавший «поставить земельно-учетный подотдел в известность о всех сообщениях с мест о количественном и качественном составе земельного фонда, распределении последнего между землепользователями, а равно о методах и правилах расценки земель при землеустройстве, в каком бы виде такие сведения в Центрозем не поступали»****. Аналогичный циркуляр с требованием представить в земельно¬
* В Самарской губернии по весьма точным данным местной статистики накануне революции имелось 1304, 8 тыс. дес. удобных казенных земель, в том числе 834, 2 тыс. дес. пашни, 48, 2 тыс. дес. сенокосов, 38, 8 тыс. дес. выгонов // См.: Земельный фонд Самарской губернии. Самара, 1918, вып. 1, с. 6-7; Самара, 1918, вып. 9, с. 7.
** АПСВ, с. 506.
*** Там же, с. 499, 503. 506.
**** ЦГАНХ СССР, ф. 478, оп. 20, д. 483, л. 3.


245
учетный подотдел Центрозема сведения о распределении земель бывшего нетрудового фонда на 1 ноября 1919 г. был разослан на места*.
Не дожидаясь сведений с мест, земельно-учетный подотдел Центрозема вел разработку материалов статистики землевладения 1887 и 1905 гг., губернских планов землеустроительных работ, документов Отдела обобществления сельского хозяйства и других источников информации (включая губернские справки осени 1918 - весны 1919 г. ). К 8 сентября была составлена сводка различных по происхождению и характеру данных, получившая название «Ведомость Mb 2»**. (Судя по всему, «Ведомостью № 1» считалась незавершенная сводка, о которой уже говорилось. ) Эта сводка не имела самостоятельного значения и поэтому не воспроизводится здесь, однако в ней содержатся сведения об источниках цифрового материала или способах его исчисления, весьма полезные при анализе других наркомземовских сводок.
Действительный научный интерес для историка аграрной революции представляет сводка, выполненная в земельно-учетном подотделе Центрозема, которая в оригинале имела название: «Итоговые данные о распределении земель сельскохозяйственного назначения по сведениям 1919 года, доставленным с мест»***. О том, что это оригинал, свидетельствует не только внешнее оформление документа и наличие черновика, но и подпись заведующего подотделом И. П. Николаевского. Точной даты на документе не имеется, но его анализ, как это будет видно из дальнейшего изложения, позволяет установить время составления: октябрь 1919 - январь 1920 г. Вопрос же о датировке содержащихся в нем сведений не может получить точного и однозначного ответа. Частью они совпадают со сведениями из справок, посланных еще до марта 1919 г. Неизвестно, явилось это результатом подтверждения местными органами ранее присланных данных или было простым заполнением пробелов в новых данных, к которому ради полноты сводки прибегали в земельно-учетном секторе Центрозема. Вероятнее всего первое. Среди губерний, названных в таблице, мы находим Курскую, Минскую, Пермскую, и Уфимскую: по первым двум не приводится никаких данных, по третьей и четвертой имеются сведения лишь о предреволюционном распределении земли. Между тем «старыми» данными по Курской и Пермской губерниям (пусть неполными) не воспользовались.
Обстановка одного из самых напряженных и сложных периодов Гражданской войны не могла не сказаться на работе, связанной с итогами перераспределения земли. В марте 1919 г. развернулось наступление колчаковских войск, вновь захвативших Уфимскую и Пермскую губернии. И хотя к августу обе губернии были освобождены, разруха исключала возможность сразу же определить размеры разных категорий землепользования. С августа по ноябрь на тер¬
* Там же, л. 7.
** Там же, л. 7, 9-10, 42-43.
*** В том же архивном деле хранится копия сводки Отдела сельскохозяйственной экономики и статистики Наркомзема «Сведения о распределении земельного фонда по губерниям на 1 сентября 1919 года», на которой имеется следующая пометка: «Получено от Б. Н. Книповича из Отдела статистики и экономики. 23/XI 19 г. » (л. 21-22). При ознакомлении с содержанием документа выясняется, что в нем полностью воспроизводятся данные «Ведомости № 2».


246
ритории Черноземного центра развернулись драматические события, связанные с деникинским походом на Москву и его разгромом. Поэтому сведения о распределении бывших нетрудовых земель в Тамбовской, Воронежской и Орловской губерниях отражают картину только до августа 1919 г.*
Всего в сводке названо 35 губерний РСФСР и БССР. Однако фактические сведения имеются в ней по 33 губерниям для дореволюционного времени и по 31 губернии для послереволюционного. Их состав совпадает в основном с приславшими справки в октябре 1918 - марте 1919 г. (имеется лишь одно отличие - нет данных по Курской губернии, но есть по Архангельской). Различное число губерний, представленных в двух основных разделах таблицы, при суммировании цифровых показателей привело к получению несопоставимых, несбалансированных итогов. Поэтому при подготовке таблицы к печати мы опустили упоминание о Курской и Минской губерниях, а данные по Пермской и Уфимской губерниям вынесли за пределы «баланса», но сохранили в таблице, считая их представляющими интерес для исследователя.
Центроземовская сводка весьма содержательна. Она показывает не только фонд нетрудовых земель и его распределение после революции, но и общую площадь всех сельскохозяйственных земель и их распределение как до революции (на две категории: трудовое и нетрудовое пользование), так и после революции (с характерным наименованием колонок в таблице: «передано совхозам», «коллективным хозяйствам» и «учреждениям», «оставлено крестьянам»). Ошибочное противопоставление колхозов крестьянам (словно колхозники не крестьяне) в помещаемой ниже табл. 5 исправлено: и те, и другие сведения в рубрике «крестьянское землепользование» с подразделением на «коллективное» и «единоличное». Таблица дополнена исчисленными нами процентными соотношениями и данными о приросте крестьянского землепользования в результате аграрной революции (последние две колонки). Наконец, алфавитный порядок губерний сменен порайонным.
Обратившись сразу к итогам этой таблицы, сравнивая их с итогами справок, полученных осенью 1918 - весной 1919 г., видно, что при формально меньшем объеме учтенных земель (отсутствие Курской губернии сократило фонд нетрудовых земель на 604, 8 тыс. дес., тогда как присутствие Шенкурского уезда Архангельской губернии добавило всего 33, 3 тыс. дес. ) фактическое распределение земли учтено полнее - не 17 215, 9 тыс. дес., а 23 265, 9 тыс., из коих 21 850, 2 тыс. (93, 9 %) получили крестьянские хозяйства, в том числе единоличные - 21 150 тыс. и коллективные - 700, 3 тыс., совхозы - 940, 3 тыс. (4 %) и учреждения - 331, 1 тыс. (1, 4 %). Правда, исчезновение «остатков», которых так много было в первых сведениях, представляется результатом не столько уточнения реального распределения земли (а оно также имело место, о чем свидетельствует более детальная разработка данных о передаче земель совхозам, учреждениям и колхозам), сколько счетной операцией: они все включены в цифры колонки «оставлено крестьянам» (в публикуемой таблице «крестьянское землепользование, единоличное»). ** Любопытно, что в черновике центроземовской сводки строки цифр, относящихся к Воронежской, Орловской, а также Астраханской, Псковской и Смоленской губерниям, завершаются примечанием «прежние данные» (там же, д. 27).


247
Таблица 5
Распределение земель сельскохозяйственного назначения (без лесов) в итоге аграрной революции на территории 33 губерний Европейской России в 1919 г. *
Район и губерния
Всего сель- скохозяй- ственных земель
Землевладение накануне революции
дес.
%
трудовое
нетрудо¬
вое
трудо¬
вое
нетру¬
довое
Северный
Архангельская (Шенкурский уезд)
127 445
94 116
33 329
73, 8
26, 2
Северо-Двинская
1 357 729
1 294 458
63 271
95, 3
4, 7
Вологодская
3 735 153
3 723 731
11422
99, 7
0, 3
Вятская
6 582 610
6 377 557
205 053
96, 8
3, 2
Итого
11 802 937
11489 862
313 075
97, 3
2, 7
Северо -Западный
Олонецкая
369 362
348 500
20 862
94, 4
5, 6
Петроградская
1 492 443
1050 809
441 634
70, 4
29, 6
Череповецкая
923 671
826 492
97 179
89, 4
10, 6
Псковская
2 180 508
595 325
1 585 183
27, 3
72, 7
По 4 уездам3
1 099 450
-
-
-
-
Новгородская
2 491 660
2 294 715
196 945
92, 1
7, 9
Итого
7 457 644
5 115 841
2 341 803
68, 6
31, 4
Западный
Витебская
1 628 028
1 279 014
349 014
78, 6
21, 4
Смоленская
2 514 987
1 754 497
760 490
69, 8
30, 2
Гомельская4
(Могилевская)
1 832 818
1 343 837
488 981
73, 3
26, 7
Итого
5 975 833
4 377 348
1 598 485
73, 2
26, 8
Центрально-промышленный
Тверская
3 573116
3 206 294
366 822
89, 7
10, 3
Ярославская
2 084 372
1849 311
235 061
88, 7
11, 3
Костромская
2 014 842
1 803 547
211295
89, 5
10, 5
Иваново-Вознесенская5
518 730
404 373
114 357
78, 0
22, 0
Нижегородская
2 476 720
2 266 970
209 750
91, 5
8, 5
Владимирская
2 455 005
2 017 031
437 974
82, 2
17, 8
Московская
1548 508
1 265 865
282 643
81, 7
18, 3
Калужская
1508 418
1 132 231
376 187
75, 1
24, 9
Итого
16179 711
13 945 622
2 234 089
86, 2
13, 8
Центрально -земледельческий
Орловская
3 209 508
2 453 536
755 972
76, 5
23, 5
Воронежская6
4 816 423
3 664 290
1 152 133
76, 1
23, 9
Тамбовская
4 720 727
3 542 818
1 177 909
75, 0
25, 0
Тульская
2 360 503
1 585 063
775 440
67, 1
32, 9
Рязанская
2 098 861
1 305 275
793 586
62, 1
37, 9


248
Окончание таблицы 5
Район и губерния
Всего сель- скохозяй- ственных земель
Землевладение накануне революции
дес.
%
трудовое
нетрудо¬
вое
трудо¬
вое
нетру¬
довое
Итого
17 206 022
12 550 982
4 655 040
72, 9
27, 1
Поволжье
Казанская
2 408 896
2 019 493
389 403
83, 8
16, 2
Симбирская7
2 654 058
2 028 880
625 178
76, 4
23, 6
Пензенская
2 804 862
1 915 777
889 085
68, 3
31, 7
Самарская8
9 825 600
4 292 600
5 533 000
43, 7
56, 3
Саратовская
5 013 927
2 693 272
2 320 655
53, 7
46, 3
Астраханская
14 214 681
11 848 559
2 366 122
83, 4
16, 6
Итого
36 922 024
24 798 581
12 123 443
67, 2
32, 8
Всего (без Пермской и Уфимской губерний)
Пермская
2 675 574
2 348 452
327 122
87, 7
12, 3
Уфимская
6 676 574
6 390 368
286 206
95, 7
4, 3
Всего
104 896 319
81 017 056
23 879 263
77, 2
22, 8
* ЦГАНХ СССР, ф. 478, оп. 20, д. 483, л. 12-14.
1 В оригинале над этой цифрой надписано «числом 84».
2 В оригинале эта цифра дана как сумма 6889 и 1994. Значения последних не указаны.
3 Указание «по 4 уездам» взято из примечаний черновика таблицы (там же, л. 27).
4 В черновике таблицы к данным по Гомельской губернии имеется примечание: «Данные по 9 уездам» (там же, л. 27).
5 В черновике таблицы к данным по Иваново-Вознесенской губернии есть примечание: «По уездам Кинешемскому, Юрьевецкому, Середскому» (там же, л. 27).
Землепользование после революции
Прирост
крестьянского
землепользова¬
ния
дес.
%
дес.
%
совхозов
учреждений,
предприятий,
городов
крестьян
совхозов
учреждений,
предприятий,
городов
колхозов
единоличников
коллективное
единоличное
255
-
45
127 145
0, 2
-
0, 0
99, 7
33 074
35, 1
810
640
32861
1 352 993
0, 1
0, 0
0, 2
99, 7
61 821
4, 8
7760
1835
88832
3 716 675
0, 2
0, 1
0, 3
99, 4
1827
0, 1
2125
150
6174
6 574 161
0, 0
0, 0
0, 1
99, 8
202 778
3, 2
10 950
2625
18 388
11 770 974
0, 1
0, 0
0, 2
99, 7
299 500
2, 6
1196
183
8445
359 538
0, 3
0, 1
2, 3
97, 3
19 483
5, 6
35 650
-
25 090
14 331 703
2, 4
-
1, 7
95, 9
405 984
38, 5


249
Окончание таблицы
Землепользование после революции
Прирост
крестьянского
землепользова¬
ния
дес.
%
дес.
%
совхозов
учреждений, предприятий, городов
крестьян
совхозов
учреждений, предприятий, городов
колхозов
единоличников
коллективное
единоличное
14 205
2891
6898
899 677
1, 5
0, 3
0, 7
97, 5
80 083
9, 7
10 494
10 038
5535
2 154 441
0, 5
0, 4
0, 2
98, 9
1 564 651
362, 8
4831
6683
4347
-
-
-
-
-
-
-
25 619
12 712
13 324
2 440 005
1
0, 5
0, 6
97, 9
158 614
6, 9
87 164
25 824
59 292
7 285 364
1, 2
0, 3
0, 8
97, 7
2 228 815
43, 6
26 193
25 000
30 209
1 546 626
1, 6
1, 5
1, 9
94, 0
297 821
23, 3
36 350
3000
48 870
2 426 767
1, 4
0, 2
1, 9
96, 5
721 140
41, 0
-
-
191 550
1 641 268
-
-
10, 0
90, 0
488 981
37, 6
62 543
28 000
270 629
5 614 661
1, 1
0, 4
4, 5
94, 0
1 507 942
34, 4
54 983
321
28 146
3 489 666
1, 5
0, 0
0, 8
97, 7
311 518
9, 7
10 555
2209
7749
2 063 859
0, 5
0, 1
0, 4
99, 0
222 297
12, 0
8665
-
42 917
1 963 260
0, 4
-
2, 1
97, 4
202 630
11, 2
2438
-
10 436
505 856
0, 5
-
2, 0
97, 5
111919
27, 8
29 492
-
14 103
2 433 125
1, 2
-
0, 6
98, 2
180 258
7, 9
10 705
2357
19 243
2 422 700
0, 4
0, 1
0, 8
98, 7
424 912
21, 2
54 145
3084
8802
1 482 477
3, 6
0, 2
0, 5
95, 7
225 414
00
27 368
3128
15 826
1 462 096
1, 8
0, 2
97, 0
345 691
30, 5
198 351
11 099
147 222
15 823 039
1, 2
0, 1
0, 9
97, 8
2 074 639
14, 9
55 000
12 525
36 720
3 105 263
1, 7
0, 4
1, 1
96, 8
688 447
23, 0
116 350
170 984
13 500
4 511 074
2, 4
3, 5
0, 2
93, 9
865 т,
23, 6
121 879
31 994
12 915
4 553 939
2, 5
0, 7
0, 3
96, 4
1 024 036
28, 8
31 452
34 247
7773
2 287 031
1, 2
1, 4
0, 3
96, 9
709 741
44, 8
5549
510
2986
2 089 816
0, 2
0, 0
0, 1
99, 7
787 527
60, 3
330 230
250 260
73 894
16 547 123
1, 9
1, 4
0, 4
96, 3
4 075 050
32, 5
9852
1344
1649
2 396 051
0, 3
0, 0
0, 1
99, 6
378 207
18, 7
15 102
2635
3846
2 437 660
0, 8
0, 1
0, 1
99, 0
412 626
20, 3
5504
4057
3473
2 791 828
0, 2
0, 2
0, 1
99, 5
8 795 245
45, 9
51 0889
-
38 079
9 736 433
0, 3
-
0, 3
99, 4
4 819 122
127, 7
42 154
2837
26 611
4 942 325
0, 8
0, 1
0, 5
98, 6
2 275 664
84, 5
127 350
2413
57 186
14 027 732
0, 9
0, 0
0, 4
98, 7
2 236 359
18, 9
251 050
13 286
130 844
36 332 029
0, 7
0, 2
0, 4
98, 7
11 664 292
47, 0
940 288
331 094
70 02610
93 373 190
1, 0
0, 3
0, 7
98, 0
21 850 238
29, 8


250
6 По Воронежской губернии баланс не сходится. Сумма цифр послереволюционного распределения на 4515 меньше, чем дореволюционного.
7 По Симбирской губернии баланс не сходится. Сумма цифр послереволюционного распределения на 194 815 меньше, чем дореволюционного. В черновике таблицы примечание: «194 815 нераспределенный фонд» (там же, л. 27).
8 В черновике таблицы к данным по Самарской губернии дано примечание: «За исключением Новоузенского уезда» (там же, л. 27).
9 Сведения относятся к 20 совхозам из 42.
10 В оригинале: 700 289.
Однако такой счет представляется вполне допустимым: земли, о принадлежности которых местные организации в 1919 г. не знали, как правило, являлись крестьянскими, хотя они еще не были непосредственно закреплены за теми или другими селениями или хозяйствами*.
В центроземовской сводке данные о размерах «фонда нетрудовых земель» совпадают с данными справок осени 1918 - весны 1919 г. по 10 губерниям**, но во всех этих случаях данные о послереволюционном распределении земли оказались иными - площадь земель совхозов, учреждений и колхозов заметно возросла, что вполне отражает реальные сдвиги, происходившие в 1919 г. Однако отмеченные выше дефекты в данных по Псковской губернии остались еще не исправленными. По 8 губерниям*** размеры фонда перераспределенных земель стали определяться более значительными величинами. По Вятской и Иваново- Вознесенской губерниям это было связано с расширением территории. То же самое могло быть причиной увеличения цифровых показателей по Витебской, Тамбовской, Самарской и Саратовской губерниям, территории которых осенью 1918 г. были частично захвачены силами контрреволюции, а к весне 1919 г. полностью освобождены и до июля - августа (до вторжения деникинских войск) оставались свободными.
По 12 губерниям**** показатели «фонда нетрудовых земель», напротив, сократились. При этом можно думать, что в 5 из них (Владимирская, Калужская, Петроградская, Череповецкая и Ярославская) сокращение названных показателей было результатом более точного учета, и прежде всего выяснения состава и принадлежности земель, отнесенных в первой сводке к «остаткам».
Во всех остальных случаях изменение данных потребует специального исследования.
* В объяснительной записке к «Ведомости № 2», написанной в земельно-учетном подотделе Центрозема 8 сентября 1919 г., утверждалось, что «земель, не распределенных между... объединениями и единоличными формами землепользования в порядке временного распределения их или по плану землеустроительных работ на 1919 г., не имеется» (ЦГАНХ СССР, ф. 478, оп. 20, д. 483, л. 7).
** Новгородская, Псковская, Смоленская, Костромская, Московская, Рязанская, Тульская, Орловская, Воронежская, Астраханская губернии.
*** Вятская, Витебская, Тверская, Иваново-Вознесенская, Тамбовская, Пензенская, Самарская и Саратовская губернии.
**** Вологодская, Северо-Двинская, Олонецкая, Петроградская, Череповецкая, Гомельская, Ярославская, Нижегородская, Калужская, Казанская, Владимирская и Симбирская губернии.


251
Источники сведений о землепользовании совхозов и колхозов выясняются при сопоставлении рассматриваемой сводки с «Ведомостью № 2». В последней размеры совхозного землепользования характеризовались «по данным Отоб- сельхоза», т. е. Отдела обобществления сельского хозяйства НКЗ РСФСР, в четырех измерениях: «образовано советских хозяйств», «предназначено к образованию», «всего» и «по планам землеустроительных работ» (на 1919 г. )*. На использованном нами экземпляре документа рядом с машинописными данными первых трех из названных колонок проставлены карандашом другие цифры, которые датированы двумя карандашными же пометками: сверху - «По данным Отоба (Отобсельхоза. - В. Д. ) на 15 января 1920 г. » и внизу под одной из колонок - «По данным на 10 октября 1919 г. образовано»**. Данные из этой колонки и оказались в рассматриваемой центроземовской сводке.
Из первоначальной машинописной записи колонки «Всего» в последнюю были включены цифры только по трем губерниям (Астраханская, Воронежская и Орловская), по которым не было цифр в карандашной записи на 10 октября. Данные о коллективном землепользовании в «Ведомости № 2» исчислены «по числу едоков» (с округлением до 10) в колхозах и по «норме наделения 1, 35 дес. » (единой для всех губерний)***. В центроземовской сводке (табл. 5) из этих расчетных и сугубо условных показателей взяты цифры только по 4 губерниям - Псковской, Смоленской, Воронежской и Орловской, по которым не было отчетных материалов.
Таким образом, данные за 1919 г., разработанные в земельно-учетном подотделе Центрозема и опирающиеся на сведения с мест, являются достаточно достоверными, хотя и неполными, не вполне освобожденными от дефектов. Именно они продолжали пополняться и уточняться. Известны итоги сводки на 1 ноября 1920 г., выполненной также Центральным управлением землеустройства. (Саму сводку еще предстоит найти. )
На территории 36 «бывших губерний» европейской части Российской Федерации «фонд нетрудовых земель» составлял 22 847 916 дес. Из земель этого фонда к 1 ноября 1920 г. в пользование единоличному крестьянству было передано 21 407 152 дес., колхозам - 391 614 и совхозам - 1 049 150 дес. В итоге площадь крестьянских земель выросла с 94 720 628 до 116 519 394 дес. (вместе с колхозами)****. Рост территории, включенной в новую сводку, естественно, имел своим результатом увеличение числовых показателей общей площади сельскохозяйственных земель (почти на 22 млн дес. по сравнению с данными 1919 г., относящимися к 31 губернии) и площади крестьянских земель (на 21, 5 млн дес. до революции и на 22, 4 млн после нее). Обращает на себя внимание очень небольшое увеличение площади «нетрудовых земель» до перераспределения (на 571, 9 тыс. дес. ) и площади совхозных земель после него (на 78, 9 тыс. ). Это было результатом включения в сводку окраинных губерний с небольшим землевладе¬
* ЦГАНХ СССР, ф. 478, оп. 20, д. 483, л. 9.
** Первая из этих дат, судя по всему, фиксирует момент, когда производилась дополнительная запись в «Ведомость № 2», вторая - время, к какому относятся сведения.
*** ЦГАНХ СССР, ф. 478, оп. 20. д. 483, л. 10.
**** О земле: Сб. статей о прошлом и будущем земельно-хозяйственного строительства. М., 1921, вып. 1, с. 8-9.


252
нием помещиков, исключения из сводки земель учреждений (опытные станции, школы, больницы и т. п. ), которые и до революции не носили «нетрудового» характера, и по ряду других причин.
Неясны причины огромного недоучета колхозных земель (44 %). Пояснить состав и содержание рассматриваемых данных могла бы только погубернская сводка местных отчетов на 1 ноября 1920 г., но она не найдена. Мы знаем лишь ее итоги. Последние подтверждают (и частично уточняют) данные сводки 1919 г.
Важным достоинством сводки на 1919 г. является наличие сведений о крестьянском землепользовании и распределении земель сельскохозяйственного назначения по всем основным социальным категориям. Это позволяет установить направления и масштабы сдвигов в землепользовании в центральных районах России и - что очень важно - создает общую картину распределения земель. Данные о крестьянском землепользовании до и после революции дают возможность вместе с тем провести сопоставления, во-первых, с итогами переписи 1917 г., во-вторых, с данными четвертой сводки Наркомзема РСФСР, составленной весной 1922 г.
Известный советский историк А. С. Нифонтов в 1923 г., будучи студентом факультета общественных наук Московского университета, выступил на одном из семинаров с докладом на тему об изменении крестьянского землепользования в результате революции. Вот как пишет он сам о работе над этой темой: «Я использовал статистические данные ЦСУ и обращался за дополнительными материалами к автору статьи на эту тему А. И. Хрящевой. Любопытные неопубликованные сведения об увеличении общего фонда крестьянского землепользования по каждой губернии в результате Великой Октябрьской социалистической революции мне удалось тогда получить и от работников Наркомзема»*.
Полученную в одном из отделов Наркомзема РСФСР (туда он обратился по рекомендации А. И. Хрящевой) очередную сводку данных молодой историк тщательно скопировал. Именно эту копию А. С. Нифонтов любезно передал автору настоящей статьи для использования (включая публикацию). Ниже она воспроизводится полностью, без изменения, включая заголовок (табл. 6).
Перед нами сводка местных данных об одной, хотя и самой массовой категории землепользования - трудового крестьянства (индивидуального без коллективного). Но эта сводка охватывает территорию несколько большую (нежели уже рассмотренные нами) и включает новые губернии. Речь идет в первую очередь о сибирских и северо-кавказских губерниях, в которых сбор данных о перераспределении земли всегда представлял большие трудности. По названным в таблице Тюменской и Челябинской, Терской и Ставропольской губерниям наша литература никогда не давала сколько-нибудь точных сведений о приросте крестьянского землепользования. Здесь они приводятся впервые и, несомненно, привлекут внимание исследователей. Вторую группу «новых» губерний составляют вновь образованные Брянская и Екатеринбургская (Свердловская) губернии. Относящиеся к ним данные также представляют значительный интерес в качестве первых специальных исчислений, выполненных еще по горячим следам событий.
* Нифонтов А. С. Из опыта научной работы историка // История СССР. 1963. № 2, с. 123.


253
Важное значение имеют более полные данные о площади новых земель, полученных крестьянством в губерниях, которые в 1918и 1919 гг. служили территорией военных действий (в тех случаях, когда уточнения могут быть аргументированы ходом событий или другими свидетельствами). Такими являются сведения об увеличении крестьянского землепользования в Северо-Двинской, Череповецкой, Вологодской, Витебской, Воронежской, Тамбовской, Курской и Симбирской губерниях. Однако заманчивый подзаголовок в названии таблицы («Уточнено по сведениям на 1 ноября 1921 г. и на 15 апреля 1922 г. ») не должен вводить в заблуждение - значительная часть данных дефектна. Время для уточнения данных о крестьянской земле было явно неподходящим - обрушившееся на страну бедствие (голод) именно в ноябре 1921 г. - апреле 1922 г. достигло своего апогея. Этим можно объяснить резкое сокращение показателей по большинству голодающих губерний, а по некоторой части их и полное отсутствие данных (Уфимская, Оренбургская и др. ).
Таблица 6
Соотношение земель сельскохозяйственного назначения (без лесов), находившихся в распоряжении крестьян и поступивших из бывшего нетрудового владения с начала революции (уточнено по сведениям на 1 ноября 1921 г. и на 15 апреля 1922 г. )
Губерния
Крестьянская земля (без лесов) до революции, дес.
Земли нетрудового пользования, перешедшие к крестьянам, дес.
Земля, находящаяся в настоящее время в пользовании крестьян, дес.
Увеличение общей площади удобной земли, %
Архангельская
295 583
12 592
308 175
4, 3
Астраханская
1 874 232
58 091
1 932 323
3, 2
Брянская
1 083 680
186 671
1 270 351
17, 2
Витебская
1 082 813
474 061
1 556 874
43, 8
Владимирская
2 013 300
414 313
2 427 613
20, 6
Вологодская
3 091 879
144 447
3 236 326
4, 7
Воронежская
3 699 349
997 594
4 696 943
24, 3
Вятская
4 551 402
93 101
4 644 503
2, 0
Гомельская
2 255 170
911 436
3 166 606
41, 0
Екатеринбургская
3 279 231
124 939
3 404 170
3, 8
Иваново- Вознесенская
667 047
47 830
714 877
7, 2
Калужская
1 085 249
292 098
1 377 347
27, 0
Костромская
1 783 221
66 148
1 849 369
3, 7
Курская
2 675 747
668 717
3 344 464
25, 0
Московская
1 171 202
181 126
1 352 328
15, 5
Нижегородская
2 198 318
281 476
2 479 794
13, 0
Новгородская
2 355 518
150 726
2 506 244
6, 4
Олонецкая
348 695
И 038
359 733
3, 1
Орловская
1 613 088
517 595
2 130 683
32, 1
Пензенская
1 769 033
814 141
2 583 174
46, 0
Пермская
3 206 739
208 312
3 415 051
6, 5
Псковская
1 851 383
173 281
2 024 664
9, 3
Петроградская
1 118 374
100 000
1 218 374
9, 0


254
Окончание таблицы 6
Губерния
Крестьянская земля (без лесов) до революции, дес.
Земли нетрудового пользования, перешедшие к крестьянам, дес.
Земля, находящаяся в настоящее время в пользовании крестьян, дес.
Увеличение общей площади удобной земли, %
Рязанская
1 946 203
739 433
2 685 636
37, 9
Самарская
5 142 435
2 424 218
7 566 653
47, 1
Саратовская
5 554 725
3 114 248
8 668 973
56, 0
Северо-Двинская
1 716 888
99 126
1 756 014
2, 2
Симбирская
1 742 351
725 460
2 407 811
41, 6
Смоленская
3 033 607
371 766
3 405 373
12, 2
Ставропольская
4 247 006
159 296
4 405 302
3, 7
Тамбовская
2 862 182
1 510 679
4 378 861
52, 8
Тверская
3 285 118
374 179
3 659 297
11, 4
Терская
3 761 213
310 037
4 071 250
8, 2
Тюменская
9 269 781
131 014
9 400 795
1, 4
Тульская
1 658 042
681 294
2 339 336
41, 0
Челябинская
6 475 373
163 106
6 638 479
2, 5
Череповецкая
871 430
92 714
964 144
10, 7
Ярославская
844 248
85 981
930 229
10, 2
Трудкоммуна немцев
1 274 603
50 994
1 325 597
17, 2
Поволжья
Татарская АССР
5 286 943
-
5 286 943
-
Всего
104 041 400
17 903 278
121 944 678
4, 0
85, 2%
14, 8%
100, 0 %
-
Фактически отсутствуют в таблице данные и по Татарской АССР, поскольку бывшая Казанская губерния, основная часть территории которой вошла в состав автономной республики, относилась к районам старинного помещичьего засилья (в первой сводке Наркомзема РСФСР «фонд нетрудовых земель» в губернии исчислялся в 611, 7 тыс. дес., во второй сводке - в 389, 4 тыс. дес. ). Нет оснований принимать «уточнения» данных по Архангельской, Вятской, Гомельской, Иваново-Вознесенской, Костромской, Московской, Олонецкой, Орловской, Псковской, Петроградской, Смоленской и Ярославской губерниям. Не было, например, 911, 4 тыс. дес. «нетрудовых земель» в Гомельской губернии до революции и неоткуда им было появиться после нее. В то же время не имелось и не могло быть «запустения» земли в Московской, Петроградской, Ярославской, Костромской и ряде других губерний, где по сравнению с данными сводок 1918 и 1919 гг. произошло сокращение прироста крестьянских земель в 1, 5-2, а местами и в 3-4 или даже в 40 раз! Поэтому и итоговые цифры в рассматриваемой таблице никакой ценности не имеют. В целом сводка 1922 г. может использоваться как вспомогательный источник, дающий реальные сведения лишь по ряду отдельных губерний. (Непосредственный анализ погубернских данных и отбор наиболее достоверных из них для подсчетов общих результатов перераспределения земли выходит за рамки задач настоящей работы. )


255
Наркомзем РСФСР продолжал собирать и уточнять сведения об итогах аграрной революции на местах и в дальнейшем. Особенно важное значение имело выяснение положения в тех районах Федерации, по которым раньше не было возможности получить какие-либо отчетные материалы, - в казачьих районах Дона, Кубани и Терека, Урала и Сибири. В 20-х годах эта работа была сосредоточена в секции (отделе) земельной регистрации и кадастра Управления мелиорации и землеустройства Наркомата. О ее значительных результатах свидетельствует разработанная уже в 1925 г. сводка данных о распределении земли до и после революции в таком районе, каким был Северо-Кавказский край, отличающийся не только огромной территорией, но и запутанностью земельных отношений между казаками, крестьянами, «иногородцами» и горскими народами. Эта сводка была опубликована в 1925 г. в журнале «Землеустроитель» и до сих пор не привлекала внимания исследователей. Воспроизводим ее в том виде, в каком она помещена в этом журнале (табл. 7, с. 294-295).
При рассмотрении содержания табл. 7 следует учитывать ряд важных моментов. Она относится к территории Северо-Кавказского края, созданного в феврале 1924 г. При этом часть земель бывших до революции областей войск Донского, Кубанского и Терского осталась за пределами края. От Донской области отошли в состав Царицынской губернии полностью три округа (Усть- Медведицкий, Второй Донской и Хоперский) и части Сальского и Первого Донского округов* - всего 5 629 425 дес. удобных земель. От той же области были отнесены к территории Донецкой губернии (существовала в составе Украинской республики с 1920 по 1925 г. ) значительные части Таганрогского, Донецкого и Черкесского округов - всего 2 367 222 дес. сельскохозяйственных земель**. Из Терской губернии в состав национальных автономных областей и Дагестанской АССР перешло 2 614 123 дес. удобных земель***. Аналогичные изменения (хотя и в меньших размерах) происходили и с земельной территорией Кубано-Черноморской и Ставропольской губерний.
Сведения о трудовом землепользовании до и после революции суммарны и не различают надельных земель казачества, русского крестьянства и сельского населения национальных автономий, между тем перераспределение земли в результате революции между этими тремя категориями пользователей не было чисто внутрикрестьянским. Поэтому по данным табл. 7 нет возможности определить масштабы перехода земли к сельскому населению горских народов. В частности, получилось, что площадь «трудового землепользования» в Саль- ском и Ставропольском округах сократилась, тогда как на самом деле имела место передача главным образом казачьих юртовых земель, не вполне трудовых, в состав Калмыцкой автономной области.
Но содержание табл. 7 отличает и немалое достоинство: размеры нетрудового дореволюционного землевладения, в особенности частновладельческого,
* Изменение административно-территориальных границ края см. в кн.: НКВД РСФСР. Административно-территориальное деление Союза ССР и список важнейших населенных пунктов. М, 1929. Изд. 8-е, с. 305-307, 315-317.
** Шулейкин П. Земельный вопрос в казачьих областях и районах // Землеустроитель. 1925. № 12, с. 71.
Там же, с. 67-68.


256
распределение земли по основным категориям пользования после революции. Наличие данных по всем округам и национальным автономиям особенно важно, учитывая крайнюю противоречивость обращающихся в современной литературе материалов. Да и само по себе увеличение трудового землепользования после революции на 2296 тыс. дес. значительно, если учесть, что речь идет только о частновладельческих, казенных, войсковых и городских землях (без лесов и без перераспределения казачьих юртовых и надельных земель).
Аналогичных сводок Наркомзема РСФСР по другим крупным административно-территориальным районам Федерации обнаружить пока не удалось. О том, что такая работа проводилась и дала определенные результаты, свидетельствует попытка составить «баланс» аграрной революции, т. е. дать в прямом сопоставлении распределение земель до и после 1917 г., предпринятая в 1927 г. в связи с 10-летием Великого Октября. Данные этого расчета за 1917 и 1927 гг. для территории СССР и РСФСР были опубликованы Центральным статистическим управлением Союза ССР и за 1905, 1917 и 1927 гг. для территории РСФСР - Наркомземом Российской Федерации. Автор статьи полностью воспроизводит таблицы как из того, так и из другого издания, поскольку в их атрибуции и в группировке цифрового материала имеются различия, представляющие существенный источниковедческий интерес (табл. 8, 9, 10).
Таблица 7
Распределение землепользования в Северо-Кавказском крае до и после революции (в дес. )*
Округ
Крестьянское
Некрестьянское
до революции
после революции
до революции
надельное
трудовое
пользова¬
ние
увеличение + или уменьшение -
частновладельче¬
ское
казенное,
войско¬
вое,
городское
Донецкий
891 193
1 538 034
+ 646 841
649 435
79 435
Морозовский
568 136
835 930
+267 794
134 520
212 644
Шахтинский
484 603
512 837
+28 244
100 000
15 711
Таганрогский
369 195
464 953
+95 758
111 729
8933
Донской
2 366 428
2 483 233
+ 116 804
113 683
298 873
Сальский
1 860 462
1 765 590
-94 872
-
762 243
Черноморский
217 786
240 000
+22 214
110 455
421 759
Кубанский
2 637 349
2 885 266
+247 917
368 461
383 671
Майкопский
593 089
619 774
+26 685
114 545
535 230
Армавирский
1 295 362
1 637 212
+341 910
429 839
31 571
Ставрополь¬
ский
2 374 732
2 352 954
-21 778
237 837
204 240
Терский
1 945 017
2 205 692
+260 675
294 640
394 690
Сунженский
103 357
108 750
+5393
5145
257
Адыгейско- Черкесская АО
193 676
206 208
+ 12 232
48 048
130
Карачаево-
Черкесская»
637 843
910 240
+272 397
162 444
270 615


257
Продолжение таблицы 7
Округ
Крестьянское
Некрестьянское
до революции
после революции
до революции
надельное
трудовое
пользова¬
ние
увеличение + или уменьшение -
частновладельче¬
ское
казенное,
войско¬
вое,
городское
Кабардино- Балкарская АО
710 638
-
-
100 645
220 353
Северо- Осетинская »
-417 338
464 418
+47 080
32 136
115 709
Ингушская »
198 303
209 814
+ 11511
15 682
65 991
Чеченская »
685 494
694 736
+9142
35 547
203 331
Итого по краю
18 550 241
20 135 550
+2 412 597 -116 650 +2 295 947
3 065 989
4 225 396
* Шулейкин И. Земельный вопрос в казачьих областях и районах // Землеустроитель. 1925. № 12, с. 69.
Продолжение таблицы 7
Итого
После
эеволюции
увеличе- ние +
или уменьшение -
Всего земли в округе
госзем-
имуществ
гослес-
фонда
учрежде¬
нии
по ст. 155
итого
728 870
49 090
30 439
2500
82 029
-646 841
1 620 063
347 164
76 450
2167
753
79 370
-267 794
915 300
115711
65 194
12 562
9711
87 467
-28 244
900 314
120 662
20 147
683
4074
24 904
-95 758
489 857
412 566
237 768
13 697
44 297
295 762
-116 804
2 778 994
762 243
849 953
7162
-
857 115
+94 872
2 622 705
532 214
28 000
46S000
14 000
510 000
-22 214
705 000
752 132
280 280
203 517
20 418
504 250
-247 917
3 389 481
649 765
7973
610 570
4937
623 480
-26 285
1 242 354
461 410
69 123
43 752
6652
119 500
-341 910
1 756 712
442 077
421 311
20 330
22 214
463 855
+21 778
2 816 809
689 330
381 293
29 964
17 398
428 655
-260 675
2 634 347
5402
-
-
-
-
-5402
108 759
48 178
14 051
21 795
100
35 946
-12 223
242 154
433 059
8428
150 000
2238
160 666
-272 393
1 070 906
321 298
-
-
-
-
-
1 031 636
147 845
-
100 765
-
100 765
-47 080
565 183
81 673
-
70 162
-
70 162
-11511
296 976


258
Окончание таблицы 7
Итого
После
революции
увеличение + или уменьшение -
Всего земли в округе
госземи-
муществ
гослес-
фонда
учрежде¬
нии
по ст. 155
итого
238 877
25 148
204 277
310
229 735
-9142
924 371
7 290 476
2 534 209
1 189 815
149 602
4 673 626
-2 412 202 +116 650 -2 295 552
25 840 121
История публикации расчета в сборнике ЦСУ «Итоги десятилетия Советской власти» освещена И. А. Чемерисским, который первым в современной литературе воспроизвел и основные данные этого расчета*.
При ознакомлении с содержанием табл. 8, 9, 10 несколько проясняется вопрос об авторстве помещенных в них сведений. Для территории РСФСР - это Наркомзем. Общая величина фонда сельскохозяйственных земель и площадь всех категорий послереволюционного землепользования в точности совпадают с многократно опубликованными в разных вариантах и в разных изданиях отчетными сведениями Наркомзема РСФСР на 1 января 1927 г. ** Сведения о дореволюционном времени, относящиеся к РСФСР, можно считать конечным итогом той работы по определению результатов перераспределения земельного фонда, которую Наркомзем вел с1918г. ис ходом которой мы уже знакомились. И те и другие сами по себе являются наиболее достоверными и точными (с теми ограничениями, которые будут указаны ниже).
Таблица 8
Распределение земель сельскохозяйственного назначения (без лесов) на территории СССР в 1917 и 1927 гг. *
Состояло в 1917 г.
в чьем пользовании
млн га
% к итогу
% к 1927 г.
Крестьян
210, 4
67, 6
76, 4
Частных владельцев, уделов, казны,
105, 7
29, 8
-
Кабинетов
30
-
-
Церквей и монастырей
2, 6
0, 7
-
Городов
2, 3
0, 6
142, 9
Учреждений
4, 7
1, 3
-
Итого
355, 7
100, 0
100, 0
* Чемерисский И. А. Влияние аграрной революции 1917-1918 гг. на сельскохозяйственное производство в СССР //В кн.: Проблемы аграрной истории советского общества, с. 67-68.
** Об этом, например, см.: НКЗ РСФСР. Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29—1932/33 гг. ). М., 1929. Ч. 5, с. 29. В справочнике «ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927» (М., 1928) сведения о распределении по угодьям этих же 251 846 тыс. га приводятся с прямой ссылкой: «По данным Наркомзема РСФСР» (с. 120-123, общедоступный экз. ).


259
Окончание таблицы 8
Состоит в 1927 г.
в чьем пользовании
млн га
% к итогу
% к 1917 г.
Крестьян
314, 7
88, 5
130, 9
Госземимуществ
36, 1
10, 1
-
Городов, учреждений и предприятий
4, 9
1, 4
70, 0
Итого
355, 7
100, 0
100, 0
* ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927. М., 1927, с. 118-119 (экз. Исторической библиотеки и ИНИНЫ).
Таблица 9
Распределение земель сельскохозяйственного назначения (без лесов) на территории РСФСР в 1917 и 1927 гг. *
Состояло в 1917 г.
в чьем пользовании
тыс. га
% к итогу
% к 1927 г.
Крестьян
184 637
73, 3
79, 2
Частных владельцев
36 786
14, 6
-
Церквей и монастырей
1714
0, 7
-
Казны
17 841
7, 1
112, 1
Городов
1224
0, 5
81, 6
Учреждений
3844
1, 5
-
Невыделенной
5800
2, 3
-
Итого
251 846
100, 0
100, 0
Состоит в 1927 г.
в чьем пользовании
тыс. га
% к итогу
% к 1917 г.
Крестьян
232 965
92, 5
126, 2
Госземимуществ
15 907
6, 3
89, 1
Городов
1500
0, 6
122, 5
Специального назначения
1474
0, 6
-
Итого
251 846
100, 0
100, 0
* ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927. М., 1927, с. 118-119 (экз. Исторической библиотеки и ИНИНЫ).
Таблица 10
Распределение фонда сельскохозяйственных земель РСФСР (без автономных республик) в 1905, 1917 и 1927 гг. *
Категория землевладения
1905 г.
1917 г.
тыс. га
уд. вес, %
тыс. га
уд. вес, %
Надельное крестьянское и городское
169 417
67, 3
184 637
73, 3
Частное (помещичье и прочее)
34 506
13, 7
36 786
14, 6
Церковно-монастырское, казенное, удельное
1714
0, 7
1, 714
0, 7
Прочие
46 202
18, 3
28 709
11, 4
Итого
251 846
100, 0
251 846
100, 0


260
Окончание таблицы 10
Категория землевладения
1927 г.
тыс. га
уд. вес, %
Постоянное трудовое пользование (крестьянское и городское)
234 465
93, 1
Государственные земельные имущества
15 907
6, 3
Специального назначения
1474
0, 6
Итого
251 846
100, 0
* НКЗ РСФСР. К вопросу об очередных задачах по работе в деревне: Материалы к XV съезду ВКП(б). М.; Л., 1928, с. 107.
Отчетными сведениями Наркомзема ЦСУ СССР могло располагать также по Украине и Белоруссии. Что же касается других союзных республик, то данные о них, вероятнее всего, носили не отчетный, а расчетный, т. е. условный, характер.
Сопоставление таблиц из публикаций ЦСУ и Наркомзема сразу же обнаруживает значительную неполноту содержащихся в них сведений. Не включены данные о лесах - такое решение было правильным до 1923 г., но представляло явную ошибку в 1927 г. Нет сведений по территориям автономных республик Российской Федерации, т. е. по Карельской, Чувашской, Татарской, Башкирской, немцев Поволжья, Дагестанской, Крымской, Казанской, Киргизской, Якутской и Бурят-Монгольской АССР. Неясно, учтены ли данные по автономным республикам, входившим в состав других союзных республик, т. е. по Абхазской, Аджарской, Нахичеванской, Молдавской и Таджикской.
Судя по особенностям наркомземовской отчетности в РСФСР (автономные республики отчитывались перед ВЦИК, чаще всего минуя федеративный Нар- комзем) и по состоянию учета земель, можно полагать, что эти данные также не учтены или учтены лишь частично. На XV съезде ВКП(б) (декабрь 1927 г. ) с полным основанием критиковалась таблица, опубликованная в справочнике ЦСУ, за неполноту сведений, преуменьшавших увеличение крестьянского землепользования в результате революции и вовсе не отразивших внутрикрестьян- ского перераспределения земель*. Последнее дало трудящемуся крестьянству 50 млн дес. Эта цифра, насколько нам известно, впервые была опубликована одним из руководящих работников Наркомзема РСФСР П. Н. Рудиным в 1925 г. ** и с тех пор никогда не подвергалась сомнению.
Отметим, что управляющий ЦСУ СССР Н. Осинский, соглашаясь с критикой таблицы, претендовавшей на подведение «баланса» аграрной революции в целом, в то же время утверждал: «Материальное ее содержание, цифры, которые в ней приведены, правильны», но представляют они «баланс первого периода аграрной революции»***. На съезде же подтверждались данные Наркомзема РСФСР о том, что не менее 50 млн га было отобрано у помещиков и так называемых частных землевладельцев, уделов и церквей. К этому добавлялось
* XV съезд ВКП(б): Стеногр. отчет. М, 1962. Т. II, с. 1177-1179.
** Рудин П. Н. Принципы, итоги и перспективы советского землеустройства // В кн.: Сельское хозяйство на путях восстановления. М., 1925, с. 597.
*** XV съезд ВКП(б): Стеногр. отчет, т. II, с. 1351.


261
еще 10 млн га, переданных крестьянам из госземимущества и лесного фонда*. Действительно, с 1922/23 по 1925/26 г. крестьянству было передано из государственных земельных имуществ 9, 8 млн га (не считая лесов). Однако уточненные сведения Наркомзема, опубликованные позже, показали, что они уже входят в состав 49, 8 млн га прироста крестьянского землепользования в РСФСР (без автономных республик) за 1917 и 1927 гг. ** Добавим свидетельство еще двух нар- комземовских источников, относящихся к 1929 г. Согласно их показаниям, за 1927/28-1928/29 гг. крестьянам было передано около 2, 6 млн га, что увеличило их землепользование по сравнению с 1917 г. на 52, 3 млн га***.
В наркомземовской публикации таблица на 1927 г. дает сведения о трудовом землепользовании в целом, т. е. о крестьянском и городском пользовании сельскохозяйственными землями вместе. Принципиально это допустимо, поскольку занятые сельскохозяйственным трудом горожане в массе своей ничем не отличались от крестьян, кроме местожительства. Однако, как явствует из сравнения с публикацией ЦСУ, данные о городских землях за 1917 г. попали в рубрику «Казенное, удельное и прочее». Собственно крестьянское землепользование на территории РСФСР (без автономных республик и лесов) в 1927 г. составляло 232 965 тыс. га, а прирост его с 1917 г. - 48 328 тыс. га (на 1929 г. - 50, 9 млн га). В то же время значительная часть «невыясненной» земли (5, 8 млн га), также попавшей в рубрику «Казенное, удельное и прочее», в действительности являлась частновладельческой.
Наконец, при анализе всех этих таблиц - в публикации Наркомзема РСФСР и ЦСУ СССР - необходимо учитывать, что частновладельческие земли включают купчие крестьянские земли (на территории РСФСР без автономных республик - 12 418 тыс. га)****.
С учетом сказанного можно перейти к непосредственному анализу итогов перераспределения земли, по данным за 1917 и 1929 гг., на территории РСФСР (без автономных республик и лесов). Крестьянское землепользование увеличилось за 10 лет со 184 637 тыс. га до 232 965 тыс. га, т. е. на 48 328 тыс. га. Трудовое землепользование горожан возросло с 1224 тыс. до 1499, 7 тыс. га*****, т. е. на
276 тыс. га. Этот прирост перекрывает площадь бывших частновладельческих (36 786 тыс. га), церковных и монастырских земель (1714 тыс. га). Он включает значительную часть бывших казенных земель (госземимущества в 1927 г. были меньше на 1934 тыс. га) и земель различных учреждений (сокращение на 2370 тыс. га), а также все считавшиеся в 1917 г. «невыясненными» (5800 тыс. га). Конечно, часть бывших частновладельческих, церковных и монастырских
* Там же, с. 1179, 1376.
** НКЗ РСФСР. К вопросу об очередных задачах по работе в деревне: Материалы к XV съезду ВКП(б). М., 1927, с. 107; подробнее о передаче земель крестьянству в 20-х годах см.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977, с. 83-84.
*** НЗК РСФСР. Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг. ). М., 1929, ч. 1, с. 3; НКЗ РСФСР. IV совещание земорганов. 5-12 января 1929: Стеногр. отчет. М., 1929, с. 492 (резолюция совещания - «до 50 млн га»).
**** НКЗ РСФСР. К вопросу об очередных задачах по работе в деревне, с. 107.
*****ЦСУ СССР. Итоги десятилетия Советской власти в цифрах. 1917-1927, с. 122.


262
земель перешла в состав государственных земельных имуществ (прежде всего, занятая совхозами). Но из состава бывших казенных и учрежденческих земель крестьяне получили намного больше, чем это отразилось в балансовой таблице. Исследование перераспределения каждой категории дореволюционного землевладения - задача будущего.
Выше уже отмечалась ошибочность исключения лесов из «баланса» аграрной революции, исчисляемого в 1927 г. Дело в том, что утвержденный ВЦИКом 7 июля 1923 г. Лесной кодекс РСФСР обязал Наркомзем «в двухлетний срок... обследовать и передать трудовым землепользователям лесные участки местного значения и земельные площади, не имеющие лесохозяйственного значения, для обращения последних в сельскохозяйственные угодья на удовлетворение нужд того же населения»*. Эта работа была в основном завершена к 1 октября 1926 г. На территории РСФСР без автономных республик площадь переданных в пользование крестьянства лесов к этому моменту составляла 20 417 тыс. га. Кроме того, к передаче были подготовлены еще 1941 тыс. га**. В 1917 г., как это видно из приведенной выше табл. 4, на европейской части территории страны (включая Украину и Белоруссию) крестьянству принадлежало 11, 4 млн га лесов. Точный расчет площади крестьянского лесовладения накануне революции для территории РСФСР пока невозможен. Однако не будет преувеличением считать, что не меньше половины лесов, переданных крестьянству, приходилось на бывшие некрестьянские (помещичьи, казенные и т. д. )***. Таким образом, к началу 1927 г. прирост крестьянского землепользования в РСФСР (без автономных республик) достиг 58-60 млн га, а к концу 1929 г. - 61-62 млн га.
Обратимся теперь к данным современных исследований об итогах перераспределения земли в тех автономных республиках, которые входили в состав Российской Федерации к началу 1927 г. Нет сколько-нибудь полных данных по Карельской АССР. Но помещичьей земли там было немного, а передача государственных земельных имуществ и лесов будет учтена благодаря имеющимся в нашем распоряжении данным по всем автономным республикам Федерации. Нет сведений и по итогам земельных переделов в Якутии до земельной реформы 1929 г., передавшей бедняцко-середняцким слоям около 150 тыс. га, до этого находившихся у феодалов и кулаков****.
В Мордовской АССР, включившей полностью или частично территории Ин- сарского, Рузаевского, Наровчатского, Саранского, Краснослободского, Арда- товского, Спасского и Темниковского уездов, по данным на 1918 г., было перераспределено почти 400 тыс. дес. бывших помещичьих, казенных, монастырских и церковных земель, около 370 тыс. дес. бывших кулацких и более 100 тыс. дес.
* Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917— 1954 гг. (далее - СДЗЗ). М., 1954, с. 198.
** НКЗ РСФСР. Отчет Народного Комиссариата земледелия РСФСР за 1925/26 г. М., 1928, с. 180, 461; подробнее о передаче лесов крестьянству в 20-х годах см.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня... с. 84-85.
*** Любопытно, что в 1937 г. ЦУНХУ Госплана СССР, публикуя данные о перераспределении сельскохозяйственных земель, определяло их общую площадь на территории СССР для дореволюционного времени в 367, 2 млн га (об этом см.: ЦУНХУ Госплана СССР. 20 лет Советской власти, с. 44), что на 11, 5 млн га больше, чем в таблице, опубликованной ЦСУ в 1927 г.
**** История Якутской АССР. М., 1963. Т. III, с. 130.


263
бывших купеческих земель. Как считают современные исследователи, крестьяне Мордовии получили дополнительно примерно 800 тыс. дес. - почти столько же, сколько имели до революции*.
По Чувашской АССР имеются специальные исследования В. Л. Кузьмина и И. Д. Кузнецова об итогах перераспределения земли в границах республики, которые включали полностью или частично территорию восьми уездов бывших Казанской и Симбирской губерний. По их данным, общее увеличение крестьянского землепользования в республике определяется в 135 тыс. - 154 тыс. га**. (Нас в данном случае, как и во всех других, не интересует вопрос о том, находились ли эти земли в аренде у крестьян или использовались самими владельцами. ) В этих цифрах отражены и бывшие помещичьи, и купчие крестьянские, и казенные земли, но без лесов и передач новых земель в середине 20-х годов.
В Татарской АССР (она образовалась на территории большой части уездов Казанской губернии и Мензелинского уезда Уфимской губернии), по данным современных исследований, крестьяне получили 788 тыс. дес., ранее принадлежавших помещикам, казне и церкви***.
По Башкирской АССР исчисления для ее территории до сих пор не производились. Попытки оперировать общими величинами нетрудового землепользования**** для этих районов не могут быть приняты, поскольку здесь были велики площади несельскохозяйственных земель. По разным источникам для времени революционного передела можно предположительно назвать максимальный прирост крестьянского землепользования в 1 млн дес.
Весьма велика была площадь земель, переданных Советской властью скотоводам и земледельцам Казахстана - тогда Казахская АССР. В 1921-1922 гг. им были возвращены земли, захваченные ранее казной, казачеством, переселенческим управлением: 208 тыс. дес. по левому берегу Урала, около 700 тыс. дес. по левобережью Иртыша и более 1 млн дес. в Семиречье и Южном Казахстане, т. е. в сумме 1, 9-2 млн дес. В результате передела земли, проведенного в 1926-1927 гг., трудящиеся слои казахского аула получили 1250 тыс. га пахотных и 1360 тыс. га сенокосных угодий, ранее находившихся в руках феодально-байских элементо*****. В итоге первого десятилетия Советской власти землепользование трудя¬
щегося населения Казахстана увеличилось примерно на 4, 5 млн дес.
В Киргизии, также являвшейся автономной республикой в составе РСФСР, земельно-водная реформа 1921-1922 гг. дала трудящемуся населению 198 602 дес. земли, а земельно-водная реформа 1927-1928 гг., проводившаяся в
* Дорожкин М. В. Установление Советской власти в Мордовии. Саранск, 1957,
с. 220.
** Кузьмин В. Л. Из истории реализации ленинского Декрета о земле в Чувашии // Уч. зап. науч. -иссл. ин-та при Совете Министров Чувашской АССР, 1953. Вып. VII, с. 3-24; Кузнецов И. Д. Величайший земельный переворот в Чувашии // Уч. зап. науч. - иссл. ин-та при Совете Министров Чувашской АССР, 1969. Вып. 44, с. 68-70.
*** История Татарской АССР. Казань, 1960. Т. II, с. 59.
**** Об этом, например, см.: Очерки по истории Башкирской АССР: (советский период). Уфа, 1966. Т. II, с. 75.
***** История Казахской ССР. Алма-Ата, 1963. Т. II, с. 201-205, 294; Очерки истории
Коммунистической партии Казахстана. Алма-Ата, 1963, с. 209, 256.


264
южных районах, - 68 608 га*. Эти данные неполны. Известно, например, что еще в 1918 г. у Иссык-Кульского монастыря было отобрано и передано безземельным 1774 дес. ** В Пишпекском и Пржевальском уездах было изъято около 5 тыс. дес. «нетрудовых» земель и передано крестьянам***. Перераспределение земли происходило и в ходе землеустройства, однако масштабы его не учитывались. Учтенными можно считать 274 тыс. дес., переданных крестьянству.
На территории Бурят-Монгольской АССР были национализированы 37 млн дес. земель, принадлежавших казне и кабинету, но они в массе своей не были сельскохозяйственными. На весь бывший Верхнеудинский уезд пришлось всего 16, 8 тыс. дес. «вполне пригодной казенной земли», которая была передана крестьянам. Летом 1931 г. - уже в ходе сплошной коллективизации - здесь была проведена земельная реформа, которая изъяла у кулацких элементов 201, 9 тыс. га угодий****.
Наконец, по Дагестанской АССР имеются достаточно надежные данные: в 1920-1922 гг. крестьянству были переданы 441, 6 тыс. га бывших «нетрудовых» земель и в 1927 -1928 гг. - до 50 тыс. га*****.
Итого на территории автономных республик Российской Федерации перераспределение земли в ходе революции дало крестьянам 8, 0-9, 5 млн га. Кроме того, к концу 20-х годов из государственных земельных имуществ и лесов им было передано, по неполным данным, 1998, 6 тыс. га******. Общий прирост кре¬
стьянского землепользования за время до перехода к коллективизации составил здесь, следовательно, не менее 10 млн дес.
Нет уверенности, что в наркомземовском учете землепользования были представлены автономные области, существовавшие в 20-х годах и отличавшиеся особенной запутанностью поземельных отношений. По этим районам лишь в самое последнее время исследователи собирают сведения о переходе земли к крестьянам. В ряде случаев лишь констатируется факт конфискации бывших «нетрудовых» земель и передача их в трудовое пользование (как, например, по
Марийской АССР)*******. На территории бывших Усть-Сысольского и Яренского
уездов Вологодской губернии, вошедших в состав Коми автономной области (ныне АССР), отмечена только национализация в 1918 г. 86 имений с земельной площадью 19 428 дес. ******** Значительная передача земель крестьянству
* История Киргизии. Фрунзе, 1963, т. II, с. 211. 246; Будянский Д. М. Земельноводная реформа в южной Киргизии (1922-1928 гг. ). Фрунзе, 1968, с. 132-133.
** История Киргизии, т. II, с. 111.
*** Очерки истории Коммунистической партии Киргизии, Фрунзе, 1966, С. 56.
**** История Бурятской АССР. Улан-Удэ, 1959, т. II, с. 59; Санжиев Г. Л. Национальное крестьянство Сибири в период перехода к социализму // В кн.: Рабочий класс и крестьянство национальных районов Сибири: Сб. ст. Новосибирск, 1974, с. 155.
***** Османов Г. Г. Социально-экономическое развитие дагестанского доколхозного
аула. М., 1965, с. 156, 284.
****** Советское строительство. 1929. № 2, с. 157.
******* Об этом см.: Очерки истории Марийской АССР (1917-1960). Йошкар-Ола, 1960,
с. 52-53.
Очерки по истории Коми АССР (1917-1961). Сыктывкар, 1962, с. 39, 46.


265
зафиксирована в Вотской АО (ныне Удмуртской АССР) - 303 848 дес. бывших в нетрудовом владении*.
Особые трудности представляет выяснение результатов перераспределения земель в горских республиках Северного Кавказа (в 20-х годах это были Кабардино-Балкарская, Северо-Осетинская, Ингушская, Чеченская, Карачаевская и Адыгейско-Черкесская автономные области). По данным, приводимым в книге М. И. Гиоева, можно было бы считать, что в результате революции здесь «в руки трудового крестьянства перешло 650 тыс. дес. частновладельческих земель», что в дальнейшем за счет казачьих земель эти республики получили еще 350-400 тыс. дес. **, т. е. в сумме больше 1 млн дес.
Нельзя не отметить очень крупное изменение данных об итогах перераспределения земли в Сибири. В 20-х годах считалось, что после революции крестьяне Сибири дополнительно получили 1 млн дес. *** В настоящее время имеются расчеты Л. М. Горюшкина и Ю. В. Журова, согласно которым крестьянское землепользование здесь уже в 1918 г. увеличилось на 5100-5150 тыс. дес. ****
С учетом всех указанных выше дополнений и уточнений крестьянство РСФСР за первые 12 лет Советской власти дополнительно получило не менее 77 млн дес. земли и леса.
По Украинской ССР результаты современных исследований очень общие - от 14 до 15 млн дес. бывших частновладельческих, церковно-монастырских, удельных и казенных земель, почти полностью перешедших к крестьянству,
без раскрытия социальной структуры землевладения до и после революции*****.
Между тем состояние источников по Украине позволяет показать результаты перераспределения земли в ходе революции лучше и полнее, нежели по любой другой республике.
В делах Центрозема хранится очень интересный и важный документ о социальных категориях дореволюционного землевладения, составленный Нар- комземом Украины «по данным сводного характера всех источников» на лето 1919 г. (т. е. до перенесения столицы республики из Киева в Харьков). Ниже этот документ воспроизводится без существенных поправок (табл. 11).
Для решения вопроса о перераспределении земли содержание табл. 11 представляет интерес: во-первых, довольно точная характеристика структуры зем¬
* Очерки истории Удмуртской АССР. Ижевск, 1962. Т. II, с. 44.
** Гиоев М. И. Ленинская аграрная политика в горском ауле. Орджоникидзе, 1969, с. 108, 181-182, 241.
*** Экономическая география Сибири. Новосибирск, 1928, с. 196, 200; Сибирская советская энциклопедия. Новосибирск, 1931. Т. II, стб. 109.
**** Горюшкин Л. М. Претворение в жизнь Декрета о земле в Западной Сибири в конце 1917 - первой половине 1918 г. // В кн.: Крестьянство и сельское хозяйство Сибири в 1917-1961 гг. Новосибирск, 1965, с. 25; Гущин Н. Я., Журов Ю. В., Боженко Л. И. Союз рабочего класса и крестьянства Сибири в период построения социализма (1917-1937 гг. ). Новосибирск, 1978, с. 74.
***** История Украины. Киев, 1949, ч. II, с. 104; Рубач М. А. Очерки по истории революционного преобразования аграрных отношений на Украине. Киев, 1957, с. 20; Рыбалка У. К. Аграрнi перетворення на Украини в период громадяньскои вийни (1919 р. ). Харькив, 1967, с. 106-107.


266
левладения к моменту революции, во-вторых, более реалистическое определение границы мелкой частной земельной собственности, которая могла остаться на основе пользования у прежних владельцев - 15 дес., в-третьих, выделение лесов «в землях фонда наделения». Данные этой таблицы оказались достаточно точными, о чем говорит их сопоставление со сведениями об итогах перераспределения сельскохозяйственных земель на 1923 г., опубликованными Наркомзе- мом УССР в специальном издании. *Таблица 11
Предполагаемый фонд земельного наделения лесом по губерниям Украины, по данным всех источников сводного характера, имевшихся в руках Наркомзема Киевского периода на лето 1919 г. (в дес. )*
Губерния
Общая
площадь
удобной
земли
Площадь неотчуждаемых трудовых земель
надельная
земля
мелкая собственность крестьянских товариществ: частные владения до 15 дес.
итого
1. Харьковская
4 578 807
2 583 462
291 891
2 875 353
2. Черниговская
4 506 077
2 406 010
494 054
2 900 064
3. Полтавская
4 251 614
1 827 153
470 724
2 297 877
4. Екатеринославская
5 579 570
2 539 519
925 157
3 464 676
5. Киевская
4 551 387
2 085 579
358 384
2 443 963
6. Херсонская
6 470 350
2 345 381
928 590
3 273 971
7. Таврическая (3 уезда)1
2 891 544
1 780 118
134 273
1 915 191
8. Подольская2
2 756 460
1 373 034
258 033
1631 067
9. Волынская
6 148 503
2 388 999
368 145
2 757 144
10. Итого
41 734 352
19 330 055
4 229 251
23 559 306
Площадь перераспределяемого земельного фонда
Леса в землях фонда наделения3
Безлесная (удобная) площадь фонда наделения
% частных владений ниже 15 дес. (% к общей площади частного владения)4
частновладельческие земли свыше 15 дес. на хозяйство
прочие отходящие в фонд наделения
ИТОГО
1
1 521 102
182 352
1 703 454
265 533
1 437 921
16, 1
2
1 413 493
192 520
1 606 017
638 697
967 316
25, 9
3
1 780 821
172 916
1 953 737
184 930
1 768 807
21, 0
4
1 879 218
235 676
2 114 894
144 892
1 970 002
5, 2
5
1 714 357
393 067
2 107 424
077 433
1 429 991
9, 9
6
2 535 159
661 220
3 196 379
100 131
3 096 248
5, 1
7
846 459
129 944
976 403
-
976 403
2, 0
8
983 692
141 691
1 125 383
266 126
859 257
10, 3
9
2 951 350
440 009
3 391 359
1 748 366
1 642 993
6, 8
10
15 625 651
2 549 395
18 175 046
4 026 108
14 148 938
21, 3
* ЦГАНХ СССР, ф. 478, оп. 20, д. 483, л. 16.
1 Таврическая губерния взята в трех уездах без Крыма (Бердянский, Мелитопольский и Днепровский).


267
2 Подольская губерния без оккупированных уездов - Летического, Питинского и Ушицкого.
3 Кроме того, на крестьянских землях для всей территории Украины имеется 346 703 дес. леса.
4 % отношения частных владений до 15 дес. на хозяйство к общей площади частных владений взят по окладным книгам 1917 г.
Таблица 12
Итоги перераспределения земли на Украине, по данным за 1916 и 1923 гг.*
Губерния
Сельскохо- зяйственная площадь, дес.
До революции (1916 г. )
у крестьян
у помещиков
дес.
%
дес.
%
1. Черниговская
1 956 017
1 572 772
87, 6
383 245
12, 4
2. Кременчугская
2 114413
1 006 961
47, 6
1 107 452
52, 4
3. Полтавская
2 180 129
1 407 101
64, 5
773 028
35, 5
4. Харьковская
2 685 506
1 989 679
74, 0
695 827
26, 0
5. Донецкая
4 043 000
2 487 000
61, 5
1 556 000
38, 5
6. Екатеринославская
3 089 479
1 550 300
50, 1
1 539 179
49, 9
7. Запорожская
2 656 000
1 423 000
53, 6
1 233 000
46, 4
8. Волынская
2 124 450
1 285 780
60, 5
838 670
39, 5
9. Подольская
2 569 390
1 113 478
43, 3
1 455 912
56, 7
10. Киевская
3 906 942
1 971 500
50, 5
1 935 442
49, 5
11. Николаевская
3 551 198
1 545 748
43, 5
2 005 450
56, 5
12. Одесская
3 080 109
2 042 283
66, 3
1 037 826
33, 7
13. Итого
33 956 633
19 395 602
57, 1
14 561 031
42, 9
После революции (1923 г. )
у крестьян
в непосредственном государственном пользовании (учреждения и запасной фонд)
дес.
%
дес.
%
1
1 914 302
97, 8
41 715
2, 2
2
2 066 133
97, 9
48 280
2, 1
3
2 094 195
96, 1
85 934
3, 9
4
2 559 754
95, 3*
125 752
4, 7
5
3 540 715
87, 6
502 285
12, 4
6
3 021 608
97, 8
67 871
2, 2
7
2 303 005
86, 7
352 995
13, 3
8
2 021 446
95, 2
103 004
4, 8
9
2 448 597
95, 3
120 793
4, 7
10
3 064 151
93, 8
242 791
6, 2
И
2 860 372
80, 6
690 826
19, 4
12
2 674 068
86, 8
406 041
13, 2
13
31 168 346
91, 8
2 788 287
8, 2
* Народний Koмiсарiят Земельных справ. Пидсумки аграрной революции на Украини. Харкiв, 1923, с. 6.


268
Данные табл. 12 относятся только к сельскохозяйственным землям (без лесов) и разделяют дореволюционное землевладение на две категории - крестьянское и помещичье. Применительно к этой части «баланса аграрной революции» данные обеих таблиц взаимно дополняют друг друга. Вполне точными могут быть признаны данные НКЗ УССР о распределении сельскохозяйственных земель в 1923 г. Они свидетельствуют о том, что непосредственным результатом аграрной революции на Украине было увеличение крестьянского землепользования на 13 193 330 дес. земли (без лесов). Передача крестьянам новых массивов сельскохозяйственных земель и, главное, лесов, проводившаяся после 1923 г., этими данными не учтена. Вопрос этот нуждается в специальном изучении, но по некоторым публикациям 20-х годов можно примерно установить его общие итоги: к 10-летию Октября в пользовании крестьян Украины находилось уже 32 770 тыс. дес., т. е. на 1600 тыс. дес. больше, а в непосредственном государственном пользовании осталось 1190 тыс. дес. * Нет никаких сомнений в этих цифрах. Можно считать, следовательно, что в 1927 г. площадь крестьянского землепользования была на 14, 8 млн дес. больше, чем до революции.
Весьма сложны подсчеты итогов перераспределения земельного фонда в Белорусской ССР. Аграрные преобразования здесь проводились в разное время, по мере освобождения территории республики от интервентов. Менялись границы республики: включенные в состав БССР в самом конце 1926 г. Гомельский и Речицкий уезды**, как правило, не учитывались в республиканской статистике. Наконец, Белоруссия - страна лесная, поэтому простое исчисление площади дореволюционного частного землевладения здесь недостаточно, чтобы представить хотя бы примерно, сколько земли могло перейти в руки крестьянства. Подсчеты без учета реального состава земель, передаваемых крестьянам, дали цифру в 4, 6 млн га***.
Реальные данные республиканских земельных и статистических органов имеются по территории 22 уездов, входивших в состав республики до 1926 г. Согласно этим данным, в 1917 г. у крестьян Белоруссии имелось 4831, 1 тыс. дес. земли, в том числе 4268, 8 тыс. дес. сельскохозяйственных угодий (пашня, сенокос и выгон), после революции (1921 г. ) - 5873, 3 тыс. дес. земли, включая 5079, 1 тыс. дес. сельскохозяйственной. Прирост крестьянского землепользования на этом этапе - до дополнительных передач земель и лесов - составил 1042 тыс. дес. всей земли и 810, 3 тыс. дес. сельскохозяйственных****.
По сведениям ЦСУ БССР на 1 октября 1927 г., относящимся к территории Белоруссии с Гомельским и Речицким уездами, общая площадь крестьянского землепользования достигла 8015, 4 тыс. га*****. Соотнести эту цифру с приве¬
* Вольф М. М. Сшьске господарство Украини. Харьков, 1927, с. 6-7.
** НКВД РСФСР. Административно-территориальное деление Союза ССР, с. 311.
*** См. например: Народное хозяйство Белорусской ССР за 40 лет. Минск, 1957, с. 17; Марченко П. Е. Аграрные преобразования в Белоруссии в 1917-1918 гг. Минск, 1959, с. 149.
**** Белорусская Советская Социалистическая Республика. Минск, 1927, с. 120.
***** Белорусская ССР в цифрах: К 10-летию существования БССР. 1919-1929.
Минск, 1929, с. 132.


269
денными выше невозможно, ибо она относится к иной территории и включает леса. В решениях XI съезда КП(б) Белоруссии на эту же дату приводятся данные об увеличении землепользования крестьян после революции: всего 1532 тыс. га, в том числе 1040 тыс. га сельскохозяйственных угодий и 492 тыс. га лесов местного значения. Кроме того, в порядке дополнительного наделения крестьян землей были выделены 609 тыс. га, из которых к 1 октября 1927 г. были практически переведены 305, 7 тыс. га («наделено и донаделено 71 878 дворов»)*.
Учитывая, что в 1927/28 г., т. е. с 1 октября 1927 г. до 30 октября 1928 г. дополнительно было наделено еще 141, 6 тыс. хозяйств** можно считать, что весь выделенный фонд был реализован и, следовательно, общий прирост крестьянского землепользования в Белоруссии за 12 лет составил примерно 2, 2 млн дес.
Исчисление итогов перераспределения земель в Закавказье встречается с серьезными трудностями, связанными с особенной дробностью и распыленностью землепользования, недостаточной достоверностью имеющихся данных и спецификой революционного процесса - Советская власть окончательно победила здесь, как известно, в 1920-1921 гг. В Грузии уже в 1918-1920 гг. под давлением широкого крестьянского движения меньшевистское правительство было вынуждено провести земельную реформу (частичное изъятие излишков земель на основе выкупа)***, в результате которой среди крестьян было распределено 559 тыс. дес. земель, принадлежавших ранее частным владельцам, церкви, Земельному банку, товариществам и обществам (включая сельские). Кроме того, у тех же владельцев было изъято 1, 2 млн дес. леса****. Эта земельная реформа была прямым отражением великой аграрной революции, развернувшейся в России. Ее итоги поэтому должны быть включены в общий «баланс» перераспределения земли после Великой Октябрьской социалистической революции. Победа в феврале 1921 г. Советской власти радикально сказалась на характере изменений в распределении земли. На основе Декрета о земле, принятого правительством Советской Грузии 6 апреля 1921 г., было полностью ликвидировано частное землевладение, земля в основной массе перешла в руки трудящегося крестьянства. К началу 1925 г. у разного рода нетрудовых владельцев было
отобрано 141 801 дес. обрабатываемых земель*****. Всего, следовательно, после и в
результате Великой Октябрьской социалистической революции крестьяне Грузии получили около 700 тыс. дес. бывших нетрудовых земель.
Едва ли правомерно включать в этот подсчет общую площадь пастбищ и сенокосов, имевшихся в Грузии, как это делает П. В. Ломашвили******. Во-первых, на
долю пастбищ и сенокосов приходилось больше половины земель, перераспре¬
* Коммунистическая партия Белоруссии в резолюциях и решениях съездов и пленумов ЦК. Минск, 1973. Т. 1, с. 329.
** Гиисторыя Беларускай ССР. Минск, 1969, т. 3, с. 368.
*** Ломашвили П. В. Великий переворот. Тбилиси, 1972, с. 86-87.
**** Краткий обзор важнейших достижений Советской власти ССР Грузии (25 февраля 1921 г. - 25 февраля 1926 г. ). Тифлис, 1926, с. 12.
***** Там же, с. 12-13.
****** Ломашвили П. В. Указ, соч., с. 100.


270
деленных в 1918-1920 гг. Во-вторых, нет уверенности, что угодья этой категории отсутствуют среди земель, распределенных в 1922-1924 гг. Наконец, в-третьих, сведения о земле на 1923-1924 гг. были очень неполными. Позднейшие уточненные данные свидетельствуют, например, что площадь сенокосов и пастбищ оказалась в два раза больше*. Вопрос нуждается, таким образом, в дальнейшем изучении.
В Армении, по данным современных исследований, общая площадь сельскохозяйственных земель составляла 1, 5 млн га. Ликвидация частного, главным образом помещичьего, землевладения привела к передаче 200 тыс. га различных угодий крестьянским хозяйствам и частично - совхозам**.
В Азербайджане национализация земли была практически проведена в 1920-1922 гг. Крестьяне получили здесь около 2 млн дес. ***
На территории Узбекской и Туркменской ССР в годы революции трудящимся дехканам были переданы земли, принадлежавшие раньше царским колонизаторам (около 100 тыс. дес. )****. В 20-х годах в результате аграрных реформ они получили еще 412 242 дес. *****Здесь не учтены итоги перераспределения земель в Хиве и Бухаре, а также в Таджикистане (в последнем эта задача решалась уже в ходе коллективизации).
Суммарные данные современной литературы о перераспределении земли в союзных республиках (кроме РСФСР) оказались значительно меньше, чем в таблице, опубликованной ЦСУ в 1927 г.: около 20 млн га против 26 млн га, тогда как общесоюзный итог, напротив, намного больше - 97 млн га против 74, 3 млн га.
Мы произвели обзор тех источников о перераспределении земли, которые появились до перехода к сплошной коллективизации. Чтобы завершить исследование вопроса о происхождении итогового показателя «152 млн га», нужно продолжить рассмотрение передачи новых земель крестьянам в ходе коллективизации сельского хозяйства. Достаточно сказать, что за 1936-1937 гг. только
от совхозов и орсов было передано колхозам 22, 4 млн га******. Какая-то часть этих
земель приходилась на долю бывших нетрудовых, но размер ее установить пока невозможно. Передавались также миллионы гектаров лесов и кустарников, в том числе как из бывших нетрудовых, так и из земель, впервые вовлекаемых в состав сельскохозяйственного фонда. Однако выяснение состава 152 млн га, переданных из бывших нетрудовых земель крестьянству с 1917 по 1937 г., имеет
* Советская Грузия в цифрах: Краткий статистический справочник по народному хозяйству ССР Грузии. 1921-1929 гг. Тифлис, 1929, с. 70-71.
** Казахецян В. Н. История крестьянства Советской Армении в 1920-1929 гг.: Авто- реф. докт. дис. Ереван, 1975, с. 41-42.
*** История Азербайджана. Баку, 1963. Т. III, с. 1, с. 312; Очерки истории Коммунистической партии Азербайджана. Баку, 1963, с. 336.
**** Аминова Р. Х. Аграрная политика Советской власти в Узбекистане (1917-1920 гг. ). Ташкент, 1963, с. 113.
***** Данилов В. П. Аграрные реформы 20-х годов в республиках Советского Востока //
Народы Азии и Африки. 1972. № 6, с. 49, 54, 56.
****** Социалистическая реконструкция сельского хозяйства. 1938. № 2, с. 50.


271
частное значение. На более позднюю дату эта цифра может быть значительно больше.
Что же касается рассмотренных источников, то они при всей неполноте и разноречивости в совокупности дают представление о размерах, составе и последовательности перераспределения земли на основе завоеваний Великой Октябрьской социалистической революции. Их неполнота, как мы видели по ряду губерний и районов, преодолима. На общем итоге сказывается отсутствие данных по ряду районов, точно так же, как и отсутствие сведений о передаче крестьянам новых земель и лесов на Украине. Многие показатели нуждаются в дополнительной проверке и перепроверке. Решение этих задач - дело времени.


АГРАРНЫЕ РЕФОРМЫ И АГРАРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
В РОССИИ
Известно гегелевское высказывание о том, что «народы и правители никогда ничему у истории не учились». Это утверждение справедливо, поскольку каждый раз история предлагает решение даже сходных по существу задач в совершенно особенных конкретных обстоятельствах. Тем не менее знание исторического опыта важно для того, чтобы лучше понимать современность, ее происхождение, способность к переменам, а также хотелось бы избежать опасных повторений. Ход новейших аграрных преобразований, например, часто заставляет вспоминать об опыте прошлых реформ, обнаруживая при этом удивительные аналогии и прямые совпадения, особенно в просчетах и заблуждениях. Хочется одновременно и смеяться, и плакать, видя полное тождество восторженноромантических ожиданий старой и новой бюрократии - ни разу не оправдавшихся на деле ожиданий быстрого успеха проводимых сверху реформ.
Однако главное состоит в сущностном единстве старых и новых аграрных перестроек: все они - суть реформы и контрреформы эпохи первоначального накопления. Именно поэтому они стали основным средством модернизации и ускорения социально-экономического развития страны в целом, заняли совершенно особенное место в историческом процессе, во всяком случае - они определили характер аграрной эволюции России после 1861 г.
Исторические судьбы страны второго или даже третьего «эшелона» перехода к капитализму, связанные с ее социально-экономической отсталостью, толкали Россию на путь догоняющего развития, усиливали роль государственной власти. Государство принимало на себя осуществление необходимых изменений в обществе, выступало их творцом. Придавленность гипертрофированной государственной властью лишала общество способности спонтанных изменений, которые в других странах совершались как бы сами собой. Это обстоятельство многое объясняет в ходе и исходе российских реформ. Бросается в глаза сильнейшее влияние посторонних интересов (государственных, господствующих классов и т. п. ) - посторонних тем задачам, которые реформы были призваны решать. С этим была связана, прежде всего, их вынужденность разного рода политическими событиями: военными поражениями, социальными конфликтами, отставанием в «соревновании» стран и т. п.
Названные особенности в полной мере проявились в реформе 1861 г., положившей начало ликвидации крепостной зависимости крестьян от помещиков. Если обратиться к историческим реалиям, то перед нами возникает картина растянутого, неопределенного в стадиях и формах, мучительного для крестьян процесса. Напомню об «отрезках» крестьянских земель и других ущемлениях крестьян в пользу их бывших владельцев. В помещичьих же интересах вводилось «временнообязанное» состояние крестьян - обязанностью было продолжение барщинной работы или выплаты оброка на все время до перехода на выкуп.


273
«Временнообязанное» состояние - нечто вроде переходного периода и в качестве такового имело определенный смысл. Важно, что временные обязанности оформлялись в виде соглашений на три года. И хотя совершенно очевидным был помещичий диктат, начинал признаваться и юридически, и практически голос самих крестьян.
Как часто бывало при проведении реформ в России, почему-то предполагалось, что «временнообязанное состояние» продлится около девяти лет, что за это время крестьянство соберется с силами и начнет выплачивать «выкупные» за землю. Никаких оснований для таких предположений не имелось, ибо тогда вообще не существовало ни статистических, ни социологических данных для расчетов... Впрочем, и сейчас, когда есть и статистика, и социология, реальных данных для оценки возможного хода аграрной реформы все равно нет.
Ожидалось, что крестьянское хозяйство сразу станет на путь подъема. На самом же деле 60-е гг. оказались временем неурожаев и голоданий. В предполагавшийся - девятилетний - срок крестьяне в массе своей не смогли начать выкупные платежи. «Временнообязанное состояние» затянулось надолго, пока 28 декабря 1881 г. не был издан закон об обязательном выкупе с 1 января 1883 г. Выплата «выкупных» была рассчитана на 49 лет и продолжалась бы до начала 30-х гг.
С прекращением «временнообязанного состояния» встал вопрос о дальнейших путях и формах развития сельской жизни. Именно тогда министром финансов Н. X. Бунге было предложено предоставить крестьянству некоторую - весьма ограниченную - свободу хозяйствования, прежде всего возможность выхода из общины и организации подворно-участкового землепользования - того, что впоследствии стало главным в земельной реформе П. А. Столыпина.
Н. X. Бунге - ученый-экономист, педагог и публицист, представитель либерально-фритредеровского направления и, следовательно, убежденный сторонник частной собственности. Главной идеей всей его деятельности было превращение крестьян в частных землевладельцев - «консервативный оплот современной цивилизации». Бунге - активный участник реформы 1861 г. Как член-эксперт Редакционной комиссии он предложил план выкупной операции, организации земельного кредита и отмены подушной подати - чисто крепостнического налога, взимавшегося с крестьян. Поэтому, оказавшись в 1880 г. товарищем министра финансов, а в 1881 г. - министром финансов (тогда это было министерство экономики), Бунге начал с перевода бывших помещичьих крестьян на обязательный выкуп, о чем мы уже говорили. В 1886 г. на обязательный выкуп были переведены государственные крестьяне: их оброчная подать превращалась в выкупной платеж, приравненный к таковому у помещичьих крестьян, что увеличивало его на 45 %.
В апреле 1882 г. был учрежден Крестьянский банк, призванный, по проекту Бунге, способствовать «распространению частной поземельной собственности между крестьянами» путем покупки земли у помещиков и государства. Наконец, в том же 1882 г. была отменена подушная подать.
Бунге был грамотным и реалистически мыслящим политиком. Примеров этому можно привести много. Ограничусь одним: он считал важнейшим делом организацию переселения крестьян на свободные земли, ставшую впоследствии одним из направлений столыпинской аграрной политики. Разрабатывая программу переселений, Бунге настаивал на возможно более постепенном его


274
развертывании: «передвижение целых масс малообеспеченных поселян может быть сопряжено с большими денежными расходами и потерею населения, которое гибнет от перемены климата и от недостаточной обеспеченности на новых местах».
Вот еще один пример реалистического понимания сельскохозяйственной действительности 70-80-х гг. прошлого века. Это было время резкого возрастания хлебного экспорта. Отвечая на восторги некоторых публицистов, Бунге писал, что экспорт хлеба вызван, к сожалению, не успехами сельского хозяйства, а «необходимостью оплачивать налоги и рассчитываться по займам, сделанным в банках».
Имеется достаточно оснований считать, что реализация предложений Н. X. Бунге могла быть успешной. Впереди было время, необходимое для того, чтобы заложить основы новых социально-экономических структур в деревне, выйти на путь интенсивной капиталистической модернизации сельского хозяйства. Однако это обрекало бы дворянство на довольно быстрое вытеснение из экономической жизни деревни. За 20 лет «временнообязанного состояния» оно ничего не поняло и ничему не научилось. Предложения Н. X. Бунге были отвергнуты. Начиналась полоса контрреформ. «Победоносцев над Россией простер совиные крыла», - по выражению А. Блока.
Контрреформы для деревни означали укрепление власти общины над своими членами через ужесточение круговой поруки и ограничение выхода крестьян из общины, а тем самым фактическое прикрепление крестьянина к земле, что должно было, по мысли царской бюрократии, предупредить образование «язвы пролетариатства» и связанной с ней революционной угрозы. В ходе контрреформ было отменено даже весьма ограниченное разрешение на выход крестьян из общины, содержавшееся во 2-й части ст. 165 Положения 1861 г. (она была отменена 14 декабря 1893 г. ). Это вполне соответствовало экономическим интересам помещиков.
Контрреформы были призваны вместе с тем увековечить прямое политическое господство помещиков в деревне. В 1889 г. был введен институт земских начальников - жизнь крестьян отдавалась под контроль и управление представителей местного дворянства. Картина положения крестьянства в пореформенной России будет неполна, если не сказать о праве административной (без суда) высылки неблагонадежных крестьян и, наконец, о таком позоре, как сохранявшиеся в деревне телесные наказания - прямой пережиток крепостного рабства.
Россия вступила в XX век с полукрепостническим режимом в деревне и, следовательно, с нараставшей необходимостью новых реформ, промедление с которыми делало неизбежным революционный взрыв. Он и произошел, причем именно в деревне. Совершенно неожиданно и для правых, и для левых - и для самодержавия, и для революционеров - по черноземной полосе Украины и России в 1902 г. прокатилась волна крестьянских восстаний, сопровождавшихся захватами помещичьих земель, поджогами усадеб и т. п. В России начиналась крестьянская революция, на фоне (и основе) которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая Октябрьскую 1917 г.
Двигателем социального прогресса становилась революция. И это выявилось при первом же социальном взрыве в деревне: в феврале 1903 г. было провозглашено обещание облегчить отдельным крестьянам выход из общины, в марте 1903 г. ликвидирована круговая порука, а в августе 1904 г. отменены,


275
наконец, телесные наказания крестьян. 1905 год вырвал у крепостников новую уступку: в ноябре было объявлено о прекращении взимания выкупных платежей с 1907 г. и об уменьшении наполовину их суммы в 1906 г. Недоимку же прошлых лет крестьяне продолжали выплачивать до 1917 г.
Сказанное отнюдь не означает согласия с известным утверждением о том, что «реформы есть побочный продукт революции». Исторический опыт свидетельствует о предпочтительности для общества именно реформаторских решений объективно назревших проблем. Революция совершается там и тогда, где и когда общество оказывается неспособным решать такие проблемы с помощью реформ.
Именно революционный взрыв 1902 г. возобновил реформаторскую деятельность самодержавной бюрократии. Вслед за названными частными (хотя и важными) мерами в конце 1904 г. по инициативе С. Ю. Витте вспомнили о предложениях Н. X. Бунге, т. е. о реформе крестьянского землепользования посредством замены общинных порядков подворно-участковым. На протяжении 1905 г. правительство С. Ю. Витте готовило проекты и документы будущей аграрной реформы, вошедшей в историю под именем столыпинской. Поэтому- то назначенный премьер-министром в июле 1906 г. П. А. Столыпин смог уже 9 ноября того же года провести первый указ, положивший начало реформе. Разработка основных законодательных актов, обсуждение в Государственной думе и их принятие потребовали еще немало усилий и времени: закон о крестьянском землевладении и землепользовании был принят 14 июля 1910 г., закон о землеустройстве - 29 мая 1911г. Эти три законодательных акта и составили юридическую основу аграрной реформы. Точно так же в марте 1906 г., т. е. до назначения Столыпина председателем Совета министров, были созданы землеустроительные комиссии в столице, губернских и уездных городах. Они-то и стали главными органами будущей аграрной реформы.
П. А. Столыпин был последним крупным государственным деятелем старой России. В нем многое вызывало симпатию: и мужество, и ум, и ораторские способности. Пожалуй, он был последней надеждой самодержавно-помещичьей России, и именно ее программу он пытался осуществить. Эта программа была четко изложена в верноподданнической записке Балашова - одного из лидеров «Совета объединенного дворянства» в самом начале 1906 г. (опять-таки до назначения Столыпина премьер-министром): отдать «крестьянам их земли» (из общинного владения в «полную собственность»), дополнить незанятой казенной землей на колонизуемых окраинах и той землей, которую помещики захотят продать в порядке «полюбовной» (рыночной) сделки.
Отмечу в этой связи, что и вспыхнувшая вдруг ненависть помещиков к общине, и смена по отношению к ней охранительной политики на разрушительную были вызваны заботой не о будущем процветании России, а о сохранении помещичьего землевладения, поскольку в 1902-1906 гг. община проявила себя в качестве организации массовых антипомещичьих выступлений.
Столыпинская аграрная реформа действительно явилась одним из важнейших событий в истории России начала XX в. Она успешно содействовала уже происходившему в стране становлению капитализма. Реформа была призвана произвести расчистку крестьянских земель от «слабых» в пользу «сильных», решить, наконец, задачи первоначального накопления в деревне, причем решить


276
уже радикальными средствами, прямым административным форсированием разрушения общины.
В то же время социально-политическую опасность такой перестройки понимали разработчики реформы. Они пытались сократить масштабы внутрикре- стьянской мобилизации земли и - тем самым - масштабы массового разорения беднейших слоев деревни, которые хлынули бы в города, пополняя армии безработных и бездомных - армии нового социального взрыва. Поэтому был установлен предел скупки земельных наделов - не более шести «высших душевых наделов» в пределах одного уезда, что давало в среднем на «крепкое хозяйство» от 70 до 100 дес. (при посеве от 50 до 60 дес. ), на окраинах и больше, но все же для создания крупного товарного хозяйства недостаточно. Возможности, связанные с помещичьими землями, по самому замыслу реформы, не использовались.
Однако и при этих ограничениях реформа воспринималась крестьянством как насилие. Свидетельств этому очень много и в виде крестьянских жалоб или обращений в прессу, и в виде прямых протестов, вплоть до мятежей. Конечно, все такого рода свидетельства легко представить результатом революционной пропаганды, эсеровского влияния и т. п. Поэтому я сошлюсь на выступление члена Государственного Совета Олсуфьева на заседании этого Совета 22 марта 1910 г. На местах происходит, говорил Олсуфьев, «отнюдь не созидательный процесс хуторского устройства и личной собственности, а происходит успешный процесс разрушения общины... Бессовестная агитация заставляет крестьян думать, что у них отберут землю, если они не выступят из общины. Этот характер развития... заставляет ожидать скорой реакции на это положение в деревне, ибо неминуемо последует обратное движение маятника». Олсуфьев призывал «к осторожности, к отсутствию излишнего энтузиазма».
Замечу, что излишество энтузиазма у сторонников Столыпина особенно возросло в наше время. В современной публицистике распространены утверждения о колоссальном росте сельскохозяйственного производства в ходе реформы, даже об удвоении зерновой продукции. Все это не более чем та самая «бессовестная агитация». Историки вновь и вновь проверяют и перепроверяют динамику сельскохозяйственного производства за пореформенное время. Факт состоит в том, что среднегодовой прирост продукции в сельском хозяйстве России не возрос, а снизился: с 2, 4 % в 1901-1905 гг. до 1, 4 % в 1909-1913 гг.
Столыпин говорил, что для преобразования России нужны, по крайней мере, 20 лет «покоя». Этого срока было бы явно недостаточно: за 10 лет реформы из общины уходило, по самым щедрым расчетам, по 1 % крестьянских дворов в год. Общая численность крестьян-подворников выросла с 23 % в 1905 г. до 30-33 % в 1916 г. При всем возможном ускорении времени на реформу потребовалось бы намного больше. Да и «покой» был невозможен, ибо Россия не могла не участвовать в Первой мировой войне, что с неизбежностью обрекало народные массы на крайние бедствия, отчаяние и озлобление.
Практически столыпинская аграрная реформа не могла решить поставленную задачу, потому что было уже поздно. Больше того, административно-принудительные методы осуществления реформы только ускоряли революционный взрыв, а ее массовый социальный продукт явился той силой, которая сыграла активную роль в 1917-1918 гг. «Ставка на сильных» не просто ослабляла слабых, а гнала их из деревни в город, который не мог принять десятки и сотни


277
тысяч обездоленных и отчаявшихся людей. За 1907-1915 гг. свыше 1, 2 млн дворов, вышедших из общины, продали надельную землю (4, 1 млн дес. ). В основном они с этой целью и становились «новыми собственниками». Переселение на многоземельный Восток (важное направление реформы) для слишком многих заканчивалось возвращением назад, полностью разоренными и озлобленными (за 8 лет - с 1907 г. по 1914 г. - свыше 1 млн официально зарегистрированных «обратников»). В конечном итоге столыпинская реформа лишь умножила ненависть и ярость крестьянских масс против помещиков и царизма, делала неминуемым, по выражению Олсуфьева, обратное движение маятника.
Известно, что требование национализации земли было выдвинуто самим крестьянством в ходе первой русской революции как средство радикальной ликвидации помещичьего землевладения и передачи всей земли «в пользование только тем, кто будет ее обрабатывать своим трудом» (курсив мой. - В. Д. ). Так формулировал крестьянские требования «Земельный проект 104-х», внесенный в Государственную думу 23 мая (5 июня) 1906 г. - т. е. еще до назначения П. А. Столыпина премьер-министром.
Современные критики большевизма, в том числе из поклонников Столыпина, сказали немало обличительных слов по поводу раскола, вносимого в деревню большевиками, по поводу комбедов, классовой борьбы и т. п. Им следовало бы направить огонь своей критики также против Столыпина, который разделением деревни на «сильных» и «слабых» - за 10 лет до большевиков! - искусственно форсировал процесс классового расслоения, разжигал классовую борьбу внутри крестьянства, ускорял формирование революционных сил...
Эпоха первоначального накопления чревата социальными взрывами. Они имели место во всех странах, когда там совершался этот процесс. Однако в развитых странах Европы эта эпоха пришлась на XVI-XVIII вв., в России же - на конец XIX-XX в., что само по себе резко обострило социальную реакцию на все то, что входит в понятие первоначального накопления капитала. Во-первых, человечество в целом стало более человечным, и поэтому в XX в. оказались невозможны те способы подавления социального протеста, которые запросто сходили с рук в XVI или XVII вв. Во-вторых, первоначальное накопление не исчерпывало происходившего в России начала XX в.: здесь мы сталкиваемся с феноменом наложения разных социальных эпох - и предшествующих первоначальному накоплению (натурально-общинный крестьянский мир), и сменивших его (развитые формы капитализма, особенно в промышленности). Революционные взрывы 1905 и 1917 гг. были взрывами народного отчаяния эпохи первоначального накопления, в которые наслоение эпохи промышленного капитализма внесло мощный социалистический потенциал. Отсюда их ярко выраженная антикапи- талистическая (а не только антифеодальная) направленность с реализацией в конечном итоге отнюдь не социалистической программы.
Крестьянская революция оставалась основой всего происходившего в стране и после Октября 1917 г. - до 1922 г. включительно. Аграрная революция в деревне и нежелание крестьян, одетых в серые шинели, воевать отдали власть большевикам. Как ни сложно складывались отношения большевиков и крестьянства, они фактически носили характер «военно-политического союза». Крестьянские восстания против советской продразверстки, против разных мобилизаций, против попыток коллективизации и т. п. были постоянным явлением, но лишь до тех пор, пока не появлялась белая опасность. С ее устране¬


278
нием союзники вновь оказывались лицом к лицу. Миронов на Дону, Махно на Украине, Мамонтов в Западной Сибири и многие другие герои Гражданской войны были на самом деле вождями крестьянской революции. Их гибель не случайно совпала с завершением крестьянской революции - с ее победой, которая очень скоро оказалась поражением. Замечу «в скобках», что так обычно и бывает с крестьянскими революциями.
Крестьянская революция заставила отказаться от продовольственной разверстки, ввести нэп, признать особые интересы и права деревни. Земельный кодекс РСФСР, принятый в декабре 1922 г., закрепил итоги осуществленной самим крестьянством аграрной революции. «Социалистическое» земельное законодательство 1918-1920 гг. было отменено. Решение земельного вопроса вновь приводилось в соответствие с требованиями крестьянского Наказа 1917 г.
Передача практически всех сельскохозяйственных земель в трудовое пользование крестьянства и их уравнительное перераспределение означали, во-первых, «осереднячивание» крестьянских хозяйств, натурализацию производства, ослабление рыночных связей и преодоление - в значительной мере - социально- экономического расслоения деревни. Во-вторых, совершилось возрождение общины, которая к 1927 г. на территории РСФСР охватывала 95, 5 % крестьянских земель. И то, и другое со всей определенностью свидетельствовало о том, что процесс первоначального накопления был прерван и даже отброшен к каким-то начальным стадиям.
В известном смысле можно говорить вслед за некоторыми экономистами 20-х гг. об «экономически реакционных» результатах аграрной революции в России или вслед за М. Левиным даже об «архаизации» послереволюционной структуры общества. Продолжая рассуждение в этом направлении, можно прийти к выводу о том, что историческим наказанием крестьянству и стране в целом за противодействие объективно необходимому процессу первоначального накопления явился сталинский план накопления капиталов для индустриализации, которое осуществлялось путем катастрофического разорения и беспощадной эксплуатации деревни.
Однако ограничение результатов аграрной революции «архаизацией» допустимо лишь в известном смысле, поскольку (1) из аграрной структуры были устранены помещики (а это меняло ситуацию весьма радикально), поскольку (2) крестьяне, возродившие общинную организацию, сами были уже далеко не архаичны, о чем свидетельствовал довольно быстрый подъем сельского хозяйства и его обновление, как, впрочем, и (3) возобновление с переходом к нэпу и процесса социального расслоения деревни, но уже как органического без насильственной экспроприации бедных богатыми. Главное все же состоит в том. что итоги революции в деревне не исчерпывались «архаизацией».
Россия подошла к 1917 г. с развитой системой кооперации и с идеей кооперативного будущего всей страны, особенно деревни. Казалось, что русское общество в кооперации нашло пути преодоления тех социальных трудностей, которые неизбежно сопровождают модернизацию экономики на основе индустриализации. Для аграрной страны особенно важной являлась возможность включения в рыночную экономику с помощью кооперации огромной массы мелких крестьянских хозяйств. Не случайно, быстрый рост кооперации в России - явление именно XX века, когда рыночные отношения достаточно глубоко проникли в толщу крестьянских хозяйств. Достаточно сказать, что за 1902-1915 гг. число


279
кооперативов выросло с 1, 6 тыс. до 35, 2 тыс., что они стали охватывать не меньше третьей части населения страны. Кооперация выдержала испытания Гражданской войны и военного коммунизма и возобновила активную деятельность и рост с переходом к нэпу. К 1927 г. она охватывала третью часть крестьянских хозяйств. В товарообороте деревни ее доля достигла двух третей, намного превысив довоенный уровень.
Один из выдающихся теоретиков крестьянской кооперации, А. В. Чаянов, разработал концепцию «кооперативной коллективизации» мелкокрестьянского сельского хозяйства (1919 г. ). Процесс кооперирования, по Чаянову, позволял, не разрушая мелкого семейного хозяйства, выделить и организовать на началах крупного производства те отрасли или работы, где это давало несомненный экономический эффект. Создавалась такая система кооперативного хозяйства, где сами крестьяне - в своих интересах и в меру реальных возможностей - определяли степень и формы крупного общественного производства. Практика 20-х гг. подтверждала высокие возможности кооперирования крестьянских хозяйств. Это был реальный преобразовательный процесс, который мог послужить действительной альтернативой и первоначальному накоплению капитала «сильными» за счет «слабых», и сталинской коллективизации.
Сталинский вариант решения проблем модернизации социально- экономической структуры России не был единственно возможным и неизбежным, хотя, разумеется, он имеет свое объяснение и в отсталости России, и в необходимости ускоренной индустриализации, и в образовании бюрократической командно-репрессивной диктатуры, стоящей над обществом и опирающейся на демагогию и насилие. Со времени сталинской «революции сверху» в 1928-1929 гг. начинает осуществляться политика открытого волюнтаризма, не стесняемого никакими теоретическими или практическими соображениями и пренебрегающего любыми иными путями и формами развития. С этого времени и община, и кооперация вступают в стадию своего прямого уничтожения. В начале 30-х гг. их история практически завершилась. Но не завершилась эпоха первоначального накопления для России. Нерешенная задача заставляет общество вернуться к своему решению, но в намного ухудшившихся условиях.


ТРАГЕДИЯ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА (1917-1921 гг. )*
Трагическая судьба донского казачества в революции и Гражданской войне 1917-1921 гг. всегда жила в исторической памяти нашего общества. Это, в частности, выражалось в неугасающем интересе к роману-эпопее «Тихий Дон» Михаила Шолохова. В выдающемся художественном произведении (независимо от литературоведческих споров об авторстве) воспроизведена подлинная картина процессов, происходивших тогда в белом стане, где оказалась основная масса казачества. Известно шолоховское высказывание о том, что в романе описана «не борьба красных с белыми, а борьба белых с красными». Время, в которое был написан роман, и в последующие годы - говорить о судьбах донского казачества в целом и особенно красного казачества было невозможно. Жесткие идеологические рамки того периода исключали не только возможность изучения исторических материалов, но и простое упоминание о большей части участников тех событий. Красное казачество исчерпывалось именами погибших в 1918 г. Ф. Г. Подтелкова и М. В. Кривошлыкова, а также сталинских соратников - С. М. Буденного, О. И. Городовикова и немногих других командиров 1-й Конной армии. Запрет на тематику и на имена подкреплялся строжайшей засекреченностью относящихся к ним документов.
Только с начала 60-х годов, когда реабилитация жертв политических репрессий 30-х годов частично коснулась погибших в более ранние времена, к нам вернулись имена Ф. К. Миронова, Б. М. Думенко и других лидеров красного казачества, сыгравших немалую роль в победе большевистской революции на Дону. Вслед за тем стали открываться и документальные фонды, связанные с этими именами, - вначале в военных архивах, затем в партийных и, наконец, в архивах ВЧК-ОГПУ.
Особое, может быть наибольшее, внимание историков, писателей, публицистов привлекли образ и деятельность Филиппа Кузьмича Миронова - личности необычайно яркой и героической. Казак Усть-Медведицкой станицы (ныне г. Серафимович Волгоградской обл. ), наделенный исключительным мужеством и военным талантом, кавалер всех георгиевских наград, включая золотое оружие, и ряда других орденов за подвиги на фронтах Русско-японской и Первой мировой войн, поднявшийся до весьма высокого чина войскового старшины (подполковника) и должности командира полка, Ф. К. Миронов в 1917 г. открыто и бесповоротно встал на сторону революции. Это ни для кого не было неожиданностью, ибо еще в 1906 г. он публично выступал против царского самодержавия, и особенно против участия казаков в расправах с революционными выступлениями в городах и селах России, за что был уволен из армии (до нового призыва в 1914 г. ).
* Неопубликованная статья. Первоначальный набросок введения к сборнику «Филипп Миронов. Дон в 1917-1921 гг. ».


281
В 1918-1921 гг. Ф. К. Миронов оказался в центре событий, развертывавшихся тогда на Дону, пытаясь осуществить и защитить благородные идеи социальной справедливости и свободы в условиях жесточайшей борьбы за власть, за землю, за хлеб в условиях Гражданской войны. Часто он оказывался между боровшимися силами. Каждая из них неоднократно приговаривала Миронова к смерти. В конце концов смертный приговор привела в исполнение именно та сила, которой он себя отдал.
Политическая реабилитация в 1960 г. открыла возможность появления материалов о личности и деятельности Ф. К. Миронова в литературе по истории Гражданской войны и по истории казачества1. Резкое выступление на страницах печати в 1970 г. старого врага «мироновщины» С. М. Буденного с письмом «Против искажения исторической правды»2 задержало переосмысление донских событий 1918-1920 гг. Мы воспользуемся этим письмом, чтобы напомнить основные обвинения большевистского руководства в адрес Миронова, поскольку они помогут лучше понять характер и масштабы их противостояния. Главная вина Миронова состояла в неспособности «противостоять давлению мелкобуржуазной стихии», т. е. давлению интересов и возможностей широких слоев крестьянства и казачества. Эта главная вина находила конкретное выражение в том, что он «открыто выступал» против продразверстки, «отдельные перегибы... приписывал политике партии в целом», «открыто выражая недовольство деятельностью местных партийных и советских органов... объективно способствовал усилению антисоветских настроений среди определенных кругов казачества... »3 Выступления С. М. Буденного почти на 20 лет задержали публикацию документов и исследований о Ф. К. Миронове, хотя и не смогли погасить общественный интерес к нему и его трагической судьбе. И мы можем сейчас назвать очень интересные монографии и очерки, посвященные ему и его деятельности - Ю. В. Трифонова, В. В. Душенькина, Р. А. Медведева и С. П. Старикова, В. П. Гольцева, Е. Ф. Лосева4. Не могла обойти мироновский образ и художественная литература. Современному российскому читателю известны роман Ю. В. Трифонова «Старик» (1978 г. ) и роман-хроника А. Д. Знаменского «Красные дни» (1989 г. ).
И историко-публицистические, и художественные произведения о Миронове, как правило, содержат немалый документальный материал, извлеченный из разных архивов. Это связано с характером мироновских документов - письма, обращения, приказы, докладные записки, телеграммы, выступления и воспоминания, написанные собственноручно (отнюдь не speechwriter’oм), наполнены собственными мыслями автора, его наблюдениями и переживаниями, выраженными к тому же очень ярко и образно. Наконец, эти документы поражают искренностью их составителя и его бесстрашием говорить правду кому бы то ни было.
Отмеченное обстоятельство само по себе свидетельствует об особой актуальности научной публикации документов Ф. К. Миронова, важнейшими признаками которой является полнота представительства документов из основных архивных фондов и полнота воспроизведения текста каждого отдельного документа. Без соблюдения названных требований к публикации и использованию документов неизбежны и фактические, и концептуальные погрешности. Примеры привести не трудно. Фактической ошибкой является довольно распространенное утверждение о том, что в 1920 г. член Донисполкома Ф. К. Миронов


282
заведывал земельным отделом5 (едва ли не основным для казачье-крестьянской массы в первые годы Советской власти). Почти всеобщей ошибкой концептуального порядка является представление о Л. Д. Троцком как главном враге Ф. К. Миронова, все время стремившемся его уничтожить и, наконец, добившемся этого весной 1921 г.
В целом все то, что происходило на Дону в 1917-1921 гг. было неотрывной частью русской революции, точнее, ее заключительного этапа, когда противоборство сил революции и контрреволюции приняло особенно ожесточенный и открытый характер. На Дону оно оказалось более продолжительным и разрушительным, чем в любых других районах страны. Два обстоятельства предопределили специфику донских событий. Одно из них связано с массовым исходом после Октября 1917 г. белых и вообще антикрасных сил из революционного и голодающего центра России на хлебный и, по меньшей мере, консервативный юг - на Дон и Кубань прежде всего. Здесь была создана и подготовлена к походу на Москву Добровольческая армия. Сюда же она возвращалась после поражения под Москвой.
Другое, причем главное обстоятельство, придавшее крайнюю ожесточенность Гражданской войне на Дону, было связано с социальной ситуацией в казачьих землях России, среди которых Донская область занимала первое место уже потому, что находилась ближе других к историческому центру России.
Казачество - сословно обособленная часть сельского населения, крестьянская по происхождению, а для основной массы по характеру труда и образу жизни. Тяжкая воинская повинность казачества возмещалась (хотя и далеко не полно) сословными привилегиями, прежде всего лучшим земельным обеспечением, гарантированным принадлежностью огромных массивов земель казачьему войску как самоуправляющейся организации.
Система самоуправления в рамках отдельных селений или их локальных групп (станиц с тянувшимися к ним хуторами) представляла собой казачью разновидность русской сельской общины и в хозяйственном отношении выполняла те же функции - прежде всего организация землепользования и межхозяйственной кооперации. Однако крестьянская община непосредственно интегрировалась в систему государственного (а до 1861 г. и помещичьего) управления. Казачья же поселенная община изначально включалась в систему самоуправления казачьего войска, когда-то противостоявшего государству как таковому. До конца XVIII в. казачьи области часто становились своеобразной базой социального протеста крестьянства против самодержавно-крепостнического режима. Однако после разгрома пугачевщины окончательно завершилась трансформация казачества в военно-служилое сословие, подчиненное государству и зависимое от него. Оно довольно успешно выполняло роль военной силы в пограничных районах России, но с течением времени стало привлекаться и к несению полицейских обязанностей. Участие в расправах с революционными выступлениями самым отрицательным образом сказалось на судьбах казачества в 1917-1921 гг.
К началу XX в. от казачьей «вольницы» остались лишь воспоминания. Давно потеряли смысл и забылись законы казачьих земель: «С Дона выдачи нет» и т. п., действительно противостоявшие государственным началам. Напротив, быстро нарастала и укреплялась сословная замкнутость, ставшая основным средством защиты казачьих земель от «вожделений» крестьян-переселенцев с пере¬


283
населенного (в аграрном отношении) Центра и экологически неблагоприятного Севера России на Дон, на Кубань, в Оренбуржье... Еще в дореформенные времена пограничные территории вокруг, а частью и внутри области войска Донского были заселены помещичьими крестьянами, образовавшими слой «коренного крестьянства». Во всяком случае, к началу XX в. в западных и северных районах области - Таганрогском, Донецком, Верхне-Донском, Усть-Медведицком и Хоперском округах - казацкое и крестьянское население успело заметно перемешаться и сблизиться по условиям хозяйствования.
Переселенческое движение крестьян из центральных и северных губерний на юг резко усилилось с начала 80-х годов XIX в., когда было, наконец, отменено «временнообязанное состояние» бывших крепостных по отношению к помещикам. Массовый приток новых переселенцев быстро заполонил Дон, Кубань и Ставрополье. Казачья среда всюду встретила их отказом в поселении и наделении землей, окрестила «иногородними», фактически не имеющими права на постоянное местожительство. В массе своей они были обречены на положение арендаторов земли или батраков.
Обращаясь к конкретным данным о распределении населения и земли в области войска Донского по названным трем, фактически сословным группам к началу революции, мы узнаем, что из 15 млн десятин земли казачьему войску принадлежало 11, 6 млн десятин (77, 3 %), хотя казачество (до 1, 5 млн человек) составляло примерно 47 % сельского населения. Земельный фонд войска Донского включал станичные наделы - 9, 6 млн десятин и войсковой запас - около 2 млн десятин. Станичные земли распределялись на паи среди мужского населения. В 1916 г. насчитывалось 525 404 пая: по 12, 8 десятин в среднем, т. е. по 52 десятины на казачий двор, включающие не только пахотные и дворовые (садово-огородные) участки индивидуального пользования, но и сенокосные, пастбищные, лесные и т. п. участки общинного пользования. Социальное расслоение заметно дифференцировало казачью среду. По современным подсчетам, в ней насчитывалось 24, 6 % бедняков, 51, 6 % середняков и 23, 8 % действительно зажиточных и богатых. В округах, пограничных с крестьянской Россией, размер казачьего земельного пая был в 2-3 раза меньше общедонского.
На долю свыше 911 тыс. «коренных крестьян» приходилось всего 565, 1 тыс. десятин земли (в среднем по 1, 25 десятины на мужскую душу). При таких нормах землепользования не удивительно, что 20 % крестьянских хозяйств были безземельными и свыше 40 % малоземельными (до 5 десятин на двор).
Иногородних в 1917 г. насчитывалось свыше 721 тыс. человек (по другим данным, даже 1, 12 млн). Среди них случались и достаточно состоятельные, чтобы приобрести участки земли в собственность. Однако таких было очень мало. Среди иногородних не имели своих посевов 49, 6 %, рабочего скота - 56, 4 %. И на собственных, и на арендованных землях у них приходилось по 0, 06 десятины пашни на одну мужскую душу.
Наконец, область войска Донского не была свободной и от помещичьего землевладения, сосредоточенного главным образом в Таганрогском и Донецком округах. В 1912 г. по области в целом насчитывалось 4370 помещичьих имений земельной площадью в 1 млн десятин6.
Приведенные данные весьма выразительны: в начале XX в. Тихий Дон представлял собой сложнейший узел социальных противоречий, связанных с зем¬


284
лей, - противоречий не менее острых, чем в районах помещичьего землевладения, а гораздо более сложных и трудноразрешимых.
Как и во всей России, земля была главным, но не единственным фактором, способствующим революционному процессу на Дону. Нарастала борьба за хлеб, порожденная непосильным для России участием в Первой мировой войне. Угроза голода встала во весь рост уже в 1916 г. и сразу заставила царское правительство пойти по пути принудительных заготовок хлеба с помощью разверстки, обязательств на необходимые поставки и приступить к созданию «хлебармии»... Более того, именно требование «Хлеб - голодным! » послужило непосредственным поводом к Февральской революции.
Революционный взрыв вызревал на Дону, как и во всей России, изнутри, и при всей специфике казачьих районов, его главными возбудителями являлись земля и хлеб. Об этом со всей определенностью свидетельствовал 1-й Донской областной крестьянский съезд, состоявшийся в Новочеркасске 14-24 мая 1917 г. и показавший возникновение политически осознанного противостояния общественных сил на Дону, во многом предопределившего дальнейший ход событий.
На крестьянском съезде официальные позиции казачества как сословия были изложены М. П. Богаевским, которого часто называли «донским соловьем», вскоре избранным председателем Донского Войскового Круга (26 мая - 18 июня 1917 г. ), а затем товарищем Войскового атамана А. М. Каледина. Выступая по приглашению съезда как один из докладчиков по земельному вопросу, М. П. Богаевский с порога отбросил слова «братство и пр. », которые «скоро забываются», и заявил о том, что «казаки имеют право говорить, что земля (Донской области. - В. Д. ) принадлежит им, казакам», демонстративно игнорируя исходное крестьянское требование равенства прав на землю всех, кто ее обрабатывает своим трудом. На нужды коренных крестьян предлагалось обратить часть земель войскового запаса и сохранившиеся помещичьи земли. «У нас имеются войсковые земли, - говорил Богаевский, - их крестьяне обрабатывают уже много и много лет. Эти земли, по нашему общему признанию, бесспорно заслуживают вашего, крестьяне, внимания. В какой-то степени земли эти могут быть использованы и в интересах казаков, и в интересах крестьян, - об этом-то нам и нужно поговорить... В Таганрогском и Донецком округе есть много земель частновладельческих. Земли эти, политые вашим трудовым потом, должны быть наиболее близки сердцу крестьян... » И далее: «Как нам и вам устроить совместную жизнь? В отношении земли я должен сказать, мы потянем свое полотнище, а вы, крестьяне, свое». В этой «совместной жизни» совсем не было места для иногородних. Против них предлагался прямой сговор: «Разрешение этого вопроса одинаково задевает и нас, казаков, и вас, волостных и коренных крестьян. Только сговорившись и столковавшись с вами, мы можем наметить способы к разрешению судьбы иногородних». Главным в выступлении «донского соловья» было нечто совсем не соловьиное - от имени казачества крестьянам сказано: «Мы... всеми мерами будем добиваться отстаивания своих кровных интересов»7.
Конечно, среди казаков были и более горячие головы, выступавшие с требованием: «Крестьян долой, им не может быть места на Дону! »8 Однако и М. П. Богаевский не оставил для крестьян никаких надежд. Как выразился один из крестьян, выступавших на съезде, у него «на душе... после слов г-на Богаевского о


285
том, что не нужно говорить о братстве между казаками и крестьянами, стало так темно, что кругом все как в тумане»9. Из «тумана», оставленного в душах крестьян заявлениями казачьих лидеров весной 1917 г., с неизбежностью вырастала крестьянская поддержка расказачивания весной 1919 г. Альтернативой кровавой борьбе за землю на Дону было именно братство казаков и крестьян.
Позицию Донского областного крестьянского съезда можно изложить по его решениям, которые пронизаны идеями всеобщего равенства и полноправия. Постановление «О земле» было принято съездом единогласно и с «громовым, долго не смолкающим “Ура! ”» Приведем выдержку из него:
«Исходя из основного положения, что земля, как воздух и человек, ничья, является созданием матери-природы и лишь в силу неправильно сложившихся исторических условий она захвачена отдельными лицами и группами, что противно нравственному чувству и сознанию трудового народа, мы, уполномоченные от крестьян и иногородних всей области, съехавшись на Областной крестьянский съезд, постановили:
1. Всякая собственность на земли в пределах Российского государства навсегда отменяется. 2. Все земли, входящие в состав Российского государства, являются достоянием всего народа. 3. Все без исключения земли, составляющие собственность личную, общественную и государственную, переходят в распоряжение всего народа без выкупа... 5. На пользование этим общенародным достоянием имеют равное право все граждане и гражданки России. 6. Пользование землей в сельскохозяйственных целях предоставляется только тому, кто обрабатывает ее своим личным трудом. 7. Пользование землей должно быть уравнительно-трудовым». За общей частью постановления следовал подробный перечень требований (22 пункта) «для разрешения земельного вопроса в области войска Донского», адресованные Учредительному собранию. «Все земли», включая юртовые (казачьи надельные), должны были войти в «областную часть общенародного земельного фонда», право пользования которым «распространяется на всех граждан и гражданок государства Российского» - на «казаков, крестьян и иногородних безразлично»10.
Как видим, все основные положения постановлений Донского крестьянского съезда вполне соответствовали содержанию известного «Примерного наказа», составленного на основании 242 наказов, доставленных на I Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов 4-28 мая 1917 г., и были осуществлены в России крестьянской революцией, вступавшей весной 1917 г. в решающую стадию.
«Дайте хлеба! » - таким было главное требование к крестьянскому съезду Войскового атамана Волошинова и министра земледелия во Временном правительстве Шингарева. Они ссылались при этом на угрозу голода и факты реального голодания в армии и в городах. Съезд отозвался на этот призыв. В постановлении «По продовольственному вопросу» поддерживалась хлебная монополия и установление твердых цен, но одновременно выдвигалось «требование о скорейшем проведении монополии на все предметы первой необходимости с установлением твердых цен в соответствии с ценами на хлеб». В связи с практикой реквизиций хлеба и скота продовольственными органами Временного правительства съезд потребовал, чтобы они проводились «в первую очередь у помещиков, коннозаводчиков и ссыпщиков (скупщиков. - В. Д), а затем уже у крестьян». Наконец, съезд принял введение «хлебного пайка для трудового


286
крестьянства», но признал его «слишком низким» (50 фунтов на человека не на месяц, что считалось нормальным, а на два-два с половиной, остававшихся до нового урожая)11. Ни одно из этих требований, конечно, не было выполнено. Государственные заготовки из урожая 1917 г., проводившиеся методом реквизиций, послужили одним из факторов перерастания крестьянской войны против помещиков в войну и против политики Временного правительства, сделали ее одной из основных опор большевистской революции в октябре 1917 г.
Материалы Донского областного крестьянского съезда в мае 1917 г. позволяют понять ту социально-политическую ситуацию на Дону, из которой вырастала трагедия донского казачества. Казалось, что весь ход событий сдвигал казачество в целом, а на Дону особенно, вправо - к быстро нарастающему противостоянию остальной России, где революция все больше выдвигала на передний план самые острые проблемы - перераспределение земли, ликвидация сословного неравенства, установление народовластия. Казачья верхушка сделала попытку отгородиться от объятой пламенем крестьянской войны центральной России посредством административно-территориального обособления. На Дону Большой Войсковой Круг, собравшийся 26 мая (8 июня) 1917 г., буквально на второй день после областного крестьянского съезда, создал Донское войсковое правительство во главе с генералом А. М. Калединым и М. П. Богаевским, практически означавшее провозглашение сословной казачьей республики. В конце октября при первых известиях о большевистской революции Войсковое правительство приняло на себя всю полноту государственной власти и ввело военное положение, направленное прежде всего против неказачьего населения Дона.
Крах каледенщины был неизбежен, поскольку изначально она противопоставила себя большинству населения Дона, во-первых, и грубо просчиталась в оценке политических настроений возвращавшихся домой казачьих фронтовых полков, во-вторых. О том и другом убедительно свидетельствует документ № 1, приведенный в настоящем сборнике - «Открытое письмо» Ф. К. Миронова члену Донского Войскового правительства П. М. Агееву от 15 декабря 1917 г. Письмо напоминает о требованиях пробуждающейся части казачества, прозвучавших еще до Октябрьской революции: «Немедленной отставки членов Войскового правительства и немедленного переизбрания членов Войскового Круга на демократических началах... немедленное введение на Дону земства, дабы в этих учреждениях казачество имело возможность рука об руку идти вместе с трудовым неказачьим населением области и т. д. » Эти требования датируются 3 сентября 1917 г. Миронов заявлял: «И тогда, и теперь я всецело присоединяюсь к этой резолюции, и если она будет проведена в жизнь, то Гражданская война на Дону умрет сама по себе, и Дон будет спасен от разорения! » В своих «Воспоминаниях о Гражданской войне на Дону» Миронов сообщит о своем выступлении в родной Усть-Медведицкой станице в начале мая 1917 г.: «Нет теперь на Дону ни казака, ни мужика, а есть только граждане, равные во всем» (док. № 76). Такая позиция, как мы видели по материалам крестьянского съезда, была совершенно неприемлема для казачьих верхов, но вызывала доверие и поддержку в самых широких слоях крестьянства и казачьей бедноты. Эта позиция Миронова, как свидетельствуют документы сборника, объясняет во многом и его безусловный авторитет на Дону, и его расхождения и столкновения как с «белой», так и с «красной» идеологической нетерпимостью.


287
Документ № 1 (письмо от 15 декабря 1917 г. ) важен еще и тем, что в нем изложены исходные взгляды Ф. К. Миронова на большевизм. Они были резко отрицательны: «Большевизм и реакционные силы - союзники», поскольку им присуща нетерпимость не только друг к другу, но и ко всем не согласным с ними. Большевики страшны «для целости России». В то же время они являются «неестественными» союзниками кадетов, поскольку «в атаку на народные завоевания» последние «пойдут теперь через большевизм».
Немного позже Миронов засвидетельствует: «Когда 25 октября большевики захватили власть, то откровенно скажу - я встретил не сочувственно... » (док. № 7). Такое «несочувственное» отношение отразилось, как мы видим, в письме от 15 декабря 1917 г. Однако очень скоро отношение к большевикам станет принципиально меняться. 3 января 1918 г. 32-й казачий полк под командованием Миронова отправлялся с позиций на Румынском фронте в родные края, получив боевой приказ командования: по дороге «занять г. Александровск, выбив оттуда большевиков». Полк выступил походным порядком, «объявив открыто, что в бой с большевиками вступать не будем, а вступим в братство» (док. № 7).
25 января 1918 г. в обращении к казакам Усть-Медведицкого округа Миронов излагает свое понимание социализма и программ социалистических партий России. «Вообще социализм, - говорится в этом обращении, - стремится к добру, к совершенству, прогрессу, равенству; он ищет преобладания правосудия, разума, свободы». К этой общей цели социалистические партии «идут различными дорогами»: «партия народных социалистов говорит, что и землю, и волю, и права народу окончательно мы дадим через 50 лет»; партия правых социалистов-революционеров - через 35 лет; партия левых эсеров - через 20 лет; партия социал-демократов-меньшевиков - через 10 лет; и только партия социал-демократов-большевиков: «Все трудовому народу, и все теперь же! » Отмечается, что большевики «не признают постепенного проведения в жизнь своих требований, сообразно с условиями данного момента» и «никакого единения с другими партиями, особенно буржуазными», что они «во всех своих действиях крайне прямолинейны... » (док. № 4). Наконец, 9 марта 1918 г., оглядываясь на прожитую жизнь, Ф. К. Миронов скажет: «К идее большевизма я подошел осторожными шагами и на протяжении долгих лет, но подошел верно и отдам свои убеждения только с головою» (док. № 7).
Перед нами идейная эволюция, характерная для активной и самостоятельной личности в эпоху революции - суждения, оценки, выводы крайне заострены и упрощены сведением к главному. Он способен увидеть и отметить такие недостатки большевизма, как крайняя прямолинейность, отказ от постепенности и учета обстоятельств места и времени, отрицание сотрудничества с другими политическими партиями. Революция решала давно назревшие проблемы, и людям практического действия представлялось, по крайней мере, неизбежным появление политической силы, способной решить эти проблемы все и сразу. При этом значение методов решения насущных задач и последствия тех или иных решений отступали на задний план, или даже вовсе не осознавались. Вопросы эти во весь рост возникнут перед Мироновым и многими другими в 1919 г. Мы же вернемся в год 1918-й, который в биографии Ф. К. Миронова был временем приобщения к большевизму.
Революция на Дону весной 1918 г. набирала силу, чему весьма способствовало согласие Москвы на автономию Донской области и на разработку полно¬


288
мочным съездом городских и сельских Советов своего аграрного законопроекта (с последующим утверждением Совнаркомом)12 (см. док. № 141 и др. ). 23 марта 1918 г. была провозглашена Донская Советская республика, просуществовавшая фактически до 8 мая 1918 г., когда немецкие войска после оккупации Украины захватили Таганрог и Ростов-на-Дону. В результате власть на Дону оказалась в руках генерала П. Н. Краснова, начавшего свое атаманство с отмены не только всех советских законов, но и законов Временного правительства и объявления похода против власти Советов. Надежда на переход к мирной жизни была утрачена.
Летом 1918 г. Усть-Медведицкий и Хоперский округа оказались на пути наступления Донской армии генерала П. Н. Краснова к Волге, чтобы захватом Царицына лишить центральные районы России последней возможности получать хлеб с юга. Однако Донская армия встретила сопротивление еще в пределах области войска Донского, на Медведице и Хопре они столкнулись с казачьими отрядами, выступавшими под красными знаменами. Наиболее крупный и боевой отряд был создан Ф. К. Мироновым и В. С. Ковалевым - председателем ЦИК первой Донской Советской республики.
Документы сборника (№ 10-75) отражают борьбу красного казачества против Донской армии, конкретно - партизанского отряда казаков, сформированного по призыву Миронова (док. № 13, 14, 16, 17 и др. ) в конце мая - начале июня 1918 г. и действовавшего на местном Себряковском «боевом участке». В июле 1918 г. этот отряд становится бригадой, удержавшей Хоперско-Усть- Медведицкий фронт, а в сентябре 1918 г. - 1-й Медведицкой советской дивизией (с ноября 1918 г. - 23-я дивизия Красной Армии). После тяжелых боев сопротивления наступающим красновцам в июне - августе 1918 г. миронов- цы выдержали с успехом испытания решающих сражений в сентябре-ноябре, переломивших положение на Царицынском фронте и весь ход борьбы с Донской армией. 15-18 сентября 1918 г. дивизии были вручены Красные знамена от имени Московского Совета и ВЦИК (док. № 56). Восторженное отношение бойцов дивизии, связанное с личным героизмом Миронова, находит отражение в коллективном обращении во ВЦИК с представлением их командира Кузьмича (без указания имени и фамилии! ) к награде орденом Красного Знамени. Президиум ВЦИК 28 сентября 1918 г. в числе первых трех награжденных первым советским орденом называет «т. Кузьмича» (док. № 57).
Мироновская дивизия оказывается ударной в наступлении и разгроме крас- новской армии и в возвращении восточных и северных округов Дона Советской России; в развертывании общего наступления на юг - на Новочеркасск, в основные районы казачьего Тихого Дона. Телеграмма председателя Реввоенсовета республики Л. Д. Троцкого Ф. К. Миронову от 12 января 1919 г. с приветствием бойцам «Вашей заслуженной дивизии» заканчивалась словами: «Вся Россия смотрит с ожиданием на Вас» (док. № 75).
Тем не менее, несмотря на проявленные стойкость и героизм, создание боеспособной советской дивизии из казаков, явное сближение с большевизмом в политическом отношении, бывший «войсковой старшина», как и все казачество в целом, у большевистского руководства оставались под подозрением. Очень характерным в этом отношении является письмо И. В. Сталина, посланное В. И. Ленину из Царицына 4 августа 1918 г. Объясняя тяжелое положение на фронте, он в числе причин называет «казачий состав войск Миронова», по-


289
скольку казаки «не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией»: оказывается, они «целыми полками переходили на сторону Миронова» для того, чтобы получить оружие, узнать расположение красных частей «и потом увести за собой... целые полки» к Краснову. В результате «естественно» разбили его «наголову» (док. № 46). Разбитый «наголову» Миронов продолжал держать оборону Царицына и очень скоро оказался в рядах тех, кто разобьет красновцев и поведет наступление, которое могло бы закончить Гражданскую войну в 1919 г. Его личный героизм и успехи руководимой им дивизии будут неоднократно отмечаться (док. № 63 и др. ), но орден Красного Знамени он не получит. Где-то постановление Президиума ВЦИК о награждении «т. Кузьмича» не будет утверждено.
Оценка поведения казаков в сталинском письме была довольно типичной для взглядов значительной части большевистского руководства. Предельное упрощение в понимании событий Гражданской войны, крайняя односторонность и прямолинейность оценок и суждений оборачивались большой потерей людей, которые не были на самом деле врагами и при малейшем понимании и учете их положения, возможностей и стремлений могли бы найти общий язык с новой властью. А бесконечные митинги и переходы с одной стороны на другую одиночками, группами и целыми полками отражали не что иное, как соответствующее тому, что утверждалось в сталинском письме. Это был мучительный процесс выбора позиций в Гражданской войне. Если говорить об основной массе ее участников, то можно со всей определенностью сказать, что никто из них не хотел воевать - заставляла жизнь. Это показывают документы той и другой стороны, помещенные в сборнике (док. № 9, 11, 22-26, 28, 30, 36, 45, 55, 62, 66, 70, 73, 76).
Митинговый синдром и партизанщина для революционной армии были неизбежными на первых этапах ее формирования. Важен итоговый «баланс» споров на митингах и переходов с одной стороны на другую. У Ф. К. Миронова он состоял в превращении небольшого партизанского отряда в боеспособную дивизию в ходе практически непрерывных боев. И это само по себе свидетельствовало, между прочим, об особой притягательной силе личности командира, его способности убедить и повести за собой. В сборнике широко представлены обращения (открытые письма, приказы командующего, телеграммы) к казакам- фронтовикам, к населению станиц и хуторов (док. № 13, 14, 16, 17, 34, 35, 37, 50, 51, 58, 59, 64, 65, 66, 74). Написанные живым языком, понятным простому казаку и крестьянину, они взывали к сознанию и совести своей правдивостью и своими призывами. Мироновские обращения к массам можно сопоставить с аналогичными документами его военных противников - полковника Голубин- цева и генерала Фицхелаурова (док. № 9, 45) или с прокламациями местных организаций РКП(б) (док. № 71, 72). Такое сопоставление сразу же выявит особенную силу слова Миронова как действительного представителя породившей его казачье-крестьянской среды.
Весна 1919 г., отмеченная ужасами политики расказачивания, принявшей наиболее кровавые формы на Дону, явилась тяжелейшим испытанием для Ф. К. Миронова в его отношениях, с одной стороны, с казачье-крестьянской массой родных краев и, с другой - с большевистским руководством. Этой теме посвящен Н-й раздел сборника документов, охватывающий время с 15 января по 25 июля 1919 г. В историческом исследовании революции и Гражданской войны


290
понятие «расказачивание» имеет два весьма различных содержания. Одно из них связано с ликвидацией сословных различий в обществе, давно назревшем демократическом акте, направленном прежде всего на ликвидацию сословных привилегий дворянства и сословных ограничений крестьянства. Для казачества сословные привилегии были связаны с тяжелейшей воинской повинностью, ставшей невыносимой в годы мировой войны. В среде казаков-фронтовиков возникло требование о переходе к отбыванию воинских повинностей на общих основаниях, хотя это могло привести к утрате преимуществ в земельном обеспечении и других льгот. Не случайно уже в мае 1917 г. на Донском областном крестьянском съезде на эту тему прозвучали вопросы13. Как отмечалось, в это же время Ф. К. Миронов заявлял об отказе от сословных различий между казаками и крестьянами. Известно также, что осенью 1917 г. ряд станиц на Дону и в других казачьих землях приняли решение о собственном расказачивании14.
Октябрьская революция решила застарелый вопрос сразу же. 11(24) ноября 1917 г. был принят Декрет ВЦИК и СНК «Об уничтожении сословий и гражданских чинов»15. И хотя в самом декрете слово «казачество» не употреблялось, юридически как сословие оно было упразднено. Бывшие привилегии, особенно в землепользовании, могли преодолеваться по мере осуществления земельного и гражданского законодательства.
Совершенно иной смысл слову «расказачивание» был придан в начале 1919 г. и связано это было с массовым террором, направленным в значительной мере на его физическое истребление и растворение в крестьянской среде посредством массового переселения крестьян из малоземельных районов России. В памяти историков старшего поколения, к которым принадлежит и автор этих строк, прочно хранится связь политики расказачивания с «директивой Я. М. Свердлова от 15 января 1919 г. » Начавшееся в конце 80-х годов (и, к сожалению, не завершенное и поныне) открытие секретных архивов ЦК КПСС и публикация важнейших из ранее неизвестных документов, казалось, сразу внесли ясность. В 1989 г. был опубликован протокол заседания только что созданного Организационного бюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 г. с пометкой публикаторов: «В протоколе этого и ряда других заседаний Оргбюро присутствующие не указаны». В этом протоколе содержится пункт о принятии текста «Циркулярного письма ЦК об отношении к казакам». Текст письма по сохранившейся копии дан в той же публикации16 (см. док. № 87 и 88).
С публикацией перечисленных документов начало политики расказачивания стало связываться с 24 или даже 29 января - днем рассылки циркулярного письма. Под сомнение попала причастность Свердлова к его написанию17. Что касается последнего, то у историков нет никаких данных, подтверждающих или опровергающих чье-либо авторство или соавторство циркулярного письма. Однако попытки снять вопрос о «директиве Свердлова от 15 января 1919 г. » оказались преждевременными.
В архивах сохранились обращения от 18 и 21 января 1919 г. Ф. К. Миронова к Л. Д. Троцкому и к бойцам «Объединенной группы» войск, которой Миронов командовал (док. № 83, 84), с предостережениями относительно того, что вскоре получит название «расказачивание». Пришлось заново обратиться к более раннему периоду и тогда были обнаружены документы, проливающие свет на политику, проводимую относительно казачества на Дону. Все они датированы 15 января 1919 г., включая доклад и докладную записку Донского бюро РКП(б)


291
в ЦК РКП(б), проекты трех секретных инструкций самому Донбюро, окружным бюро, местным комитетам РКП(б), а также сопроводительное письмо члена Донбюро А. А. Френкеля Я. М. Свердлову (док. № 77-82). На каждом документе имеется также пометка «т. Свердлову». За всеми этими документами стоит не только А. А. Френкель, но Донбюро РКП(б) в целом и, прежде всего, его глава - С. И. Сырцов.
Документы, переданные Я. М. Свердлову, касаются вопросов становления и организации власти и проводимой ею политики относительно казачества в связи с тем, что Красная Армия «стала освобождать местности Донской области». Донбюро «отвергало мысль о повторении создания Донской республики» и предлагало создание Временного исполкома Донской области соответствующего губернскому (25 человек), задачи которого определялись как «работа по восстановлению буквально разрушенного края». Однако при этом на передний план выдвигалось нечто прямо противоположное восстановительной, т. е. позитивной, созидательной работе: «Предстоит очень большая и сложная работа по уничтожению путем целого ряда мероприятий, главным образом в аграрном вопросе, кулацкого казачества как сословия» (док. № 79). Из инструкций мы узнаем, что все органы власти создаются «революционным путем» - путем назначения «комиссаров и временных исполкомов в станицы, хутора, волости, села». Советские же органы власти «смогут образоваться лишь спустя некоторое время, когда трудовая беднота сумеет оформиться и сорганизоваться» (док. № 81). Странной выглядит инструкция местным комитетам РКП(б), которые должны были в сельских поселениях состоять «из трех товарищей». Они «существуют и работают конспиративно», но при этом «ведут свою работу через отделы: организационный, агитационный, секретный и военный». Содержание работы первых двух отделов были определены в самой инструкции, а о секретном и военном отделах сказано, что они работают «согласно особой инструкции» (док. № 83).
Перед нами какая-то фантасмагория, достойная пера Дж. Оруэлла. В донских станицах, хуторах и селах не было не только коммунистических ячеек, но в большинстве случаев и членов РКП(б) как таковых. Все эти функции неизбежно оказывались в руках комиссара, назначенного со стороны и чуждого людям, над которыми он поставлен. «Особые инструкции» секретным и военным отделам писались после циркулярного письма от 24 января 1919 г. В сборнике читатель найдет эти ужасающие документы (№ 96, 115, 122). Однако направленность докладов и инструкций, переданных Свердлову 15 января 1919 г., на истребление значительной части казаков и насильственное расказачивание остальных была очевидной как для тех, кто их готовил, так и для тех, кому они адресовались. Едва ли можно сомневаться, что разрабатываемая политика согласовывалась с политическим руководством, прежде всего с Я. М. Свердловым, задолго до 15 января. Никакой импровизации здесь не было и быть не могло.
Подтверждение этому можно найти в постановлении Оргбюро ЦК от 20 октября того же 1919 г. «О недопущении на Дон... товарищей Ларина, Болдырева и Рогачева», в частности, «ввиду того, что их имена связаны с проведением непопулярной (?! ) среди казачества прошлогодней директивы ЦК» (док. № 296). Нельзя исключить, что это всего лишь описка: в октябре такого насыщенного событиями года январская директива могла казаться прошлогодней. Однако в заседании 20 октября участвовали 12 членов высшего руководства РКП(б), в


292
том числе Крестинский, Стасова, Дзержинский, Новгородцева, Владимирский, которые вряд ли могли не услышать эту оговорку, дважды повторенную в тексте постановления. Во всяком случае, поиск директивы ЦК или хотя бы какой-то договоренности по вопросам отношения к казачеству в материалах осени 1918 г. вполне целесообразен.
Судя по многим документам, Я. М. Свердлов играл особую роль в решении казачьих вопросов, причем выясняется, что его решения многих вопросов оказывались намного радикальнее даже тех, которые предлагало руководство Донбю- ро РКП(б). 23 января 1919 г. В. С. Ковалев передал в ЦК РКП(б) доклад о Донском правительстве, в котором настаивал на том, что «победить казаков нужно не пулей, но и силой убеждения, и своей правотой по отношению к ним. Этим мы их заставим перейти на нашу сторону. Если не перейдут на нашу сторону, то это будет не победа, а военный успех и произойдет оккупация». Он предлагал создать Донское правительство с участием представителей казачества, конкретно называя при этом Ф. К. Миронова (док. № 85). Донбюро РКП(б) в заключении от 25 января 1919 г. решительно отклонило предложения В. С. Ковалева (док. № 89). Но и первоначальные предложения Донбюро о создании хотя бы назначенского Донисполкома, который взял бы на себя работу по организации управления на местах и восстановление народного хозяйства, были отклонены Свердловым: «Временно никакого Донского исполкома не создавайте. Общее руководство пока должно остаться за Ревсоветом фронта» (док. № 93, 95). Это означало создание военного оккупационного режима на неопределенно длительный срок. При армейских политорганах позже была создана даже специальная система Гражданского управления («Граждупр»), обнаружившая полную неспособность в организации жизни населения.
Жизнь и деятельность Я. М. Свердлова оборвалась в середине марта 1919 г., когда северные районы Дона были охвачены пожарищем массового восстания, вызванного политикой расказачивания - восстания, сыгравшего роковую для большевиков роль в Гражданской войне, сорвавшего наступление Красной Армии на юг и открывшего дорогу для Добровольческой армии Деникина на север. Естественно, что директива от 24 января нашла на Южном фронте и в занятых им районах Дона не только рьяных сторонников и исполнителей в лице С. И. Сырцова, А. А. Френкеля, И. И. Ходоровского и др., но и тех, кто выступил с решительными протестами, как Г. Я. Сокольников и В. А. Трифонов. По настоянию Сокольникова (и, наверное, не только его) Оргбюро ЦК 15 марта рассматривает вопрос «О циркулярном письме ЦК о казаках... и о положении дел в Донской области» (док. № 117). Решение вопроса переносится на пленум ЦК, собравшийся 16 марта, - в день смерти Свердлова. Пленум заслушал выступление Сокольникова «о постановлении ЦК о казачестве» и принял решение: «Мы приостанавливаем применение мер против казачества и не препятствуем их расслоению» на белых и красных (док. № 119). В литературе существует мнение о том, что пленум ЦК смог принять это постановление, поскольку Свердлов к этому моменту уже умер18.
Похороны Я. М. Свердлова состоялись 18 марта 1919 г. - в день открытия работы VIII съезда РКП(б). В отчете ЦК, с которым выступал В. И. Ленин, прозвучала самая высокая оценка деятельности Свердлова, включавшая вместе с тем и слова о том, что он, Свердлов, «сплошь и рядом единолично выносил решения»19. В литературе последних лет это высказывание относится именно к


решениям о расказачивании. Может быть, это и так. Однако отмеченная характерная черта деятельности Свердлова не снимает ответственности за принятие подобных решений и их тяжелейшие последствия с других представителей высшего политического руководства большевистской партии и Советской власти, прежде всего, с самого В. И. Ленина, а также с Л. Д. Троцкого (председателя Реввоенсовета Республики). Характерна в связи с этим и формулировка принятого решения «приостанавливаем... », а не отменяем, что создавало достаточно широкие возможности для продолжения террора против казачества как со стороны военных сил при подавлении Верхне-Донского восстания (см. док. № 120-122 и др. ), так и со стороны системы ревкомов и комиссаров, руководимых Донбюро РКП(б), отнюдь не отказавшегося от политики расказачивания (см. док. № 129, 132, 135, 136). Об этом можно судить по телеграмме Г. Я. Сокольникова в ЦК от 21 апреля 1919 г. перед новым обсуждением положения на Дону в Оргбюро (см. док. № 132). Но на этот раз Оргбюро ЦК, собравшееся 22 апреля 1919 г., не только не поддержало Сокольникова, а, напротив, приняло «предложения т. Сырцова», суть которых сводилась к тому же расказачиванию: «По отношению к южному контрреволюционному казачеству проводить террор; заселять казачьи хутора выходцами из Центральной России;... мобилизовать, вооружив крестьян» (док. № 139). Это решение не было осуществлено, поскольку наступление Красной Армии на юг было остановлено, а в июне сменилось отступлением на север почти до Москвы, и именно из-за самоубийственной политики массового террора.
В обстановке нагнетания ненависти к казакам, развязывания произвола назначенных со стороны комиссаров и ревкомов, как будто специально подбираемых из недостойных и нечистоплотных людей, Ф. К. Миронов неизбежно оказывался на пути нарастающей подготовки к расказачиванию методами массового террора и хозяйственного разорения. Он заявлял протесты против состава формируемых властей в освобождаемых от красновцев районах, в том числе в Усть-Медведицком округе (док. № 101), отпускал по домам целые полки сдавшихся казаков с лошадьми и конским снаряжением, вместо того чтобы отправлять их в переполненные голодными людьми и пораженные эпидемиями концентрационные лагеря (док. № 99, 100, 102, 103). Начались открытые столкновения Миронова с местной партийной средой, прежде всего с назначенцами Донбюро, а, следовательно, и с самим Донбюро РКП(б) (док. № 106, 110, 111). В связи с этим и возникла идея устранить его с Дона, назначив на более высокую должность за пределами Дона (док. № 104, 107, 108, 109, 128, 131, 140, 141). 18 февраля 1919 г., когда Ударная группа 9-й армии в составе 23-й, 16-й и 15-й дивизий находилась «в двух переходах» от Новочеркасска, последовал приказ Миронову сдать командование группой и выехать в Серпухов (см. примеч. 47). В ставке Главного командования и Реввоенсовете Республики Ф. К. Миронов настаивал на возвращении на Дон. Он добился постановления РВСР от 15 марта и предписания Главкома от 16 марта о формировании новой казачьей дивизии в районе Филоново-Себряково (док. № 123), т. е. в непосредственной близости к фронту с красновцами и идущими им на смену деникинцами, к фронту, где в 1919 г. решалась судьба революции. В эти дни он подготовил и распространил доклад о путях привлечения казачества на сторону Советской власти, в котором изложил выводы, основанные на опыте, приобретенном в процессе революции, поистине выстраданные ее непосредственным и горячим участником. В докладе говорилось о необходимости: «1. Считаться с его (казачества. - В. Д. ) истори¬


294
ческим, бытовым и религиозным укладами жизни... 2. Чтобы идеи коммунизма проводились в умы казачьего и коренного крестьянского населения путем лекций, бесед, брошюр и т. п., но ни в коем случае не насаждались и не прививались насильственно, как это «обещается» теперь всеми поступками и приемами «случайных коммунистов». 3. В данный момент не нужно бы брать на учет живого и мертвого инвентаря, а лучше объявить твердые цены, по которым и требовать поставки продуктов от населения, предъявляя это требование к целому обществу... 4. Предоставить населению под руководством опытных политических работников строить жизнь теперь самим... а для этого: 5. Чтобы были созваны окружные съезды для выборов окружных Советов и вся полнота власти передана была бы исполнительным органам этих съездов, а не случайно назначенным лицам, как это делается теперь... Съезды созвать экстренно... » Такой Миронову представлялась «мобилизация казачества на службу революции» (док. № 125).
Как видим, содержание доклада прямо противоположно тому, что было в циркулярном письме от 24 января, направленном не на привлечение на сторону революции, а на уничтожение казачества. Доклад Миронова нашел поддержку в Серпухове у главкома И. И. Вацетиса («В принципе согласен») и у члена РВС Республики С. И. Аралова («Всецело присоединяюсь к политическим соображениям и требованиям и считаю их справедливыми»). Эти резолюции датированы 16 марта 1919 г., когда ЦК РКП(б) еще только принимал решение о приостановке проведения директивы о расказачивании. Противоположной оказалась реакция РВС Южного фронта: 21 марта оттуда была направлена срочная записка председателю РВС Республики Л. Д. Троцкому, в которой излагалось содержание доклада и обеих резолюций, заявлялось о нежелательности «пребывания на Дону» Миронова, «еще не знакомого с нашей линией и с тем, что действительно делается... » (док. № 126). В ответной записке Троцкого от 22 марта 1919 г. подтверждалось, что «вся полнота власти сохраняется в руках Реввоенсовета Юж- фронта» и выражалось согласие на перемещение места формирования новой дивизии за пределы Донской области (док. № 127). Спустя всего два дня и РВС Южного фронта в полном составе потребовал от Троцкого «вопрос о Миронове решить немедленно», устранив вообще его контакты с Доном (док. № 131). Это требование было выполнено 28 марта, и Миронов почти на два месяца стал помощником командующего Белорусско-Литовской армией на Западном фронте, в тысячах километров от родного Дона. Как человек, не терпящий фальши в отношениях, он открыто заявлял Реввоенсовету Республики, что рассматривает это назначение «как ссылку с Дона, хотя я этого не заслужил... » (док. № 140).
В сборнике представлены очень важные и совершенно достоверные свидетельства о том, кем и как на практике проводилась политика расказачивания, какие пагубные последствия она имела для казаков, прежде всего донских, и для революционной России в целом. Это документы, собранные Ф. К. Мироновым и частично сохранившиеся в его архиве, частично изложены в написанных им обращениях, письмах, докладах (см. док. № 141, 143, 156, 157, 158 и др. ). Это также документы командования Южного фронта, Донбюро и Казачьего отдела ВЦИК (см. док. № 118, 120, 121, 124, 131, 132, 135, 137, 138, 139, 144, 147, 166 и др. ) и документы из среды восставших казаков Верхне-Донского округа (№ 112-116, 122). В постсоветской литературе о Вешенском восстании говорится немало, началась публикация документов20. Однако специальные научные исследования этого рокового события в истории Гражданской войны еще


295
впереди. В настоящем издании помещена небольшая подборка документов ве- шенцев, относящаяся к самому началу восстания и показывающая, во-первых, решающую роль именно политики расказачивания, принудившую население станиц и хуторов поголовно взяться за оружие, во-вторых, насколько мучительно трудным было это решение для вешенцев, всего два месяца тому назад отказавшихся воевать против Советской России в рядах красновцев (! ), и, наконец, в-третьих, что первоначальные лозунги восстания «За Советы против коммуны и расстрелов! » отражали массовые настроения. Белогвардейское подполье, конечно, было в станицах, однако оно не смогло бы поднять массовое восстание, и деникинцев встретили бы здесь не лучше, чем красновцев, если бы не массовый террор, начавшийся при расказачивании и принявший всеобщий характер при подавлении восстания. Действительным результатом «революционного» вандализма были и появление лозунгов «Долой Советы! », и союз с деникинцами.
Масштабы и значение восстания очень точно определил в свое время М. А. Шолохов, написавший специальное примечание к 3-му тому «Тихого Дона»: «... Доподлинные размеры Верхне-Донского восстания не установлены нашими историками войны... На самом же деле повстанцев было не 15 000 человек, а 30 000-35 000, вооружение их в апреле-мае составляло не “несколько пулеметов”, а 25 орудий... около 100 пулеметов и по числу бойцов почти полное количество винтовок». Восстание не было подавлено, как считалось, «в мае на правом берегу Дона... Вооруженные повстанческие силы и все население отступили на левую сторону Дона. Над Доном на протяжении двухсот верст были прорыты траншеи, в которых засели повстанцы, оборонявшиеся в течение двух недель до Секретевского прорыва, до соединения с основными силами Донской армии»21. Напомним в связи с этим некоторые даты. 24 мая 1919 г. - Донская армия прорывает красный фронт; 7-8 июня - конница генерала Секретева соединяется с повстанцами Верхнего Дона; в июне развертывает наступление на Харьков и Курск Добровольческая армия; 1 июля - Кавказская армия занимает Царицын; 2 июля - Донская армия начинает наступление на Тамбов-Елец... В октябре Добровольческая армия начинает наступление от Орла на Москву; Донская армия объявляет общее наступление с юга... Однако как только белые армии вышли в крестьянскую Россию, они встретили со стороны населения открытое и возраставшее сопротивление.
Трудно сказать, как складывалась бы дальнейшая судьба Ф. К. Миронова, если бы не отмеченные выше события. 13 июня он получает приказ срочно выехать на Южный фронт (док. № 149); 15 июня РВС Южного фронта телеграммами (! ) рассылает обращение Миронова к населению в связи с его возвращением на Южный фронт (док. № 151); 17 июня отдается приказ Южного фронта о назначении Миронова командующим Особым корпусом, формируемым из донских казаков (док. № 152, 154, 163 и др. ).
Наконец, 8 июля 1919 г. во ВЦИК состоялась встреча Ф. К. Миронова с В. И. Лениным, в которой участвовали также М. И. Калинин и представитель Казачьего отдела ВЦИК М. Я. Макаров. В архиве Научно-исследовательского института языка, литературы, истории и экономики при правительстве Республики Мордовия (г. Саранск) сохранилась рукопись С. Вернера «Мятеж Миронова», написанная в середине 30-х годов и оставшаяся неопубликованной. В ней утверждается, что в архиве Красной Армии (ныне РГВА) хранилась стенографическая запись этой беседы. К сожалению, названную стенограмму найти не


296
удалось. Состав участников встречи назван в этой рукописи. Сохранился текст доклада, с которым Миронов обратился к «председателю Совета обороны Республики гражданину Ленину». В доклад была включена полным текстом записка в Реввоенсовет Республики от 15 марта, о которой речь шла выше. Миронов замечал в связи с этим: «И только один человек понял меня, только один человек согласился со мною - тов. Аралов... И если бы все согласились, как согласился тов. Аралов, - теперь мы Донского фронта не имели бы» (док. № 171).
Характерные пометки на полях экземпляра, хранящегося в архивном фонде В. И. Ленина, свидетельствуют о внимательном чтении доклада. На обороте последнего листа имеется очень интересная ленинская запись предложенного кем-то (может быть, согласованного? ) состава РВС корпуса: «Миронов, Трифонов (с В. Ф. ), Соколов + Машкаров не назначен еще» (там же). Если это предложение было бы реализовано, то мироновский корпус донских казаков к осени 1919 г. стал бы ударной силой на Южном фронте, по меньшей мере не уступающим буденновскому.
К сожалению, рядом с Мироновым в формирующемся корпусе оказались активные исполнители расказачивания, такие, как В. Ф. Ларин, и подавления вешенского восстания, такие, как С. И. Скалов. Политическое просвещение и пропаганда поручались людям, которых не только Миронов, но и рядовые казаки отказывались слушать. Противостояние казацкой массы и самого Миронова политкомовцам оказалось непреодолимым и очень скоро привело члена РВС корпуса Скалова к выводу о том, что «целесообразнее будет приостановить всякое формирование», о чем он сообщил Сокольникову (док. № 173), а затем и к прямому «заговору комиссаров» против Миронова и его корпуса (док. № 178— 182), практически остановившего процесс формирования крупной боевой силы в тот самый момент, когда развертывается мощное наступление противника. В ход были пущены давние обвинения, выдвигавшиеся С. И. Сырцовым еще весной: агитация Миронова «против коммунистов, стоя за большевиков» (док. № 133); «Дедушка Миронов поведет их на коммуну» после разгрома красновцев и деникинцев (док. № 153).
Большевиками в народном, особенно деревенском сознании, являлись те, кто совершил Октябрьскую революцию, отдал крестьянам землю на уравнительных началах, изгонял помещиков, генералов, полицейских... Коммунистами называли тех, кто проводил принудительную продразверстку, насаждал коммуны, свирепо подавлял протесты, встал на путь расказачивания с помощью массового террора... Отношение к непосредственным исполнителям всего этого - в данном случае к Ларину, Скалову, Решеткову и им подобным - с неизбежностью распространялось на всех коммунистов, особенно в районах, переживших расказачивание или что-то подобное при подавлении вызванных насилием восстаний.
Собиравшаяся в Саранске казачья среда в июле - августе 1919 г. кипела переживаниями и раздумьями о расказачивании, расстрелах, реквизициях имущества, о восстании на Верхнем Дону и судьбе восставших. Миронов оказался в самом центре этих разговоров. Только теперь он узнавал, что происходило во время его «изгнания с Дона», очень болезненно переживал и приходил ко все более резким и отрицательным оценкам современной советской политики и практики. Движение к большевизму оборвалось, возник глубокий раскол с коммунистами в понимании революции и социализма, путей и средств создания нового общества.


297
Материалы сборника за июль-август 1919 г. показывают мучительный для искреннего и горячего участника социальной революции процесс переосмысления происходящего, прихода к новым оценкам и к пониманию необходимых исправлений в организации и функционировании новой власти, ее отношений с обществом в целом, особенно с крестьянством, т. е. громадным большинством населения страны. Такой же трудный процесс смены оценок и позиций в отношениях с большевистским руководством в 1919-1920 гг. переживали многие участники Гражданской войны, особенно среди представителей казацко- крестьянской среды. Нам пока известны имена не очень многих из крупных военных, героически сражавшихся с белыми армиями, внесших признанный вклад в победу Красной Армии и сразу же вслед затем поднявших оружие против диктатуры Коммунистической партии, против идеологической нетерпимости, насильственных методов преобразований, продовольственной разверстки, использования террора - Н. И. Махно, создавший крестьянскую революционную армию на Украине, командиры дивизий А. П. Сапожков, объявивший в 1920 г. создание «Красной Армии Правды», и Г. С. Маслаков, буденновец, арестовавший мятежника Миронова в сентябре 1919 г. и поднявший на мятеж дивизию в феврале 1921 г., и ряд других мятежников, выступавших против большевистского режима после победы над белыми. Из названных и не названных здесь мятежников практически никто не смог рассказать в документах о себе и своем пути, о происходивших в них переменах, о мотивах участия в большевистской революции и последующего мятежа против установленной ею власти. Появившаяся в 1929 г. книга Н. И. Махно о событиях с марта 1917 по апрель 1918 г. 22 основывалась преимущественно на воспоминаниях, к тому же и не им записанных. Как свидетельствует С. Н. Семанов, много писавший о Махно, «сам Нестор Иванович о себе ничего не рассказал»23. Немного мы знаем о духовной жизни и эволюции А. С. Антонова, возглавлявшего мощное крестьянское восстание на Тамбовщине в 1920-1921 гг. 24 Документы Ф. К. Миронова в массе своей являются, во-первых, непосредственным остатком своего времени, во-вторых, они принадлежат перу человека, активно излагающего свои мысли и переживания с полной откровенностью, с широким использованием фактического материала и с самостоятельными политическими выводами. Пожалуй, это единственный более или менее полно сохранившийся комплект документов очень мало изученной группы участников революции и Гражданской войны, убедительно раскрывающих их внутренний мир, характер, способность представлять и защищать интересы и стремления крестьянства, совершившего в России глубочайшую аграрную революцию. В этом состоит исключительный, поистине уникальный характер мироновских архивных материалов.
В 1919 г. направленность революционно-преобразовательной деятельности большевиков и направленность крестьянской революции стали быстро расходиться, и лишь смертельная угроза со стороны белых заставляла объединяться революционные силы города и деревни, но как только очередная опасность со стороны контрреволюции терпела поражение, так сразу же героические союзники оказывались лицом к лицу.
Рамки предисловия к документальной публикации не позволяют проследить шаг за шагом эволюцию раскола между Мироновым и большевиками, оказавшимися коммунистами. Мы отметим лишь основные вехи во внутренней эволюции Ф. К. Миронова на критическом этапе его жизни, пришедшемся


298
на лето 1919 г. После встречи с Лениным, казалось бы, самые острые вопросы были обсуждены и, по меньшей мере, отодвинуты на второй план относительно главных для текущего момента - военных. Это подтверждает, в частности, план- программа доклада, с которым Миронов выступал на собрании в своем корпусе 25 июля 1919 г. Основные положения этого документа изложены в спокойной форме: «Укрепление социальной революции или завоевание средств производства. Далее строительство коммунальной жизни, полагая, что это дело мирного времени. Сейчас необходимо покончить с контрреволюцией». «Мое расхождение: во времени и в приемах. Я нахожу необходимым участие всего народа, а не одной партии. Показом» (см. док. № 174).
Однако митинг 25 июля оказался отнюдь не спокойным, о чем свидетельствует характер задаваемых вопросов, среди которых был и такой: «Что такое революция и как должно жить человечество? » Миронов воспринял этот вопрос, как выдвинутый «всем ходом последних событий», и сделал главной темой обширного письма к Ленину, датированного 31 июля 1919 г. Названную тему он считает «самой жгучей, самой больной», ибо уже многое знает о расказачивании (не только на Дону, но и на Урале), о восстаниях и жестоких расправах с восставшими, о грабежах и насилиях... Подробный рассказ о фактах заканчивается выводом: «Большая часть судит о Советской власти по ее исполнителям. Можно ли удивляться тому, что крестьяне идут против этой власти, и ошибаются ли они со своей точки зрения? »
Миронов решительно не соглашается с принципом «Все разрушай, да зиждется новое! » - «с разрушением всего того, что имеет трудовое крестьянство и что нажило оно путем кровавого труда, чтобы на этом разрушении начинать новую жизнь, полную новых опасностей, и которая хороша пока только в теории». Он описывает затем будущих «апостолов коммунизма», которые придут в деревню «не с книжками, листовками и брошюрами, а с орудиями производства - с машинами». Разъясняют... Показывают... «Мужик сам увидел то, чему он не верил. На будущую пахоту он уже сам будет искать машину». Можно сказать, что Миронов возвращал Ленину его собственные требования, прозвучавшие на VIII партсъезде в марте 1919 г.: «Учесть особенные условия жизни крестьянина... учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать! » и т. д. 25 Однако письмо Миронова показывало масштабы разрыва между решениями, принятыми наверху и практикой местных организаций.
В письме от 31 июля 1919 г. Ф. К. Миронов еще заявляет, что будет «до конца идти с партией большевиков (какой она была. - В. Д.) до 25 октября», что был и остается непримиримым противником Деникина, Колчака, Петлюры, Григорьева, «но я с одинаковым отвращением смотрю и на насилие лжекоммунистов, какое они чинят над трудовым народом, и в силу этого не могу быть и их сторонником» (док. № 176). Мы пока не знаем, получил ли Ленин это письмо. Один экземпляр письма имеется в бумагах секретариата РВСР (см. примеч. к док. № 176), однако не известно, когда и как он туда попал. В конце письма Миронов сообщал, что рассылает его «моим многочисленным верным друзьям». Здесь, конечно, имеет место преувеличение, но одна копия письма была обнаружена и изъята политотделом 23-й дивизии26.
В начале августа Ф. К. Миронов заканчивает работу над составлением «Программы Рабоче-крестьянско-казацкой партии» (см. док. № 284). Такая партия не была создана, и программа не стала общественным документом. Но для по¬


299
нимания политических позиций Миронова и выдвинутых им требований «Программа... » представляет большой интерес. Вне всякого сомнения, это программа демократического развития социалистической революции, ориентированной прежде всего на интересы крестьянства, как основной массы населения. Отметим наиболее важные моменты позитивной части программы, отражавшие настроения и взгляды значительной части участников революции. Во-первых, они требовали отказа от диктатуры одного класса - одной партии. «Вся власть принадлежит трудовому народу в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов от трудящихся, которые должны быть исполнителями воли народа и его руководителями в созидании новой жизни» - таков был исходный пункт программы, из которого вытекали требования немедленных «перевыборов на основе свободной социальной агитации всех Советов и созыва Всероссийского съезда Советов, переизбрание всех исполнительных органов Советов, предоставление Советам широких полномочий на местах, упразднение Совета Народных Комиссаров с передачей всех функций Центральному Исполнительному Комитету», «упразднение чрезвычайных комиссий и ревкомов», «смертной казни» и, наконец, «установление для революционных социалистических партий (! ) полной свободы слова, печати, собраний, союзов». Эти политические требования в наибольшей мере противостояли позиции РКП(б), жестко связывавшей дальнейшее развитие революции и строительство социализма с диктатурой одного класса, осуществляемой одной партией. Даже после Гражданской войны, когда в самой РКП(б) стали высказываться предложения создать крестьянскую партию на советской платформе, этот минимально необходимый шаг к демократизации государственной системы не был сделан.
В земельном вопросе, «как самом больном», Ф. К. Миронов считал само собой разумеющимся и уничтожение частной собственности на землю, и в перспективе введение «совместного труда и объединения производства». Однако «неотложной задачей настоящего революционного момента» являлся «переход земли в руки трудового народа» с сохранением сложившихся форм крестьянско- казацкого землепользования: общинного, отрубного и хуторского. При этом на хуторах и отрубах «пользование землей остается за прежними хозяевами впредь до присоединения их к общине». В руках прежних частных землевладельцев «остается трудовая норма до присоединения их к общине или до тех пор, пока они обрабатывают землю без применения наемного труда». Подчеркивая невозможность «объединить труд многих миллионов крестьян» революционным путем, Миронов говорил о «создании благоприятных условий для мирного эволюционного развития земледельческой культуры и объединения производства (длительная подготовка народа)». Такие решения в земельном вопросе большевистское руководство приняло и осуществило в 1921-1922 гг., но в условиях военного коммунизма они казались недостаточно революционными.
Наконец, вопрос о продразверстке, которая Советской властью была введена в начале 1919 г. и сразу обнаружила свою крайнюю болезненность для деревни. Программа предлагала прежде всего «упразднение системы реквизиций, восстановившей деревню против города» и вообще «всех бюрократических учреждений по выкачиванию хлеба из деревни», осуществление продуктообмена внутри Советской республики через потребительско-трудовую крестьянскую и рабочую кооперацию на основе общероссийского плана (док. № 284). Эти предложения означали бы отказ от продразверстки, о чем в большевистских верхах раз¬


говоры начались с осени 1919 г., что предложил Л. Д. Троцкий в феврале 1920 г., а было осуществлено в марте 1921 г., во время крупнейшего крестьянского восстания в Тамбовщине27 за несколько дней до убийства Миронова в московской тюрьме. С митинга 25 июля и письма В. И. Ленину от 31 июля 1919 г. раскол с коммунистической партией стремительно углубляется, форсируемый как действиями политотдельцев, так и самого Миронова (см. док. № 176-202). 8 августа он заявляет о своем желании вступить в партию эсеров-максималистов, поскольку он согласен с ее главными лозунгами. Больше того, он просит в этом деле «содействия партии коммунистов», поскольку не имеет сведений о местонахождении «бюро эсеров-максималистов» (см. док. 183). Это заявление могло восприниматься только как вызов и насмешка. 14-17 августа открытое столкновение с В. Лариным из-за намерения провести новое гарнизонное собрание (док. № 188-190). Итогом было обращение политотделов в ЦК РКП(б) и РВС Южного фронта с предложением корпус «не формировать» и письмо Миронова в Казачий отдел ВЦИК о желательности удалить «всех политработников из корпуса» (док. № 191, 193).
14 августа 1919 г. публикуется обращение ВЦИК и СНК к казакам России, оповестившее, наконец, об изменении политики по отношению к казачеству. Казаки, оказавшиеся в белых войсках, призывались переходить на сторону революции: «Мы знаем, что Колчак и Деникин мобилизуют вас насильно... что многие из вас... обмануты. Подавленный иль обманутый не виноват. Поэтому, когда вы... переходите в Красную Армию, то Советское правительство приказывает встречать вас как прозревших братьев. Трудовые казаки, трудовые крестьяне и рабочие - это одна братская семья... » (док. № 187). Этому бы документу появиться не 14 августа, а 14 января того же 1919 г. Точно так же, как и согласно написанным Л. Д. Троцким и принятым 30 сентября «Тезисам ЦК РКП(б) о работе на Дону» (док. № 271), а не решению Оргбюро ЦК от 6 февраля (док. № 95) следовало бы определять организацию и политику Советской власти на Дону. Но и тот и другой документы были приняты отнюдь не тогда, когда Красная Армия вела наступление на красновцев и могла стать своей для основной массы казачества. Напротив, деникинские добровольцы вместе с казаками Дона и Кубани двигались на Москву. И это обстоятельство резко ослабляло силу воздействия на казацкую среду новых призывов к братству. Не случайно, что Обращение ВЦИК и СНК к казакам от 14 августа 1919 г. практически никак не сказалось на саранских событиях накануне и в день гарнизонного митинга 22 августа 1919 г., ставшего официальным днем начала мироновского мятежа.
Документы о мятеже формируемого Донского корпуса, поднятом под руководством его командира; о походе мятежников от Саранска до станицы Аннинской в восточном пограничье Донской области; об аресте мятежников и суде над ними; о приговоре к смертной казни Ф. К. Миронова и его ближайших соратников; о ночи в камере смертников и последующем помиловании даны в сборнике с наибольшей полнотой (док. № 206-306). Это по преимуществу документы конкретно-событийного содержания и обладают достаточной информацией для их понимания и оценки.
И все же иногда возникает вопрос: «А был ли мятеж? » Ведь корпус двигался на фронт, чтобы преградить путь наступающему противнику. Может быть, это скорее героическое выступление защитников Республики Советов? На эти вопросы можно ответить со всей определенностью - это был и по форме, и по


301
существу мятеж, направленный против установленного большевиками диктаторского режима и политики военного коммунизма. Об этом Миронов заявлял неоднократно в своих обращениях и прокламациях. Приведем очень характерные строки из его первого обращения: «На красных знаменах Донского кавкор- пуса написано: Вся земля крестьянам, все фабрики и заводы рабочим, вся власть трудовому народу в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, выбранных трудящимися на основе свободной социальной агитации! Долой самодержавие комиссаров и бюрократизм коммунистов, погубивших революцию! Я не одинок. Подлинная исстрадавшаяся по правде душа народа со мною и в этом - залог спасения революции» (док. № 211).
Обращаясь к личной судьбе Ф. К. Миронова, можно лишь высказать сожаление о том, что ему изменила выдержка, поскольку продолжавшееся наступление Добровольческой и Донской армий на Москву с неизбежностью вело к ускорению формирования мироновского корпуса и его выдвижению на фронт в конце сентября - начале октября. Корпус мог стать одной из главных сил разгрома деникинцев. Однако и нервный срыв горячей и открытой личности в условиях июля-августа 1919 г. был объясним и, пожалуй, понят такими людьми, как В. А. Трифонов, И. Т. Смилга, Е. Е. Ефремов (см. док. № 207, 210, 249, 258, 279, 287 и др. ).
Документы сборника позволяют выяснить и действительное отношение к Ф. К. Миронову со стороны Л. Д. Троцкого - председателя Реввоенсовета Республики. Для политического вождя революционной армии не могло быть сомнения в том, что мятеж воинского соединения в тылу фронта, где идут ожесточенные бои с наступающим противником, должен быть незамедлительно ликвидирован, а «главари мятежа» - разоблачены и осуждены как изменники, как контрреволюционеры, как вообще недостойные люди. Отсюда обращения и приказы РВСР о решительном подавлении мятежа и об объявлении Миронова «вне закона» (см. док. № 212, 221, 229, 246), написанные Л. Д. Троцким про- кломация «Полковник Миронов» (см. док. № 247) и статья в «Правде» «Уроки мироновщины» (док. № 256), отличающиеся преувеличениями, нетерпимостью и беспощадностью. Эта характерная для эпохи тональность названных документов Троцкого часто трактовалась как свидетельство его личной неприязни или даже ненависти к Миронову, тем более что в мятежных речах и обращениях последнего было немало выпадов антисемитского характера против председателя РВСР (см. док. № 203, 204 и др. ). И тем не менее никто другой, а именно Л. Д. Троцкий в ночь с 13-го на 14-е сентября 1919 г. помчался в расположение буденновского корпуса, чтобы не допустить расстрела Миронова, как объявленного вне закона. В сборнике дан отрывок из воспоминания С. М. Буденного с весьма красочным описанием сцен ареста мятежников во главе с Мироновым, собственных намерений расстрелять Миронова утром следующего дня перед строем своего корпуса и неожиданного появления Троцкого, буквально вырвавшего Миронова из его рук (см. док. № 255). Ознакомившись с публикуемым текстом, читатель сможет оценить степень неприязни Буденного и к Миронову, и к Троцкому. Добавим к сказанному, что все решения Политбюро ЦК РКП(б) о помиловании, а затем и «полной амнистии» Миронова, назначении Миронова членом Донисполкома принимались с активным участием Троцкого. Больше того, наиболее желательное для Миронова «командное назначение на Юго-Восточный фронт» (в дополнение к членству в Донисполкоме) предлага¬


302
лось именно Троцким и было задержано («пока») большинством Политбюро (см. док. № 283, 288, 291, 294, 298, 299).
Наконец, мы должны решительно отклонить бездоказательные утверждения о причастности Троцкого к расправе с Мироновым в феврале-апреле 1921 г. Влияние Троцкого на деятельность ВЧК никогда не было существенным. Весной же 1921 г., после дискуссии о профсоюзах и X съезда РКП(б) его просто не было. Иное дело - политическая ответственность, которую Троцкий делит с Лениным и другими.
С декабря 1919 г. до августа 1920 г. Ф. К. Миронов - член Донисполкома и входит в состав коллегии отдела управления (см. док. № 313 и др. ). Документы о его жизни и деятельности в это время только еще начинают выявляться, но и по тому немногому, что обнаружено в архивах Ростова-на-Дону, видно стремление держать его подальше от основных проблем донской жизни, вроде назначения представителем в Противочумном комитете (см. док. № 314). Однако деятельная натура Миронова не могла не проявить себя: по крайней мере, дважды он объезжает станицы Хоперского и Усть-Медведицкого округов. В первом случае по его докладу 13 января 1920 г. Донисполком принимает постановление о положении в названных округах, о рассмотрении жалоб населения и т. п. (см. док. № 310). Вторая поездка дала материал для выступления о работе местных органов власти на 2-м Донском областном съезде Советов 17 июля. Выступление было критическим и вызвало «отпор» со стороны председательствовавшего: «Тов. Миронов говорит не по существу» (см. док. № 316).
Подчинение требованиям революционной власти и даже вступление в ряды РКП(б) (см. док. № 298) для Миронова не означали ограничения поля зрения «существом» партийной политики, игнорирования реальной действительности. Внутреннее противостояние диктатуре партийной бюрократии, пренебрежению положением и интересами населения в Миронове сохранилось. И конечно, оно было присуще не только ему. Публикуемые документы позволяют увидеть истоки глубокого раскола в советском руководстве на Дону, острейшей борьбы разных направлений, вызванных попытками возвращения к политике расказачивания со стороны Сырцова, Ларина, Рогачева, Болдырева. А. А. Копяткевич говорил о них как о «желающих восстаний на Дону, чтобы выкупаться в крови». Потребовался приезд А. И. Рыкова, представителя высшего государственного руководства, чтобы в июне 1920 г. действительно удалить с Дона, по выражению Миронова, «людей крови» (см. док. № 398, примеч. 225).
Однако и с новым составом Донисполкома у Миронова после 2-го Областного съезда Советов отношения не складывались. В наброске воспоминаний «Дарованный год жизни (с 8. X. 1919 г. по 8. X. 1920 г. )» читаем: «Снова недоверие... Тоска... Газеты бьют тревогу “На Врангеля! ”... Бегством на фронт... Телеграмма т. Троцкого... Командармом 2-й Конной (sic! )... Месяц работы... Крымская эпоха... » (см. док. № 398).
Документы, относящиеся ко времени командования Ф. К. Мироновым 2-й Конной армией, включают и завершение ее формирования («Месяц работы... » - с 6 сентября по 9 октября), и трудное начало боевых действий в «исторические, - по определению Миронова, - дни 11, 12, 13 и 14 октября», положившие начало разгрому врангелевцев и блестящие победы в Крыму; так же как и награждение Миронова Почетным революционным оружием - высшей военной наградой того времени, и назначение его на очень высокий пост Главного инспектора ка-


Валерии Красной Армии (VI раздел сборника). Сами по себе они не нуждаются в комментарии, тем более при наличии названного выше исследования В. В. Душенькина. Они свидетельствуют о том, что после года тяжелейших испытаний ни военный талант, ни личное мужество Миронова не угасали. Однако не было снято с него и политическое недоверие - командарм был окружен такими людьми, как буденновец О. Н. Городовиков, принимавший участие в аресте миро- новцев в сентябре 1919 г., или Д. В. Полуян, возглавлявший трибунал по делу о мятеже и приговоривший их к расстрелу. Против бестактности ситуации возражал известный большевик С. И. Гусев, но безуспешно (см. док. № 229, 230). Миронов тем не менее сохранил самостоятельность в своих решениях по армии. Она, например, нуждалась в пополнениях, и Миронов частично решал эту проблему, принимая добровольцев из пленных, что впоследствии будет вменено ему в вину (см. док. № 328, 334, 347). Однако внутреннее противостояние принимало иногда и форму фронды, как, например, в просьбе к Донисполкому «благословить» знаменем с изображением символа смерти - черепа и перекрещенных костей, под которым, как оказывается, «собиралась и закалялась 23-я дивизия» (см. док. № 327).
Известно, что 2-я Конная армия некоторое время использовалась в борьбе против армии Махно, которая участвовала в разгроме Врангеля, но отказалась слиться с Красной Армией. Об этом эпизоде пока ничего не известно. Между тем сам по себе факт использования бывшего мятежника Миронова в борьбе против мятежника Махно представляет значительный интерес и должен стать предметом специального исследования.
Документы о расправе над Ф. К. Мироновым в феврале-апреле 1921 г. (VII раздел сборника) в своей совокупности также рисуют достаточно ясную картину злоумышленного заговора с целью его полного устранения. В этом заговоре обнаруживается определенное взаимодействие «верхов» и «низов» чекистской системы, действующих по меньшей мере с ведома партийного руководства своего уровня. На низовом (окружном) уровне это взаимодействие зафиксировано в документах с момента появления Миронова в Усть-Медведицком округе
5 или 6 февраля до ареста 13 февраля (см. док. № 350-372). На высшем (московском) уровне в документах отражается активная деятельность служб ВЧК при явной отстраненности осведомленного во всем партийного руководства. Начавшись с грубой провокации и доноса тайного агента, сочинившего «мироновский заговор» с целью организации антисоветского восстания, и арестов, проведенных Дончека «тайно от населения», расправа над Ф. К. Мироновым была продолжена московским ВЧК, принявшим предложенную версию, несмотря на ее очевидную провокационность и голословность, несмотря на убедительные ответы подследственных (см. док. № 383-388). 28 марта в Особом отделе ВЧК было подписано обвинение Миронову в подготовке «восстания среди казацкого населения» (док. № 395). За все это время только однажды высшее партийногосударственное руководство проявило интерес к тому, что происходило с Мироновым. 17 февраля штаб Кавказского фронта сообщил телеграммой в РВСР
об аресте Миронова, 23 февраля Э. М. Склянский переслал ее копию «т. Ленину (лично)», 5 марта В. И. Ленин спросил Склянского: «Где Миронов теперь? Как дело стоит теперь? » (см. док. № 369). Ответ на ленинские вопросы, очевидно, состоял в сообщении о следствии в ВЧК. И это все! Никаких следов дальнейшего интереса Ленина к судьбе Миронова пока не обнаружено. Обращения Ми¬


304
ронова в РВСР остались без ответа, только М. В. Фрунзе запоздало отозвался телеграммой в ЦК (см. док. № 390, 391, 393).
Последний документ Ф. К. Миронова - письмо М. И. Калинину (копии В. И. Ульянову, Л. Д. Троцкому, Л. Б. Каменеву) от 30 марта 1921 г. Это важнейшее свидетельство гибели Миронова именно как непосредственного и открытого представителя крестьянской (включая казачество) среды, ее настроений и интересов в условиях последнего и самого тяжелого кризиса революции. Письмо с полной убедительностью разоблачало провокационный и лживый характер всего дела о «мироновском заговоре» (см. док. № 396).
1 апреля Президиум ВЧК принял решение освободить арестованных вместе с Мироновым трех ординарцев и передать их в воинские части Москвы «до разборки дела Миронова в суде, куда будут вызваны как свидетели» (протокол № 78)28. Казалось бы, впереди суд, и есть еще время и надежды... Однако в тот же день начальству Особого отдела ВЧК было передано письмо Миронова на имя Калинина с просьбой «доложить т. Дзержинскому для получения разрешения отослать по принадлежности» (док. № 397). 2 апреля, как утверждается в документах 1959-1960 гг., связанных с реабилитацией Миронова, Президиум ВЧК приговорил его к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение (см. док. № 424). Самые активные попытки найти протокол Президиума ВЧК № 79 от 2 апреля 1921 г. оказались безуспешными. В связи с этим высказываются разные предположения об именах тех, кто отдал приказ о расстреле. Однако совершенно ясно, что Миронов был убит ВЧК. В этом не сомневалось 16-е специальное отделение Особого отдела ВЧК, которое вело все дело и документы которого публикуются в сборнике (см. док. № 399, 402, 403).
Так оборвалась жизнь Ф. К. Миронова - героической личности, талантливого военачальника, революционера-идеалиста, подлинного борца за Правду и Справедливость, одного из вождей крестьянской революции в России.
В. Данилов
Примечания
1 См.: Берз Л. И., Хмелевский К. А. Героические годы. Октябрьская революция и гражданская война на Дону. Ростов-на-Дону, 1964; Бабичев Д. С. Донское трудовое казачество в борьбе за власть Советов. Ростов-на-Дону, 1969; Венков А. В. Донское казачество в Гражданской войне (1918-1920). Ростов-на-Дону, 1992; Таболина Т. В. Возрождение казачества. 1989-1994. Истоки. Хроника. Перспективы. Т. 1. М., 1994; Возрождение казачества: история и современность. Сб. научных статей. Новочеркасск, 1995; и др.
2 Буденный С. М. Против искажения исторической правды // Вопросы истории КПСС. 1970. № 2.
3 Там же. С. 110-112.
4 См.: Трифонов Ю. В. Отблеск костра. М., 1966; Душенькин В. В. Вторая конная. М., 1968; Медведев Р. А., Стариков С. П. Жизнь и гибель Филиппа Кузьмича Миронова. М., 1989; Гольцев В. П. Командарм Миронов. Документальная повесть. М., 1991; Лосев Е. Ф. Миронов. М., 1991; он же. Трижды приговоренный... // Москва, 1989. № 2.
5 См.: Буденный С. М. Указ. соч. С. 112; Медведев Р. А., Стариков С. П. Указ. соч. С. 288-289.
6 Узнародов М. Борьба коммунистов Дона за укрепление Советской власти и разрешение аграрного вопроса // Ученые записки Ростовского-на-Дону педагогического инсти¬


305
тута. Вып. 1. Ростов-на-Дону, 1954. С. 116-119; Козлов А. И. На историческом повороте. Ростов-на-Дону, 1977. С. 113-114; Венков А. В. Указ. соч. С. 13-14.
7 Донской областной крестьянский съезд. 14-24 мая 1917 г. Новочеркасск, 1917. Раздел «Протоколы заседаний съезда». С. 17, 35-36.
8 Там же. С. 36-37.
9 Там же. С. 39.
10 Там же. Раздел «Постановления Донского областного крестьянского съезда. 14- 24 мая». С. 3.
11 Там же. Раздел «Протоколы... » С. 1, 41-42, 62; раздел «Постановления... » С. 6-7.
12 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 365-366.
13 Донской областной крестьянский съезд. 14-24 мая 1917 г. Раздел «Протоколы... » С. 36-37.
14 См. так же: Таболина Т. В. Указ. соч. С. 77.
15 Декреты Советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 71-72.
16 Деятельность Центрального комитета партии в документах. Сентябрь 1918 г. - январь 1919 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 175, 176.
17 См.: Козлов А. И. Расказачивание // Родина. 1990. № 6. С. 66.
18 См.: Мэрфи А. В. О донском восстании в марте - июне 1919 г. // Возрождение казачества: история и современность. С. 84.
19 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 146.
20 См.: Донское казачество в Гражданской войне. Сб. док. 1918-1919 гг. Ч. 1. М., 1993. С. 255-317.
21 Шолохов М. А. Тихий Дон. Кн. 3. ГИХЛ. М., 1935. С. 371-373.
22 Махно Я. Я. Русская революция на Украине (с марта 1917 по апрель 1918 г. ). Кн. 1. Париж, 1929.
23 Семанов С. Н. Под черным знаменем. Жизнь и смерть Нестора Махно. М., 1990. С. 13.
24 См.: Данилов В. П., Есиков С. А., Канищев В. В., Протасов Л. Г. Введение // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. «Антоновщина»: Документы и материалы. Тамбов, 1994. С. 17-18.
25 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 201 и др.
26 РГВА. Ф. 1304. Oп. 1. Д. 16. Л. 21.
27 См.: Данилов В. П., Есиков С. А., Канищев В. В., Протасов Л. Г. Указ. соч. С. 14-16.
28 ЦА ФСБ РФ. С/д Н-217. Т. 7. Л. 186 и др.


К ИСТОРИИ РАСКАЗАЧИВАНИЯ (ДОН, год 1919-й)
История расказачивания 1919 г. на Дону и в других казачьих районах привлекает обостренное внимание общественной мысли. Мы располагаем рядом художественных произведений и научных исследований, освещающих основные события этой трагедии. Однако немало еще предстоит сделать, чтобы воссоздать в целом картину, показывающую их развитие и столкновение сил на всех уровнях в их действительной взаимосвязи. На передний план выдвигается задача вовлечения в научный оборот нового, ранее недоступного документального материала. Это необходимо для формирования действительно научных концепций по столь болезненной проблеме - пусть различных, но способных вести диалог, не ограничиваясь идеологическими декларациями.
Злодейское расказачивание методами террора - и это понятно - очень часто застит глаза болью настолько, что, во-первых, теряется представление об объективном процессе расказачивания (и саморасказачивания) как одного из направлений преодоления сословности - слагаемой исторического процесса демократизации общества. Во-вторых, утрачивается способность видеть, что отношение большевиков к казачеству (а оно отнюдь не было однозначным) само по себе не могло привести к кровавой драме весны 1919 г. на берегах Дона. Она оказалась в действительности продолжением и, может быть, апогеем противоборства социальных сил, сложившихся здесь исторически и оказавшихся неспособными к совместному принятию диктуемых жизнью решений.
В целом все то, что происходило на Дону в 1917-1921 гг., было неотрывной частью русской революции, точнее ее заключительного этапа, когда противоборство сложившихся социальных сил приняло особенно ожесточенный и открытый характер. На Дону оно оказалось более продолжительным и разрушительным, чем, может быть, в любом другом районе страны. Два обстоятельства предопределили специфику донских событий. Одно из них связано с массовым исходом после Октября 1917 г. белых и вообще антикрасных сил из революционного и голодающего центра России на хлебный и, по меньшей мере, консервативный юг - на Дон и Кубань, прежде всего. Здесь была создана и подготовлена к походу на Москву Добровольческая армия. Сюда же она возвращалась после поражения под Москвой.
Другое, причем главное обстоятельство, придавшее крайнюю ожесточенность Гражданской войне на Дону, было связано с социальной ситуацией в казачьих землях России, среди которых Донская область занимала первое место уже потому, что находилась ближе других к историческому центру России.
В XX в. казачество - сословно обособленная часть сельского населения, крестьянская по происхождению, характеру труда и образу жизни, во всяком случае, для основной ее массы. (Сказанное отнюдь не отрицает ни особенностей формирования, ни многообразия этнических корней, ни складывания своео¬


307
бразной социально-культурной общности, позволяющей говорить о казачестве как субэтносе внутри русского, украинского и ряда других народов. ) Тяжкая воинская повинность казачества возмещалась (хотя и далеко не полно) сословными привилегиями, прежде всего, лучшим земельным обеспечением, гарантированным принадлежностью огромных массивов земель казачьему войску как самоуправляющейся организации.
Система самоуправления в рамках отдельных селений или их локальных групп (станиц с тянувшимися к ним хуторами) представляла собой казачью разновидность русской сельской общины и в хозяйственном отношении выполняла те же функции - прежде всего, организация землепользования и межхозяйственной кооперации. Однако крестьянская община непосредственно интегрировалась в систему государственного (а до 1861 г. и помещичьего) управления. Казачья же поселенная община изначально включалась в систему самоуправления казачьего войска, когда-то противостоявшего государству как таковому. До конца XVIII в. казачьи области часто становились своеобразной базой социального протеста крестьянства против крепостничества. Однако после разгрома пугачевщины окончательно завершилась трансформация казачества в военно-служилое сословие, подчиненное государству и зависимое от него. Оно довольно успешно выполняло роль военной силы в пограничных районах России, особенно в защите и хозяйственно-культурном освоении окраинных районов, удаленных от основных центров формирующейся российской государственности. С течением времени казаки стали привлекаться государством и к несению полицейских обязанностей. Участие в расправах с революционными выступлениями самым отрицательным образом сказалось на судьбах казачества в 1917-1921 гг.
К началу XX в. от казачьей «вольницы» остались лишь воспоминания. Давно потеряли смысл и забылись законы казачьих земель - «С Дона выдачи нет» и т. п., действительно противостоявшие государственным началам. Напротив, быстро нарастала и укреплялась сословная замкнутость, ставшая основным средством защиты казачьих земель от «вожделений» крестьян-переселенцев из перенаселенного (в аграрном отношении) Центра и с экологически неблагоприятного Севера России. Еще в дореформенные времена пограничные территории вокруг, а частью и внутри области войска Донского заселялись помещичьими крестьянами, образовавшими слой «коренного крестьянства». Во всяком случае, к началу XX в. в западных и северных районах области - Таганрогском, Донецком, Верхне-Донском, Усть-Медведицком и Хоперском округах - казацкое и крестьянское население успело заметно перемешаться и сблизиться по условиям хозяйствования.
Переселенческое движение крестьян из центральных и северных губерний на юг резко усилилось с 80-х годов XIX в., когда было наконец отменено «временнообязанное состояние» бывших крепостных по отношению к помещикам. Массовый приток новых переселенцев быстро заполонил Дон, Кубань и Ставрополье. Казачья среда всюду встретила их отказом в поселении и наделении землей, окрестила «иногородними», фактически не имеющими права на постоянное местожительство. В массе своей они были обречены на положение арендаторов земли или батраков.
Обращаясь к конкретным данным о распределении населения и земли в области войска Донского по названным трем, фактически сословным группам к


308
началу революции, мы узнаем, что из 15 млн десятин земли казачьему войску принадлежало 11, 6 млн десятин (77, 3 %), хотя казачество (до 1, 5 млн человек) составляло примерно 47 % сельского населения. Земельный фонд войска Донского включал станичные наделы - 9, 6 млн десятин и войсковой запас - около 2 млн десятин. Станичные земли распределялись на паи среди мужского населения. В 1916 г. насчитывалось 525 404 пая: по 12, 8 десятин в среднем, т. е. по 52 десятины на казачий двор, включающие не только пахотные и дворовые (садово-огородные) участки индивидуального пользования, но и сенокосные, пастбищные, лесные и т. п. участки общинного пользования. Социальное расслоение заметно дифференцировало казачью среду. По современным подсчетам в ней насчитывалось 24, 6 % бедняков, 51, 6 % середняков и 23, 8 % действительно зажиточных и богатых. В округах, пограничных с крестьянской Россией, размер казачьего земельного пая был в 2-3 раза меньше общедонского.
На долю 911 тыс. «коренных крестьян» приходилось всего 565, 1 тыс. десятин земли (в среднем по 1, 25 десятины на мужскую душу). При таких нормах землепользования неудивительно, что 20 % крестьянских хозяйств были безземельными и свыше 40 % малоземельными (до 5 десятин на двор).
Иногородних в 1917 г. насчитывалось свыше 721 тыс. человек (по другим данным даже 1, 12 млн). Среди них случались и достаточно состоятельные, чтобы приобрести участки земли в собственность. Однако таких было очень мало. Среди иногородних не имели своих посевов 49, 6 %, рабочего скота - 56, 4 %. И на собственных, и на арендованных землях у них приходилось по 0, 06 десятины пашни на одну мужскую душу.
Наконец, область войска Донского не была свободной и от помещичьего землевладения, сосредоточенного главным образом в Таганрогском и Донецком округах. В 1912 г. по области в целом насчитывалось 4370 помещичьих имений земельной площадью в 1 млн десятин1.
Приведенные данные весьма выразительны: в начале XX в. Тихий Дон представлял собой сложнейший узел социальных противоречий, связанных с землей, - противоречий не менее острых, чем в районах помещичьего землевладения, но гораздо более сложных и трудноразрешимых.
Как и во всей России, земля была главным, но не единственным фактором революционного процесса на Дону. Нарастала борьба за хлеб, порожденная непосильным для России участием в Первой мировой войне. Угроза голода встала во весь рост уже в 1916 г. и сразу заставила царское правительство пойти по пути принудительных заготовок хлеба с помощью разверстки обязательств на необходимые поставки и приступить к созданию «хлебармии». Более того, именно требование «Хлеб - голодным! » послужило непосредственным поводом к Февральской революции.
Революционный взрыв вызревал на Дону, как и во всей России, изнутри и, при всей специфике казачьих районов, его главными возбудителями являлись земля и хлеб. Об этом со всей определенностью свидетельствовал 1-й Донской областной крестьянский съезд, состоявшийся в Новочеркасске 14-24 мая 1917 г. и показавший возникновение политически осознанного противостояния общественных сил, во многом предопределившего дальнейший ход событий на Дону.
На крестьянском съезде официальные позиции казачества как сословия были изложены «донским соловьем», М. П. Богаевским, вскоре избранным председа¬


309
телем Донского Войскового Круга (26 мая - 18 июня 1917 г. ), а затем товарищем Войскового атамана А. М. Каледина. Выступая по приглашению съезда как один из докладчиков по земельному вопросу, М. П. Богаевский с порога отбросил слова «братство и пр. », которые «скоро забываются», и заявил о том, что «казаки имеют право говорить, что земля (Донской области. - В. Д. ) принадлежит им, казакам», демонстративно игнорируя исходное крестьянское требование равенства прав на землю всех, кто ее обрабатывает своим трудом. На нужды коренных крестьян предлагалось обратить часть земель войскового запаса и сохранившиеся помещичьи земли. «У нас имеются войсковые земли, - говорил Богаевский, - их крестьяне обрабатывают уже много и много лет. Эти земли, по нашему общему признанию, бесспорно заслуживают вашего, крестьяне, внимания. В какой-то степени земли эти могут быть использованы и в интересах казаков, и в интересах крестьян, - об этом-то нам и нужно поговорить... В Таганрогском и Донецком округе есть много земель частновладельческих. Земли эти, политые вашим трудовым потом, должны быть наиболее близки сердцу крестьян... » (Звучащие иногда ссылки на «священность» права собственности в защиту казачьих земель от крестьянских притязаний, как видим, для казачьих лидеров не имели никакого значения, когда представлялась возможность обратить «внимание» крестьян на частновладельческие помещичьи земли. )
«Как нам и вам устроить совместную жизнь? В отношении земли, я должен сказать, мы потянем свое полотнище, а вы, крестьяне, свое», - заявлял Богаевский. В этой «совместной жизни» совсем не было места для иногородних. Против них предлагался прямой сговор: «Разрешение этого вопроса одинаково задевает и нас, казаков, и вас, волостных и коренных крестьян. Только сговорившись и столковавшись с вами, мы можем наметить способы к разрешению судьбы иногородних». Главным в выступлении «донского соловья» было нечто совсем не соловьиное - от имени казачества крестьянам сказано: «Мы... всеми мерами будем добиваться отстаивания своих кровных интересов»2.
Конечно, среди казаков были и более горячие головы, выступавшие с требованием: «Крестьян долой, им не может быть места на Дону! »3 Однако и М. П. Богаевский не оставил для крестьян никаких надежд. Как выразился один из крестьян, выступавших на съезде, и у него «на душе... после слов г-на Богаевского о том, что не нужно говорить о братстве между казаками и крестьянами, стало так темно, что кругом все, как в тумане»4. Из «тумана», оставленного в душах крестьян заявлениями казачьих лидеров весной 1917 г., с неизбежностью вырастала поддержка некоторой частью крестьян и иногородних расказачивания весной 1919 г. Альтернативой кровавой борьбе за землю на Дону было именно братство казаков и крестьян. Не будем забывать о том, что на знаменах Февральской революции 1917 г. был начертан великий девиз «Свобода! Равенство! Братство! » - девиз победившей Великой французской революции.
Позицию Донского областного крестьянского съезда можно представить по его решениям, которые пронизаны идеями всеобщего равенства и полноправия. Постановление «О земле» было принято съездом единогласно и с «громовым, долго не смолкающим “Ура! ”» Приведем выдержку из него: «Исходя из основного положения, что земля, как воздух и человек, ничья, является созданием матери- природы и лишь в силу неправильно сложившихся исторических условий она захвачена отдельными лицами и группами, что противно нравственному чувству и


сознанию трудового народа, мы, уполномоченные от крестьян и иногородних всей области, съехавшись на Областной крестьянский съезд, постановили:
1. Всякая собственность на земли в пределах Российского государства навсегда отменяется. 2. Все земли, входящие в состав Российского государства, являются достоянием всего народа. 3. Все без исключения земли, составляющие собственность личную, общественную и государственную, переходят в распоряжение всего народа без выкупа... 5. На пользование этим общенародным достоянием имеют равное право все граждане и гражданки России. 6. Пользование землей в сельскохозяйственных целях предоставляется только тому, кто обрабатывает ее своим личным трудом. 7. Пользование землей должно быть уравнительно-трудовым». За общей частью постановления следовал перечень требований «для разрешения земельного вопроса в области войска Донского», адресованных Учредительному собранию. «Все земли», включая казачьи надельные, должны были войти в «областную часть общенародного земельного фонда», право пользования которым «распространяется на всех граждан и гражданок государства Российского» - на «казаков, крестьян и иногородних безразлично»5.
Все основные положения постановлений Донского крестьянского съезда вполне соответствовали содержанию известного «Примерного наказа», составленного на основании 242 наказов, которые были доставлены на I Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов 4-28 мая 1917 г. Как известно, они и были осуществлены в России крестьянской революцией, вступавшей весной 1917 г. в решающую стадию.
Вторым важнейшим фактором революции в 1917 г. являлась борьба за хлеб. «Дайте хлеба! » - таким было главное требование к крестьянскому съезду Войскового атамана Волошинова и министра земледелия во Временном правительстве А. В. Шингарева. Они ссылались при этом на угрозу голода и факты реального голодания в армии и в городах. Съезд отозвался на этот призыв. В постановлении «По продовольственному вопросу» поддерживалась хлебная монополия и установление твердых цен, но одновременно выдвигалось «требование о скорейшем проведении монополии на все предметы первой необходимости с установлением твердых цен в соответствии с ценами на хлеб». В связи с практикой реквизиций хлеба и скота продовольственными органами Временного правительства съезд потребовал, чтобы они проводились «в первую очередь у помещиков, коннозаводчиков и ссыпщиков (скупщиков. - В. Д. ), а затем уже у крестьян». Наконец, съезд принял введение «хлебного пайка для трудового крестьянства», но признал его «слишком низким» (50 фунтов на человека не на месяц, что считалось нормальным, а на два - два с половиной, остававшихся до нового урожая)6. Ни одно из требований съезда, конечно, не было выполнено. Государственные заготовки из урожая 1917 г., проводившиеся методом реквизиций, послужили одним из факторов перерастания крестьянской войны против помещиков в войну и против политики Временного правительства, сделали ее одной из основных опор большевистской революции в октябре 1917 г.
Материалы Донского областного крестьянского съезда в мае 1917 г. позволяют понять ту социально-политическую ситуацию на Дону, из которой вырастала трагедия донского казачества. Казалось, что весь ход событий сдвигал казачество в целом, а на Дону особенно, вправо - к быстро нарастающему противостоянию остальной России, где революция все больше выдвигала на передний план самые острые проблемы - перераспределение земли, ликвидация со¬


словного неравенства, установление народовластия. Казачья верхушка сделала попытку отгородиться от объятой пламенем крестьянской войны центральной России посредством административно-территориального обособления. На Дону Большой Войсковой Круг, собравшийся 26 мая (8 июня) 1917 г., буквально на второй день после областного крестьянского съезда, создал Донское войсковое правительство во главе с генералом А. М. Калединым и М. П. Богаевским, практически означавшее провозглашение сословной казачьей республики. В конце октября при первых известиях о большевистской революции Войсковое правительство приняло на себя всю полноту государственной власти и ввело военное положение, направленное прежде всего против неказачьего населения Дона.
Крах калединщины был неизбежен, поскольку изначально она противопоставила себя большинству населения Дона, во-первых, и грубо просчиталась в оценке политических настроений возвращавшихся домой казачьих фронтовых полков, во-вторых. О том и другом убедительно свидетельствует «Открытое письмо» Ф. К. Миронова члену Донского Войскового правительства П. М. Ахе- еву от 15 декабря 1917 г. Письмо напоминает о требованиях пробуждающейся части казачества, прозвучавших еще до Октябрьской революции: «Немедленной отставки членов Войскового правительства и немедленного переизбрания членов Войскового Круга на демократических началах... немедленное введение на Дону земства, дабы в этих учреждениях казачество имело возможность рука об руку идти вместе с трудовым неказачьим населением области и т. д. » Эти требования датируются 3 сентября 1917 г. Миронов заявлял: «И тогда, и теперь я всецело присоединяюсь к этой резолюции, и если она будет проведена в жизнь, то Гражданская война на Дону умрет сама по себе, и Дон будет спасен от разорения!»7 В своих «Воспоминаниях о Гражданской войне на Дону» Миронов сообщит о своем выступлении в родной Усть-Медведицкой станице в начале мая 1917 г.: «Нет теперь на Дону ни казака, ни мужика, а есть только граждане, равные во всем»8. Такая позиция, как мы видели по материалам крестьянского съезда, была совершенно неприемлема для казачьих верхов, но вызывала доверие и поддержку в самых широких слоях крестьянства и казачьей бедноты. Эта позиция Миронова объясняет во многом и его безусловный авторитет на Дону, и его расхождения и столкновения как с «белой», так и с «красной» идеологической нетерпимостью. Он отнюдь не был одиночкой в стремлении к подлинному равенству людей, к революционному отбрасыванию сословных перегородок и тем самым к подлинному расказачиванию.
В историческом исследовании революции и Гражданской войны понятие «расказачивание» имеет два весьма различных содержания. Одно из них связано с ликвидацией сословных различий в обществе, давно назревшем демократическом акте, направленном прежде всего на ликвидацию сословных привилегий дворянства и сословных ограничений крестьянства. Для казачества сословные привилегии были связаны с тяжелейшей воинской повинностью, ставшей невыносимой в годы мировой войны. В среде казаков-фронтовиков возникло требование о переходе к отбыванию воинских повинностей на общих основаниях, хотя это могло привести к утрате преимуществ в земельном обеспечении и других льгот. Не случайно уже в мае 1917 г. на Донском областном крестьянском съезде на эту тему прозвучали вопросы9. Известно также, что осенью 1917 г. ряд страниц на Дону и в других казачьих землях приняли решение о собственном


312
расказачивании10. (К сожалению, проблема и практика саморасказачивания никем не изучалась специально, хотя она очень интересна и важна. )
Октябрьская революция решила застарелый вопрос в правовом отношении сразу же. 11 (24) ноября 1917 г. был принят декрет ВЦИК и СНК «Об уничтожении сословий и гражданских чинов»11. И хотя в самом декрете слово «казачество» не употреблялось, юридически как сословие было упразднено и оно. Конечно, выравнивание бремени воинской повинности, решение земельного вопроса на путях компромиссов и соглашений потребовало бы времени и терпения, сохранения социокультурной общности, особенностей быта, но оно было возможно, о чем свидетельствовала и практика 20-х годов.
Совершенно иной смысл слову «расказачивание» был придан в начале 1919 г. и связано это было с массовым террором, направленным в значительной мере на физическое истребление казаков и их растворение в крестьянской среде посредством массового переселения крестьян из малоземельных районов России. В памяти историков старшего поколения, к которым принадлежит и автор этих строк, прочно хранится связь политики расказачивания с «директивой Я. М. Свердлова от 15 января 1919 г. » Начавшееся в конце 80-х годов (и, к сожалению, не завершенное и поныне) открытие секретных архивов ЦК КПСС и публикация важнейших из ранее неизвестных документов, казалось, сразу внесли ясность. В 1989 г. был опубликован протокол заседания только что созданного Организационного бюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 г. с пометкой публикаторов: «В протоколе этого и ряда других заседаний Оргбюро присутствующие не указаны». В этом протоколе содержится пункт о принятии текста «Циркулярного письма ЦК об отношении к казакам». Текст письма по сохранившейся копии дан в той же публикации12.
С публикацией перечисленных документов начало политики расказачивания стало связываться с 24 или даже 29 января - днем рассылки циркулярного письма. Под сомнение попала причастность Свердлова к его написанию13. Что касается последнего, то у историков нет никаких данных, подтверждающих или опровергающих чье-либо авторство или соавторство циркулярного письма. Да и не в этом дело. Однако попытки снять вопрос о «директиве от 15 января 1919 г. » оказались преждевременными.
В архивах сохранились обращения от 18 и 21 января 1919 г. Ф. К. Миронова к председателю Реввоенсовета республики Л. Д. Троцкому и к бойцам «Объединенной группы» войск, которой Миронов командовал, с предостережениями относительно того, что вскоре получит название «расказачивание»14. Пришлось заново обратиться к более раннему периоду, и тогда были обнаружены документы, проливающие свет на разработку политики расказачивания на Дону. Все они датированы 15 января 1919 г. и включают доклад и докладную записку Донского бюро РКП(б) в ЦК РКП(б), проекты трех секретных инструкций самому Донбюро, окружным бюро, местным комитетам РКП(б), а также сопроводительное письмо члена Донбюро А. А. Френкеля Я. М. Свердлову15. На каждом документе имеется также пометка «т. Свердлову». За всеми этими документами стоит не только А. А. Френкель, но Донбюро РКП(б) в целом и, прежде всего, его глава - С. И. Сырцов.
Документы, переданные Я. М. Свердлову, касаются вопросов становления и организации власти и проводимой ею политики относительно казачества в связи с тем, что Красная Армия «стала освобождать местности Донской обла¬


313
сти». Донбюро «отвергало мысль о повторении создания Донской республики» и предлагало создание Временного исполкома Донской области соответствующего губернскому (25 человек), задачи которого определялись как «работа по восстановлению буквально разрушенного края». Однако при этом на передний план выдвигалось нечто прямо противоположное восстановительной, т. е. позитивной созидательной работе: «Предстоит очень большая и сложная работа по уничтожению путем целого ряда мероприятий, главным образом в аграрном вопросе, кулацкого казачества как сословия»16. Из инструкций мы узнаем, что все органы власти создаются «революционным путем» - путем назначения «комиссаров и временных исполкомов в станицы, хутора, волости, села». Советские же органы власти «смогут образоваться лишь спустя некоторое время, когда трудовая беднота сумеет оформиться и сорганизоваться»17. Странной выглядит инструкция местным комитетам РКП(б), которые должны были в сельских поселениях состоять «из трех товарищей». Они «существуют и работают конспиративно», но при этом «ведут свою работу через отделы: организационный, агитационный, секретный и военный». Содержание работы первых двух отделов было определено в самой инструкции, а о секретном и военном отделах сказано, что они работают «согласно особой инструкции»18.
Перед нами какая-то фантасмагория, достойная пера Дж. Оруэлла. В донских станицах, хуторах и селах не было не только коммунистических ячеек, но в большинстве случаев и членов РКП(б) как таковых. Все эти функции неизбежно оказывались в руках комиссара, назначенного со стороны и чуждого людям, над которыми он поставлен. «Особые инструкции» секретным и военным отделам писались после циркулярного письма от 24 января 1919 г. Ныне эти ужасающие документы опубликованы19. Однако направленность докладов и инструкций, переданных Свердлову 15 января 1919 г., на истребление значительной части казаков и насильственное расказачивание остальных была очевидной как для тех, кто их готовил, так и для тех, кому они адресовались. Едва ли можно сомневаться, что разрабатываемая политика согласовывалась с политическим руководством задолго до 15 января. Никакой импровизации здесь не было и быть не могло. К тому же разработка всех документов, переданных Я. М. Свердлову 15 января, требовала времени не в день и не в неделю, а гораздо большего.
Подтверждение этому можно найти в постановлении Оргбюро ЦК от 20 октября того же 1919 г. «О недопущении на Дон... товарищей Ларина, Болдырева и Рогачева», в частности, «ввиду того, что их имена связаны с проведением непопулярной (?! ) среди казачества прошлогодней директивы ЦК»20. Нельзя исключить, что это всего лишь описка: в октябре такого насыщенного событиями года январская директива могла казаться прошлогодней. Однако в заседании 20 октября участвовали 12 членов высшего руководства РКП(б), в том числе Н. Н. Крестинский, Е. Д. Стасова, Ф. Э. Дзержинский, К. Т. Новгородцева, М. Ф. Владимирский, которые вряд ли могли не услышать эту оговорку, дважды повторенную в тексте постановления. Во всяком случае, поиск директивы ЦК или хотя бы какой-то договоренности по вопросам отношения к казачеству в материалах осени 1918 г. вполне целесообразен.
Судя по многим документам, Свердлов играл особую роль в решении казачьих вопросов, причем выясняется, что его решения оказывались намного радикальнее даже тех, которые предлагало местное партийное руководство. Так, известный большевик из казаков, председатель ЦИК Донреспублики первой


314
половины 1918 г. В. С. Ковалев 23 января 1919 г. передал в ЦК РКП(б) доклад о Донском правительстве, в котором настаивал на том, что «победить казаков нужно не пулей, но и силой убеждения, и своей правотой по отношению к ним. Этим мы их заставим перейти на нашу сторону. Если не перейдут на нашу сторону, то это будет не победа, а военный успех и произойдет оккупация». Он предлагал создать Донское правительство с участием представителей казачества, конкретно называя при этом Ф. К. Миронова21. Донбюро РКП(б) в заключении от 25 января 1919 г. решительно отклонило предложения В. С. Ковалева22. Но и первоначальные предложения Донбюро о создании хотя бы назначенского Донисполкома, который взял бы на себя работу по организации управления на местах и восстановлению народного хозяйства, были отклонены Свердловым: «Временно никакого Донского исполкома не создавайте. Общее руководство пока должно остаться за Ревсоветом фронта»23. Это означало создание военного оккупационного режима на неопределенно длительный срок. При армейских политорганах была создана даже специальная система Гражданского управления («Граждупр»), обнаружившая полную неспособность в организации жизни населения.
Жизнь Я. М. Свердлова оборвалась в середине марта 1919 г., когда северные районы Дона были охвачены пожарищем массового восстания, вызванного политикой расказачивания, - восстания, сыгравшего роковую для большевиков роль в Гражданской войне, сорвавшего наступление Красной Армии на юг и открывшего дорогу для Добровольческой армии Деникина на север. Естественно, что директива от 24 января нашла на Южном фронте и в занятых им районах Дона не только рьяных сторонников и исполнителей в лице С. И. Сырцова, А. А. Френкеля, И. И. Ходоровского и др., но и тех, кто выступил с решительными протестами, как Г. Я. Сокольников и В. А. Трифонов. По настоянию Сокольникова (и, наверное, не только его) Оргбюро ЦК 15 марта рассматривает вопрос «О циркулярном письме ЦК о казаках... и о положении дел в Донской области»24. Решение вопроса переносится на пленум ЦК, собравшийся 16 марта - в день смерти Свердлова. Пленум заслушал выступление Сокольникова «о постановлении ЦК о казачестве» и принял решение: «Мы приостанавливаем применение мер против казачества и не препятствуем их расслоению» на белых и красных25. В литературе существует мнение о том, что пленум ЦК смог принять это постановление, поскольку Свердлов к этому моменту уже умер26.
Похороны Я. М. Свердлова состоялись 18 марта 1919 г. - в день открытия работы VIII съезда РКП(б). В отчете ЦК, с которым выступал В. И. Ленин, прозвучала самая высокая оценка деятельности Свердлова, включавшая вместе с тем и слова о том, что он, Свердлов, «сплошь и рядом единолично выносил решения»27. Вполне возможно, что это высказывание относится и к решениям о расказачивании. Однако отмеченная характерная черта деятельности Свердлова не снимает ответственности за принятие подобных решений и их тяжелейшие последствия с других представителей высшего политического руководства большевистской партии и Советской власти, прежде всего с самих В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого. Характерна в связи с этим и формулировка принятого решения «приостанавливаем... », а не отменяем, что создавало достаточно широкие возможности для продолжения террора против казачества как со стороны военных сил при подавлении Верхне-Донского восстания28, так и со стороны системы ревкомов и комиссаров, руководимых Донбюро РКП(б), отнюдь не от¬


315
казавшегося от политики расказачивания29. 8 апреля - уже без Свердлова и при решении ЦК о «приостановке» расказачивания, Донбюро принимает резолюцию, воспроизводящую по сути инструкцию Оргбюро от 24 января. Ссылаясь на сохранение угрозы для Советской власти со стороны «иностранного капитализма», они утверждали, что казачество остается «величайшей опасностью» в качестве «кадра живой силы контрреволюции», и ставили «насущной задачей вопрос о полном, быстром, решительном уничтожении казачества, как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, активно контрреволюционных, распыление и обезвреживание рядового казачества и о формальной ликвидации казачества»30.
Попытки Донбюро представлять подобные решения всего лишь изложением принципиальной позиции, не осуществляемой на деле в силу решения о «приостановке» расказачивания, были прямой дезинформацией верхов. Об этом сообщал Г. Я. Сокольников телеграммой в ЦК от 21 апреля 1919 г. перед новым обсуждением положения на Дону в Оргбюро31. Но на этот раз Оргбюро ЦК, собравшееся 22 апреля 1919 г., не только не поддержало Сокольникова, а, напротив, приняло «предложение т. Сырцова»: «По отношению к южному контрреволюционному казачеству проводить террор; заселять казачьи хутора выходцами из Центральной России;... мобилизовать, вооружив крестьян»32. Это решение не было осуществлено, поскольку наступление Красной Армии на юг было остановлено, а в июне сменилось отступлением на север, и именно из-за самоубийственной политики массового террора.
В обстановке нагнетания ненависти к казакам, развязывания произвола назначенных со стороны комиссаров и ревкомов, как будто специально подбираемых из недостойных и нечистоплотных людей, Ф. К. Миронов неизбежно оказывался на пути нарастающей подготовки к расказачиванию методами массового террора и хозяйственного разорения. Он заявлял протесты против состава формируемых властей в освобождаемых от красновцев районах, в том числе в Усть-Медведицком округе33, отпускал по домам целые полки сдавшихся казаков с лошадьми и конским снаряжением, вместо того чтобы отправлять их в переполненные голодными людьми и пораженные эпидемиями концентрационные лагеря34. Начались открытые столкновения Миронова с местной партийной средой, прежде всего с назначенцами Донбюро, а, следовательно, и с самим Донбюро РКП(б)35. В связи с этим и возникла идея устранить его с Дона, назначив на более высокую должность за пределами Дона36. 18 февраля 1919 г., когда Ударная группа 9-й армии в составе 23-й, 16-й и 15-й дивизий находилась «в двух переходах» от Новочеркасска, последовал приказ Миронову сдать командование группой и выехать в Серпухов37. В ставке Главного командования и Реввоенсовете Республики Ф. К. Миронов настаивал на возвращении на Дон. Он добился постановления РВСР от 15 марта и предписания Главкома от 16 марта о формировании новой казачьей дивизии в районе Филоново - Себряково38, т. е. в непосредственной близости к фронту с красновцами и идущими им на смену деникинцами, к фронту, где в 1919 г. решалась судьба революции. В эти дни он подготовил и распространил доклад о путях привлечения казачества на сторону Советской власти, в котором изложил выводы, основанные на опыте, приобретенном в процессе революции, поистине выстраданные ее непосредственным и горячим участником. В докладе говорилось о необходимости: «1. Считаться с


316
его (казачества. - В. Д. ) историческим, бытовым и религиозным укладами жизни... 2. Чтобы идеи коммунизма проводились в умы казачьего и коренного крестьянского населения путем лекций, бесед, брошюр и т. п., но ни в коем случае не насаждались и не прививались насильственно, как это “обещается” теперь всеми поступками и приемами “случайных коммунистов”. 3. В данный момент не нужно бы брать на учет живого и мертвого инвентаря, а лучше объявить твердые цены, по которым и требовать поставки продуктов от населения, предъявляя это требование к целому обществу... 4. Предоставить населению под руководством опытных политических работников строить жизнь теперь самим... а для этого: 5. Чтобы были созваны окружные съезды для выборов окружных Советов и вся полнота власти передана была бы исполнительным органам этих съездов, а не случайно назначенным лицам, как это делается теперь... Съезды созвать экстренно... » Такой Миронову представлялась «мобилизация казачества на службу революции»38.
Как видим, содержание доклада прямо противоположно тому, что было в циркулярном письме от 24 января, направленном не на привлечение на сторону революции, а на уничтожение казачества. Доклад Миронова нашел поддержку в Серпухове у главкома И. И. Вацетиса («В принципе согласен») и у члена РВС Республики С. И. Аралова («Всецело присоединяюсь к политическим соображениям и требованиям и считаю их справедливыми»). Эти резолюции датированы 16 марта 1919 г., когда ЦК РКП(б) еще только принимал решение о приостановке проведения директивы о расказачивании. Противоположной оказалась реакция РВС Южного фронта: 21 марта оттуда была направлена срочная записка председателю РВС Республики Л. Д. Троцкому, в которой излагалось содержание доклада и обеих резолюций, заявлялось о нежелательности «пребывания на Дону» Миронова, «еще не знакомого с нашей линией и с тем, что действительно делается... »40 28 марта Миронов почти на два месяца стал помощником командующего Белорусско-литовской армией на Западном фронте, в тысячах километров от родного Дона. Как человек, не терпящий фальши в отношениях, он открыто заявлял Реввоенсовету Республики, что рассматривает это назначение «как ссылку с Дона, хотя я этого не заслужил... »41
Ныне опубликованы очень важные и совершенно достоверные свидетельства о том, кем и как на практике проводилась политика расказачивания, какие пагубные последствия она имела для казаков, прежде всего донских, и для революционной России в целом42. В постсоветской литературе о Вешенском восстании говорится немало, началась публикация документов. Однако специальные научные исследования этого рокового события в истории Гражданской войны еще впереди. Тем не менее уже сейчас можно говорить с достаточной уверенностью о том, что, во-первых, решающую роль сыграла именно политика расказачивания, принудившая население станиц и хуторов поголовно взяться за оружие, во-вторых, мучительно трудным было это решение для вешенцев, всего два месяца тому назад отказавшихся воевать против Советской России в рядах красновцев (! ), и, наконец, в-третьих, что первоначальные лозунги восстания «За Советы против коммуны и расстрелов! » отражали массовые настроения. Белогвардейское подполье, конечно, было в станицах, однако оно не смогло бы поднять массовое восстание, и деникинцев встретили бы здесь не лучше, чем красновцев, если бы не массовый террор, начавшийся при расказачивании и принявший всеобщий характер при подавлении восстания. Действительным результатом «революционного» вандализма были и появление в казачьей среде лозунгов «Долой Советы! », и союз с деникинцами.


317
Масштабы и значение восстания очень точно определил в свое время М. А. Шолохов, написавший специальное примечание к третьему тому «Тихого Дона»: «... Доподлинные размеры Верхне-Донского восстания не установлены нашими историками войны... На самом же деле повстанцев было не 15 000 человек, а 30 000-35 000, вооружение их в апреле - мае составляло не “несколько пулеметов”, а 25 орудий... около 100 пулеметов и по числу бойцов почти полное количество винтовок». Восстание не было подавлено, как считалось, «в мае на правом берегу Дона... Вооруженные повстанческие силы и все население отступили на левую сторону Дона. Над Доном на протяжении двухсот верст были прорыты траншеи, в которых засели повстанцы, оборонявшиеся в течение двух недель до Секретевского прорыва, до соединения с основными силами Донской армии»43. Напомним в связи с этим некоторые даты: 24 мая 1919 г. - Донская армия прорывает красный фронт; 7-8 июня - конница генерала Секретева соединяется с повстанцами Верхнего Дона; в июне развертывает наступление на Харьков и Курск Добровольческая армия; 1 июля - Кавказская армия занимает Царицын; 2 июля - Донская армия начинает наступление на Тамбов - Елец. В октябре Добровольческая армия начинает наступление от Орла на Москву; Донская армия объявляет общее наступление с юга. Однако как только белые армии вошли в крестьянскую Россию, они встретили со стороны населения открытое и возраставшее сопротивление.
Трудно сказать, как складывалась бы дальнейшая судьба Ф. К. Миронова, если бы не отмеченные выше события. 13 июня он получает приказ срочно выехать на Южный фронт44; 15 июня РВС Южного фронта телеграммами (! ) рассылает обращение Миронова к населению в связи с его возвращением на Южный фронт45; 17 июня отдается приказ Южного фронта о назначении Миронова командующим Особым корпусом, формируемым из донских казаков46. Наконец, 8 июля 1919 г. во ВЦИК состоялась встреча Ф. К. Миронова с В. И. Лениным, в которой участвовали также М. И. Калинин и представитель Казачьего отдела ВЦИК М. Я. Макаров. Сохранился текст доклада, с которым Миронов обратился к «председателю Совета обороны Республики гражданину Ленину». В доклад была включена полным текстом записка в Реввоенсовет Республики от 15 марта, о которой речь шла выше. Миронов замечал в связи с этим: «И только один человек понял меня, только один человек согласился со мною - тов. Аралов... И если бы все согласились, как согласился тов. Аралов, - теперь мы Донского фронта не имели бы»47.
Проблема «революционного» расказачивания не исчерпывается событиями первой половины 1919 г. Она потребует еще исследования документов и 1918 г., и более позднего времени, в особенности 1920-1921 гг. Последствия кровавого террора, развязанного в казачьих районах, особенно на Дону, как средство «развития и углубления» революции, были пагубными и для самой революции, и - главное - для десятков и сотен тысяч людей, для настоящего и будущего России.
* * *
С самого начала постсоветского времени общественное сознание России захвачено осмыслением необходимости и возможности возрождения многого из того, что было отброшено, подавлено и прямо уничтожено революционным вихрем и диктаторскими порядками последующего времени. С особенной активно¬


318
стью и горячностью обсуждается проблема возрождения казачества, поскольку она касается десятков тысяч людей, отцы и деды которых пережили на себе бедствия насильственного расказачивания. Одна за другой то тут, то там проходят конференции, посвященные проблемам возрождения казачества. Среди них можно отметить и выделяющиеся высоким научным уровнем48, однако общая атмосфера идеализации и восторженного воспевания полувоенного образа жизни в прошлом сказывается и в их работе.
На такого рода обсуждениях прежде всего возникает вопрос о том, что же именно из прошлого действительно нуждается в возрождении? Ни у кого не возникает в этом сомнений, когда речь идет о лучших традициях в трудовой деятельности, в культуре и быте, в общественной ментальности каждой социокультурной общности, каждой исторически сложившейся группы русского населения. Из прошлого достойно возрождения и развития все то, что способствует активной жизни и росту каждой личности в условиях подлинного равенства, развитой системы гражданских свобод и прав личности, демократизации общественной жизни, наконец растущей интернационализации условий труда и быта. Однако потрясения последних лет сопровождаются этническими столкновениями, экономическим упадком, коренными социальными переменами, включая передачу сельскохозяйственных земель в частную собственность и их переделом. В этих условиях появляются стремления к восстановлению особого положения и особых прав казачества (как, впрочем, и у осколков некоторых других когда-то привилегированных сословий Российской империи).
На последних научных конференциях прозвучали блестящие выступления известного историка казачества А. И. Козлова, показавшего несостоятельность и пагубность попыток воссоздания военно-служилого сословия, наделенного землей за «службу государству». Ныне в традиционно казачьих районах на долю казаков не приходится и 30 % населения, а требования на землю для восстанавливаемого «войска» простираются уже на 50-60 % и больше наличного земельного массива49. Как ни странно, никто не вспомнил о том, что восстановление привилегированного сословия с неизбежностью означает восстановление рядом другого сословия, за счет которого и создана привилегированность первого. Иначе не бывает.
К сожалению, в дискуссиях на конференциях приходилось сталкиваться и с заявлениями о неправомерности требований крестьян и иногородних на войсковые земли в 1917 г., ибо они принадлежали казакам как «первопоселенцам» и к тому же как самостоятельному этносу, насильственно русифицированному, но стремящемуся к возрождению и в этом отношении. Ни для кого, конечно, никогда не была секретом сложность этногенеза казачества русского, украинского, калмыцкого и ряда других народов. В каждом из них оно стало большим или меньшим субэтносом. Однако в последнее время среди некоторых идеологов казачества обнаружилось стремление представить его самостоятельным этносом, противостоящем русскому: на конференциях вспоминают, например, о таких возможных предках казаков, как средневековые хазары, бродники и т. п., но никто ни разу не вспомнил о казачьих законах «С Дона выдачи нет! », «Из-за Камня выдачи нет! » и т. п. А ведь это законы времен формирования казачества (до их превращения в служилое воинство), которые точно определяют источники его массового пополнения. Об этом же говорит и история языка, и фольклор.


319
Но не научные проблемы становятся предметом обсуждения на конференциях по истории казачества. В условиях начинающегося передела земли подобного рода идеологические построения могут послужить обоснованием больших и жестоких столкновений, кровопролития и разорения, перед которыми померкнут события 1917-1921 гг. Когда слышишь рассуждения такого рода, начинаешь понимать, что угроза балканизации России становится вполне реальной.
Примечание
1 Узнародов М. Борьба коммунистов Дона за укрепление Советской власти и разрешение аграрного вопроса // Уч. зап. Ростовского-на-Дону пед. ин-та. Ростов-на-Дону, 1954. Вып. 1. С. 116-119; Козлов А. И. На историческом повороте. Ростов-на-Дону, 1977. С. 113-114; Венков А. В. Донское казачество в гражданской войне (1918-1920). Р. -н. -Д., С. 13-14.
2 Донской областной крестьянский съезд. 14-23 мая 1917 г. Новочеркасск, 1917. Раздел: «Протоколы заседаний съезда». С. 17, 35-36.
3 Там же. С. 36-37.
4 Там же. С. 39.
5 Там же: «Постановления Донского областного крестьянского съезда 14-24 мая». С. 3.
6 Там же: «Протоколы... » С. 1, 41-42, 62; «Постановления... » С. 6-7.
7 См.: Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917-1921 гг.: Документы и материалы. М., 1997. С. 25-31.
8 См. там же. С. 109-127.
9 Донской областной крестьянский съезд. 14-24 мая 1917 г.: «Протоколы... » С. 36-37.
10 См. там же.
11 Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1. С. 71-72.
12 См.: Филипп Миронов. Указ. соч. С. 137-138.
13 См.: Козлов А. К Расказачивание // Родина. 1990. № 6. С. 175, 176.
14 См.: Филипп Миронов. Указ. соч. С. 134-135.
15 См. там же. С. 128-133.
16 См. там же. С. 130-131.
17 См. там же. С. 132.
18 См. там же. С. 134.
19 См. там же. С. 145-146; 159-161; 165-166.
20 См. там же. С. 457-458.
21 См. там же. С. 135-136.
22 См. там же. С. 138-140.
23 См. там же. С. 142-143; 144.
24 См. там же. С. 163.
25 См. там же. С. 164.
26 См.: Мэрфи А. Б. О донском восстании в марте - июне 1919 г. // Возрождение казачества: история и современность. Сб. статей. Новочеркасск, 1995. С. 84.
27 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 146.
28 См.: Филипп Миронов. Указ. соч. С. 164-166 и сл.
29 См. там же. С. 172; 175-176; 178-186.
30 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 34. Л. 163-164.
31 См.: Филипп Миронов. Указ. соч. С. 175-176.
32 См. там же. С. 187-188.
33 См. там же. С. 148-149.
34 См. там же. С. 147-150.


320
35 См.: Филипп Миронов. Указ. соч. С. 151-156.
36 См. там же. С. 150; 152-153; 172; 174-175; 188-194.
37 См. там же. С. 689-690.
38 См. там же. С. 166.
38 См. там же. С. 168-169.
40 См. там же. С. 169-171.
41 См. там же. С. 188-189.
42 См. там же. С. 156-167; 174-176; 178-184; 186-208; 223-232; 237-242 и др.
43 Шолохов М. А. Тихий Дон. ГИХЛ. М. 1935. Кн. 3. С. 371-373.
44 См.: Филипп Миронов. Указ. соч. С. 208-209.
45 См. там же. С. 212.
46 См. там же. С. 212; 219-221; 235 -236 и др.
47 См. там же. С. 243-245.
48 См.: Возрождение казачества: история и современность. Сб. научных ст. к V Всероссийской научной конференции. Новочеркасск, 1995; Проблемы казачьего возрождения: Сб. научных статей. Ростов-на-Дону, 1996. Ч. 1-2; Кубанское казачество: три века исторического пути: Материалы Международной научно-практической конференции. Краснодар, 1996; и др.
49 См.: Козлов А.И.О путях возрождения казачества // Проблемы казачьего возрождения. Сб. научн. ст. Ч. 1. С. 9; и др.


ВВЕДЕНИЕ К СБОРНИКУ «КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В ТАМБОВСКОЙ ГУБЕРНИИ. 1917-1918 гг.: ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ»
В общественном, а зачастую и научном сознании крестьянское движение в Тамбовской губернии обычно ассоциируется со знаменитой «Антоновщиной». Между тем тамбовское восстание 1920-1921 гг. было завершающим этапом более широкого социально-политического процесса первых двух десятилетий XX в., получившего в современной исторической науке наименование аграрной революции.
Тамбовская губерния, ставшая в XVIII - начале XIX в. регионом мощного помещичьего землевладения, сохранившая в пореформенный период по существу полукрепостнический режим в деревне, на протяжении целого столетия (начиная с поддержки «Пугачевщины») являлась зоной и мощного антипоме- щичьего протеста. После реформы 1861 г. в крестьянское движение добавились антигосударственные мотивы, связанные с недовольством крестьянами выкупными платежами и тяжелым налоговым бременем. Протест против фискальной политики царского правительства был общим для всех категорий крестьянства, включая бывших государственных крестьян, у которых не было непосредственного конфликта с помещиками.
Помимо социально-экономических причин положение тамбовского крестьянства конца XIX - начала XX в. усугублялось естественно-историческим кризисом аграрного общества. Как писал известный крестьяновед Э. Р. Вольф, мы не поймем факторов участия крестьян в крупных восстаниях XX в., если не будем постоянно помнить, как тяжко отразились на нем три кризиса: демографический кризис, экологический кризис и кризис власти*.
До XIX в. тамбовский регион развивался всецело в зависимости от природных условий, которые пока не создавали ограничений для развития земледелия в приречных районах. Экстенсивная аграрная экономика была сопряжена с экстенсивным демографическим поведением крестьянского населения, очень быстрым ростом сельского населения. Но в течение XIX в. в губернии обнаружились естественные пределы развития экономики, демографии и экологии традиционного общества. К началу XX в. в аграрных регионах России все явственнее проявлялись черты системного кризиса, особо проявившиеся в аграрном перенаселении, сокращении природных ресурсов для сельского хозяйства, истощении почвы, стагнации производства основных зерновых культур при сохранении жесткой зависимости урожаев хлебов от резких природно-климатических колебаний, сокращении масштабов животноводства ввиду распашки пастбищных и других кормовых угодий и т. п.
* Вольф Э. Р. Крестьянские восстания // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. М., 1992. С. 294-304.


322
Демографический подъем до предела обострил проблему аграрного перенаселения Тамбовской губернии. По некоторым подсчетам, уже в 1890-е гг. свыше 40 % сельского населения оказалось «лишним»*. Власти пытались изменить ситуацию, организуя переселение крестьянства в восточные регионы страны с большими земельными ресурсами. Однако миграционные процессы не смягчили остроту демографической ситуации. К 1897 г. из губернии выехало 260 тыс. сельских жителей, почти десятая часть населения Тамбовщины на тот момент. В 1906-1914-е гг. из Тамбовской губернии выехало примерно 100 тыс. крестьян (около 3 % населения края), что явно не могло смягчить напряженность земельного вопроса на Тамбовщине**. Она, напротив, нарастала ввиду того, что естественный прирост населения региона перекрывал механическое миграционное движение. Только в одном 1910 г. превышение рождаемости над смертностью в Тамбовской губернии составило 100 тыс. чел., т. е. равнялось числу всех переселенцев из губернии за период столыпинской реформы. Миграция крестьянства за пределы губернии во многом была связана с тем, что тамбовские города, которые до начала XX в. оставались главным образом административными до- индустриальными центрами, не могли принять сколько-нибудь значительное количество избыточного сельского населения.
Следствием экстенсивного демографического развития тамбовской деревни уже в первой половине XIX в. стали экологические проблемы.
Наиболее существенной из них явилось нарушение существовавшей в начале века оптимальной структуры использования природных угодий. Известный российский статистик К. И. Арсеньев, приводя сведения о количестве земли по Генеральному межеванию в Тамбовской губернии на 1797 г. (в пропорциональном отношении оно выглядело так: пашня - 40 %, леса - 31 %, луга - 29 %), указывал на «самое равномерное распределение угодий» в Тамбовской губернии в сравнении с другими губерниями черноземной зоны***. К середине 1860-х гг. произошло резкое изменение распределения использования земельных угодий губернии. В 1866 г. пашня (вместе с усадебной землей) занимала уже 70 %, леса - 18 %, сенокосы - 12 %****.
К середине XIX в. в сельской местности наметились проблемы и с использованием водных ресурсов. В связи с нехваткой для расселения приречных территорий началось основание новых населенных пунктов в плакорных (межречных) пространствах, где требовались искусственные источники воды. В 1862 г. около 20 % сельских поселений располагались у прудов, колодцев, оврагов с водой и т. п. ****** См.: Есиков С. А. Крестьянское хозяйство Тамбовской губернии в начале XX в. (1900-1921 гг. ). Тамбов, 1998. С. 24.
** См.: 200 лет Тамбовской губернии и 60 лет Тамбовской области. Историкостатистический сборник. Тамбов, 1997. С. 17, 27.
*** См.: Арсеньев К. И. Статистические очерки России. СПб., 1848. С. 399.
**** См.: Военно-статистический сборник. Вып. 4. Россия. Спб., 1871. С. 229.
***** См.: Аврех А. Л., Есиков С. А., Канищев В. В., Мизис Ю. А., Протасов Л. Г. Формирование и развитие сельских населенных пунктов (снп) Тамбовской области (XVII- XX вв. ) // Особенности российского земледелия и проблемы расселения IX-XX вв.


323
В первое двадцатилетие после реформы 1861 г. на Тамбовщине усиленно распахивались целинные и залежные земли, вырубались леса, засыпались овраги. Удельный вес пашни стал приближаться к запредельному показателю в 80 %, сводя до минимума территории под лесами и кормовыми угодьями. По мнению аграрников (А. А. Кауфман, А. В. Чаянов и др. ), для рационального трехпольного хозяйства необходима площадь лугов и выгонов, по крайней мере равная пахотной. В Тамбовской же губернии к началу XX в. пашни было в 9 раз больше, чем пастбищных угодий.
Ухудшение экологического положения губернии, его влияние на экономику и жизненный уровень тамбовского крестьянства быстро заметили современники. Так, в отчете сенатора Мордвинова, ревизовавшего Тамбовскую губернию в 1870-е годы, отмечались явные признаки уменьшения крестьянского благосостояния, связанные с истощением плодородности земли вследствие беспорядочной и хищнической ее обработки, уменьшения количества рабочего скота*.
Интегральным показателем демографо-экологического характера, демонстрирующим человеческую нагрузку на окружающую среду, является плотность населения. Н. П. Огановский писал, что при трехпольной системе земледелия населению становится тесно при густоте в 40 чел. на кв. версту. Для Тамбовской губернии, находившейся большей частью в черноземной полосе, эту цифру он поднимал до 50-55 чел**. Уже к 1880-м годам губерния перешагнула этот рубеж. А в 1917 г. плотность населения на крестьянских землях была почти вдвое выше нормы.
Но дело было не только в плотности населения, которая во многом является абстрактным научным показателем. Необходимо учитывать и такой более «жизненный» показатель, как людность населенных пунктов. Именно она, на наш взгляд, наиболее объясняет естественно-исторические предпосылки повышенной социально-политической активности крестьян определенных районов Тамбовской губернии в период крестьянской революции - Борисоглебского уезда и степных частей Тамбовского, Кирсановского и Козловского уездов. В первом из них средняя людность населенных пунктов в начале XX в. перевалила за 1000 чел. В Тамбовском, Кирсановском и Козловском уездах в среднем она находилась на общегубернском уровне - 700-800 чел***. «Разрядка людской напряженности» в степных районах ограничивалась трудностями переселения из больших приречных сел на сухие плакорные пространства, где требовались громадные средства для строительства прудов, колодцев, скважин, лесонасаждений и т. п.
Интересно обратить внимание на различия в наделении землей крестьян разных природных зон губернии. В начале 1880-х гг. в северных уездах на одно
XXVI сессия симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. (Тезисы доклада на пленарном заседании. ) М., 1998. С. 3-6.
* См.: «И пыль веков от хартий отряхнув... » Хрестоматия по истории Тамбовского края. Тамбов, 1993. С. 131.
** См.: Государственный архив Тамбовской области (далее - ГАТО). Ф. Р-761. Оп. 1. Д. 185. Л. 11 об., 14 об.
Рассчитано по материалам сельскохозяйственной переписи 1917 г. См.: ГАТО.
Ф. 143.


324
крестьянское хозяйство приходилось 7, 2-7, 4 дес. земли, в лесостепных и степных - 10-12 дес. (это соответствовало норме для черноземных губерний). В последующие три десятилетия в северных уездах этот показатель снизился до 6, 1-6, 2 дес, а в остальных - до 6, 7-6, 9 дес. Казалось бы, северные уезды должны были стать наиболее «буйными» в смысле политической активности. Но в условиях пореформенного сравнительно плавного уменьшения размеров земельных наделов они начали переход к интенсивному хозяйствованию. К тому же здесь было развито отходничество в близкие промышленные губернии, что снижало реальную плотность населения и соответствующую радикальную социально- политическую активность перенаселенных крестьянских сообществ. В лесостепных и степных уездах уменьшение наделов происходило резко, экстенсивная традиция хозяйствования преодолевалась очень мало, отхода почти не было, в целом острота демографического и экологического кризисов была выше, что и подталкивало крестьянство «сидячих» районов к решительной борьбе за захват недостающих природных ресурсов. Во всех наиболее крупных вспышках аграрно-крестьянской революции первых десятилетий XX в. неизменно наиболее активными были крестьяне Борисоглебского, Кирсановского, Козловского и Тамбовского уездов.
Избыточное крестьянское население, не имевшее достаточного выхода за пределы губернии, а внутри региона в города, страдающее от растущей нехватки земли, кормовых, лесных, водных угодий и снижения их качества, к началу XX в. неизбежно становилось более агрессивным и направляло свою революционную активность на наиболее очевидного врага в деревне - помещиков, имевших количественно обширные и качественно лучшие, чем у крестьян, земельные и другие природные ресурсы. В последние годы XIX в. образованные современники стали замечать появление у крестьян чувства ненависти к помещикам. «Пора их, дьяволов, обничтожить», - говорил молодой крестьянин, герой повести тамбовского писателя А. И. Эртеля, написанной в 1890-е гг. *
Поэтому не случайно крестьянские восстания, начавшиеся в 1902 г. в черноземных губерниях Украины, перекинулись в тамбовские села и деревни. Здесь они нашли подготовленную и социально-экономическую, и естественно- историческую, и социально-психологическую почву. В последующие 20 лет борьба тамбовских крестьян против помещиков и любых форм государственного гнета почти не затухала, имея только разную степень широты, массовости и интенсивности.
Единичные крестьянские выступления в Тамбовской губернии были постоянным явлением деревенской действительности в XVIII-XIX вв. Новое качество крестьянского движения 1902-1903 гг. проявилось в том, что выступление крестьян одного села по самому заурядному поводу служило детонатором для выступления крестьян в соседних селениях. Таким образом формировался общекрестьянский антипомещичий фронт.
Крестьянская убежденность в том, что земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает своим трудом, в годы революции 1905-1907 гг. не только проявилась в массовых захватах помещичьих земель, но и породила программное политическое требование их полной и безвозмездной конфискации. По числу разгромленных помещичьих усадеб Тамбовская губерния находилась в ряду
* Цит. по: Рассказы по истории Тамбовского края. Тамбов, 1994. С. 34.


325
лидировавших в России. Основные компоненты в механизме революционного насилия, направленного на ликвидацию помещичьего господства в деревне, сложились уже в ходе первой революции. В нем, однако, не было тогда физического истребления противника, не было крови. Кровь лилась одной стороной - правительственной - во время карательных акций против крестьянских повстанцев. Противостояние крестьянства и власти углублялось. Подавление революции вооруженной силой сопровождалось запоздалыми правовыми уступками крестьянству*.
Реализация столыпинской аграрной реформы в 1907-1914 гг. переключила крестьянскую энергию на внутриобщинные отношения. Большинство крестьян Тамбовской губернии не поддержало программу разрушения общины. Конфликты между общинниками с выделенцами и поддерживавшими их властями доходили даже до вооруженных столкновений. В указанный период в губернии произошло 22 крестьянских выступления, из которых 9 считались крупнейшими, т. е. в них участвовали крестьяне целых селений. В 6 случаях произошли столкновения крестьян с полицией**.
Однако ни столыпинская реформа, ни Первая мировая война в конечном итоге не отвлекли крестьянство от решения главного для него вопроса - захвата помещичьей земли. Тамбовские историки на локальном губернском материале 1861-1921 гг. уже не раз показывали, что важными особенностями менталитета и непосредственного социально-политического движения традиционного крестьянства были восстания в те моменты истории, когда государство показывало некую свою слабость и когда оно явно не оправдывало социальных ожиданий крестьян***.
Одним из таких моментов стал 1917 г. Падение «слабого» царизма как бы развязало руки крестьянству для очередной попытки захвата помещичьей земли. Сразу после событий конца февраля - начала марта 1917 г. в Петрограде деревня ожидала от новой власти справедливого и мирного разрешения земельного вопроса. Большинство крестьян в первые недели после переворота в столице воздерживалось от выступлений. Но крестьянство хотело немедленного решения главной своей проблемы. Затягивание Временным правительством начала радикальных аграрных реформ уже весной 1917 г. подтолкнуло крестьян к самовольным захватам помещичьей земли и другой собственности. Тамбовское крестьянство было одним из лидеров этого движения. Историческое значение крестьянского движения в губернии этого периода заключается в том, что здесь оно впервые одержало победу: еще в середине сентября 1917 г. (т. е. до боль¬
* См.: Крестьянское движение 1905-1907 годов в Тамбовской губернии. Сб. документов. Тамбов, 1957.
** См.: Токарев Н. В. Тамбовское крестьянство и столыпинское землеустройство в годы Первой мировой войны // Крестьяне и власть. Материалы конференции. М.; Тамбов, 1996. С. 77-89.
*** См.: Дьячков В. Л., Есиков С. А, Канищев В. В. Протасов Л. Г. Крестьянство и власть. 1860-1920 гг. (по материалам Тамбовской губернии) // Менталитет и аграрное развитие России. Доклады междунар. науч. конференции. М., 1994; Есиков С. А, Канищев В. В. Специфика антигосударственного протеста крестьян. (Тамбовская губерния 1861-1921 гг. ) // Крестьяне и власть. Тамбов, 1995. С. 28-30.


326
шевистского Декрета о земле). Распоряжением № 3 губернских революционно- демократических органов власти и общественных организаций, главным образом эсеровских, помещичьи имения были переданы фактически под контроль крестьянских земельных комитетов. Именно процессу нарастания и победы анти- помещичьей революции на территории Тамбовской губернии весной - осенью 1917 г. посвящено большинство документов настоящего сборника. Несколько меньшую часть занимают в нем материалы 1918 г., которые, с одной стороны, отразили продолжение процессов предыдущего года (погромы усадеб, деятельность революционно-демократических органов по установлению организованного контроля над помещичьей собственностью), с другой стороны, показывают новые процессы в деревне (распределение земли между крестьянами, а главное, начало следующего этапа аграрно-крестьянской революции - борьбу крестьян против Советского государства за реальное распоряжение своей землей и производимыми на ней продуктами). Тем самым публикуемый сборник становится хронологическим продолжением «снизу» документальной публикации о крестьянском восстании в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг.*
При подготовке данного сборника было учтено наличие документальных публикаций советского времени, посвященных деятельности большевиков и Советов в революционных событиях 1917-1918 годов в Тамбовской губернии**. В отличие от этих, явно политизированных и идеологизированных изданий, в которых подбор документов должен был доказывать только одно - справедливость и торжество дела одной из политических партий, действовавших в революционный период, настоящий сборник представляет читателю политически беспристрастный комплекс документов.
Даже направленный поиск документов показал, что до конца июля 1917 г. о каком-то влиянии большевиков в деревне не было никаких разговоров. Да и первые упоминания о большевистской агитации среди крестьян являлись неконкретными предположениями представителей местных властей (см. док. 142, 144, 161). Спасский уездный комиссар Временного правительства А. П. Хохлов в своем донесении губернскому комиссару от 28 июля 1917 г. прямо писал: «... наш Спасский уезд отнюдь нельзя назвать зараженным большевистским или анархическим течением». Он только высказывал опасение, что уезд может стать таковым, если местная власть не будет применять силу против захватных действий крестьян (см. док. 144). Да и осенью 1917 г. утверждения тамбовских губернских и уездных властей о большевистской агитации в деревне оставались неконкретными (см. док. 208, 312 и др. ). Нами выявлен только один конкретный факт доказанного участия представителя партии большевиков в агитации среди крестьян: в начале августа 1917 г. Гладышевский сельский общественный исполнительный комитет Абакумовской волости Тамбовского уезда возбудил расследование о «провокационных заявлениях» по отношению к Временному
* См.: Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. «Антоновщи- на». Тамбов, 1994.
** См.: Борьба рабочих и крестьян под руководством большевистской партии за установление и упрочение Советской власти в Тамбовской губернии, 1917-1918 гг. Тамбов, 1957: Советы Тамбовской губернии в годы Гражданской войны. 1918-1921 гг. Воронеж, 1989.


327
правительству жителя села путиловского рабочего М. В. Попова, который признал себя большевиком. Ведшееся вплоть до декабря 1917 г. судебное расследование доказало только общую антиправительственную направленность агитации М. В. Попова. Никаких призывов к захвату помещичьей собственности в его заявлениях выявлено не было (см. док. 165, 166, 182, 183, 373).
При составлении сборника не найдено вообще ни одного документа об организации какой-либо политической партией конкретных захватных или погромных действий крестьян. И это естественно. Знание, так сказать, социально- политического менталитета традиционного российского крестьянства позволяет утверждать, что крестьянское движение могло быть только самостийным. Вместе с тем нельзя однозначно говорить о его исключительной стихийности. Как показывают многочисленные документы, отдельные антипомещичьи акции часто организовывались собственно крестьянскими органами самоуправления и общественными организациями. Уже первый документ данного сборника, содержащий предписание Княже-Богородицкого волостного старшины Ильина землевладельцу Н. Ф. Хвощинскому о немедленном доставлении в волостное правление сведений о количестве скота с угрозой расстрела, свидетельствует о направляющей роли волостных и сельских органов крестьян в борьбе с помещиками.
Десятки документов свидетельствуют о том, что весной - летом 1917 г. инициаторами захватных действий и различных форм экономического давления на помещиков выступали волостные и сельские, изредка и уездные общественные исполнительные комитеты, реже продовольственные комитеты низового уровня (см. док. 8, 36, 49, 50, 51, 58, 61, 68, 71, 74, 75, 76, 79, 86, 88, 92, 103, 106, 108, 111, 112, 118, 121, 122, 132, 134, 139, 140, 148, 188). Уже с апреля 1917 г., фактически с момента создания сельских и волостных земельных комитетов, в губернские органы начинают поступать жалобы помещиков на их самостийные действия. Особенно учащаются подобного рода заявления землевладельцев летом 1917 г. Даже после принятия Распоряжения № 3 отдельные низовые земельные комитеты допускали захватные действия, выходившие за рамки контроля над имениями, предусмотренные в распорядительных документах губернских властей (см. док. 52, 115, 127, 134, 148, 321, 333, 340, 359, 368, 369 и др. ).
Выявлены отдельные документы, говорящие о прямом руководстве некоторыми антипомещичьими акциями собственно крестьянских общин. Так, в марте 1917 г. в Конобееве Шацкого уезда, в имении Воронцова-Дашкова, увольнения управляющего потребовал волостной сход (см. док. 16).
Следует особо отметить действия солдат, которые уже в первых числах марта 1917 г. совершили погромы в ряде имений Кирсановского уезда (см. док. 2, 4, 5, 6, 7, 11). Судя по контексту документов, их трудно непосредственно отнести к крестьянскому движению. Скорее такие действия следует квалифицировать как стихийно-бунтарские проявления солдатского разгула в условиях падения армейской дисциплины в послефевральские дни, отчасти связанные с антипомещичьими настроениями солдат, в значительной части призванных из крестьянской среды. В последующие месяцы имели место единичные случаи, когда отпускные солдаты из местного населения выступали зачинщиками захватных действий (см. док. 33, 39 и др. ).
И все же в первые дни марта 1917 г. были отмечены и собственно крестьянские беспорядки в Шацком уезде, связанные с захватом владельческого сена


328
(см. док. 18, 19). Всего в марте 1917 г. в губернии крестьянские выступления отмечались в 6 из 12 уездов.
В последующий период крестьянские выступления нарастали. Начались захваты помещичьей собственности. Так, в начале апреля в имении Новосельцева в Темниковском уезде крестьяне нескольких деревень, ведомые солдатом, заставили помещика отдать им в безвозмездное пользование 1365 десятин пашни и лугов (док. 33). Проходивший 7 апреля съезд землевладельцев Моршанского уезда просил уездный общественный исполком не чинить насилия, высказав опасения по поводу начала посевных работ.
До мая 1917 г. крестьянские выступления в губернии сводились в основном к тому, чтобы затруднить и остановить работу в экономиях: снятие сельскохозяйственных рабочих и военнопленных, арест, избиение, изгнание помещиков, управляющих. Эти крестьянские меры прямо не вели к преобразованию земельных отношений, но серьезно дестабилизировали положение в имениях. Отмечались и случаи самовольной запашки барской земли, захватов скота, инвентаря, земель в аренду, но не разгромов. Политических выступлений практически не было - крестьяне еще верили Временному правительству. Низкой была доля внутрикрестьянских выступлений.
В Тамбовской губернии за лето 1917 г. было зафиксировано 358 крестьянских выступлений, из которых 144 приходилось на июнь. Для выступлений этого периода характерен рост числа отдельных экономических санкций против землевладельцев: снятие урожая, захваты продовольствия и фуража, порубки, потравы хлебов и лугов. Росло число организованных крестьянских выступлений: если в марте - мае они составляли 41, 6 %, то в июне-августе - 57, 5 %. Выступления по-прежнему носили довольно мирный характер, почти полностью отсутствовал в них политический фактор.
Но постепенно дела в деревне принимали все более ожесточенный характер: 26 июля в имение Шатилова в Лебедянском уезде была выслана команда в 30 человек, через неделю туда же власти дополнительно направили еще 15 человек (см. док. 147, 150). Вооруженная охрана 30 июля потребовалась в имении Сабурова Козловского уезда (см. до. № 152). К концу августа губернский комиссар был буквально завален требованиями из уездов о присылке войск.
В августе усилились захватные настроения, начались разгромы помещичьих хозяйств. 5 августа было разгромлено имение Мичурина в Елатомком уезде (см. док. 130). 23 августа начался разгром в имении Лотарево Усманского предводителя дворянства князя Б. Л. Вяземского (кстати, одном из наиболее «образцовых» в России), закончившийся жестоким самосудом толпы крестьян и солдат над землевладельцем на станции Грязи. Нависла угроза погрома и соседнего имения помещика Вельяминова (см. док. 178-179). В тот же период обострились и внутрикрестьянские отношения. Сельские общества начали распределять между собой земли хуторян и отрубников (см. док. 148, 154, 209, 211).
Первая неделя сентября в губернии ничем особенным не отличалась от предыдущих. А затем по всем уездам прокатилась мощная погромная волна. Все началось с событий в Козловском уезде. В имении Похвиснева, около с. Сычевки Ярославской волости, арендовавшемся бывшим учителем Романовым, крестьяне прогнали караульных. В ночь на 8 сентября Романов, вооруженный наганом и двуствольным ружьем, сам вышел сторожить посевы подсолнечника, стрелял в толпу и ранил двух человек. Вечером того же дня крестьяне пошли по дворам,


329
призывая громить Романова. Толпа подступила к имению, Романов был убит, имение сожжено. Ночью 8-9 сентября были разгромлены почти все имения в Ярославской и Екатерининской волостях. В Козловский уезд были направлены войска из Москвы (см. док. 200, 221).
Неспокойно было в Кирсановском, Липецком, Усманском, Шацком уездах. 12-13 сентября в Тамбове солдаты и горожане произвели крупные погромы на базаре и прилегающих к нему торговых улицах. В Тамбове, Козлове, а также в Тамбовском и Козловском уездах власти объявили о введении военного положения. Карательный отряд, присланный из Москвы, не смог не только ликвидировать, но даже локализовать крестьянское восстание, которое распространилось на все прилегающие губернии.
В Тамбовской губернии наибольшее число разгромов имений приходилось на сентябрь - 89, в октябре их было 36, в ноябре - 75. Львиная доля сентябрьских разгромов приходилась на Козловский и отчасти Липецкий уезды (85 из 89). Всего же разгромная волна прокатилась по 5 уездам, в октябре - по 8, а в ноябре - по 10. Особенно напряженное положение сложилось в Усманском, Мор- шанском, Шацком, Лебедянском и Елатомском уездах. Постепенно разгромная волна пошла на спад. В декабре количество разгромов составило 30.
Было бы неверным объяснять этот спад победой Октября и началом реализации Декрета о земле. Ведь Советская власть даже в уездных центрах губернии была установлена в начале 1918 г. Правильнее обратить внимание на структуру крестьянского движения, в котором все более стал преобладать учет частновладельческих экономий, разгромы же неуклонно уменьшались. В крестьянах все- таки возобладало чувство хозяина. Значительная роль принадлежала известному «Распоряжению № 3» (см. док. 205).
Этот документ стал закономерным результатом деятельности революционно- демократических организаций умеренных социалистов Тамбовской губернии, которые с весны 1917 г. начали работу по направлению крестьянского движения в организованное русло. Уже 29 марта 1917 г. губернский Совет рабочих и солдатских депутатов, бюро по организации Крестьянского союза губернии, губернский комитет партии социалистов-революционеров, президиум губернской организации партии социал-демократов обратились к земледельцам губернии с заявлением о недопустимости земельных беспорядков, самовольного захвата земли, погромов и поджогов владельческих экономий и с призывом к «удвоенному труду и порядку» во благо Родины (см. док. 31).
13 апреля на места был разослан циркуляр Временного правительства, запрещавший разрешение земельного вопроса самим населением. На следующий день правительство подтвердило, что комиссарам в губерниях предоставлено право подавлять крестьянские выступления силой воинских команд. Но документы сборника свидетельствуют о том, что постфевральские органы власти Тамбовской губернии смогли вплоть до сентября 1917 г. избежать применения оружия против крестьян. Нужно отдать должное первому губернскому комиссару Временного правительства Ю. В. Давыдову, который, хотя и являлся крупным землевладельцем Моршанского уезда, в своей практическо-политической деятельности оставался либералом и не поддавался призывам наиболее консервативной части дворянства к силовой защите помещичьей собственности (см. док. 15, 17, 34, 48, 67 и др. ).


Линию на организованное решение земельного вопроса наиболее последовательно проводили губернский и уездный земельные комитеты. В сборнике помещен целый пласт ранее не публиковавшихся документов, раскрывающих деятельность этих органов (см. док. 116, 125, 129, 134, 157, 161 и др. ).
11 сентября 1917 г. губернское руководство решилось объявить о передаче имений в ведение земельных комитетов. (Этому решению предшествовала довольно основательная подготовка). Текст был опубликован в газетах 13 сентября. Официально документ, подписанный исполкомом губернского Совета крестьянских депутатов, Советом рабочих и солдатских депутатов, губернскими продовольственной земской и земельными управами, бюро губернского исполнительного комитета, прокурором окружного суда и губернским комиссаром, назывался «Распоряжение № 3. Всем земельным и продовольственным комитетам и всем крестьянам Тамбовской губернии».
В документе подчеркивалось, что намеченное на конец ноября Учредительное собрание, «несомненно, передаст всю землю трудовому народу, отменит собственность на землю». Далее отмечалось, что земельные и продовольственные комитеты должны немедленно произвести полный и точный учет всех находящихся в их районе частновладельческих экономий со всеми угодьями и всем сельскохозяйственным имуществом и, согласно инструкциям, которые будут даны губернской земельной управой, взять имения под свое ведение. Подробно определялся и порядок учета. По каждому имению надлежало выработать подробный план всех мероприятий после принятия на учет. Губернской земельной управе предоставлялось право издавать указания в развитие этого акта.
Деятелям, подписавшим распоряжение, пришлось проявить немало выдержки и воли в борьбе, развернувшейся вокруг документа. Наиболее откровенное сопротивление Распоряжению № 3 оказали помещичьи организации. В сборнике впервые публикуются документы, отразившие взгляды и деятельность по решению аграрного вопроса противников крестьянской революции: губернского Дворянского собрания, Совета объединенных дворянских обществ, местных отделов Всероссийского союза земельных собственников (см. док. 65, 199, 201, 203, 213, 240, 242, 243, 268 и др. ). Справедливость требует отметить, что в воззваниях этих организаций к крестьянам и революционно-демократическим органам губернии, в обращениях и жалобах в столичные инстанции отразились не только корпоративно-помещичий эгоизм, желание во что бы то ни стало сохранить земельную собственность, но и искренняя забота о сохранении усадеб как хозяйственного и культурного богатства страны.
Отбив полемические наскоки губернской дворянской оппозиции, добившись признания «Распоряжения № 3» правительственными органами, тамбовские революционно-демократические власти получили возможность его реализации (док. 207, 208, 215, 218, 241 и др. ).
В губернии учет имений производился в основном в октябре - декабре 1917 г. По данным 234 волостей из 340, в сентябре на учет земельных комитетов были взяты 12 имений из 1584 (0, 7 % общего числа учтенных имений), в октябре - 389 (22, 7 %), в ноябре - 630 (39, 8 %), в декабре - 360 (22, 7 %). К концу января 1918 г. этот процесс практически завершился.
Сразу же после взятия на учет организовалась охрана имений. Судя по 508 полностью заполненным учетным бланкам, в большинстве случаев (400, или 79 %) охрану брало на себя сельское общество, в 10 случаях она возлагалась на


331
сельскую администрацию, в 24 - на земельный комитет. Во всех случаях имения не переставали быть под контролем крестьян.
Очевидна прямая связь деятельности земельных комитетов по учету экономии и погромного движения. Из выявленного 241 случая разгрома имений для 197 установлено время учета. Подавляющее большинство имений (79 %) было разгромлено до их принятия на учет земельными комитетами. В 41 (21 %) учет предшествовал разгрому. Однако в 12 имениях учет состоялся за день-два до разгрома, что не могло изменить обстановку в деревне. Своевременные меры земельных комитетов, как правило, предотвращали разгромы имений и спасали их от уничтожения.
5 декабря Тамбовская уездная земельная управа в развитие инструкции к «Распоряжению № 3» с одобрения губернской управы приняла постановление, сразу же распространенное на всю губернию (см. док. 358). В документе разрешалось волостным земельным комитетам производить сокращение хозяйств помещиков путем продажи части скота, инвентаря и построек инвалидам, солдаткам и беднейшим крестьянам. Таким образом, губернская и уездная земельные управы официально разрешили сокращать хозяйства помещиков. Опираясь на эти постановления, крестьяне практически повсеместно произвели сокращение хозяйств и перешли к их полной ликвидации*.
Земельные комитеты, взяв на учет помещичьи экономии и сократив хозяйства, только начали подступаться к осуществлению главного вопроса - перераспределению земель. Разрабатывались общие принципы и методика проведения земельной реформы. Крестьяне же ожидали от вновь создаваемой Советской власти немедленного удовлетворения своих прошлых обещаний, реализации идей Декрета о земле. Однако они столкнулись с жестким противодействием. Крестьянин стал нетерпелив. Вновь начались крестьянские выступления (см. док. 376, 380-381): в январе-феврале 1918 г. их в губернии зафиксировано 131. Случались и разгромы имений, учеты перестали быть сдерживающим фактором.
Примечательно, что крестьянские выступления были и там, где власть взяли в свои руки Советы. Например, 27 февраля 1918 г. на заседании Елатомского уездного Совета была создана специальная комиссия по борьбе с аграрными беспорядками**. 2 марта губернский Совет предложил Липецкому уездному Совету принять решительные меры к розыску и отобранию скота и хлеба, вывезенных из имения Свиридова Шехманской волости. В сборнике приводятся и другие документы о защите органами Советской власти помещичьих имений, ставших народным достоянием, от прямого грабежа (см. док. 388, 390, 394).
В условиях вновь обострившейся обстановки губернский и уездные земельные отделы начали принимать решения о ликвидации помещичьих имений. Решения о ликвидации экономии принимали как старые земельные комитеты, так и только организованные земельные отделы Советов.
Процесс перераспределения земли был достаточно длительным. Учредительный (1-й) Тамбовский губернский съезд Советов 4 марта 1918 г. принял резолюцию «О временном распределении земли» (т. е. за месяц до принятия
* См.: ГАТО. Ф. Р. -946. Oп. 1. Д. 91. Л. 6.; Д. 201. Л. 24-26: Д. 254. Л. 4-5.
** См.: ГАТО. Ф. Р. -394. Oп. 1. Д. 132. Л. 187.


332
Наркомземом Временной инструкции переходных мер по проведению в жизнь закона о социализации земли), согласно которой «все пахотные и луговые угодья, кому бы они не принадлежали» уравнительно распределялись лишь на один посев 1918 г. Основной принцип распределения - продовольственная норма на каждого родившегося до 1 января 1918 г. с тем, чтобы она была обработана личным трудом*. Кроме того, резолюцией предусматривалось создание постоянных опытных полей на площади 900 десятин, луговых участков, табачных плантаций и т. д.
На практике в перераспределение были пущены только помещичьи земли, активный передел крестьянской земли начался после образования комбедов. При разделе играла роль традиция общинного землепользования, предусматривавшая перераспределять землю по возможности равномерно. Поэтому каждый получал кусок с каждого переданного общине поля. Особенность передела 1918 г. состояла в том, что крестьяне не объединяли всю землю в один массив. Неуверенность в полном обладании помещичьей землей, боязнь возвращения прежних хозяев, опасение, что землю отберут в пользу совхоза или колхоза заставляла крестьян держать вновь приобретенную землю отдельно от крестьянской**.
Принципы наделения крестьян землей вырабатывались первоначально на губернском уровне - на губернских съездах Советов и представителей земельных отделов. Более детально, с учетом местных условий и при участии представителей крестьянских обществ порядок распределения земли рассматривался на уездных съездах. Здесь же устанавливались категории подлежавших распределению земель и утверждались нормы наделов. Для удобства земельного распределения и его равномерности уезды Тамбовской губернии разбивались на округа и районы, объединявшие несколько волостей. Последние формировались с тем, чтобы малоземельные сельские общества и волости могли получить недостававшее количество земли из многоземельных. После межволостного перераспределения земли начинался ее раздел между отдельными крестьянскими общинами. Эта работа осуществлялась на волостных земельных съездах. Внутриобщинное распределение земли производилось самим обществом***. В сборнике приведены некоторые документы, которые характеризуют подходы к распределению земли как губернских учреждений, так и волостных органов, которые непосредственно делили землю между крестьянами. Наиболее впечатляет то, как тщательно подходили эти учреждения и органы к такой «тонкой материи», как распределение земли «по справедливости» (см. док. 396, 407 и др. ).
К середине 1918 г. тамбовское крестьянство, как и крестьянство всех советских губерний, в ходе реализации уравнительского Закона о социализации земли стало фактическим хозяином земли, которую оно обрабатывало. Однако завершение антипомещичьего этапа аграрно-крестьянской революции не означало окончания революции в целом. В силу сложившихся исторических обстоя¬
* ГАТО. Ф. Р. -1. Oп. 1. Д. 13. Л. 2 а - 2 а об.
** ГАТО. Ф. Р. -946. Oп. 1. Д. 607. Л. 1 об.; Д. 608. Л. 22.
*** Подробнее о механизме перераспределения земли см.: Сафонов А. А. Крестьянская община Тамбовской губернии в 1917-1918 гг. (Социальные аспекты проблемы). Дисс. ... канд. ист. наук. Воронеж, 1997. С. 46-49.


тельств крестьянам предстояло защитить свое право реального хозяина земли и особенно возможность свободно распоряжаться плодами своего труда. Сельским труженикам уже с весны 1918 г. пришлось повести борьбу против крайне тяжелых повинностей в пользу революционного государства (продовольственное снабжение городского населения и Красной Армии, мобилизация людских и других ресурсов на нужды фронта, трудовая и другие повинности). Хотя эти повинности были объективно необходимы, они вызвали массовое крестьянское сопротивление.
Повышенное недовольство крестьянства вызвали продовольственные сборы и присылка продотрядов. Справедливости ради нужно отметить, что конфликты крестьян с реквизиционными отрядами «старой» губернской продовольственной управы начались еще в первые месяцы 1918 г. В сборнике помещены документы, которые свидетельствуют, что уже в январе 1918 г. напряженно проходили реквизиции такими отрядами захваченного крестьянами имущества помещиков (см. док. 376, 379 и др. )
Следует отметить и то, что советские продорганы не сразу развернули масштабную работу. Во второй половине мая 1918 г. уполномоченный Наркомпрода Севостьянов и член Тамбовской губернской продовольственной коллегии Тихомиров вынуждены были обратиться к председателю губисполкома Чичканову с предписанием о неукоснительном приведении в исполнение декрета СНК от 13 мая 1918 г. о реквизиции хлеба. В предписании указывалось, что некоторые уездные продовольственные коллегии замечены в халатном отношении к распоряжениям Советской власти, декрет от 13 мая о реквизиции хлеба не приводят в исполнение и даже не оповещают о нем население деревни (см. док. 403). Более того, некоторые местные советские органы и в начале лета 1918 г. оказывали сопротивление в заготовках хлеба «пришлым» продовольственным отрядам (см. док. 411).
Только к августу 1918 г., как показывают документы, контроль советских органов губернии за крестьянскими хлебными запасами принял широкие масштабы. В летние месяцы первого года «пролетарской диктатуры» вводился контроль и над частными мельницами в деревне (см. док. 418, 420, 421 и др. ). В этот же период в документах партийных и советских органов губернии зазвучали жесткая риторика, угрозы суровыми мерами за невыполнение распоряжений революционной власти по заготовкам хлеба, проявились первые факты использования продотрядами артиллерии для запугивания крестьян (см. док. 411, 412, 416, 422 и др. ).
Сопротивление крестьянства продовольственной политике Советской власти первоначально более всего принимало экономические формы: сокрытие и «спекуляция» хлебом зажиточной частью деревни, сохранившей запасы до лета 1918 г. (см. док. 409, 410, 414 и др. ).
Но даже единичные факты применения насилия в деревне при изъятии хлеба весной - летом 1918 г. вызывали восстания крестьян, которые мечтали избавиться от всякого контроля со стороны любого государства, не исключая и революционное (см. док. 404, 413, 422).
Одной из наиболее крупных мер вмешательства Советской власти в повседневную внутреннюю жизнь деревни стало создание комитетов бедноты, которые по определению должны были создать массовую опору новой власти в самой крестьянской среде. Однако инициаторы комбедовского движения явно


334
переоценивали степень расслоения крестьянства и, напротив, недопонимали высокую степень единства интересов всех слоев крестьян. Документы сборника говорят не только об успехах властей в создании комбедов, но и о нежелании жителей отдельных сел и деревень создавать такие организации. Особое неприятие вызывала примитивная дележка комитетами бедноты хлеба, скота, денег, другого имущества, порой затрагивавшая собственность и самой бедноты (см. док. 421, 423, 426-428, 456 и др. ).
Летом - осенью 1918 г. советские власти Тамбовской губернии начали вводить в деревне трудовую повинность, принуждая «кулаков» обрабатывать землю бедноты и общественную запашку (см. док. 415, 432, 436 и др. ).
Специфической формой крестьянского протеста стало уклонение от призыва и дезертирство из Красной Армии. Осенью 1918 г. оно приобрело в губернии необычайный размах. Даже по минимальным подсчетам в числе дезертиров находилось несколько десятков тысяч крестьян*. Антимобилизационный настрой ярко проявился в крупнейшем восстании в губернии этого периода - восстании призванных унтер-офицеров в Борисоглебске в начале октября 1918 г. (см. док. 429). Не случайно именно в начале октября Нарком по военным и морским делам, председатель реввоенсовета Советской республики Л. Д. Троцкий разослал телеграмму о решительной борьбе с дезертирством (см. док. 430).
В 1918 г. в Тамбовской губернии имели место факты оскорбительных действий революционных органов в отношении церкви и верующих. Недовольство крестьян на религиозной почве проявлялось в связи с арестами священников, попытками изъятия представителями Советской власти метрических книг (см. док. 422, 451, 455).
Наивысшего накала крестьянское движение в Тамбовской губернии достигло в октябре - ноябре 1918 г., когда тысячные толпы вооруженных повстанцев захватывали многие села в разных уездах губернии, окружали города, вступали в ожесточенные бои с правительственными войсками. Сообщения об этих сражениях напоминали фронтовые сводки. В отдельных крестьянских выступлениях уже появились политические лозунги, требования «Долой Советы! », ликвидации ЧК и др. (см. док. 429, 437, 441, 443, 444, 446, 449, 455).
Но и такие выступления были проявлениями стихийного протеста крестьянства. Удалось выявить лишь несколько документов, отразивших обвинения большевистскими органами и чрезвычайными комиссиями руководящей роли эсеров, офицеров, священников как организаторов выступлений (см. док. 460, 461). В реальности непосредственное влияние организованных антибольшевистских сил на крестьянское движение в регионе в 1918 г. было минимальным. Специальное исследование ревтрибунальских документов, связанных с восстанием в Тамбове 17-19 июня и другими выступлениями 1918 г., выявило лишь единичные факты участия членов партии эсеров, кадетов, бывших офицеров в крестьянских выступлениях в качестве рядовых участников или руководителей отдельных повстанческих отрядов**. Авторы этих строк уже отмечали, что
* См.: Шадский О. Г. Советская власть и крестьянство Тамбовской губернии (лето 1918 - лето 1920). «Предантоновщина». Дисс.... канд. ист. наук. Тамбов, 2000.
** Подробнее см.: Канищев В. В., Мещеряков Ю. В. Анатомия одного мятежа. Тамбовское восстание 17-19 июня 1918 г. Тамбов, 1995.


335
восстания 1918 г., которые охватили даже большую территорию губернии, чем восстание 1920-1921 гг., как и многие другие восстания в разных регионах России в период Гражданской войны, все же «уступали» будущей «антоновщине» именно отсутствием объединенных крестьянских соединений масштаба армий и развитой политической структуры*.
Вместе с тем ответные реакции Советской власти на стихийные и разрозненные крестьянские волнения уже в 1918 г. отличались особой жестокостью - от наложения контрибуций до использования артиллерии и авиации против повстанцев (см. док. 422, 438, 440, 445, 460).
Причины повстанческого антисоветского движения крестьян Тамбовской губернии в 1918 г. в главных своих чертах оставались неизменными и в 1919— 1921 гг. На протяжении всего периода Гражданской войны и действий советской политики «военного коммунизма» крестьяне выступали против безобменного характера заготовок продовольствия и сырья, массовых мобилизаций в Красную Армию, других принудительных повинностей, разорявших их хозяйства, против произвола, творимого местными властями при проведении различных кампаний. В то же время они, как правило, не ставили под сомнение результаты революции и Советскую власть. Даже в период наиболее организованного и идейно оформленного выступления тамбовского крестьянства под руководством А. С. Антонова идея Советов в принципе не отвергалась, звучал только лозунг «Советы без коммунистов».
Таким образом, надеемся, что помещенные в сборник документы 1918 г. показывают преемственность крестьянского движения 1918 и 1919-1921 гг. как единого этапа крестьянской революции, связанного с борьбой крестьян за подлинную «волю» на завоеванной в 1917 г. земле.
Данилов В. П., Есиков С. Л., Канищев В. В., Сельцер Д. Г.
* См.: Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. С. 17.


ВВЕДЕНИЕ К СБОРНИКУ «КРЕСТЬЯНСКОЕ ВОССТАНИЕ В ТАМБОВСКОЙ ГУБЕРНИИ В 1919-1921 гг.
( “АНТОНОВЩИНА”). ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ»
Крестьянская война в Тамбовской губернии в 1920-1921 годах, более известная как «антоновщина», - крупнейший факт всей послеоктябрьской истории Тамбовского края, - своими масштабами, политическим резонансом и последствиями явилась событием огромной общероссийской значимости. Мощный социальный взрыв вынудил государственную власть к безотлагательному поиску принципиально новых путей выхода из глубокого общественного кризиса, в котором оказалась страна.
Антоновщина всегда привлекала внимание исследователей той эпохи. Нашла она отображение и в художественной литературе. Напомним, в частности, роман Николая Вирты «Одиночество». Поэтому антоновщину, строго говоря, нельзя отнести к «белым пятнам» нашего прошлого. На это указывает и обширная библиография проблемы1. Однако популярность исторической темы еще не есть залог ее плодотворного познания. Полная и достоверная история вооруженного сопротивления тамбовских крестьян большевистскому государству еще не известна общественности и до недавнего времени была ей недоступна - пропагандистские мифы и стереотипы заслоняли подлинную картину народной драмы, искажали ее суть как посредством откровенного тенденциозного подбора источников, так и сугубо тенденциозным их освещением.
Трактовка антоновщины как антисоветского кулацко-эсеровского мятежа была далека от исторической правды и в силу своей ущербности неизбежно порождала вопросы, на которые историография не могла убедительно, непротиворечиво ответить. Почему же движение, определяемое как «политический бандитизм», стало столь массовым и повлекло за собой кардинальное изменение всей политики в деревне? Если же «военный коммунизм» изжил себя, то разве не правы в историческом смысле были тамбовские мужики, которые подвергли его критике оружием?
Неудивительно, что начавшееся рассекречивание архивных материалов, снятие цензурных запретов и ограничений сопровождалось новой волной всеобщего интереса к антоновщине и одновременно полным пересмотром ее оценок.
Однако столь крутая ломка устоявшихся исторических представлений всегда чревата тем, что в научном и особенно в массовом историческом сознании старые, обветшавшие мифы механически вытесняются новыми. К тому же «бездокументное» навязывание новейшего объяснения событий, граничащее с сенсационностью (чем часто грешит публицистика), естественно вызывает у читателя внутреннее сопротивление и недоверие. Создание настоящей документальной базы, всесторонне отражающей историю тамбовского восстания


337
1920-1921 гг., стало насущной научной и общественной потребностью. Полное, археографически точное издание документов не одной только победившей, но и побежденной стороны, документов, еще недавно наглухо запертых в секретных и секретнейших архивах, является необходимой предпосылкой непредвзятого, объективного исторического исследования.
Следует сказать, что первый опыт издания документов по крестьянскому восстанию уже есть: по свежим следам событий, в 1923 г., в Тамбове был опубликован сборник воспоминаний и документов «Антоновщина»2. В нем содержались ценные источники, свидетельства, но выраженная в них интерпретация событий целиком принадлежала «победителям», главным образом красным командирам. Составители сборника отнюдь не стремились дать всестороннее освещение событий. Настоящее издание, напротив, ставит главной целью представить весь корпус источников об антоновщине, рассчитывая при этом на интерес не только профессиональных историков, но и самого широкого круга читателей. Новое исследование центральных и местных архивов выявило большое количество документов, отражающих неизвестные, малоизвестные или просто извращенные пристрастным подходом факты и обстоятельства Гражданской войны. Значительная их часть рассекречивается впервые. Наряду с ними помещены и наиболее важные из ранее публиковавшихся документов, отсутствие которых отрицательно отразилось бы на освещении событий.
В публикуемом ныне сборнике документы по своему происхождению принадлежат враждебным сторонам и в соответствии с этим четко распадаются на две группы. Однако, по нашему мнению, они тем и ценны для истории, что отражают тенденциозность и пристрастность их авторов, передают суровый дух эпохи.
Подготовленные составителями комментарии дадут читателю значительный объем дополнительной информации, «скрытой» за документом. Всего в сборник вошло 377 документов. С подавляющим большинством их читатель ознакомится впервые. Ему, разумеется, и судить о достоинствах и недостатках настоящего издания, но представляется целесообразным кратким историческим очерком предварить публикацию, помочь широкой читательской аудитории сориентироваться в потоке документов, оценить их содержание с учетом предыстории, общего хода событий в России того времени и некоторых важных моментов политической истории Гражданской войны, связанных с темой сборника, но непосредственно в нем не отраженных.
Прежде всего, бесспорно то, что история антоновщины не может быть исчерпывающе понята в ее собственных хронологических границах, вне широких исторических рамок. Нет сомнения в том, что массовое восстание тамбовских крестьян явилось прежде всего результатом жесткой, часто до иррациональности жестокой «военно-коммунистической» политики, однако корни его уходят в толщу времен.
Одна из житниц Центральной России, Тамбовщина со времени заселения стала районом помещичьего землевладения и крепостнических устоев. Отмена крепостного права в 1861 г. вывела крестьян из личной зависимости от помещиков, но сохранила полукрепостную зависимость от помещичьего землевладения, обрекла их на растущее из года в год малоземелье. Ухудшавшееся экономическое положение крестьянства побуждало его к решительной борьбе против


338
помещиков. Тамбовская деревня стала одной из самых активных участниц первой русской революции. В октябре - ноябре 1905 г. аграрное движение здесь приняло форму погромов «дворянских гнезд».
Суть аграрного вопроса в тамбовской деревне, конечно, не сводилась к судьбе помещичьего землевладения. Ее крайняя перенаселенность, сохранение сословного неравенства были постоянными источниками социального напряжения. Более того, неудавшаяся попытка П. А. Столыпина вывести деревню из тупика путем внесения радикальных изменений лишь во внутренние крестьянские поземельные отношения (разрушение общины, превращение крестьян в собственников, переселения и пр. ) была для России фатальной. Усилия реформатора были сорваны прежде всего противодействием крестьян, державшихся за общину как основу своего физического выживания.
Земельный вопрос, выдвинувшийся со времени реформы 1861 г. на передний план, был неразрывно связан со всей системой полукрепостнического господства помещиков и царской бюрократии. Стремясь по-своему решить земельный вопрос, крестьяне добивались создания новой социальной системы, базирующейся на принципе: «Свободный труд на свободной земле». Это особенно наглядно проявилось в 1917 г. Свержение монархии тамбовские крестьяне восприняли как долгожданную санкцию свыше на ликвидацию помещичьего землевладения. Усилия Временного правительства по спасению производственного фонда помещичьих хозяйств от разрушения, торжественные обещания окончательно решить земельный вопрос в Учредительном собрании лишь подогревали нетерпение и озлобление крестьянской массы.
Не было исторической случайностью то, что именно в Тамбовской губернии, в Козловском уезде, в первых числах сентября 1917 г. вспыхнул огонь всеобщего крестьянского восстания. В короткий срок в ряде уездов было сожжено свыше ста (! ) имений. Стихия «черного (т. е. общего) передела» захлестнула деревню. Все попытки правительственных органов остановить разгромное движение были тщетны. Не помогали ни эсеровские увещевания, ни войска, хотя вприда- чу к кавалерийским полкам в Тамбове, Кирсанове и Борисоглебске в сентябре были присланы из Москвы отряды казаков и юнкеров.
Относительно умиротворить тамбовскую деревню смогло, однако, не войско, а принятие «Распоряжения № 3», явившегося прямым предшественником ленинского Декрета о земле [принят 26 октября (8 ноября) 1917 г. II Всероссийским съездом Советов]. Этот акт был опубликован 13 сентября за подписями руководителей всех высших губернских учреждений - от председателей Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов до губернского комиссара Временного правительства. Пронизанный идеей социализации земли, он передавал помещичьи экономии в ведение земельных и продовольственных комитетов для последующей передачи угодий и хозяйственного инвентаря крестьянам на условиях арендного пользования3. Смысл этого документа в литературе часто толкуется превратно как попытка спасти помещиков и обмануть крестьян. На самом же деле оно явилось для крестьян прямым руководством к немедленному действию. Вместе с тем «Распоряжение № 3» помогло эсерам, державшим в своих руках все рычаги губернского управления, направить аграрное движение, хотя и не сразу, в русло законности и относительной организованности. Тамбовские крестьяне фактически взяли земли помещиков сами, еще до Декрета о


339
земле. Это отнюдь не снижает исторического значения последнего, - он законодательно оформил развивавшуюся в стране аграрную революцию, обеспечил ее государственной поддержкой.
Земельные комитеты губернии завершили передачу помещичьей земли крестьянам, после чего, согласно указаниям Народного комиссариата земледелия, были реорганизованы в земотделы Советов. Финалом этого сложного, но внутренне связного процесса стало «Распоряжение № 4» комиссариата земледелия при Тамбовском губернском Совете от 30 марта 1918 г. о взятии на учет земот- делов всех земель, инвентаря и построек бывших частновладельческих имений для распределения между нуждающимися крестьянами4. Его порядковый номер удостоверил преемственность процесса.
Что же в таком случае столкнуло тамбовских крестьян с новой революционной властью, именовавшей к тому же себя «рабоче-крестьянской»?
Обширный, многолюдный край (на территории площадью около 55 тыс. кв. км проживало примерно 4 млн человек), с плодородной землей и хлебным достатком, всегда был источником людских и материальных ресурсов. Силой обстоятельств Гражданской войны Тамбовщина стала одной из главных продовольственных баз республики. Близость к Центру и относительная удаленность от основных фронтов благоприятствовала перемещению сюда продовольственных заготовок, а вместе с ними и всего комплекса острейших проблем в отношениях между крестьянством и государством.
Продовольственный кризис в России отнюдь не был создан большевистской революцией. Он возник в годы Первой мировой войны, обрушившей на широкие слои населения России неисчислимые бедствия, среди которых очень скоро стал доминировать голод. Лозунг «Хлеб - голодным! » был одним из главных в русских революциях 1917 г. - и Февральской, и Октябрьской. Появление этого лозунга само по себе свидетельствовало о неудаче продовольственной политики и царского, и Временного правительств, хотя и то, и другое принимали, казалось бы, необходимые меры. Уже в августе 1915 г. были введены твердые цены на хлеб для правительственных закупок (на военные нужды). В декабре 1916 г. кризис правительственных заготовок заставил встать на путь хлебной разверстки, т. е. распределения государственной потребности в хлебе между губерниями, селениями, хозяйствами в качестве обязательств на его поставку. Хлебными поставками обязывались даже незерновые губернии - Вологодская, Новгородская, Костромская и др. В хлебопроизводящих же районах разверстка сразу оказалась непосильной для крестьянских хозяйств. Со всей определенностью об этом заявила Тамбовская губернская земская управа, потребовавшая снижения поставок: «Не считая себя вправе сознательно вести население к бунту и голоду, губернская управа не находит возможным производить разверстку в указанных министром земледелия размерах»5.
И твердые цены, и продразверстка оказались малоэффективными из-за своей частичности, ограниченности закупками на военные нужды. Держатели хлебных запасов, имевших рыночное значение, предпочитали спекулировать, добиваясь стремительного роста цен, усугубляя продовольственные трудности для неимущих слоев населения, особенно в городах. Созданное Февральской революцией Временное правительство должно было начать именно с продовольственного вопроса - с введения хлебной монополии государства, что означало и


340
установление твердых цен, и передачу всего хлебного запаса (кроме необходимого для продовольствия и хозяйственных нужд владельца) государству через посредство его продовольственных органов. Закон, подготовленный А. И. Шин- гаревым (не большевиком, а кадетом) и принятый 25 марта 1917 г., имел вполне большевистское название «О передаче хлеба в распоряжение государства»6.
Хлебная монополия должна была опираться на широкую сеть продовольственных комитетов (общественных организаций, демократически возникших на всех уровнях управления - от волостного до общегосударственного) и на систему Министерства продовольствия, созданного 5 мая 1917 г. Имелась и «хлебармия», появившаяся еще в царское время. Однако слишком тесная связь с эгоистическими интересами крупных землевладельцев и торговцев, непоследовательность и нерешительность действий Временного правительства привели к тому, что хлебная монополия и передача хлеба в распоряжение государства на деле осуществлены не были. Провал заготовок из урожая 1917 г. стал очевидным сразу. Уже 20 августа Министерство продовольствия разослало на места директиву: «В случае нежелания сдавать хлеб должны быть применены меры принудительные, в том числе вооруженная сила»7. И сила эта применялась, когда хлеб сдавать отказывались крестьяне, особенно в прифронтовых губерниях8.
К осени 1917 г. продовольственный кризис охватил практически всю территорию Европейской России, включая фронт. В бедственном положении оказались огромные массы населения. Голод стал реальным и все более значимым фактором развития событий по стране в целом. Поэтому, как бы ни оценивать продовольственную политику первых лет Советской власти, как бы ни относиться к ее интерпретации в качестве социалистической (или хотя бы «военнокоммунистической»), нельзя не видеть, что она вырастала из объективных обстоятельств времени, что ее основы и направления определились еще до Октября. Резкое обострение политической борьбы, одним из проявлений которой был отказ продовольственного аппарата сотрудничать с новой властью, сорвало попытку организации товарообмена в целях усиления хлебных заготовок весной 1918 г. Возникла ситуация катастрофически нарастающего голода. Хлебная монополия с неизбежностью перерастала в продовольственную диктатуру с задачей действительной «передачи хлеба в распоряжение государства». В мае - июне 1918 г. была проведена полная централизация продовольственного дела с предоставлением чрезвычайных полномочий его государственному руководству - Народному Комиссариату продовольствия; объявлен «крестовый поход» городских рабочих в деревню для борьбы против кулаков и спекулянтов, помощи бедноте и проведения хлебных заготовок; провозглашено создание комитетов деревенской бедноты в целях ее организации, усиления политической роли (вплоть до подчинения комбедам сельских и волостных Советов) и снабжения продовольствием за счет излишков, изымаемых у других, прежде всего у богатых. Но и не только у них. (Излишками, как и до Октября 1917 г., считалось все превышение над собственными нуждами крестьянского хозяйства. )
Массовая посылка рабочих продотрядов в деревню для изъятия хлебных излишков и форсирование социального раскола крестьянства извне и сверху означали глубочайший перелом в развитии русской революции. С этого момента революция в городе и деревне - пролетарская и крестьянская, - слившиеся в единый поток осенью 1917 г., стали расходиться по своим целям и средствам.


341
Прямая угроза со стороны общего врага - белой контрреволюции заставила соединять свои силы, но нарастающий продовольственный кризис, борьба за хлеб вновь и вновь ставили естественных союзников лицом к лицу. Это противостояние города и деревни не было и не могло быть абсолютным, поскольку в самой деревне имелось немало нуждающихся в хлебе и просто голодающих. Беднота не могла исчезнуть сразу после ликвидации помещичьего землевладения, а голод не ждал, особенно в Нечерноземной или, как тогда говорили, потребляющей полосе, составлявшей большую часть территории Советской России осенью 1918 г. и большей частью 1919 г. Большевистская политика находила определенный отклик в деревне - и там были активные сторонники Советской власти, комбедовцы, коммунары...
Отношение к советской продовольственной политике в деревне не было однозначным, хотя тенденция к ее отрицанию была выражена очень сильно и быстро нарастала. Протесты вызывались безобменным характером заготовок, произволом при определении излишков, непосильностью для крестьянских хозяйств предъявляемых требований, широким использованием грубой силы. Осенью 1918 г. «крестовый поход» продотрядов за хлебом и деятельность комбедов вызвали волну крестьянских восстаний, прокатившуюся по многим районам Советской России.
Тамбовская губерния была «хлебной» и поэтому испытала на себе всю тяжесть продовольственной диктатуры и «крестового похода» за хлебом. Уже к октябрю 1918 г. в губернии действовали 50 продотрядов из Петрограда, Москвы, Череповца и других городов общей численностью до 5 тыс. человек - такого размаха конфискаций не знала ни одна губерния. В крестьянских восстаниях против насилия со стороны продотрядов и комбедов приняло тогда участие до 40 тыс. человек9.
В Тамбовской губернии не было нехватки горючего материала для социального взрыва. Здесь, как и во всей России, война и революции произвели глубокие сдвиги в структуре и психологии общества. Массы людей, выбитых из привычного социального бытия, но усвоивших психологию «человека с ружьем», представляли собой питательную среду для всякого недовольства. Стоит учесть, что почти половина мужчин из тамбовской деревни побывала в армии и вернулась домой не только с решимостью действовать по-своему, но и с оружием. Неудивительно, что в тамбовских лесах уже в 1918-1919 гг. скрывалось немало «зеленых» и «дезертиров», уклоняющихся от военной мобилизации. В июне 1918 г. даже Тамбов и Козлов на короткое время оказались во власти восставших мобилизованных. В декабре губисполком телеграфировал в Москву о том, что «в губернии повсеместное движение крестьян», что «положение очень серьезно». Местная власть настаивала на помощи Центра военными силами и руководством. В итоге до конца 1918 г. было заготовлено около 12 млн пудов зерна из 35 млн пудов «задания»10.
Мотивы недовольства не сводились к продразверстке или произволу провинциальных «Робеспьеров». К концу 1918 - началу 1919 г. относятся первые опыты организации социалистического земледелия. Попытки побудить крестьян перейти к общественной обработке земли уже и тогда нередко выливались в насильственную коллективизацию, вызывавшую восстания. Однако главной


342
проблемой в отношениях между Советской властью и крестьянством оставался хлеб, продовольственная диктатура.
Подавление крестьянских восстаний с самого начала проводилось со всей решимостью, не останавливаясь перед применением военной силы и казней. Оправданием суровой бескомпромиссности и даже жестокости служила реальная угроза голода для миллионов людей и условия начинавшейся Гражданской войны, на фронтах которой решались судьбы революции. Соответственно этому большевистская идеология определяла смысл борьбы за хлеб как борьбу за социализм, трактовала крестьянские протесты против насильственного изъятия хлеба как «кулацкие», а попытки вооруженного сопротивления как «бандитизм». Вся эта терминология прочно вошла в официальный язык и всю советскую документацию 1918-1922 гг.
Тем не менее уроки крестьянских восстаний второй половины 1918 г. не прошли бесследно. Они привели к ликвидации комбедов и отказу власти от попытки опереться исключительно на «сельский полупролетариат», ибо деревня оставалась крестьянской. Комбеды были слиты с сельскими и волостными Советами и таким образом повысили в них влияние бедноты, теснее связанной с большевиками. Одновременно (с января 1919 г. ) стихия продовольственных заготовок рабочими продотрядами заменяется единой системой продовольственной разверстки, осуществляемой в общегосударственном масштабе. Государство, в свою очередь, обязывалось обеспечить деревню промышленными товарами на основах прямого (не торгового) распределения. В этом состояла одна из главных идей «военно-коммунистической» организации экономической жизни. Однако разрушенная многолетней войной промышленность не могла удовлетворить нужд деревни в сколько-нибудь заметной мере. «Военно-коммунистическая» политика в деревне сразу же свелась к изъятию из крестьянских хозяйств продовольствия, необходимого для полуголодного существования армии и городского населения, остатков промышленности. Продразверстка провела основную линию раскола между революциями города и деревни. Мобилизации на военную службу, разного рода повинности (трудовая, гужевая и др. ), попытки прямого перехода к социализму еще более усиливали противостояние крестьянства и власти.
Военный характер советской политики того периода проявлялся не только в том, что это была политика военного времени, но и в том, что ее осуществление опиралось на применение военной силы. Фактически продразверстка проводилась продармией, находившейся в подчинении Народного Комиссариата продовольствия, но организованной и действующей по принципам регулярной армии. Соответственно и сопротивление деревни в конечном счете приняло форму вооруженных выступлений. Крестьянские восстания, как известно, являлись общим фоном эпохи «военного коммунизма».
Конечно, первой и самой массовой формой сопротивления продразверстке стало резкое сокращение крестьянином своего хозяйства. Если в 1918 г. в Тамбовской губ. на одно хозяйство приходилось в среднем 4, 3 десятины посева, то в 1920 г. - лишь 2, 8 десятины11. Другими словами, поля засевались в размерах, необходимых только для личного потребления. В 1921 г. из многих мест сообщали, что больше половины посевных площадей не засеяно. Почти прекратились поставки продуктов животноводства из-за резкого сокращения поголовья скота.


343
Согласно одному из свидетельств, «крестьянство стало смотреть на свое хозяйство, как на чуждое ему, как на явление, которым оно не дорожит»12.
Даже тех крестьян, которые готовы были мириться с продразверсткой как временной и вынужденной мерой, не могли не возмущать произвол в определении объема поставок, злоупотребления грубой силой и пренебрежение к хранению и использованию изъятой у них продукции - к результатам их тяжелого труда. После того как хлеб у них выгребали дочиста, он зачастую пропадал на месте: гнил на ближайших станциях, пропивался продотрядовцами, перегонялся на самогон (см. док. 6, 17 и др. ).
Положение деревни стало поистине трагическим в 1920 г., когда Тамбовщину поразила засуха. 12-пудовый урожай и без продразверстки ставил мужика в безвыходное положение, между тем губернская разверстка оставалась чрезвычайно высокой - 11, 5 млн пудов. Перед крестьянином возникла элементарная проблема физического выживания. По признанию самого В. А. Антонова-Овсеенко, крестьянство пришло в полный упадок, а в ряде волостей Усманского, Липецкого, Козловского, Борисоглебского уездов «проели не только мякину, лебеду, но и кору, крапиву»13. «Продовольственная вакханалия» толкала крестьян на крайние формы протеста.
Неверно думать, что местное руководство, партийное и советское, не отдавало себе отчета в серьезности положения. Об этом достаточно откровенно говорилось на различных конференциях, совещаниях, в информации Центру. Так, по словам председателя губисполкома А. Г. Шлихтера, сложилось представление, что для продовольственника в Советской республике все можно, поэтому репутация губпродкома сравнима с репутацией губчека. Шлихтер называл факты арестов председателей сельсоветов и волисполкомов продагентами, избиений крестьян, случаи пьянства и разврата уполномоченных, хотя не преминул напомнить участникам совещания главную большевистскую заповедь: интересы революции превыше всего. «Деревня поймет, что время, когда она могла не подчиняться этой власти, прошло, - утверждал он. - И как бы ни были тяжелы веления этой власти, предъявляемые деревне, она должна их выполнить» (см. док. 35).
На фоне бедствий, обрушившихся на крестьян и все более и более связываемых с продразверсткой, разного рода политические и идеологические факторы социального взрыва в тамбовской деревне отступают на второй план. Все же следует остановиться на роли партии социалистов-революционеров. Ее влиянию и руководству во многом приписывали размах движения руководители борьбы с антоновщиной. Этот тезис проник и в историографию и долго в ней господствовал, снимая ответственность за происшедшее с правящей партии и перекладывая ее на оппозицию, - что давало формальный повод для окончательного устранения ПСР с политической сцены и полной ликвидации остатков многопартийности в стране. В ходе судебного процесса над членами ЦК ПСР в 1922 г. против них, среди прочего, фигурировало и обвинение в организации антоновского мятежа. Оно сводилось к следующим пунктам: во-первых, эсеры участвовали в работе по подготовке мятежа, создав «Союзы трудового крестьянства»; во-вторых, лозунги повстанцев являлись не чем иным, как безграмотным изложением обычных эсеровских лозунгов; в-третьих, начатое эсерами движение было брошено ими на произвол судьбы и отдано в руки «первого попавше¬


344
гося проходимца»14 (т. е. Антонова). Неуклюжесть такого обвинения очевидна, но в 1922 г. оно сыграло свою роль в вынесении самого сурового приговора руководству ПСР, хотя Верховный революционный трибунал и признал, что официально партия не встала во главе движения. Комплекс документов настоящего сборника, многие из которых исходят из эсеровской партийной среды и публикуются впервые, помогает разобраться в этом запутанном вопросе.
Как известно, Тамбовщина со времени первой русской революции была одной из баз эсеровского влияния. С нею связаны имена В. Чернова, С. Сле- това, М. Спиридоновой. Пустив глубокие корни в тамбовской деревне, эсеры еще в самом начале века создавали здесь «крестьянские братства», развертывали «приговорное движение» за землю, имели сеть организаций. На выборах во Всероссийское Учредительное собрание в ноябре 1917 г. эсеры одержали в губернии полную победу, собрав 71, 2 % всех голосов (в деревне еще выше) и получив 13 депутатских мандатов из 16. Не приходится удивляться популярности эсеровских лозунгов в повстанческом движении хотя бы и потому, что они были политическим оформлением чисто крестьянских требований и не содержали ничего для крестьян неприемлемого.
После изгнания в 1918 г. из Советов эсеров, а затем и левых эсеров самая влиятельная в Тамбовской губ. политическая сила практически утратила главный рычаг своей деятельности. Какое-то время они сохраняли иллюзии относительно возможности легальной работы в массах, в основном через кооперацию и профсоюзы. Но надежды эти не оправдались. «С. -p., - отмечалось в отчете губкома ПСР в 1920 г., - преследуется сугубо» (см. док. 34). Загнанные в подполье эсеры поневоле встали перед необходимостью возродить и активизировать нелегальную деятельность. Начали воссоздаваться «крестьянские братства» - к концу лета 1920 г. только в трех уездах Тамбовской губернии их было около десятка. Тогда же развернулась работа по созданию Союза трудового крестьянства как хорошо памятной в деревне форме политической организации. Эта инициатива была подхвачена крестьянами, отделения СТК возникали во многих волостях Тамбовского, Кирсановского, Борисоглебского и Усманского уездов.
Тем не менее ЦК ПСР не выдвигал тогда задачу организации вооруженного восстания против коммунистов и не переоценивал умножавшихся фактов крестьянских бунтов. Напротив, полагая, что изолированные, разрозненные выступления поведут лишь к усилению «красного террора», лидеры эсеров планировали широкую политическую акцию подчеркнуто мирного характера. 13 июля 1920 г. ЦК ПСР принял план организации «приговорного движения» в деревне: по примеру 1905 г. крестьяне в своих коллективных «приговорах» должны были предъявить свои требования властям. Поэтому начавшееся через месяц массовое восстание под руководством А. С. Антонова явилось, с точки зрения партийного центра, дезорганизаторским выступлением. Видный тамбовский эсер Ю. Н. Подбельский (брат советского наркома В. Н. Подбельского) охарактеризовал его как «голую партизанщину, без лозунгов, без идей, без программ»15.
Поскольку сам А. С. Антонов именовал себя «независимым» эсером, Тамбовский губком ПСР потребовал от него либо прекратить называться эсером, либо подчиниться тактике партии. Антонову было предложено отказаться от бессильной террористической борьбы и перебраться в другой район губернии для


345
мирной политической борьбы. Антонов на словах подчинился этим указаниям, на деле продолжал прежнюю «независимую партизанскую тактику».
На Всероссийской конференции ПСР в сентябре 1920 г. оба тамбовских делегата (их фамилии не установлены) пытались склонить партийное руководство к необходимости поддержать и возглавить стихийный крестьянский протест. Один из них предложил объявить ответный террор в качестве противодействия крайностям большевизма. Эти предложения были отклонены, ибо означали бы отказ от принятой в июне 1919 г. резолюции 9-го Совета ПСР о прекращении вооруженной борьбы «против большевистской власти и замене ее обычной политической борьбой». Ввиду распыленности масс конференция наметила первоочередной задачей организационную работу, признав вместе с тем неизбежность возобновления вооруженной борьбы против большевизма в будущем (см. док. 47).
В свете сказанного выявляется, что ни общероссийское, ни губернское руководство партии эсеров не были прямо причастны к антоновщине. Но влияние эсеров на повстанческое движение, его идеологию и организацию является несомненным, как и то, что большинство его вожаков принадлежали к ПСР. Особенно рельефно оно проявилось в деятельности союзов трудового крестьянства, создание которых было рекомендовано решением ЦК ПСР от 13 мая 1920 г. В сборнике приводятся Программа и Устав губернского Союза трудового крестьянства (док. 66-69, 88, Приложение № 1). Главной своей задачей СТК ставил «свержение власти коммунистов-большевиков, доведших страну до нищеты, гибели и позора». Среди политических и экономических целей в Программе СТК назывались: политическое равенство всех граждан, без разделения на классы (правда, с добавлением в одном из вариантов Программы слов «исключая дома Романовых»); созыв Учредительного собрания на основе всеобщего и равного избирательного права для «установления нового политического строя»; создание временной (до созыва Учредительного собрания) власти «на выборных началах», но без большевиков; частичная денационализация промышленности с оставлением «в руках государства» крупной промышленности, особенно каменноугольной и металлургической; «рабочий контроль и государственный надзор над производством»; «проведение в жизнь закона о социализации земли в полном его объеме»; «свободное производство» в кустарной промышленности; снабжение продовольствием и другими предметами первой необходимости «населения города и деревни через кооперативы»; «регулирование цен на труд и продукты производства» в государственной промышленности; «допущение русского и иностранного капитала» для восстановления хозяйственной жизни...
Программа Тамбовского губернского СТК в целом представляла документ широкого демократического содержания с заметным эсеровским влиянием и с явными противоречиями, порожденными спецификой крестьянской революционной идеологии. Таким противоречием было исключение «дома Романовых» и «коммунистов» из числа тех, кому предоставлялись провозглашенные демократические права. В этом ряду находится и объявление «прекращения Гражданской войны» в качестве цели «вооруженной борьбы», которую ведут партизанские отряды СТК, иными словами - в качестве цели Гражданской войны.


346
Отметим еще одну характерную черточку Программы Тамбовского СТК как политического документа: Закон о социализации земли, осуществление которого названо в числе программных требований, приписывался Учредительному собранию (см. док. 66), хотя в действительности был принят 27 января (8 февраля) 1918 г. Объединенным (III) съездом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которым руководили большевики и левые эсеры16. Авторы Программы не могли этого не знать, но они видели свою задачу в борьбе за Учредительное собрание, против Советской власти...
В целом анализ структуры и деятельности СТК показывает их демократическими и по способу избрания, и по составу. Даже негативно окрашенные чекистские донесения не отрицают благожелательного отношения крестьянства к СТК. В общей сложности, по данным губернской ЧК, возникло свыше трехсот местных комитетов СТК, больше всего, конечно, в ареале активного повстанческого движения.
Агентурные донесения дают читателю лишь некоторое представление о деятельности губкома, укомов и низовых звеньев Союза трудового крестьянства (см. док. 124, 227-258 и др. ). Чрезвычайный характер обстановки наложил сильнейший военный отпечаток на всю деятельность СТК и не позволяет со всей ясностью определить направление и перспективу их развития как будущих органов народовластия. В самой структуре СТК угадываются элементы будущей партии (централизм, собрания сторонников СТК, возможно, членство в них). Многие решения и действия СТК копируют советские: политкомиссары и политотделы в частях и соединениях армии А. Антонова, строжайший «учет и контроль», суровые наказания за проступки «по законам революционного времени» и пр. В реальных условиях войны, хозяйственной разрухи, острой нехватки материальных ресурсов антоновское командование так же, как и Советская власть, вынуждено было идти на жесткие меры, аналогичные «военному коммунизму», прежде всего на разверсточную систему материального обеспечения армии. Сходство в организации и идеологии противостоящих друг другу революционных сил проявлялись во многом, вплоть до обращения «товарищ» и красного знамени.
Крестьянская война 1920-1921 гг. в Тамбовской губ. выросла из повстанческого движения, начинавшегося осенью 1918 г. Последующее развитие событий отмечено постоянными вспышками мятежей в отдельных селениях и появлением в лесных районах боевых групп и партизанских отрядов, именуемых в советской документации «бандами». Среди последних с начала 1919 г. активно действовала в Кирсановском уезде «банда» А. С. Антонова. Документы 1919 - первой половины 1920 гг., составляющие в сборнике раздел «Кануны» (док. 1-37), интересны по крайней мере в двух отношениях: во-первых, они показывают, как формировались силы и очаги будущего массового восстания, возникали боевые отряды, выдвигались лидеры, как динамика движения отражала ход продразверсточных кампаний, становившихся все более непосильными; во-вторых, они свидетельствуют, что на протяжении почти всего этого времени ситуация не была непоправимой, еще была возможность предотвратить социальный взрыв. В этом отношении весьма знаменательным является письмо А. С. Антонова Кирсановскому уездному комитету РКП(б) в феврале 1920 г., в котором от имени боевой дружины он заявлял «товарищам коммунистам», что


347
«на борьбу с уголовщиной мы всегда готовы подать Вам руку помощи» (док. 21). Свидетельства возможного взаимодействия и сотрудничества, подлинного союза революционных сил города и деревни на грани 1919-1920 гг. можно найти в действиях и Ф. К. Миронова, и И. И. Махно, и других лидеров крестьянской революции. Однако во всех случаях главным условием осуществления этой возможности было изменение советской политики в деревне, прежде всего отмена продразверстки.
Понимание необходимости пересмотра политики по отношению к крестьянству стало возникать и в большевистском руководстве. В том же феврале 1920 г. Л. Д. Троцкий внес в ЦК РКП(б) предложения о замене продразверстки натуральным налогом, что фактически вело к отказу от политики «военного коммунизма». Эти предложения были результатами практического знакомства с положением и настроением деревни на Урале, где в январе-феврале оказался Троцкий как председатель Революционного Военного Совета Республики. Его записка «Основные вопросы продовольственной и земельной политики» начиналась с принципиального вывода о «неэффективности продовольственной политики, построенной на отобрании излишков сверх потребительской нормы», ибо она «толкает крестьянина к отработке земли лишь в размерах потребности своей семьи». Троцкий предупреждал: «Продовольственные ресурсы грозят иссякнуть, против чего не может помочь никакое усовершенствование реквизиционного аппарата». Больше того, сохранение продразверстки «грозит окончательно подорвать хозяйственную жизнь страны». Преодолеть процесс «хозяйственной деградации» предлагалось: 1) «заменив изъятие излишков известным процентным отчислением (своего рода подоходный натуральный налог), с таким расчетом, чтобы более крупная запашка или лучшая обработка представляла все же выгоду», и 2) «установив большее соответствие между выдачей крестьянам продуктов промышленности и количеством ссыпаемого ими хлеба не только по волостям и селам, но и по крестьянским дворам»17. Как известно, с этого и началась весной 1921 г. новая экономическая политика.
Конечно, условия Гражданской войны еще не были устранены, неизбежность новых военных столкновений оставалась очевидной, но и предел возможностей крестьянского хозяйства был уже исчерпан. После разгрома главных сил контрреволюции на Востоке и Юге России, после освобождения почти всей территории страны изменение продовольственной политики стало возможным, а по характеру отношений с крестьянством - и необходимым. К сожалению, предложения Л. Д. Троцкого в Политбюро ЦК РКП(б) были отклонены. Запоздание с отменой продразверстки на целый год имело трагические последствия, антонов- щины как массового социального взрыва могло не быть.
Хроника событий антоновщины в общих чертах известна и детально воссоздается публикуемыми документами. Вспыхнув в середине августа 1920 г. в селах Хитрово и Каменка Тамбовского уезда, где крестьяне отказались сдавать хлеб и разоружили продотряд, огонь восстания распространялся по губернии как по сухой соломе, с непостижимой для местных властей быстротой, поскольку они привычно считали, что имеют дело с бандитскими шайками, а не с народным возмущением. Уже в августе - сентябре 1920 г. антоновцы подковой охватили Тамбов, находясь всего в 15-20 верстах от губернского центра. Их чис¬


348
ленность достигла примерно 4 тыс. вооруженных повстанцев и около десятка тысяч людей с вилами и косами (см. док. 45).
Трудно упрекнуть тамбовское руководство в недооценке грозившей ему опасности. Немедленно создавались оперативные штабы по борьбе с бандитизмом. Уже в начале сентября губком и губисполком делегировали в Москву
A. Г. Шлихтера для личного доклада, отмечая, что «не удалось своевременно задавить повстанческое движение, которое теперь разрослось до громадных размеров и имеет тенденцию разрастаться, захватывая новые территории». Требуя присылки надежных войск, они предупреждали: «В противном случае не выполним разверстку»18.
К этому времени относится и другой знаменательный эпизод. 27 сентября 1920 г. В. И. Ленин запросил заместителя Наркомпрода Н. П. Брюханова: верна ли разверстка в 11, 5 млн пудов для Тамбовской губернии - «не скостить ли? »19 Однако 28 сентября в Тамбов была послана телеграмма с указанием экстренно направить в Москву два хлебных маршрута по 35 вагонов каждый. Через два дня из Тамбова рапортовали о выполнении чрезвычайного правительственного распоряжения. Спустя немного времени, 19 октября 1920 г., Ленин в записке председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому и командующему войсками ВЧК
B.  С. Корневу категорически потребовал: «Скорейшая (и примерная) ликвидация (антоновщины. - Авт. ) безусловно необходима. Прошу сообщить мне, какие меры принимаются. Необходимо проявить больше энергии и дать больше сил»20.
Первоначально тамбовское руководство отводило на ликвидацию крестьянского восстания не более трех-четырех недель. Партизанский способ ведения боевых действий повстанцев, успевавших под натиском красноармейских частей скрыться и просто раствориться в крестьянской среде, пульсирующий характер движения затрудняли оценку эффективности военных мер. В докладе В. И. Ленину В. С. Корнев уже 1 ноября 1920 г. заявил, что с этого времени восстание можно считать подавленным и вся задача ближайшего времени сводится к ликвидации отдельных банд и шаек (док. 56). Побывав же в Тамбове в конце декабря, Корнев, по его же словам, убедился в невозможности справиться с восставшими наличными силами. В это время против мятежников действовало уже свыше 10 тыс. штыков и сабель (док. 72).
И впоследствии в официальных документах не раз утверждалось о спаде или разгроме восстания, но оно вновь оживало.
Не вызывает сомнений хорошая организация повстанцев, образовавших своеобразную «крестьянскую республику» на территории Кирсановского, Борисоглебского, Тамбовского уездов с центром в с. Каменка. Вооруженные силы А. С. Антонова сочетали принципы построения регулярной армии (две армии в составе 21 полка, отдельная бригада) с иррегулярными вооруженными отрядами. По некоторым данным, антоновцы не практиковали мобилизаций в свои ряды, привлекая население лишь для охраны, подвоза и пр. Подобная структура не отличалась прочностью, между «атаманами» зачастую шла обычная для подобных формирований борьба амбиций. Но до поры до времени это компенсировалось инициативностью командиров, гибкой партизанской тактикой внезапных атак и стремительных отходов.


349
Особое внимание уделялось постановке политической, пропагандистской работы среди крестьян. В армии действовала сеть политорганов, вобравшая в себя осколки разгромленных эсеровских организаций. Агитация носила упрощенный характер (главным образом лозунги типа «Смерть коммунистам! » и «Да здравствует трудовое крестьянство! »), но весьма продуктивно обыгрывала переживаемые деревней трудности, любой просчет большевистской власти. Об этом свидетельствуют публикуемые в сборнике листовки и прокламации, очень эмоциональные, но редко разъясняющие ситуацию, политику, перспективу (см. док. 89, 95-97).
В целом организация и стиль руководства антоновцев оказались достаточными для ведения успешных военных действий партизанского типа в условиях трех лесных уездов Тамбовщины - при наличии прекрасных природных укрытий, при теснейшей связи с населением и его всемерной поддержке, при отсутствии необходимости в глубоких тылах, обозах и т. п. Конкретность и наглядность целей и результатов военных действий повышали боевой дух армии и привлекали к ней новые силы: число бойцов в антоновском войске в феврале 1920 г. достигло 40 тыс., не считая «вохры» (охраны). Но это был предел. К началу мая их численность сократилась до 21 тыс. как в результате начавшихся решительных действий Красной Армии, так и в связи с отменой продразверстки и наступлением весенней страды. В «Двухнедельник добровольной явки бандитов» (конец марта - начало апреля) явилось и в массе разошлось по домам до 6 тыс. антоновцев (см. док. 159, 161).
Попытки выйти за локальные рамки, призывы к всероссийскому восстанию крестьян оказались тщетными. Сказались и личные качества лидеров, их вож- дистская претенциозность и ограниченность кругозора. Воронежский отряд повстанцев, руководимый И. С. Колесниковым, пробился на помощь антонов- цам, но скоро повернул назад. По сведениям красной агентуры, с «Антоновым они не сошлись, так как Антонов потребовал его в подчинение»21. Главным, однако, было другое: антоновцы были силой только в своих уездах, рядом с родным домом. Когда же теснимые войсками под командованием М. Н. Тухачевского антоновские армии оказались в Пензенской губернии, то были разбиты в первом же бою. Отход в Саратовскую губернию ничего не изменил: новый бой и новый, на этот раз полный разгром. Антоновщина - типичное крестьянское восстание с типичным финалом - военным разгромом при выходе из родных мест.
Было бы глубоким заблуждением идеализировать крестьянскую войну - «русский бунт», хотя и не бессмысленный, но, несомненно, беспощадный. Она нанесла существенный урон экономике Тамбовщины. Повстанцы уничтожали средства связи, портили железные дороги, громили совхозы и коммуны, с особенной яростью убивали коммунистов и советских служащих. Только советских и партийных работников они казнили свыше 2 тысяч22. Объективно говоря, по части жестокости обе стороны не уступали друг другу, а жестокость остается жестокостью, от кого бы она ни исходила.
Важнейшим рубежом в цепи событий стал февраль 1921 г. К этому времени повстанческое движение достигло наибольшего размаха, стало находить отклик в пограничных уездах Воронежской и Саратовской губерний. С того же времени перешла к решительным действиям против антоновцев и Советская


350
власть. Ликвидация фронтов против Польши и Врангеля позволяла ей двинуть на Тамбовщину крупные и боеспособные воинские контингенты, технику, включая артиллерию, бронечасти, самолеты. Изменилась и тактика действий против повстанцев. Вместо отдельных, не связанных единым планом операций, была создана четкая структура военного управления. Вся губерния была поделена на шесть боевых участков с полевыми штабами и чрезвычайными органами власти - политкомиссиями.
Высшим органом борьбы с «антоновщиной» в конце февраля - начале марта 1921 г. стала Полномочная комиссия ВЦИК во главе с В. А. Антоновым- Овсеенко, в ее состав вошли также секретарь губкома РКП(б) Б. А. Васильев, председатель губисполкома А. С. Лавров, а также командующий и начальник политотдела армии в Тамбовском районе и уполномоченный ВЧК (см. док. 111, 112, 114, 134). Полномочная комиссия сосеродоточила в своих руках всю власть в Тамбовской губернии. Ее постановления и обращения относятся к числу важнейших документов борьбы с антоновщиной и широко представлены в сборнике.
Мы еще вернемся к материалам сборника о ходе военных действий, разгроме повстанческой армии и подавлении сопротивления власти в тамбовской деревне. Но настало время сказать о другом важнейшем переломе, также начавшемся в феврале 1921 г. - об изменении общей политики государства по отношению к крестьянству, ибо именно государственной политике принадлежало последнее слово в борьбе с крестьянской революцией и, следовательно, в выходе страны из состояния Гражданской войны. Эти изменения, выразившиеся в переходе к новой экономической политике, как показывают открывающиеся документы, оказались связанными с антоновщиной не только как частью общего крестьянского движения того времени, наряду с Кронштадтским мятежом, но и непосредственно с конкретными событиями и лицами, соприкоснувшимися с Тамбовщиной того времени.
Общепартийная дискуссия накануне X съезда РКП(б) по проблемам, порожденным «военным коммунизмом», привела к появлению в Тамбове двух крупных представителей центрального руководства - Н. И. Бухарина и А. В. Луначарского. Первый участвовал в работе X губернской партконференции (28-30 января 1921 г. ), второй - VII губернского съезда Советов (31 января - 4 февраля). По выступлениям делегатов от местных организаций, от разных учреждений они могли составить представление о действительных масштабах и характере анто- новщины как массового крестьянского восстания и быстро нарастающей угрозе самому существованию советского строя. Они увидели также, что губернское руководство, партийное и советское, раздираемое бесконечными и пагубными распрями, не способно справиться с положением23.
Высказывания и действия Н. И. Бухарина в Тамбове и в первые дни после возвращения оттуда нуждаются в специальном исследовании. Сейчас мы можем сказать с точностью только о следующем: возвращение Бухарина в Москву состоялось 31 января или 1 февраля. И уже 1 февраля среди записей В. И. Ленина появился перечень вопросов для заседания Политбюро ЦК РКП(б) на 2 февраля:
«Значит, завтра поставим
1) доклад Бухарина
2) Шкловский... »24


351
Как свидетельствует протокол заседания Политбюро ЦК партии от 2 февраля 1921 г., оно и в самом деле открылось этим докладом (см. док. 111). Сама форма процитированной ленинской записи отражает ситуацию какого-то напряженного разговора с кем-то, вернее всего, именно с Бухариным.
Содержание бухаринского доклада остается неизвестным. Но постановление, принятое на основе его обсуждения, в какой-то мере отражает позицию докладчика. Она проявляется, на наш взгляд, в высказываниях о том, что «политическое положение и восстание крестьян (не бандитизм! - Авт. ) безусловно, требует... самого серьезного внимания на быстрое проведение продовольственной скостки в тех местах, где крестьяне особенно пострадали от неурожая... » Настойчивое развитие этой темы в постановлении, вплоть до «организации общественного питания», необычно для подобных документов и, вероятнее всего, исходит от докладчика. К особенностям бухаринской позиции можно отнести и решение послать в Тамбов «для политического руководства и помощи товарищам в борьбе с крестьянским восстанием» комиссию от ВЦИК, а не создавать предлагавшийся еще один реввоенсовет25.
Практические решения Политбюро по докладу Н. И. Бухарина носили чрезвычайный характер - их должно было выполнить «сегодня же», «в самом срочном порядке»...
Вторым на заседании Политбюро 2 февраля оказался вообще не упоминавшийся в ленинской записи повестки этого заседания доклад комиссии по вопросу о помощи крестьянству, пострадавшему от неурожая. Решения по этому вопросу подготовлены не были. Е. А. Преображенскому, А. Д. Цюрупе и А. М. Лежаве поручалось «выработать проект постановления и передать сегодня же к 10 час. (вечера. - Авт. ) в секретариат для опроса всех членов Политбюро по телефону».
Для темы настоящего сборника особенно важно поручение Н. И. Бухарину, Е. А. Преображенскому и Л. Б. Каменеву «выработать и окончательно утвердить текст обращения от имени президиума ВЦИК за подписью т. Калинина к крестьянам Тамбовской губ. с тем, чтобы распространить его только в этой губернии, не печатая в газетах» (см. док. 111). Было, однако, ясно, что обращение с объявлением прекращения взимания продразверстки от имени высшего органа государственной власти невозможно ограничить Тамбовщиной. Утаивание самой возможности отмены продразверстки послужило бы детонатором еще больших социальных взрывов в деревне. Обращение к тамбовскому крестьянству было распространено от имени губисполкома и губкома РКП(б) 9 февраля 1921 г. Его суть состояла в отмене продразверстки и разрешении местного торгового обмена продуктами сельского хозяйства (см. док. 115). Это было сделано за месяц до X съезда партии, заменившего разверстку твердым продналогом и разрешившего свободу торговли (и почти за месяц до Кронштадтского мятежа).
Обращает на себя внимание одно обстоятельство: за день до даты принятия названного обращения состоялось заседание Политбюро ЦК РКП(б), известное тем, что на нем В. И. Ленин пишет «Предварительный, черновой набросок тезисов насчет крестьян»26, с которого советская историография начинала разработку новой экономической политики. В действительности появление и значение этого исторического документа выглядит иначе. Он находится в не¬


352
сомненной связи с тем, что происходило в Политбюро 2 февраля и тем, что между 2 и 8 февраля Ленин усиленно занимался ускорением военного решения тамбовской проблемы27. В этом ряду событий, связывающих борьбу против антоновщины и переход к нэпу, следует отметить встречу Ленина с депутацией тамбовских крестьян, в беседе с которой им были не только выслушаны жалобы на непосильность разверстки и произвол продагентов, но и одобрены принятые меры (см. док. 131 и др. ). Даже Манифест ВЦИК «К крестьянству Российской Социалистической Советской республики» от 19 марта 1921 г. был принят Политбюро ЦК РКП(б) на заседании, которое начиналось опять с тамбовских дел - с отмены «постановления ЦК о полной приостановке заготовок в Тамбовской губернии» (док. 142). Пока еще таковое найти не удалось, но, может быть, как особого документа его и не было, а речь идет о содержании того постановления от 2 февраля, которым Бухарину, Преображенскому и Каменеву поручалось подготовить Обращение ВЦИК, появившееся 9 февраля от имени Тамбовских губисполкома и губкома партии. Разрешение заготовок объемистого фуража (сена) «на надобности военных сил, действующих там против местных бандитов», ничего не меняло: продразверстка была отменена, «военный коммунизм» заменялся нэпом.
В исторической памяти сохранился эпизод, связанный с восприятием отмены продразверстки крестьянской массой и антоновской верхушкой. «Мы победили! » - торжествовала первая. «Да, мужики победили. Хотя и временно, конечно. А вот нам, отцы-командиры, теперь крышка», - сформулировал печальный вывод на совещании комсостава А. С. Антонов28. Если даже это всего лишь красивая легенда, она отражает нечто очень существенное: пути крестьянства и Антонова круто расходились. Отметим все же, что тамбовское крестьянство восприняло новую политику в целом одобрительно, но с тем здоровым крестьянским скепсисом, который предполагает, что власть ничего не делает просто так, без тайной выгоды для себя: «Советская власть будет брать с крестьян больше, чем по декрету о налоге»; «Как только уродится хлеб - будут отбирать по-прежнему», «Хотите завоевать симпатию отменой разверстки. Нет, теперь уже поздно. На- турналог - та же разверстка, только название другое»29. Сомнения эти не были беспочвенными. Продналог на первых порах мало отличался от продразверстки: весной 1921 г. его размер по губернии определялся в 5, 3 млн пудов, а в октябре - уже в 8, 5 млн пудов30. Правда, это увеличение хлебных сборов было связано с голодом на юго-востоке России, особенно в Поволжье.
Как бы то ни было, инерция войны не только продолжала диктовать поведение обеим сторонам, но еще более ожесточила, довела до крайней степени их противоборство. В конце апреля 1921 г. Центральная комиссия по борьбе с бандитизмом заслушала доклад председателя Полномочной комиссии ВЦИК Антонова-Овсеенко о политическом и экономическом положении в Тамбовской губернии. Стало ясно, что «в последнее время нет улучшения и даже местами ухудшение» (док. 164). 26 апреля Лениным вносится в Политбюро ЦК партии предложение, а 27-го принимается решение «О ликвидации банд Антонова в Тамбовской губернии», которым М. Н. Тухачевский назначался «единоличным командующим войсками в Тамбовском округе... ответственным за ликвидацию банд... » В постановлении содержалась прямая директива выполнить эту задачу «не позднее, чем в месячный срок» (док. 164). Назначение выдающегося


353
военачальника руководителем подавления крестьянского восстания неизбежно имело бы весьма отрицательный политический резонанс. Поэтому была сделана попытка провести это назначение без огласки. Вместе с ним на Тамбовщину прибыли и некоторые другие военачальники, отличившиеся в Гражданской войне - Н. Е. Какурин, И. П. Уборевич, Г. И. Котовский... Одновременно туда были командированы от карательных органов Г. Г. Ягода и В. В. Ульрих. Численность советских войск на Тамбовщине непрерывно росла: к 1 января 1921 г. - 11 870,
1 февраля - 33 750, 1 марта - 41 848. К лету она превышала 100 тысяч красноармейцев31.
Начался военный разгром антоновщины (Раздел IV. Док. 172-313). Стратегия состояла в полном и жестоком осуществлении военной оккупации повстанческих местностей, к которой приступили уже предшественники нового руководства. Суть этой стратегии с предельной четкостью была изложена в распространенных для всеобщего сведения в пределах Тамбовшины приказе № 130 Тухачевского от 12 мая и в приказе № 171 Полномочной комиссии ВЦИК от
11 июня 1921 г. (док. 174, 198). Этот режим включал в себя занятие территории войсками, назначаемое сверху управление (участковые политкомиссии и сельские ревкомы, включавшие в свой состав представителей армии, чека и парторганизаций), уничтожение хозяйств и разрушение домов участников мятежа и их семей, взятие заложников (одиночками и целыми семьями), создание концентрационных лагерей и репрессии вплоть до расстрела за неповиновение, за укрывательство «бандитов» и оружия.
Из материалов сборника вырисовывается мрачная картина того, как приводилось в покорность население бунтовавших деревень. Репрессии обрушивались на всех, от детей до стариков. Особенно безнравственна была система заложни- чества, по существу, каравших мирных, не причастных к восстанию людей. Это еще более ожесточало повстанцев, которые в качестве ответной меры брали в заложники семьи красноармейцев, коммунистов, советских служащих.
Ужасен был приказ № 171, вводивший расстрелы заложников в «бандитских» селах до полного подчинения, выдачи «бандитов» и активного участия в борьбе против «бандитизма». Документы сборника о практике осуществления этого приказа нельзя читать без содрогания: «Без расстрелов ничего не получается. Расстрелы в одном селении на другое не действуют, пока в них не будет проведена такая же мера» (док. 224).
Остановимся еще на одном столь же ужасном приказе Тухачевского - № 0016 от 12 июня 1921 г. о применении газового оружия (док. 199). Первоначально появление этого приказа воспринималось как акт устрашения. Однако ныне стали выявляться факты применения химического оружия32. В сборнике приводится постановление столичной Комиссии по борьбе с бандитизмом от 19 июня 1921 г., предписывающее: «... к газовым атакам прибегать с величайшей осторожностью» (док. 204). В таком указании не было бы нужды, если бы речь шла лишь об устрашающем приказе. Можно привести и прямые свидетельства: например, артобстрел «острова, что северо-западнее села Кипец» (Карай-Салтыковская волость): «выпущено 65 шрапнелей, 49 гранат и 59 химических». Донесение не сообщает ни повода, ни результатов этой стрельбы, случившейся 2 августа 1921 г. 33, - уже после отзыва из Тамбова и Тухачевского, и Антонова-Овсеенко. Вопрос нуждается в специальном исследовании.


354
Как видно из документов, жестокая репрессивная практика вызывала недовольство у тех, кто вынужден был ее проводить. Шла деморализация губернской коммунистической организации, которая с ноября 1920 г. по март 1921 г. уменьшилась почти вдвое.
Методы подавления крестьянского восстания, особенно приказ № 171 вызвали протест и в высших слоях большевистского руководства. В сборнике впервые публикуются два важнейших документа, проливающие свет на финал борьбы с антоновщиной: письмо А. И. Рыкова Л. Д. Троцкому от 18 июля (док. 271) и протокол заседания комиссии по борьбе с бандитизмом под председательством Л. Д. Троцкого от 19 июля 1921 г. (док. 272). Из опубликованных ранее ленинских документов было известно лишь, что 16 июля на утреннем заседании Политбюро Рыков просил Ленина, а Ленин обещал «через два часа» прислать номер тамбовской газеты с каким-то приказом неизвестно какого Антонова. Публикаторы этих документов оговаривали, что им «не удалось» установить наименование этой газеты, а, следовательно, и повод обмена записками на упомянутом заседании34. Потом мы узнали, что речь шла о номере козловской уездной газеты «Наша правда» от 18 июня 1921 г. с приказом № 17135. Теперь мы знаем, что на заседании Политбюро состоялся какой-то разговор по существу и было принято постановление, согласно которому Рыков пересылал Троцкому газету с текстом приказа от 11 июня.
В протоколе заседания Политбюро от 16 июля, где между Лениным и Рыковым произошел обмен записками, мы находим пункт 8 - «Заявление т. Рыкова» и весьма туманное решение по этому заявлению: «Передать вопрос, поднятый т. Рыковым, на рассмотрение Комиссии по борьбе с бандитизмом при участии т. Троцкого, поручив ей принять при единогласии окончательное решение»36.
Между тем в публикуемом нами письме Рыкова сообщалось, что в президиум ВЦИК было внесено предложение отменить приказ и отозвать из Тамбова Антонова-Овсеенко и Тухачевского. Рыкову было поручено подготовить доклад по этим предложениям, и он просил председателя РВСР Троцкого «рассмотреть вопрос срочно и уведомить меня».
Комиссия по борьбе с бандитизмом под председательством Л. Д. Троцкого (исключительный случай) 19 июля 1921 г. приняла решение «отменить приказ» и в тот же день «по прямому проводу передать для напечатания в тамбовских изданиях». Решение об освобождении Тухачевского «с возвращением его на Западный фронт» было принято Комиссией еще на заседании 17 июля 1921 г. (док. 270), т. е. на второй день после первого разговора о приказе № 171 на Политбюро. В скором времени был отозван и Антонов-Овсеенко.
Очень активную роль в принятии этих решений сыграл Н. И. Бухарин. В разгар их обсуждений - 17 июля - В. И. Ленин посылает именно ему доклад главкома Красной Армии С. С. Каменева с защитой методов борьбы, использованных Тухачевским в Тамбовской губернии, и признанием целесообразности их применения в других районах. На первой странице доклада имеется запись: «Бухарину секретно. Вернуть, прочитав от строки до строки в наказание за паникерство... Ленин» (док. 267).
Подавляющее военное превосходство, прежде всего, а затем и начавшийся переход страны к нэпу предопределяли поражение восстания. Постепенно менялось в пользу Советской власти и настроение крестьянства. Оказавшись


355
между жерновами войны, измученное террором, реквизициями, необходимостью постоянно приспосабливаться к изменчивой обстановке, оно более всего нуждалось в мирной жизни, в возможности каждодневно трудиться в своем хозяйстве.
Летом 1921 г. основные силы Антонова были разбиты. В конце июня - начале июля им был издан последний приказ, согласно которому боевым отрядам предлагалось разделиться на группы и скрыться в лесах или даже разойтись по домам (см. док. 267 и Приложение №4). Восстание распалось на ряд мелких, изолированных очагов, которые были ликвидированы до конца года.
Особый интерес представляют персонажи крестьянской войны на Тамбовщине, прежде всего ее лидеры. Для советской историографии они были авантюристами, уголовными типами, обманом и страхом увлекшими за собой крестьян. Сам термин «антоновщина» имел отчетливо обличительный смысл, хотя и выпячивал невольно фигуру главаря. Нелишне напомнить также, что личные дела активистов-антоновцев были закрыты от исследователей. Составители сборника документов старались частично преодолеть этот недостаток, выделив в особый раздел (5-й) следственные материалы об отдельных деятелях тамбовского восстания.
Объективная основа для крестьянских восстаний имелась всюду, где они возникали - в Поволжье, Западной Сибири, на Дону и т. д. Но далеко не везде крестьянские выступления достигли уровня формирования многотысячных партизанских армий и развитой структуры политического управления, - а именно это более всего отличало антоновщину. Ее особость во многом объяснялась наличием соответствующих лидеров, их «качеством». Это побуждает внимательнее присмотреться к ним.
В России того времени оставалось немало крупных, настроенных против большевистской диктатуры деятелей, прежде всего из числа эсеров. Однако для руководства повстанческим движением требовались совершенно иные, чем для политика, свойства личности. Нужны были люди, которые, во-первых, были способны возглавить стихийное, организационно рыхлое, без особых шансов на успех массовое движение, следовательно, готовы были психологически к самопожертвованию в революции, как они ее понимали; во-вторых, они были бы близки крестьянской среде и признавались ею «своими»; в-третьих, имел значение прошлый революционный опыт. Такими чертами были наделены главные предводители тамбовского восстания 1920-1921 гг. А. С. Антонов, А. Е. Ишин, Г. Н. Плужников.
Александр Степанович Антонов родился в 1889 г. в Москве в мещанской семье среднего достатка. Вскоре семья перебралась в Кирсанов, где отец А. Антонова завел слесарную мастерскую, а мать стала портнихой-модисткой. Александр окончил в Кирсанове начальное и не менее трех классов городского 4-классного училища, но, видимо, законченного школьного образования не получил. Он работал и волостным писарем в с. Дворики Тамбовского уезда, и рабочим на заводе в Тамбове, и народным учителем.
Сам А. С. Антонов называл себя эсером с 1905 г. Во всяком случае, с весны 1908 г. его имя упоминается в жандармских бумагах как «известного грабителя». Тогда он входил в максималистскую «Тамбовскую группу независимых социалистов-революционеров», которая провела в губернии серию «эксов»


356
(экспроприаций - грабежей на нужды революции). В полицейских рапортах Антонов представал как неуловимый террорист: известно, что он дважды уходил от погони, ранив преследователей. Незаурядные качества конспиратора помогали ему до той поры, когда в феврале 1909 г. он был арестован в Саратове и препровожден в тамбовскую тюрьму, а затем приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. В тюрьмах Тамбова и Владимира, где он отбывал наказание, его окружало немало видных деятелей разных партий, а также крестьянских активистов. Так, в Тамбове одновременно с ним находился в тюрьме Г. Н. Плужников, арестованный за участие в крестьянских выступлениях.
Боевое эсеровское прошлое А. С. Антонова помогло ему стать после Февральской революции помощником начальника милиции Тамбова, а затем и начальником милиции Кирсановского уезда. В условиях разгула революционной стихии это был ответственный пост, на котором Антонов сумел проявить себя. Ему приходилось бороться с «аграрным террором», разоружать проходившие в мае 1918 г. через Кирсанов эшелоны чехословацких войск. Возможно, это оружие пригодилось ему.
Уход Антонова с поста начальника уездной милиции был добровольным, и за ним, несомненно, стоит его неприятие перерождения большевистского режима в государственно-диктаторской, несогласие с политикой власти в отношении крестьянства. Революционно-максималистский настрой, жажда борьбы против всякого диктаторства логически вели его к организации вооруженного отпора большевикам. После недолгого пребывания в Самаре, где властвовал Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), Антонов вновь вернулся на родную Тамбовщину. Из кирсановских крестьян он сформировал «боевую дружину» для прямой вооруженной борьбы с «пролетарской диктатурой». Почти два года действовал он привычными методами индивидуального террора и экспроприаций, пытаясь возбудить крестьян против большевиков. Его «боевая дружина» стала организационным ядром будущей партизанской армии.
Характерно, что и после разгрома восстания А. С. Антонов не ушел из губернии, вероятно, не оставлял надежд на возрождение движения. Смерть настигла его недалеко от родных мест.
Документы воссоздают образ типичного русского революционера начала XX века, вышедшего «из низов» и отдавшего себя целиком революции, человека немедленного действия, готового ради высоких идеалов совершать и «теракты», и «эксы». Именно из них состоял боевой авангард и у эсеров, и у анархистов, и у большевиков, - тех, кто сам шел на баррикады и звал других. Они легко отождествляли себя с революцией, проникались сознанием особой миссии собственной личности - вождизмом... Приписываемые Антонову стихи (Приложение № 2) в этом отношении очень выразительны. Характерным для этих стихов, как и для Песни партизана (Приложение № 3), было яростное обличение врага и очень туманное отражение или полное отсутствие позитивного идеала.
Особого внимания заслуживают судебно-следственные документы П. И. Сто- рожева, относящиеся к 1930-1937 гг. (док. 355-366). Герой романа Н. Вирты «Одиночество», выведенный там под собственным именем, не был в непосредственном окружении Антонова, но судьба его в высшей степени выразительна. Документы, относящиеся к нему, позволяют лучше понять и оценить и упомянутый роман, и подлинную антоновщину.


357
Таковы основные исторические и историографические аспекты эпопеи тамбовского восстания 1920-1921 гг. - одного из самых трагических актов крестьянской аграрной революции XX в. в России.
В. Данилов, С. Есиков, В. Канищев, Л. Протасов
Примечания
1 См.: Соболева А. А. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии (1920-1921 гг. ). Библиографический указатель. Тамбов, 1994. 102 с. Указатель включает 795 наименований опубликованных книг, брошюр, статей и отдельных документов.
2 Антоновщина: Статьи, воспоминания и другие материалы к истории эсеро- бандитизма в Тамбовской губернии. Тамбов, 1923.
3 ГАТО. Ф. 1058. Oп. 1. Д. 3. Л. 280; Дело народа. 1917. 13 сент.
4 ГАТО. Ф. P-946. Oп. 1. Д. 419. Л. 78.
5 Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1973. С. 480-490; Китанина Т. М. Война, хлеб и революция. (Продовольственный вопрос в России. 1914 - октябрь 1917 г. ). Л., 1985. С. 160-171, 254-261.
6 Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. М., 1962. С. 395-398.
7 Там же. С. 453.
8 Там же. С. 454-455; Китанина Т. М. Указ. соч. С. 331-333.
9 ГА РФ. Ф. 8415. Oп. 1. Д. 128. Л. 2.
10 См.: Советы Тамбовской губернии в годы Гражданской войны 1918-1921 гг. Сборник документов и материалов. Воронеж, 1989. С. 153, 155.
11 См.: Есиков С. А., Протасов Л. Г. Антоновщина: новые подходы // Вопросы истории. 1992. № 6-7. С. 50.
12 ГАТО. Ф. 1. Oп. 1. Д. 285. Л. 29.
13 ГА РФ. Ф. 8415. Oп. 1. Д. 128. Л. 5.
14 См.: Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. Кн. 2. М., 1986. С. 76.
15 Революционная Россия (Берлин). 1921. № 6. С. 26.
16 См.: Кабанов В. В. Разработка основного закона о социализации земли // Октябрь и советское крестьянство. 1917-1927 гг. М., 1977. С. 79-111.
17 Троцкий Л. Д. Соч. Т. XVII. Ч. 2. М., 1926. С. 543-544. Подробнее об этом см.: Данилов В. П. Мы начинаем познавать Троцкого // ЭКО. 1990. № 1. С. 50-51.
18 Советы Тамбовской губернии в годы Гражданской войны... С. 262.
19 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 290.
20 Там же. С. 310.
21 РГВА. Ф. 25 887. Oп. 1. Д. 411. Л. 28.
22 См.: Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1983. С. 40.
23 РГАСПИ. Ф. 17. Oп. 112. Д. 122. Л. 5.
24 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 10. Январь - июль 1921. М., 1979. С. 48-49.
25 Там же. С. 41-42.
26 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 333; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 131. Л. 1-2.
27 См.: Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 10. С. 76-79, 83, 85 и др.
28 Самошкин В. В. Александр Степанович Антонов // Вопросы истории. 1994. № 2. С. 72.
29 ЦДНИТО. Ф. 840. Oп. 1. Д. 1042. Л. 74 об.


358
30 См.: Есиков С. А., Протасов Л. Г. Указ. соч. С. 52.
31 РГВА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 632. Л. 8.
32 См.: Аптекарь П. А. Как Тухачевский крестьянское восстание подавлял // Независимая газета. 1992. № 161 от 22 авг.
33 РГВА. Ф. 235. Оп. 3. Д. 37. Л. 7.
34 См.: Ленинский сборник. Т. XX. М, 1932. С. 350.
35 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 11. Июль-ноябрь 1921. М., 1980. С. 52.
36 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 190. Л. 2.


ВВЕДЕНИЕ К СБОРНИКУ «КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В ПОВОЛЖЬЕ В 1919-1921 гг.:
ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ»
События 1919-1921 гг. в поволжской деревне являются неотъемлемой частью общероссийского крестьянского движения в годы Гражданской войны, направленного против политики «военного коммунизма», основой которой являлась продовольственная разверстка. Они стали частью крестьянской революции в России начала XX века. Крестьяне Поволжья выступили одним из самых активных отрядов этой революции. Как и в других районах помещичьего землевладения, истоки крестьянского протеста коренились здесь в сохранении полу- крепостнических порядков и в малоземельи. Не случайно поэтому требование ликвидации помещичьего землевладения стало определяющим фактором великих революционных потрясений.
В 1917 - первой половине 1918 г. крестьяне Поволжья, как и всей России, при поддержке большевиков добились ликвидации помещичьего землевладения и уравнительного перераспределения земель среди тех, кто обрабатывает ее своими руками. Но с ликвидацией помещичьего землевладения крестьянская революция не завершилась. Она вступила в стадию борьбы крестьян за право быть хозяином на своей земле, свободно распоряжаться результатами своего труда, против крайне тяжелых государственных повинностей, связанных со снабжением продовольствием города и армии, мобилизациями и обеспечением нужд фронта. Все эти повинности оказались объективно неизбежными в условиях войны - вначале мировой, затем гражданской. Как известно, продразверстка была введена царским правительством в конце 1916 г. и затем в 1917 г. осуществлялась Временным правительством. Неспособность Временного правительства решить продовольственный вопрос в значительной мере способствовала его падению. Большевики же, опираясь на комбеды и вооруженные отряды рабочих из голодающих промышленных центров, добивались иных результатов. Летом-осенью 1918 г. с помощью силы они взяли из деревни хлеб и солдат для Красной Армии. Ответной реакцией на подобные действия Советской власти стало массовое крестьянское сопротивление. В Поволжье оно проявилось на контролируемой ею территории - в Пензенской губернии, части Казанской и части Саратовской. Самарская, Симбирская и Уфимская губернии с прилегающими к ним территориями Казанской и Саратовской были охвачены тогда борбой с Комучем и колчаковским наступлением. Царицынская губерния оказалась под ударом красновских казаков и смогла устоять лишь благодаря активной поддержке большевиков со стороны местного крестьянства и мироновских казаков. Ситуация радикально изменилась в 1919-1921 гг., когда регион в целом стал одним из основных в крестьянском сопротивлении «военно-коммунистической политике».


360
Среднее и Нижнее Поволжье - огромные пространства по берегам Волги от границы с Нижегородчиной до впадения в Каспий, заселенные русскими, татарами, башкирами, мордвой, чувашами, калмыками и даже немцами, давно освоившими довольно крупный район в саратовском Заволжье. Вместе с Центральным Черноземьем Среднее и Нижнее Поволжье были ближайшими к промышленным центрам страны регионами производства сельскохозяйственной продукции - хлеба в первую очередь. Однако здесь имелись и скотоводческие районы - полукочевые в Башкирии и кочевые в Калмыкии. Среднее и Нижнее Поволжье всегда занимало очень важное место в жизни страны и как одна из главных житниц, и как мощный канал хозяйственных и культурных связей между Севером и Югом России, и, наконец, как историческое поле этнического сотрудничества и сближения, преодолевшего сколько-нибудь значительные моменты противостояния. Не случайно после роспуска большевиками Учредительного собрания Комуч избрал именно Поволжье в качестве места пребывания высшего органа государственной власти, противостоящей большевизму. И тем не менее первые фронты Гражданской войны, двигавшиеся как с востока (колчаковский), так и с запада (казачье-красновский), в конце 1918 г. потерпели поражение именно на берегах Волги.
Поддержка большевистской революции крестьянством Поволжья была вполне закономерной, поскольку земледельческие районы, особенно в Правобережье, издавна отличались засильем помещичьего землевладения, сохраняли полукрепостнический режим и всегда выделялись активным крестьянским - антипомещичьим - движением. Социальный взрыв 1902 г. в черноземной полосе Украины и России докатился до саратовских селений. С этого времени крестьянство Среднего и Нижнего Поволжья стало активным участником крестьянской революции и прошло все ее стадии, вплоть до слияния с большевистской рабочей революцией, утверждения власти Советов и уравнительного перераспределения земли (его первый этап и завершился осенью 1918 г. ). Победившая революция переросла в Гражданскую войну, бедствия которой крайне осложнили отношения между крестьянством и большевистской властью, вплоть до массовых восстаний. Поволжье стало одним из наиболее крупных районов, охваченных крестьянским движением в 1919-1921 гг.
История крестьянского движения в Поволжье в годы Гражданской войны всегда привлекала внимание исследователей1. Она нашла отражение и в художественной литературе. Напомним известный роман Артема Веселого «Россия, кровью умытая», в котором автор с большим мастерством воссоздал трагическую картину «Чапанной войны» - одного из крупнейших крестьянских восстаний того времени.
В советской историографии крестьянское движение в годы Гражданской войны квалифицировалось как антисоветское, кулацкое, инспирированное антибольшевистскими силами (агентами белых и партией эсеров). Однако в ее наследии имеются и работы, в которых показана фактическая сторона событий: ход восстаний, их масштабы и последствия2. Особо должны быть отмечены публикации, авторы которых ввели в научный оборот уникальные документы, исходившие непосредственно из крестьянской среды, характеризующие лозунги и программу крестьянского движения, например, опубликованные директором Сызранского краеведческого музея Н. В. Гурьевым и сотрудником Самарского


361
истпарта В. Троцким документы повстанцев - «чапанов»3, некоторые из которых воспроизводятся в настоящем издании.
Со второй половины 80-х годов начался новый этап в осмыслении рассматриваемой проблемы. В условиях гласности исследователи получили доступ к ранее закрытым архивным документам, а также возможность исследования проблемы без оглядки на идеологические ограничения. Появившиеся в печати работы историков4 свидетельствуют о том, что начатые исследования позволяют в перспективе воссоздать подлинную картину положения и поведения крестьянства Поволжья в годы революции и Гражданской войны. Существенный вклад в решение этой задачи вносят издания документов о крестьянском и казачьем движениях этих лет на Тамбовщине и на Дону, непосредственно вторгавшихся и на территорию Поволжья5. Отметим также монографию Д. А. Сафонова, посвященную крестьянским восстаниям на Южном Урале, затрагивающей и события в Поволжье6. Из работ зарубежных историков представляет интерес монография О. Файджеса «Крестьянская Россия, гражданская война. Деревня Поволжья в годы революции (1917-1921 гг. )»7, в которой уделено большое внимание проблеме крестьянского движения.
Настоящее издание является первым документальным сборником, целиком посвященным истории крестьянского движения на территории Среднего и Нижнего Поволжья в 1919-1921 гг. В предшествующее время данная тема лишь затрагивалась в различных документальных публикациях по истории Гражданской войны8. С открытием ранее не доступных архивных фондов возникла возможность ввести в научный оборот важнейшие документы о крестьянском движении в рассматриваемый период на территории бывших Казанской, Симбирской, Самарской, Пензенской, Саратовской, Уфимской, Царицынской и Астраханской губерний. Документы, выявленные составителями сборника в фондах центральных и местных архивов Российской Федерации, в большинстве своем публикуются впервые. Особенное внимание уделялось документам, исходившим из крестьянской среды и содержащим информацию о крестьянской позиции в рассматриваемых событиях и об отношении к политике Советской власти в деревне. С наибольшей полнотой в сборнике представлены документы о массовых волнениях, вооруженных восстаниях, партизанском повстанческом движении. Большое место в сборнике занимают также документы, отражающие крестьянские настроения в широком плане.
Хронологические рамки настоящего издания охватывают события с начала 1919 г. до середины 1922 г., выделяющиеся в особый период. 1918-й год на большей части изученной нами территории Поволжья, как уже отмечалось, завершал время земельной революции и утверждения власти Советов. Лишь к началу 1919 г. Поволжье было полностью освобождено от антисоветских сил и вся его территории стала источником продовольственных и людских ресурсов для большевистского государства. С этого момента крестьянское движение принимает не только новую направленность, но и новый характер. С переходом Советского государства к новой экономической политике массовое повстанческое движение в Поволжье, как и в других районах страны, начинает спадать, и в 1922 г. оно фактически прекращается.
Предлагаемая читателю публикация открывается документом из предшествующего времени и связанным с событиями в соседних с Поволжьем губерниях - Владимирской, Рязанской, Тамбовской и других (среди последних была,


362
конечно, и Пензенская). Однако этот документ - Циркуляр НКВД об антисоветских восстаниях губисполкомам от 18 ноября 1918 г. был опубликован в официальном органе этого ведомства и тем не менее в феврале-марте был разослан всем уездным исполкомам и волостным советам в Симбирской губернии, думается, и во все другие по мере их возвращения под власть Советов. Опасаясь, что «восстания, вспыхнувшие за последнее время», примут характер «единого контрреволюционного фронта», Наркомат внутренных дел требовал от местных органов управления «детально расследовать причины восстаний», их характер и масштабы, состав участников, организаторов и т. д. Перечень возможных причин «вспышек», их участников и организаторов в циркуляре оказался достаточно полным и близким к действительности, свидетельствующим о накопленном опыте.
«Вспышки» протеста и сопротивления могли вызываться, как говорилось в циркуляре, «действиями и распоряжениями существующей власти, поведением отдельных агентов местной власти, введением хлебной монополии, продовольственным кризисом, мобилизацией и пр. или недовольством общей политикой Советской власти» (док. № 1). Здесь нет продразверстки - главной причины крестьянских выступлений против советской политики в 1919-1921 гг. Ее предшественница - государственная хлебная монополия, упомянутая в циркуляре, как показал опыт и Временного правительства в 1917 г., и Советской власти в 1918 г. одновременно и вызывала недовольство деревни, и была недостаточна для преодоления продовольственного кризиса, порождавшего недовольство в городе. Продразверстка становилась объективной необходимостью, во всяком случае, в условиях 1919 г., опыт которого начал приводить обе стороны к пониманию необходимости и желательности компромисса. Однако потребуется еще целый год противоборства внутри лагеря революции, чтобы продразверстка была заменена продналогом с допущением рыночного хлебного оборота (первоначально хотя бы местного).
Введение продовольственной разверстки в начале 1919 г. и насильственная практика ее осуществления очень скоро отозвались и в Поволжье мощным крестьянским восстанием в регионе - «Чапанной войной» (см. док. № 63-173). Восстание охватило уезды Симбирской и Самарской губерний, освобожденные осенью 1918 г. от власти Комуча. Именно на них сразу же после восстановления Советской власти пала основная тяжесть продразверстки. Из урожая 1918 г. только Самарская губерния дала Советской России одну пятую часть всего добытого в заготовительную кампанию хлеба9. Ситуация усугубилась близостью фронта, который потребовал от крестьян прифронтовой полосы выполнения различных повинностей, связанных с удовлетворением потребностей армии. Тяжким бременем для крестьян стал введенный еще 30 октября 1918 г. «чрезвычайный 10- миллиардный революционный налог на имущие группы городского и сельского населения»10. Налог на деревню оказался столь преувеличенным, что его изъятие проводилось не только с имущих, но с населения деревни в целом. Не случайно в крестьянских жалобах и протестах чрезвычайный налог отождествлялся подчас с контрибуцией (см. док. № 28). Из представленных в сборнике документов видно, как насильственные действия местных властей (комбедов, сельсоветов, продотрядов) по отношению к крестьянам в ходе сбора чрезвычайного налога и продразверстки вызвали взрыв крестьянского недовольства (см. док. № 2-62). Особый интерес представляют сохранившиеся в некотором комплексе доку¬


363
менты Сердобского уезда Саратовской губернии (док. № 8-16, № 44-54). Они убедительно показывают, что события января-февраля 1919 г. явно предвещали массовое крестьянское восстание на территории Поволжья - в непосредственном тылу Красной Армии, отражавшей наступление армии Колчака, враждебной и для большевиков, и для крестьян. Понимание опасности возникло и в центральных органах власти, о чем свидетельствует циркуляр НКВД о мерах по предотвращению крестьянских восстаний, разосланный 27 февраля 1919 г. Однако реальных мер по исправлению ситуации циркуляр не предлагал. Все сводилось к «работе контрреволюционеров» и «недостаточной тактичности» местных органов власти, «неумелому исполнению ими заданий Центра» (док. № 39).
Помещенные в сборник воззвания и другие документы повстанцев показывают причины «Чапанной войны» и характеризуют требования восставших крестьян (см. док. № 81-88, 94, 95 и др. ). В основных своих чертах они останутся неизменными и в ходе последующих крестьянских восстаний в регионе. На протяжении 1919-1921 гг. крестьяне выступали против безобменного характера заготовок продовольствия и сырья, принудительных повинностей, разорявших их хозяйства, против насилий, чинимых местными властями при проведении различных кампаний. В то же время они не ставили под сомнение результаты революции и Советскую власть. Об этом свидетельствуют лозунги восставших «чапанов» и других крестьянских восстаний в регионе: «Долой коммунистов- анархистов - насильников, которые действуют против декретов! », «Да здравствует Советская власть на платформе Октябрьской революции! », «Да здравствуют Советы! Да здравствует Воля Народа! »... (см. док. № 67, 81, 87 и др. ).
На первый взгляд крестьянские требования носили антикоммунистический характер. Но в действительности крестьянское движение в целом не было антикоммунистическим в буквальном смысле слова, т. е. направленным против идей социализма и коммунизма (см. док. №81, 439, 582). Антикоммунистическим его можно назвать лишь в том смысле, что оно было направлено против политики «военного коммунизма», выраставшей из продовольственной разверстки и насильственных методов ее осуществления. В этом отношении очень показательны документы о попытках восстающих деревень решить возникшие проблемы мирными переговорами с партийно-советским руководством, прежде чем браться за оружие (док. № 72, 81, 87, 100 и др. ). Среди них особенно интересна запись переговоров по прямому проводу И. М. Варейкиса - тогда секретаря Симбирского губкома РКП(б) с председателем волостного совета Ново-Девиченской волости Поручиковым, состоявшихся не позднее 14 марта 1919 г. На требование дать «немедленный ответ» о положении в волости, созданном «контрреволюционным восстанием», о численности «восставших кулаков и дезертиров», о «виновниках», Поручиков заявил: «У нас кулацких восстаний нет и не было. Контрреволюционеров нет. [Мы] против неправильной реквизиции хлеба и скота. Приветствуем партию большевиков и против них не идем, мы идем против насилия коммунистов... Мы желали бы, чтобы Вы сами к нам приехали... Ведь, товарищ Варейкис, мы не саботажники, нам бы хотелось с Вами поговорить, Вы сами увидите, что мы правы... » На отказ Варейкиса приехать в Новодевичье и угрозу послать туда пушки прозвучала тоскливая попытка Поручикова найти общий язык: «Значит, не приедете? Плохо, а мы Вас ждем, чтобы Вы пролили нам свет. Приезжайте, товарищ Варейкис, и все уладится. Мы Вам выскажем, что у нас на душе, и Вы нас поймете» (док. № 122).


364
Разговор достаточно крупного большевистского деятеля с представителем бунтующей деревни 14 марта многое объясняет в выступлениях В. И. Ленина на VIII съезде РКП(б) 18-23 марта того же 1919 г., в провозглашенных им принципах отношения большевизма к крестьянству: «Нет ничего глупее, как самая мысль о насилии в области хозяйственных отношений среднего крестьянства. Задача здесь сводится не к экспроприации среднего крестьянина, а к тому, чтобы учесть особенные условия жизни крестьянина, к тому, чтобы учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать! Вот правило, которое мы себе поставили»11.
В ленинских выступлениях речь шла тогда не только о попытках перехода к коллективизации, но и о других не менее острых для того времени проблемах. Переоценке подвергалось революционное законотворчество - множество принятых на скорую руку декретов, в которых «многое негодно, много такого, что в жизни не пройдет» и поэтому, заявлял Ленин, «мы не будем смотреть на них, как на абсолютные постановления, которые надо во что бы то ни стало, тотчас же, сразу провести». Не менее важным было признание злоупотреблений в практике местных партийных и советских органов: «К нам присоединились кое-где карьеристы, авантюристы, которые назвались коммунистами и надувают нас, которые полезли к нам потому, что коммунисты теперь у власти... Эти люди, которые стремятся только выслужиться, пускают на местах в ход принуждение и думают, что это хорошо. А на деле это приводит иногда к тому, что крестьяне говорят: “Да здравствует Советская власть, но долой коммунию!” (т. е. коммунизм). Такие случаи не выдуманы, а взяты из живой жизни, из сообщений товарищей с мест»12.
Совпадение ленинской оценки деревенской ситуации начала 1919 г. с той картиной, которую воссоздают документы из Поволжья, позволяют считать, что непосредственным фактором переосмысления советской политики по отношению к крестьянству явилась «чапанная война», конечно, в совокупности с «расказачиванием» на Дону в январе-марте того же 1919 г. 13 и рядом других аналогичных событий.
Крестьянское движение весной 1919 г. в Поволжье оставалось стихийным протестом, а не подготовленной акцией антибольшевистских сил. Из помещенных в сборнике документов видно, что миф о руководящей роли эсеров в «чапанной войне» и влиянии агентов Колчака на крестьян рождался в большевистской партийной среде. Сначала его создавали местные руководители и военные, отвечающие за порядок на вверенной им территории, а затем активно использовали вышестоящие органы (см. док. № 114, 116, 118, 124 и др. ). Этот идеологический козырь широко использовался и в пропагандистских целях (см. док. № 125-128). Эсеры и агенты белых были для большевистской власти удобным оправданием своих просчетов и ошибок. В действительности реальное влияние антибольшевистских сил на крестьянское движение в регионе в 1919— 1921 гг. было незначительным. Оно выражалось в участии членов партии эсеров, бывших офицеров в крестьянских выступлениях в качестве рядовых участников или руководителей отдельных повстанческих отрядов. Представленные в сборнике отчеты местных органов и доклады различных уполномоченных по изучению причин «чапанной войны» (см. док. № 174, 179, 180, 187) убедительно подтверждают стихийный характер крестьянского протеста, обусловленного тяготами наложенных на крестьян повинностей.


365
В то же время стихийный характер «чапанной войны» не означал отсутствия в ней элементов политической организованности и активности крестьянства. Из помещенных в сборнике документов видно, как повстанцы быстро и достаточно эффективно реорганизовали на контролируемой ими территории органы Советской власти и приспособили их для нужд восстания (см. док. № 89-100). Военные штабы и комендатуры, Ставропольский исполком, издававший печатный орган восстания и предпринимавший активные меры для налаживания хозяйственной жизни и порядка в городе, агитационно-пропагандистская деятельность повстанцев и т. п. убедительно свидетельствуют о том политическом опыте, который приобрело крестьянство за годы революционных потрясений первых десятилетий наступившего века. Участие в крестьянских союзах, при- говорном движении и выборах в Государственную думу, организации крестьянских комитетов и советов не прошло бесследно. Опыт сознательной политической активности в полной мере проявился и в ходе «чапанной войны», и в последующих крестьянских выступлениях в регионе.
Представленные в сборнике документы опровергают и другой стереотип, ранее господствующий в историографии - о кулацком характере крестьянского движения. Приведенные в докладе председателя комиссии ВЦИК по ревизии Поволжья П. Г. Смидовича цифры о десятках тысяч участников «чапанной войны» - наглядное тому подтверждение (см. док. № 202). Об этом же свидетельствуют и другие факты - о масштабах движения и составе его участников (см. док. №206-213).
События весны 1919 г. в Поволжье обнаружили еще одну важную особенность общероссийского крестьянского движения в рассматриваемый период - отсутствие у крестьян монархических иллюзий, связанных с бывшей династией Романовых, их приверженность республиканской форме государственного устройства революционной России.
Напомним, что в 1861 г. после обнародования царского манифеста об освобождении крестьян от крепостного права по всей территории помещичьей России прокатилась волна крестьянских выступлений под ярко выраженными царистскими лозунгами. Повсеместным было убеждение крестьян, что помещики и чиновники скрыли от них настоящий царский манифест. Тогда «повстанцами во имя царя» стали крестьяне села Бездна Казанской губернии и другого поволжского села - Кандиевка Чембарского уезда Пензенской губернии. Спустя немногим полвека в тех же поволжских деревнях лишь однажды крестьянами был выдвинут лозунг восстановления монархии и власти Романовых. Произошло это в конце февраля - начале марта 1919 г. в Больше- Азясьской волости Краснослободского уезда Пензенской губернии. О том, как это было и почему, рассказывают помещенные в данной публикации документы (см. док. № 45-59).
И в ходе «чапанной войны», и в «вилочном восстании», и в массовом повстанческом движении 1921 г. в программных документах восставших крестьян государственное устройство России определялось как республиканское (см. док. № 84, 96, 344, 582). Таким образом, материалы сборника подтверждают факт утраты народной веры в царя-избавителя, характерный и для других регионов (например, Тамбовской губернии)14. Так называемое «монархическое» выступление в селе Большой Азясь явилось результатом деятельности религиозно¬


366
монархической секты, пользовавшейся большим влиянием среди местного населения.
Другое дело - защита религии и церкви. Как правило, крестьяне выступали в защиту своих священников и сельской церкви против насилий и притеснений со стороны местной власти. Угроза закрытия церквей, аресты священнослужителей, оскорбительные для чувств верующих действия местных активистов нередко провоцировали восстания под лозунгом «За веру христианскую и ислам! » (см. док. № 13, 29, 81, 86, 90, 308). С большей силой религиозный фактор проявился в ходе «вилочного восстания», где основной массой восставших крестьян были мусульмане. В мусульманских селах Казанской, Самарской и Уфимской губерний, как видно из представленных в сборнике документов, местные прод- органы зимой 1920 г. в ходе выполнения продразверстки и заготовки скота совершенно не учитывали религиозных традиций населения. Например, несмотря на то что татары не разводят свиней, на волости с чисто татарским населением продкомами были наложены задания по их обязательной поставке. Особое недовольство крестьян вызвали действия местных властей по принудительной мобилизации мулл и взятию их в качестве заложников за невыполнение государственных повинностей (см. док. № 400, 401). Однако подавляющее большинство крестьянских восстаний и в 1920 г. возникало на почве недовольства продовольственной политикой и другими действиями Советской власти. В то же время сельские священники, тесно связанные со своим приходом личной жизнью и не понаслышке знавшие тяготы живших рядом с ними крестьян, нередко активно участвовали в крестьянском движении, были в числе инициаторов восстаний, вели агитацию против политики большевистского государства и поэтому в числе первых подвергались репрессиям (см. док. № 178, 315).
В сборнике помещены документы, характеризующие масштабы насилия, захлестнувшего деревню в Гражданской войне. Система заложничества, десятки и сотни расстрелянных, тысячи погибших в боях... Кровь лилась с обеих сторон, насилие порождало насилие. В конечном итоге, так же как и повсюду, сила всегда оказывалась на стороне государства, имевшего техническое превосходство и более эффективную военную организацию. Опираясь на них, оно безжалостно подавляло крестьянское движение, отвечая на крестьянское насилие по отношению к его представителям на местах двойным и тройным насилием. Так, весной 1919 г. в селе Бакуры за убийство трех советских работников было расстреляно более шестидесяти крестьян (см. док. № 50). В ходе подавления «чапанной войны» было убито свыше 1000 повстанцев, в том числе 600 человек расстреляно по приговорам чрезвычайных комиссий и трибуналов. Потери «советской стороны» составили 200 человек убитыми (см. док. № 146, 202). Подобное соотношение потерь противоборствующих сторон было характерно и для других крестьянских выступлений.
Документы сборника показывают, как на протяжении 1919-1921 гг. оставалась фактически неизменной общая картина крестьянских выступлений в регионе (их механизм) и в то же время - совершенствовалась тактика их подавления. Крестьянское движение, несмотря на элементы организованности, по своей природе все же оставалось стихийным, обреченным на неравное противоборство с мощной государственной машиной.


367
В конечном итоге к началу 1921 г., на основе общероссийского опыта борьбы с крестьянским повстанчеством, была выработана организационная система его подавления. В Поволжье, так же как и на Тамбовщине, на Украине и Северном Кавказе, они воплотились в создание специальных военных совещаний, распространивших свою власть на весь район повстанческого движения (см. док. № 655-658, 664, 670). До этого времени, как правило, отсутствовало единое командование и борьба с крестьянским движением осуществлялась местными властями в пределах территории своего района и губернии, что позволяло повстанцам уходить от преследования карателей за пределы данной территории и продолжать там свою деятельность. Так было, например, в конце 1920 г., когда отряды А. С. Антонова совершили рейды в глубь территории Пензенской и Саратовской губерний (см. док. № 496, 544). Кроме того, в 1921 г. в тактике карательных войск наиболее эффективным методом борьбы с повстанчеством стало создание мобильных, хорошо вооруженных кавалерийских отрядов, способных преследовать противника до его полного уничтожения (см. док. № 644, 670). Именно это позволило эффективно вести борьбу с многочисленными повстанческими отрядами в Поволжье на протяжении 1921-1922 гг. (см. док. № 680, 687, 695 и др. ).
Важнейшей особенностью крестьянского движения в регионе в 1919-1921 гг. был многонациональный состав его участников. Эта особенность определялась спецификой Поволжья как одного из многонациональных районов страны. Помещенные в сборнике документы показывают, что крестьянские выступления против «военно-коммунистической» политики имели место во всех национальных районах Среднего и Нижнего Поволжья. И русские, и татарские, и чувашские, и мордовские села принимали участие в повстанческом движении. Причем в ходе этого движения крестьянами не выдвигались националистические лозунги. Об этом убедительно свидетельствует самое мощное в регионе крестьянское восстание, названное современниками «вилочным», или «восстанием Черного орла-земледельца».
В настоящем сборнике ему уделено заметное место (см. док. № 301-326). В феврале-марте 1920 г. «вилочное восстание» охватило территорию Казанской, Самарской и Уфимской губерний, где проживало около 3 млн крестьян. По масштабу, числу участников и ожесточенности его можно сравнить с «антоновщи- ной». Так же как и «чапанная война», оно стало закономерной реакцией крестьян прифронтовой полосы заволжских районов, освобожденных от власти Колчака летом 1919 г., на проводимую там с осени того же года продовольственную политику. Если в конце 1918 - начале 1919 г. основная тяжесть продразверстки легла на уезды Симбирской, Самарской и Казанской губерний, освобожденных от власти Комуча осенью 1918 г., то в 1919 г. эта участь постигла Уфимскую губернию и прилегающие к ней районы, большинство населения которых составляли татары и башкиры. Продорганам удалось заготовить в Уфимской губернии из урожая 1919 г. 15 млн пудов зерна. В 1920 г. среди всех губерний и областей РСФСР она заняла второе место по количеству сданного государству хлеба15. Помещенные в сборнике документы показывают, что на территории, пораженной восстанием, продовольственная разверстка была произведена без учета того урона, который понесли прифронтовые районы от военных действий, реквизиций войсками рабочего и продуктивного скота, убыли мужского населения в ходе мобилизаций. Основным средством ее выполнения стало принуждение.


368
Хлеб выгребался подчистую, без учета нужд населения. Угроза голода толкнула крестьян на открытое массовое восстание (см. док. № 339, 340, 346, 347, 416, 424).
Так же как и «чапанная война», «вилочное восстание» было стихийным по своему характеру. Оно началось спонтанно, без какой-либо предварительной организации со стороны эсеров или агентов-белогвардейцев. В то же время, как видно из публикуемых документов, восставшие крестьяне стремились внести в него элементы организованности. В Заинске Мензелинского уезда был создан Центральный штаб «Черного орла», пытавшийся координировать действия повстанцев. В населенных пунктах, охваченных восстанием, организовывались волостные и районные штабы, проводились мобилизации крестьян в повстанческие отряды (см. док. № 338-345).
Основную массу повстанцев составляли татары и башкиры. Но наряду с ними активное участие в восстании принимали и крестьяне русских селений, и немецкие колонисты. Преобладание в составе участников восстания мусульманского населения не отличало его принципиально по своим целям и механизму проведения от подобных выступлений русских крестьян. Об этом указывается, например, в отчете члена Уфимского губисполкома Газым Касымова, который после поездки по восставшим селам заявил: «Ни один повстанец ни единым словом не обмолвился о нации “миллят”» (см. док. № 415). В сборнике приводятся воззвания повстанцев, из которых видно, что их основные лозунги были развитием требований, появившихся в крестьянской среде с введением продразверстки: «Да здравствует Советская власть! », «Да здравствует Красная и Крестьянская армия! », «Долой коммунистов! », «Да здравствует свободная торговля! », «Долой продразверстку! » (см. док. №312, 345, 346).
В ходе многочисленных восстаний между повстанцами не было вражды по национальному признаку. Они единым фронтом выступали в защиту своих крестьянских интересов. Крестьянское движение в Поволжье в 1919-1921 гг. не восприняло националистических идей татарской и башкирской радикальной интеллигенции. Татарские и башкирские крестьяне остались безучастными к политической и вооруженной борьбе националистических сил против большевиков. О том, что националистическое движение в Башкирии развивалось автономно от крестьянского движения и преследовало свои цели, свидетельствует приведенная в сборнике Л. Д. Троцкого телеграмма секретарю ЦК ВКП(б) Н. Н. Крестинскому, в которой он проинформировал ЦК о сделанном ему предложении председателя Башревкома З. Валидова принять участие в подавлении «вилочного восстания» (см. док. № 350).
Вместе с тем многонациональный состав крестьянского населения Поволжья был одной из причин относительно быстрого спада повстанческих движений в 1919-1921 гг. В Западной Сибири, на Украине (в зоне действий Махно), в Тамбовской губернии повстанческое движение оказалось более организованным, поскольку население по своему национальному составу было однородным. В Поволжье же, несмотря на общность целей крестьянских выступлений, в их организованности и ходе сказывалась традиционная замкнутость этнических групп.
«Вилочное восстание» показало всю глубину противоречий между «военным коммунизмом» и крестьянством и поставило на повестку дня вопрос об изменении политики по отношению к деревне. Об этом свидетельствует, например, по¬


369
мещенное в сборнике выступление на VI Уфимской губернской конференции РКП(б) (март 1920 г. ) уполномоченного ВЦИК Артема (Сергеева). Анализируя причины крестьянского «вилочного восстания», он заявил: «В Уфимской губернии мы получили полный политический провал. Здесь необходимо изменить методы социалистического строительства. Мы находимся на краю пропасти» (см. док. № 364). Как известно, к подобному же выводу в начале 1920 г. пришел Л. Д. Троцкий, внесший в ЦК РКП(б) предложение о замене продразверстки натуральным налогом16. В настоящем сборнике приводится комплекс документов, свидетельствующих об активном участии Председателя Реввоенсовета в событиях на Волге в рассматриваемый период. Он держал в постоянном поле зрения все основные крестьянские выступления в регионе (см. док. № 348-352, 446, 557, 560, 590, 591, 662). Особенно значимой роль Троцкого была в трагические дни «чапанной войны». Наркомвоен выступил инициатором создания специальной комиссии ВЦИК по расследованию обстоятельств крестьянского восстания в Среднем Поволжье (см. док. № 138-140, 142).
Трагические уроки повстанческого движения в Поволжье весной 1920 г. не были учтены большевистским руководством. В результате этого в регионе, так же как и по всей стране, на протяжении 1920-1921 гг. не затихала стихия крестьянских восстаний.
Помещенные в сборнике документы характеризуют и такой важнейший аспект проблемы, как дезертирство и волнения крестьян на почве недовольства мобилизациями в армию. Дезертирство оказывало значительное влияние на ход и интенсивность крестьянского движения. В его основе лежало недовольство крестьян продолжавшейся Гражданской войной (усталость от войны, тяжелое материальное положение). Особенно массовый характер оно принимало с началом полевых сельскохозяйственных работ. Для оказания помощи своим семьям, испытывавшим большую нужду в рабочих руках, красноармейцы самовольно покидали свои воинские части и стремились пробраться к родным местам. Крестьяне оказывали активное противодействие проводимым в период полевых работ мобилизациям в армию. Часто сами дезертиры выступали инициаторами и руководителями крестьянских выступлений против насильственных действий продовольственных отрядов и различных уполномоченных властей. В Поволжье было немало отрядов «зеленых» из дезертировавших крестьян. В сборнике помещены документы о действиях отряда Черемухина в Саратовской губернии по ликвидации дезертирства (см. док. № 233, 245-246), об активном участии дезертиров в крестьянском восстании в Пугачевском уезде Самарской губернии, крестьянских волнениях на почве введения помольной системы в Казанской губернии и другие (см. док. № 235-238, 257). Весьма показательны конкретные цифры дезертирства в Поволжье: в 1919 г., по официальным данным, из 356 384 мобилизованных в семи губерниях Поволжья (Астраханской, Царицынской, Пензенской, Саратовской, Самарской, Симбирской, Казанской) дезертировало 216 592 чел., или 60 % (см. док. № 268, 273-274). В первом полугодии 1920 г. на территории Приволжского военного округа было зарегистрировано 110 000 дезертиров17.
Как уже отмечалось, массовое дезертирство было показателем растущего недовольства крестьян продолжающейся Гражданской войной и связанной с ней политикой «военного коммунизма». Ярким проявлением этого недовольства стало восстание Сапожкова, которому уделено значительное место среди доку¬


370
ментов сборника (см. док. № 439-452, 468). В истории Гражданской войны это был третий случай, после мятежа дивизии Н. Григорьева и казачьего корпуса Ф. К. Миронова, выступления крупного соединения Красной Армии. Его опасность состояла в том, что оно могло вызвать цепную реакцию и стать сильнейшим катализатором крестьянских восстаний в Поволжье и на Южном Урале. Об этом было указано, например, в переданной по прямому проводу 28 июля 1920 г. записке Л. Д. Троцкого командующему войсками Заволжского военного округа К. А. Авксентьевскому, публикуемой в настоящем сборнике. «Мятеж Сапожкова, - отмечалось в записке, - должен быть ликвидирован как можно скорее. Виновники сверху донизу должны быть беспощадно покараны. В подведомственном Вам районе возможны широкие кулацкие восстания. Предупредить их можно, только дав незабываемый урок всем элементам, которые прямо или косвенно поддержали мятеж Сапожкова» (см. док. № 446). В. И. Ленин в телеграмме от 2 августа 1920 г. К. А. Авксентьевскому, Уральскому и Саратовскому губкомам РКП(б) также потребовал от них скорейшей ликвидации мятежа Сапожкова (см. док. № 448).
Восстание Сапожкова подтверждает давно установленную особенность крестьянского повстанческого движения: несмотря на общую почву и единство целей, оно все же оставалось локальным, пользовавшимся местной поддержкой (см. док. № 450-452), поскольку в большинстве своем сапожковцы были уроженцами тех мест, где они оперировали. Совершенно иной была ситуация во время рейда по уездам Пензенской и Саратовской губерний мятежных казаков Миронова18. Казачьи мятежники не вызвали крестьянской активности и не стали, как это случилось в случае с восстанием Сапожкова, катализатором крестьянского протеста (см. док. № 250). Крестьяне остались равнодушными к призывам Миронова, поскольку это были не свои мужики, а казаки, действия которых в годы первой русской революции еще сохранились в их памяти.
Подобная ситуация сложилась в уездах Пензенской и Саратовской губерний в период рейда по их территории повстанческих отрядов Антонова. По изъятым советскими органами на территории Саратовской губернии документам антоновцев, частично публикуемым в настоящем сборнике, можно заключить, что в Поволжье были известны цели и программа повстанческого движения в Тамбовской губернии (см. док. № 584-586). Их сравнительный анализ с аналогичными по своему происхождению и назначению документами повстанцев - крестьян Поволжья, также публикуемым в сборнике, подтверждает тот факт, что крестьянское движение в указанных регионах, как и в целом по стране, в рассматриваемый период имело общую основу и общие цели. Тем не менее ан- тоновцы во время их рейда по вышеназванным поволжским губерниям не получили активной поддержки местных крестьян. Они не получили ее потому, что нередко просто грабили их для поддержания боеспособности своих отрядов (см. док. № 480-484). По сути дела рейд Антонова носил «продразверсточный» характер.
С осени 1920 г. в Поволжье нарастает волна крестьянского недовольства на почве проходящей в регионе очередной продкампании. Продразверстка выполнялась в чрезвычайно сложных условиях, поскольку зерновые районы Поволжья оказались поражены засухой. Сельскому населению угрожал голод. Усиливалось недовольство крестьян продолжающейся Гражданской войной. Об этом убедительно говорят помещенные в сборнике информационные сводки


371
ВЧК (см. док. № 471-478, 487-488, 492, 495). Под давлением центра местные власти с помощью репрессивных мер пытались заставить крестьян выполнить непосильные для них задания по продразверстке. Основными средствами, обеспечивающими выполнение наложенных на селения государственных заданий, становятся заложничество, контрибуции, конфискации имущества, скота и продовольствия. На местах создавались специальные революционные трибуналы по продовольственным делам, безжалостно каравшие крестьян «за сокрытие хлебных излишков», «самовольное открытие маслобоек» и другие подобные нарушения (см. док. № 524, 526-529).
Результатом насильственных действий власти и общего ухудшения экономической ситуации в регионе становится массовое повстанческое движение, достигшее своей кульминации к весне 1921 г. В сборнике приводятся многочисленные документы, характеризующие размах крестьянского движения. Это и череда «бабьих бунтов» (крестьянских волнений с участием чисто женского населения), прошедшая по региону в октябре-декабре 1920 г. и не затихавшая на протяжении всего последующего года (см. док. № 497, 503, 525), и крестьянское восстание в Чувашии на почве проведения семенной кампании (см. док. № 530-531, 536-538, 540-542, 548-550, 552-553, 556), и многие другие.
Особое внимание в сборнике уделяется рейду по Саратовской и Самарской губернии прорвавшегося с Дона повстанческого отряда Вакулина-Попова, шедшего под лозунгами: «Да здравствует Советская власть без коммунистов и комиссаров! », «Да здравствует свободный народ и свободная торговля! », «Организация крестьянских союзов и диктатура деревни! » По мере его продвижения повсеместно вспыхивали локальные крестьянские восстания, направленные в первую очередь на захват имеющихся на местах запасов продовольствия. Фактически это была борьба крестьян за физическое выживание в условиях надвигающегося на Поволжье голода (см. док. № 532, 539, 560, 571). В сборнике публикуется программный документ отряда Вакулина-Попова - декларация «Временного революционного военного Совета пяти и командующего войсками», в которой излагаются цели рейда и по сути дела общекрестьянские требования к власти. Они сводятся к отмене продразверстки, введению вольной торговли, прекращению насилий над крестьянами (см. док. № 581-583). Публикуются и другие документы повстанцев (см. док. № 546-547).
К весне 1921 г. размах крестьянских выступлений вызывал серьезные опасения у местного руководства. Так, например, в начале февраля 1921 г., когда в пределы Балашовского уезда Саратовской губернии с территории Тамбовской губернии вступил отряд Антонова, а в южных уездах губернии успешно продвигался отряд Вакулина, губернское руководство охватил подлинный страх. Перспектива объединения повстанческих сил Тамбовской, Саратовской и Самарской губерний виделась вполне реальной. Об этом было прямо заявлено в записке по прямому проводу от 2 февраля 1921 г. В. И. Ленину и Л. Д. Троцкому заместителя Саратовского губисполкома Рахметова и секретаря губкома РКП(б) Малецкого (см. док. № 551). Об остроте сложившейся ситуации говорит и публикуемая телеграмма Саратовского губкома РКП(б), губисполкома и губчека, направленная Ленину и Троцкому 19 марта 1921 г. (см. док. № 590).
В сборнике приводятся многочисленные документы о мерах, предпринятых центральной и местной властями по ликвидации развернувшейся в Поволжье


372
крестьянской войны. Все они сводились к наращиванию военной силы и использованию гибкой тактики в борьбе с повстанцами (см. док. № 591, 594-596).
Особое место в сборнике занимают документы, исходящие из крестьянской среды, а также комментарии о руководителях повстанческого движения в Поволжье в рассматриваемый период. В документах повстанцев, представляющих собой крестьянское видение ситуации, как бы взгляд снизу, ясно прослеживается стремление крестьян освободиться от несправедливой и разоряющей их хозяйства продразверстки, а также непосильных тягот Гражданской войны. В них не подвергаются сомнению результаты революции 1917 г. и установившийся в России советский строй.
В 1921 г. общая политическая и экономическая ситуация радикально изменилась. Окончание Гражданской войны, победа революционных сил и переход к новой экономической политике подорвали социальную базу повстанчества. Поэтому к концу года наиболее дальновидные командиры повстанческих отрядов, понимая бесперспективность дальнейшей борьбы, добровольно сдаются властям, а само повстанческое движение постепенно угасает.
Засуха, гибель урожая и голод, поразившие Нижнее и Среднее Поволжье, крайне затрудняли возвращение участников повстанческого движения к обычной крестьянской жизни. В отличие, например, от Тамбовщины здесь многим повстанцам не к чему было возвращаться, что продлевало существование вооруженных отрядов бывших повстанцев, действия которых все более ограничивались налетами на продовольственные склады, гарнизоны мелких поселений и маневренными рейдами из района в район под давлением превосходящих воинских сил. Терялась связь со своими селениями, родным домом. В обозах этих отрядов следовали жены и дети их командиров и бойцов (см. док. № 687). Для крестьянского движения это означало утрату социального представительства. Завершающий сборник небольшой комплекс документов 1922 г. показывает и изменение характера бывших повстанческих отрядов, и их смещение в степное Заволжье (см. док. № 680-695). С переходом к нэпу борьба этих отрядов шла уже не за крестьянские интересы, а за самосохранение, что неизбежно вело к вырождению в обыкновенный бандитизм.
В. Данилов, В. Кондрашин
Примечания
1 См.: Литвин А. Л. Советская историография Гражданской войны в Поволжье // Крестьянство Среднего Поволжья в Октябрьской революции и Гражданской войне. Казань, 1988; он же. Документальные публикации по истории Гражданской войны в Среднем Поволжье // Археографический ежегодник. М., 1989; Литвин А. Л., Скибинская С. Б. Современная англо-американская историография Гражданской войны в Поволжье. Казань, 1990; Гибаддулина Р. Н. Крестьянство Среднего Поволжья в годы Гражданской войны. Отечественная историография. Автореф. дисс.... канд. ист. наук. Казань, 1993.
2 См. напр.: Таубин Р. Разгром кулацкого мятежа Сапожкова // Борьба классов. 1934. № 12; Мухарямов М. К. Из истории иностранной военной интервенции и Гражданской войны на территории Татарии (1918-1920 гг. ). Казань, 1954. С. 71, 129; Лысихин Н. Ф. Разгром контрреволюционного мятежа на Средней Волге в 1919 г. // Краеведческие записки. Вып. 1. Куйбышев, 1963. С. 118-131; Литвин А. Л. Крах аграрной контрреволюции (1918-1919 гг. ) // Вопросы историографии и источниковедения. Сб. IV. Казань, 1969. С. 168-204; он же. Крестьянство Среднего Поволжья в годы Гражданской войны. Казань,


373
1972; Медведев Е. И. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918-1919 гг.). Саратов, 1974; и др.
3 См.: Гурьев Я. В. Чапанная война. Сызрань, 1924; Троцкий В. 1919 год в Средневолжском крае. (Хроника революционных событий). М.; Самара, 1934.
4 См.: Вегцева О. Я. Продовольственный вопрос и крестьянство в 1919-1921 гг. (На примере Ставропольского уезда Самарской губернии) // Историко-археологические изыскания: Сборник трудов молодых ученых. Самара, 1996. С. 37-44; Аншакова Ю. Ю. Формы и методы подавления крестьянских восстаний на территории Среднего Поволжья (1919-1920 гг.) // Самарский земский сборник. Сб. научн. ст. Вып. 4. Самара, 1996. С. 18-20; Кондрашин В. В. Крестьянское движение в Поволжье в 1919-1921 гг. // Крестьяне и власть. Материалы конференции. М.; Тамбов, 1996. С. 132-152; он же. Документы повстанческого движения в Поволжье в годы Гражданской войны // Исторические записки. Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 2. Пенза, 1998. С. 99-108 и др.
5 См.: Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. («Антонов- щина»): Документы и материалы. Тамбов, 1994; Филипп Миронов. (Тихий Дон в 1917— 1921 гг.). Документы и материалы. М., 1997.
6 Сафонов Д. А. Великая крестьянская война 1920-1921 гг. и Южный Урал. Оренбург, 1999. С. 99-107,140-149 и т. д.
7 Figes О. Peasant Russia, Civil War: Volga Countryside in Revolution (1917-1921). Oxford, 1989.
8 См.: Самарская губерния в годы Гражданской войны. Документы и материалы. Куйбышев, 1958. С. 248-262; Симбирская губерния в годы Гражданской войны (март 1919 г. - декабрь 1920 г.). Сб. док. Т.И. Ульяновск, 1960. С. 37, 38, 39, 42-52; Из истории Гражданской войны в СССР. Сб. док.: в 3 т. 1918-1922. Т. 2. Март 1919 - февраль 1920. М., 1961. С. 72,185; Внутренние войска Советской республики. 1917-1922 гг. Документы и материалы. М., 1972. С. 456, 458, 467; Губчека: Сборник документов и материалов из истории Саратовской губернской чрезвычайной комиссии, 1917-1921 гг. Саратов, 1980. С. 89-90,93,185; М. В. Фрунзе на Восточном фронте: Сб. док. Куйбышев, 1985. С. 57-60; и др.
9 См.: Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях военного коммунизма. М., 1988. С. 181.
10 Декреты Советской власти. Т. 3. М., 1961. С. 465-469.
11 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 38. С. 201.
12 Там же. С. 199.
13 См.: Данилов В. П. К истории расказачивания (Дон. Год 1919-й) // Исторические записки. Т. 2. (120). М., 1999. С. 169-186.
14 См.: Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. С. 293.
15 См.: Очерки по истории Башкирской АССР. Т. II. Советский период. Уфа, 1966. С. 146.
16 См.: Троцкий Л. Сочинения. Т. XVII. Ч. 2. М.; Л., 1926. С. 543-544; Данилов В. П. Мы начинаем познавать Троцкого // ЭКО. 1990. № 1. С. 50-51.
17 См.: Кондрашин В. В. О некоторых количественных и качественных характеристиках крестьянского движения в Поволжье в 1918-1921 гг. // Исторические записки. Межвузовский сборник научных трудов. Пенза, 1999. Вып. 3. С. 102.
18 См.: Филипп Миронов. (Тихий Дон в 1917-1921 гг.). Документы и материалы. С. 332, 346-347.


ПУСТЬ ВНОВЬ ЗАЗВУЧАТ ЖИВЫЕ ГОЛОСА РЕВОЛЮЦИИ
О драматических событиях 24-25 октября 1917 года рассказывает делегат II Всероссийского съезда Советов М. П. Жаков
Казалось бы, октябрьские события 1917-го мы должны знать по дням и часам. За истекшие с тех пор 70 лет историки могли бы создать, по крайней мере, детальную хронику, отражающую и общий ход революционного процесса, и движение вступивших в борьбу политических сил, и, наконец, действия, слова и дела их лидеров - всех без исключения. И хотя немало сделано, сколько-нибудь полной конкретно-исторической картины тех недель и дней у нас все еще нет. Констатируя этот факт, нельзя умолчать о том, что препятствия в работе историков были порой непреодолимы: имена многих и многих участников событий 1917 года, а нередко и сами события оказались под запретом, были оболганы или просто вычеркнуты из истории.
Октябрь 1917 года бросает отсвет - и очень яркий - на всю последующую историю нашего общества. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в освещении октябрьских событий сталинские и постсталинские стереотипы, усечения и искажения сохраняются с наибольшей устойчивостью. Среди них самые грубые (и самые важные для понимания действительного хода революции) относятся, на мой взгляд, к теме «Ленин в Октябре».
В нашей литературе по традиции, складывавшейся еще в 20-х годах, подготовка и проведение Октябрьского вооруженного восстания освещаются под углом зрения демонстрации единства большевистского руководства, растущей сплоченности Центрального Комитета вокруг В. И. Ленина, постоянного и полного взаимопонимания и взаимодействия с ним. Это единство и сплоченность нарушали лишь Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев, которые не только голосовали против восстания на заседаниях ЦК 10 и 16 октября, но и известным письмом в «Новой жизни» (18 октября) оповестили об этом всех, что означало разглашение только что принятого решения о восстании и было, по сути, штрейкбрехерским поступком. В составе большевистского руководства оказалась еще очень неясная и неприятная фигура Л. Д. Троцкого, который, как иногда отмечалось, хотя и «не голосовал» против восстания, но своими разговорами о том, что пролетариат, большевистская партия должны взять власть, опираясь на решение предстоявшего съезда Советов, одновременно и дезориентировал революционные силы, и «выбалтывал» сроки восстания... Однако трое из двадцати одного - не так уж это и много.
Оказавшийся на нелегальном положении (111 дней! ) В. И. Ленин, понятно, испытывал беспокойство в связи с недопустимым поведением Зиновьева и Каменева, а также из-за «парламентарной» позиции Троцкого (это отразилось в некоторых письмах Ильича Центральному Комитету), но в общем и целом все шло по правильному пути. И когда 24 октября началось и стало успешно на¬


375
бирать силу вооруженное восстание, только тогда через Т. А. Словатинскую и Н. К. Крупскую было передано Ленину, «чтобы он прибыл в Смольный»1.
Такова в основных моментах концепция взаимоотношений Ленина и ЦК в октябре 1917 года, сложившаяся в нашей исторической литературе и сохраняющаяся с теми или иными отклонениями до сих пор. Эта версия усваивалась нами со школьной скамьи, и поэтому так обжигающе впечатляют ленинские документы всякого, кто к ним непосредственно обратился, - впечатляют неожиданностью содержания, силой выражения, предельным эмоциональным накалом. Из ленинских статей для «Рабочего пути» (центральный орган партии), из писем, посланных в ЦК, в Петроградский и Московский комитеты, к большевикам - делегатам съезда Советов Северной области, к отдельным лицам и вообще «К членам партии большевиков», мы узнаем, «что “в верхах” нашей партии заметны колебания, которые могут стать гибельными»2, что у нас в ЦК и в верхах партии есть течение или мнение за ожидание съезда Советов, против немедленного взятия власти, против немедленного восстания»3, больше того, это «течение или мнение» оказалось настолько сильным, как пишет В. И. Ленин, что «ЦК оставил даже без ответа мои настояния в этом духе... что Центральный Орган вычеркивает из моих статей указания на... вопиющие ошибки большевиков... »4 Конфликт приобретает крайне острый характер: «Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собой свободу агитации в низах партии и на съезде партии»5.
Выясняется также, что в борьбе против «штрейкбрехерского» поведения Зиновьева и Каменева Ленин встретился с сопротивлением сторонников «компромисса», среди которых им были названы Свердлов, Сталин, Сокольников и Дзержинский6, но не был назван Троцкий, что вызывает некоторое недоумение, поскольку Зиновьев и Каменев настаивали на ожидании съезда, чтобы на нем или после него ставить вопрос о взятии власти. Даже 24 октября (6 ноября), когда восстание уже началось, Ленин в «Письме членам ЦК» продолжает настаивать: «Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой... »7
Это письмо открывается словами: «Я пишу эти строки вечером 24-го... » Как уже отмечалось, восстание началось утром этого дня и стремительно нарастало. В распоряжении штаба революции уже имелись решающие вооруженные силы - рабочая Красная гвардия, полки солдат - практически весь гарнизон, батальоны матросов, броневики и даже артиллерия. Вождь революции мог быть доставлен в Смольный не только срочно и в полной безопасности - для этого достаточно было одного батальона, но и с самыми большими почестями. Получилось бы торжество более яркое, нежели встреча его на Финляндском вокзале 3 апреля, и несомненно, оно содействовало бы дальнейшему нарастанию восстания...
Но все происходило иначе. М. В. Фофанова, на квартире которой скрывался Ленин, решительно возражала против его ухода без специального разрешения ЦК и безуспешно пыталась связаться со Смольным. Поздним вечером, воспользовавшись ее отсутствием, Ленин уходит, оставив выразительную записку: «Ушел туда, куда Вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич». Вот как описывается этот путь в 4-м томе ленинской биохроники: «В целях конспирации Ленин меняет внешний вид: надевает старое пальто и кепку, повязывает щеку платком. Ленин в сопровождении Рахьи направляется (с Сердобольской


376
ул. на Выборгской стороне. - В. Д. ) к Сампсониевскому проспекту... на трамвае доезжает до Боткинской ул., проходит Литейный мост, сворачивает на Шпалерную... по дороге дважды задерживается юнкерами (которые разыскивают Ленина и, опознав, почти наверняка убили бы его. - В. Д. ) и, наконец, приходит в Смольный... »8
Противоречия между документальными сведениями, исходящими непосредственно от Ленина, и освещением октябрьских событий в нашей литературе глубоки и непримиримы. Делать вид, что их не существует, больше нельзя. Они должны быть сняты, и они могут быть сняты, если примут, наконец, во внимание все сохранившиеся свидетельства того времени, если вновь зазвучат живые голоса революции.
Таким голосом является предлагаемое вниманию читателя письмо одного из представителей ленинской гвардии революционного большевизма, делегата II Всероссийского съезда Советов Михаила Петровича Жакова.
В 1917 году М. П. Жаков был молодым человеком с некоторым образованием и уже достаточным революционным опытом. Он родился в 1893 году в Казани; в 1909-м учащимся реального училища включился в революционную деятельность, войдя в состав «Беспартийно-революционного союза средних и высших школ». В том же году организация была раскрыта, Жаков исключен из училища, взят под гласный надзор полиции. Он неоднократно подвергался арестам, но революционную деятельность не оставил. Осенью 1911 года М. П. Жаков стал одним из организаторов Казанской социал-демократической группы (большевистского направления); много занимался самообразованием в области революционной теории. В апреле 1912 года вместе с другими членами группы был арестован и в марте следующего года сослан на поселение в Тутурскую волость Верхоленского уезда Иркутской губернии. В 1914 году Жакову удалось бежать в Иркутск, где он сразу же включился в работу большевистского подполья. Летом 1915 года Михаил Петрович вновь попадает в иркутскую тюрьму, откуда его освобождает Февральская революция. Вместе с товарищем по партии и по ссылке С. Ф. Васильченко он едет в Ростов-на-Дону, где скоро выделяется как один из наиболее деятельных и убежденных большевиков. М. П. Жаков был избран в состав Донского бюро РСДРП(б), кандидатом в депутаты Учредительного собрания и делегатом II Всероссийского съезда Советов от большевиков Донской области.
В рамках этого предисловия нет возможности говорить о дальнейшем жизненном пути М. П. Жакова. Отмечу лишь, что он был активным участником революции на Дону и в Поволжье, избирался делегатом VIII и XI съездов партии. Некоторое время работал в Московском комитете партии. Окончил Институт красной профессуры. В 1923 году подписал «платформу 46-ти», протестовавшую против бюрократизации внутрипартийного режима, за что был причислен к троцкистам, в 1928 году исключен из партии, но в 1929 году восстановлен... А далее его ждала уже общая судьба представителей революционного большевизма: арест в марте и смерть в июле 1936 года (во время следствия). В 1958 году М. П. Жаков был реабилитирован «за отсутствием состава преступления» и восстановлен в рядах партии. Заметим, наконец, что и адресат его предлагаемого читателям письма, - С. Ф. Васильченко - погиб в 1937 году.
Письмо М. П. Жакова к С. Ф. Васильченко было написано утром 25 октября (7 ноября) 1917 года и начиналось с сообщения о назначении очередного засе¬


377
дания большевистской фракции делегатов II съезда Советов и открытия самого съезда. Далее следует изложение того, что он видел и слышал, событий, непосредственным участником которых М. П. Жаков был накануне - с двух часов дня 24 октября (6 ноября) и до половины четвертого ночи на 25 октября.
«Вчера был большой день», - пишет М. П. Жаков. Первый день вооруженного восстания в Петрограде был действительно большим. Он чрезвычайно важен для понимания того, как развертывалась Великая Октябрьская революция в целом и что происходило в руководящем центре революции, почему приход Ленина в Смольный имел решающее значение для победного завершения уже начавшегося восстания.
В письме содержатся конспективные записи выступлений на заседании большевистской фракции депутатов, съезжавшихся на II Всероссийский съезд Советов, на их совместном с уже большевизированным Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов заседании и, наконец, на одном из последних заседаний соглашательского ЦИК Всероссийского Совета рабочих и солдатских депутатов, полномочия которого истекали 25 октября, с открытием II съезда Советов. Мы не имеем официальных протоколов всех этих заседаний - тем большее познавательное значение имеют «конспекты», сделанные одним из сознательных участников развертывавшихся событий.
Интересно все содержание письма. Но для понимания октябрьских событий и ленинских высказываний, о которых говорилось выше, особенно важно отражение позиций Сталина и Троцкого в «конспектах» речей, произнесенных ими 24 октября.
Обращаясь к записям выступлений Троцкого, не будем забывать о том, что перед нами - член впервые избранного Политбюро большевистской партии, председатель Петроградского Совета и одновременно председатель Военнореволюционного комитета (ВРК), являвшегося штабом вооруженных сил революции, практически руководившего ходом восстания. В записи трех его речей нет ничего, что подтвердило бы назойливо подчеркиваемое в нашей литературе противостояние Троцкого Ленину. Напротив, эти высказывания или прямо защищают ленинские позиции и указания, как, например, в развязанном Зиновьевым и Каменевым споре о допустимости для марксистов использования «заговора» (тайной подготовки вооруженного восстания), или хотя и без прямых отсылок, но верно и убедительно - в вопросах об отношении партии к собственным лозунгам и о развертывании восстания через организацию оборонительных действий против сил контрреволюции9.
В особом комментарии нуждаются высказывания Троцкого о съезде Советов: «Теперь все зависит от съезда... Единственное спасение - твердая политика съезда». Они обращены прямо к делегатам съезда, и поэтому вполне понятно подчеркивание решающего значения их позиции, того слова, которое им предстояло сказать на следующий день. К тому же они произносятся человеком, официально представляющим руководство восстания.
Значение этого обстоятельства показал Ленин в связи с инцидентом, имевшим место 18 октября на заседании Петроградского Совета. Троцкому, как председателю Совета, был задан прямой вопрос о дне выступления. Ответ был дан в очень общей и уклончивой форме: «Совет восстания на ближайшие дни не назначал, а если бы оказался принужденным назначить, то рабочие и солдаты выступили бы как один человек». Каменев, находившийся в президиуме заседа¬


378
ния, воспользовался этим случаем, чтобы заявить о том, что он подписывается «под каждым словом Троцкого», переводя ответ в плоскость принципиальной передачи решения вопроса о выступлении съезду Советов10.
Уже на следующий день, 19 октября, в письме Центральному Комитету В. И. Ленин дал принципиальную оценку инцидента: «Увертка Каменева на заседании Петроградского Совета есть нечто прямо низкое; он, видите ли, вполне согласен с Троцким. Но неужели трудно понять, что Троцкий не мог, не имел права, не должен перед врагами говорить больше, чем он сказал. Неужели трудно понять, что долг партии, скрывшей от врага свое решение (необходимости вооруженного восстания, о том, что оно вполне назрело, о всесторонней подготовке и т. д. ), что это решение обязывает при публичных выступлениях не только “вину”, но и почин сваливать на противника... Увертка Каменева просто жульничество»11.
Характерна оптимистическая тональность выступлений Троцкого 24 октября, пронизывающая их уверенность в успехе восстания, знание обстановки, убедительность аргументов и оценок. Перед нами - непривычный по известным публикациям «актеришка», разыгрывавший роль «вождя», каким он воспринимался позже. Перед читателем публикуемого письма - политический деятель, в октябре 1917 года отвечавший требованиям революционного времени и не только не противостоявший Ленину, но на том историческом переломе больше, нежели кто-либо другой, способный работать с Лениным и под его руководством обеспечить победу восстания.
Очень многое в октябрьских событиях проясняет короткая запись выступления Сталина на заседании фракции большевистских депутатов II Всероссийского съезда Советов вечером 24 октября - может быть, в те самые часы, когда Ленин со своим спутником шел в Смольный. Сталин выступал с докладом «о последних сведениях у ЦК» и, значит, вроде бы от ЦК. Тональность его речи тревожна: «С фронта идут на нас... » У Жакова даже возникает потребность дать от себя, в скобках, характерные дополнения, не только уточняющие содержание, но и меняющие тональность информации. Но главное другое: только-только съезжающимся делегатам съезда, еще не успевшим вникнуть в питерскую обстановку, Сталин прямо сообщает, что в большевистском руководстве имеются «два течения: 1) немедленное восстание, 2) сосредоточить сначала силы» и что «ЦК РСДРП присоединяется ко второму». Даже 24 октября Сталин не только поддерживает позицию Зиновьева и Каменева, но и представляет ее позицией ЦК. Это и есть ответ Сталина на ленинское требование, в письме, посланном в ЦК «вечером 24-го»: «Положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно». И далее: «... ждать нельзя. Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д. »12 В этом объяснение, почему отношения между Лениным и ЦК в сентябре-октябре приобрели конфликтный характер, почему приход Ленина в Смольный вечером 24-го был действительно необходим и имел решающее значение для победного завершения начавшегося восстания, наконец, почему Ленин должен был отправиться с Выборгской стороны в Смольный предельно рискованным способом.
Читатель обратит внимание на любопытную резолюцию фракции мень- шевиков-оборонцев (плехановцы, потресовцы - правое крыло меньшевизма)


379
среди депутатов II съезда Советов, в которой осуждалось «большевистское восстание» и вместе с тем выражалась готовность «умереть на баррикадах вместе с пролетариатом». К счастью, пролетариат на этот раз победил, и соглашателям не пришлось умирать на баррикадах. Ни в какой степени не ставя под сомнение искренность этого заявления, заметим, что реальное политическое значение в тот именно момент имело осуждение восстания, что, разумеется, вместе со всеми другими политическими решениями предопределило и довольно быструю потерю меньшевизмом массовой базы, а в конечном счете и его сход с исторической арены.
Письмо М. П. Жакова к С. Ф. Васильченко было опубликовано в журнале «Пролетарская революция» к пятой годовщине Октября. Специалистам оно, конечно, известно. Его достоверность никогда никем не ставилась под сомнение. Очень смелые авторы иногда даже воспроизводят из него одну-другую фразу по самым нейтральным вопросам, да и то лишь с глухой отсылкой на журнал. Между тем этот уникальный документ дает ответы на важнейшие вопросы, связанные с историей Октябрьского вооруженного восстания, и притом на такие, которые или вовсе не получали ответа, или этот ответ был злонамеренно искажен. Однако наступает время ПРАВДЫ. Так пусть же вновь зазвучат живые голоса Революции...
Письмо М. П. Жакова публикуется по изданию: Пролетарская революция. Исторический журнал Истпарта, 1922, № 10 (октябрь), с. 88-89 - полностью, без каких-либо дополнений и исключений; сокращения конспективной записи раскрываются в квадратных скобках, точно так же даются пропущенные слова. По условиям публикации в популярном издании комментарий ограничен лишь самыми необходимыми справками.
Петербург, 25/Х, 17.
Сегодня в 3 часа заседание фракции, в 5 час[ов] - съезда. Мы настояли на этом. Прибывших 560-570 чел[овек]. Наша фракция 320-340 чел[овек]. Вчера был большой день. Я пишу о самом существенном. В 2 ч[аса] дня заседание фракции.
Троцкий делает доклад о текущем моменте. Положение ясно определилось. Некоторая часть нашей партии не представляла себе последствий наших собственных лозунгов. Если бы мы не сделали шагов к осуществлению их, то поступили бы как соглашатели. С тех пор как мы в большинстве, лозунги утратили традиционное значение, они компрометировали нас, поскольку мы не делали шагов к осуществлению. В последнее время в партийных кругах дискуссии. Крайние полюсы: 1) заговор, 2) никаких реальных последствий в тактике. Ленин указывал, что заговор не противоречит принципам марксизма, - при условии, если классовые и политические отношения складываются в сторону резкого конфликта, если заговор вытекает из тех отношений. Физический барьер на пути к власти надо преодолеть ударом, силой.
Столкновение было неизбежно, и оно произошло на почве приказа о выводе на фронт гарнизона. Гарнизон состоит, главным образом, из раненых, эвакуированных и т. д. Левые эсеры требовали санкций, приказа, но мы не могли пойти на это: мы не знаем, действительно ли это боевой приказ, но его политическое значение мы хорошо знаем. (Родзянко и сдача Питера). Неожиданно мы получили поддержку не только Солдатской секции Совета13, но и гарнизонного


380
совещания (из полковых комитетов)14 по всем вопросам о власти, о мире и по вопросу о выводе [войск петроградского гарнизона]. Полки резко повернули к нам. У семеновцев не дали говорить после меня Скобелеву15. Петропавловская крепость и артиллерия - наши; самокатчики - тоже. У правительства только юнкера (6 000), которые, впрочем, заявляют, что они не за правительство, а за ЦИК, независимо от его состава, - и броневики, которые переходят один за другим к нам. Только ударники остаются нерасшатанными (4 батальона). Впрочем, один батальон ударников из Царского Села сегодня ночью не пошел на призывы правительства.
Сегодняшняя ночь (23-23) была критической. Мы не спали. Пораделов16 и Черемисов17 предлагали нам компромисс. Уже раньше по поводу бесконтрольной раздачи оружия из Кронверкского склада Петропавловской крепости контрреволюционерам мы повсюду назначали наших Комиссаров. Их встретило начальство грубо и с угрозами, но через час-полтора, видя, что приказы без санкции Воен[но]-Рев[олюционного] Ком[итета]18 солдатами не выполняются, политика изменилась.
Троцкий прерывает доклад, так как его ждет делегация Центр[альной] гор[одской] думы. Возвратившись через 30-40 мин[ут], продолжает:
Троцкий. Была делегация гор[одской] управы. Поставила несколько вопросов: 1) Предполагаем ли мы выступления, какие, когда? Ей, видите ли, нужно не менее чем за 24 часа знать заранее. 2) Какие меры приняты Советом для сохранения безопасности и порядка? Я ответил на первое изложением диалектически-материалистического взгляда на революцию и предложил участвовать через одного делегата в работах Воен[но]-Рев[олюционного] К[омите]- та. Если правительство пустит в ход железо, естественно, ему ответит сталь. На вопрос я сказал, что ночью нами приняты решения о беспорядках и что если кто может подавить их, то только мы. Спросили: не начнутся ли завтра утром повальные обыски? (Я, видите ли, не учел тонкой нервной организации наших гласных на одном из митингов, где говорил об описи всех наличных запасов и конфискации излишков. ) Я успокоил господ гласных. Спрашивают: будете ли вы разгонять нас за то, что мы против лозунга «Вся власть Советам»? Я ответил: «Дума отражает вчерашний день; но если бы возник конфликт, мы предложили бы вам перевыборы вокруг лозунга о власти». Гласные сообщили мне, что Керенский собирается передать власть городской управе. Мне показалось это маловероятным.
«Аврора» (броненосец), стоявшая на Неве, получила сегодня ночью приказ выйти в море. Воен[но]-Рев[олюционный] К[омитет] дал контрприказ, и «Автора» придвинулась ближе к Николаевскому мосту, во избежание его разведения. В близких гарнизонах настроение в нашу пользу, кроме Луги, где 11 000 колеблющихся. Мы разослали радиотелеграммы всем гарнизонам (близким). Военное положение для нас в высшей степени благоприятное. Теперь все зависит от съезда. Если размякнет, то революционные полки вышли бы на улицу, а остальные заколебались бы (нейтральный 14-й казачий полк и др. ). Единственное спасение - твердая политика съезда.
Арест Временного правительства не стоит в порядке дня как самостоятельная задача. Если бы съезд создал власть, а Керенский ей не подчинился бы, то это был бы полицейский, а не политический вопрос. Было бы ошибкой командировать хотя бы те же броневики, которые «охраняют» Зимний дворец, для ареста


381
правительства, но зато не ошибка постановление Воен[но]-Рев[олюционного] К[омите]та - открыть типографию «Рабочего пути»19 и возложить охрану вместо юнкеров на доблестный Литовский полк.
Это оборона, товарищи, это оборона. (Бурные аплодисменты. ) Если бы правительство вздумало нас арестовать, то на крыше Смольного установлены пулеметы. Это тоже оборона, товарищи. (А ночью оно думало об этом - вызывало войска, собирало адреса, объявило Воен[но]-Рев[олюционный] К[омите]т арестованным. )
Гражданская война, кровавая гражданская война, может быть, не по нашей вине. Власть может перейти мирно. Конечно, есть затруднения. Нас могли бы взять измором; но есть хорошие средства[: ] не выпускать правительства. Я сегодня предложил это гласным. Вы помните нашу кампанию против бегства правительства. Оно испугалось. Мала связь с железнодорожниками, но наша поддержка их стачки обеспечивает нам сочувствие. Не забывайте, товарищи, что три недели назад, когда мы только приобрели большинство, мы были только фирмой без типографии, без кассы, без отделов, а теперь депутация Городской Думы идет к «арестованному» Воен. -Рев. К-ту20. В провинции поддержка Советов нам обеспечена.
Троцкому задают несколько вопросов. Он отвечает (мне): «Таймс» рекомендует употребить против нас картечь и броневики. О деятельности Бьюкенена21 и др. послов мы не имеем сведений, о положении в провинции вам знать лучше. «ПТА»22 еще не в наших руках. (Другим) Продовольствие - 1-2 дня. Неизбежна (уже приняты меры комиссаром Милютиным23) конфискация грузов, следующих по Северной и Пермь-Котласской ж. д. за границу. Переход власти облегчит продовольствие. Приказы конфисковать [помещичью] землю встретят «лучший ответ», чем карательная экспедиция Керенского. Затем демобилизация, промышленная организация обмена и покупок под гарантии правительства в доставке орудий и машин. По ж[елезно]-д[орожным] делам командирован Бубнов24.
Далее было заседание [делегатов] съезда совместно с питерским Советом, на котором Троцкий повторил свой доклад. Характерные места: «Керенский, который назвал Корнилова первым солдатом республики и т. д.... бросил нам обвинение в близости к контрреволюции. Но если кто не допускает погромов, то это не Керенский, а мы... » Неисполнение приказа, конечно, нельзя назвать строгой дисциплиной, но правительство, которое ждет только взмаха исторической метлы, чтобы уступить власть, которое стоит перед альтернативой - передать власть гор[одской] управе или утопить в крови население при помощи броневиков, о которых она не знает - ее ли это броневики, такая власть не вправе ждать дисциплины... Троцкому подают записку и он говорит: «Товарищи, меня предупреждают, что в 12 час[ов] может потухнуть электричество. У города нет угля. Так не подумайте, что это атакует нас Керенский, - это будет означать только, что Керенский не в состоянии даже два лишних часа освещать Смольный институт... »
Ногин25 сообщает, что Московский Совет издает 2 декрета: 1) о найме и расчете рабочих, 2) о квартирном моратории. Заседание фракции.
Ларин26. Только что в предпарламенте27 произошел раскол. Коалиция рухнула. За переход земли до Учредительного собрания и за требование начать мирные переговоры большинство в 26 голосов. Когда Мартов28 читал резолюцию,


382
кадеты кричали ему: «Министр иностранных дел», «Пломбированный вагон». Дана29 назвали скрытым большевиком. Кричали: «измена», «предательство».
Только что на съездовской фракции меньшевиков-оборонцев принято 2 резолюции:
1) осуждая большевистское восстание, не оказывать ему противодействия, но дать вооруженный отпор правительству, если оно силой оружия будет подавлять б[ольшеви]ков (46 за, 4 против, 10 возд[ержались];
2) в случае восстания мы умрем на баррикадах вместе с пролетариатом.
Лозовский30 дополняет: «В предпарламенте кадеты вносили предложение
об усмирении б[ольшеви]ков оружием. Предложение провалено». Переизбрано (2-й съезд) бюро. Я опять включен в список (о моей «карьере» хлопочет Свердлов).
Сталин делает доклад о последних сведениях у ЦК (РСДРП). С фронта идут на нас. Один латышский полк шел за нас, задержан. Во Вре[менном] [правительстве] колебания. Сегодня в 5-6 час[ов] присылали для переговоров.
(Сообщ[ение] Сталина) ЦК п[артии] с[оциалистов]-революционеров] спрашивает, какая цель у Воен[но]-Рев[олюционного] К[омите]та - восстание или сохранение порядка? Если первое - отзовем своих (в комитете дельные левые эсеры). Мы, конечно, ответили: «Порядок, оборона». Они оставили своих. Матросы арестовали 50 юнкеров. В Воен[но]-Рев[олюционном] К[омите]те два течения: 1) немедленное восстание, 2) сосредоточить сначала силы. ЦК РСДРП присоединился ко второму. «Аврора» спрашивает, стрелять ли при попытке разведения мостов. Мы предложили не стрелять. Все равно мосты будут наши, а Троицкий мост охраняется Петропавл[овской] крепостью. Среди юнкеров... раскол. У нас специальные орудия для разбивания броневиков. «Раб[очий] путь» набирается. Телефоны пока не наши (через две минуты получилось известие, что броневик, поставленный правительством у центр[альной] станции, - большевистский, и телефонисты перешли на сторону Совета). Почтамт наш. Идут два полка с фронта на помощь. Вызванные для усмирения нас самокатчики с фронта прислали делегацию с большевистской резолюцией и спрашивают, идти ли им на помощь или назад, на фронт.
* * *
В 11 часов ночи мы, переговорив с лев[ыми] с. -р. и ЦИК насчет открытия завтра (т. е. сегодня, 25) съезда при всяком составе, отправились на заседание ЦИК совместно с ними (мы с совещательными голосами).
Докладчик ЦИК Дан говорит часа два. Я уже очень плох[о] конспектировал. Внешне речь блестящая. Запишу свой конспект (очень дрянной): «Выступление означает торжество контрреволюции. Никогда [контрреволюция] не была так сильна в населении... Голод... банды черносотенцев вооружены лучше нас... Выступление было бы преступлением. Мы несем ответственность за то, что повели на убой, что толкнули в капкан, подготовили трон. Неподчинение штабу - это уже начало вооруженного восстания. А в это время призывы некоторых вождей снимать с буржуев шубы для окопников. Все вожди будут истреблены и... О Керенском... раньше венчали цветами... Никакая власть не разрешит задач... Фактически захват означает срыв Учр[едительного] собр[ания], ибо большевистское правит[ельство] будет три дня, а затем контр[революция]. Долго говорят о


383
мире, расчеты на зап[адно]-европ[ейский] пролетариат не оправдалась. Теперь речь идет о мире с наименьшим ущербом для России, а не о демократическом мире. Предпарламент принял резолюцию и наказ нашему делегату. Троцкий забыл азы марксизма в атмосфере Петербурга. Он не учитыв[ает] результатов тактики. Ему нужно будет завтра же оплатить векселя... Только взвесив все - принимайте решение, вся тяжесть которого падет на вас».
Троцкий. Разделяю взгляды Дана на искусство тактики. Интересно было бы, чтобы Дан свою тактику рассмотрел с этой точки зрения и показал бы, как массы все более и более собирались под знаменами «Наступление и последствия»... События 3 июля... О земле резолюция предпарламента. Педагогика Дана и педагогика крестьянского восстания. (Далее Троцкий «по пунктам» разбивает Дана именно с точки зрения предвидения результатов. )
Дан из резолюции выводит итог - презрительное представление о революционных массах... Он забыл азы марксизма. Вы заручились доверием масс в борьбе с кадетами, а когда вас выбрали, то передали это доверие кадетам; вы были уполномоченными по политическим[ и избирательным] делам кадетской партии, которая сама ничего бы не сделала.
Троцкий говорит, что такая партия обанкротилась и уже никогда не разогнет своей спины. Партии, которые гибнут в честном бою, могут еще вновь восстать, разогнуть спину. Съезду нужно быть только решительным...
Дан повторяет свои зады и говорит очень неважно.
Либер31, Гендельман32 (с. -p. ), Мартов, Колегаев33 (с. -р. лев[ый]). С. -ры (лев[ые]) говорят о власти демократии и предлагают решить вопросы: 1) совместно с крестьянскими депутатами; 2) совместно с левой частью предпарламента.
В 3 1/2 ночи я ухожу. Фракция покидает зал при голосовании ЦИК резолюции о выступлении.
Михаил
Примечания
1 Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника, т. 4. М., 1973, с. 399.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 263.
3 Там же, с. 280-281.
4 Там же, с. 282.
5 Там же.
6 Там же, с. 344.
7 Там же, с. 436.
8 Там же, с. 400.
9 Там же, с. 342-350; 382-487.
10 Троцкий Л. Д. История русской революции. Берлин, 1933, т. 2, ч. 2, с. 177-178.
11 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 423.
12 Там же, с. 435.
13 Солдатская секция Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов объединяла депутатов от воинских частей.
14 Гарнизонное совещание (совещания полковых комитетов) было проведено Петроградским Советом 21 октября (3 ноября).
15 Скобелев М. И. (1885-1939) - меньшевик, в 1917 г. заместитель председателя Петроградского Совета, заместитель Председателя Всероссийского ЦИК первого созыва.
16 Пораделов Я. Я. - в 1917 г. подполковник, квартирмейстер Генерального штаба.


384
17 Черемисов В. А. - генерал, с 10 сентября 1917 г. командующий Северным фронтом.
18 Военно-революционный комитет (ВРК) при Петроградском Совете был создан 12(25) октября, являлся органом непосредственного руководства вооруженными силами революции, штабом восстания.
19 «Рабочий путь» - центральный орган большевистской партии, ежедневная газета, выходившая с 3(16) сентября по 26 октября (8 ноября) 1917 г. вместо закрытой Временным правительством «Правды».
20 22 октября Временное правительство отдало распоряжение об аресте ВРК, однако осуществить его уже не могло.
21 Бьюкенен Дж. - посол Великобритании в России в 1910-1918 гг.
22 ПТА - Петроградское телеграфное агентство.
23 Милютин В. П. (1884-1938) - большевик, в октябре 1917 г. член ЦК партии.
24 Бубнов А. С. (1883-1940) - большевик, в октябре 1917 г. член Петербургского комитета и ЦК партии, активный деятель ВРК.
25 Ногин В. П. (1878-1924) - большевик, в октябре 1917 г. член Московского комитета и ЦК партии.
26 Ларин Ю. (Лурье М. А. ) (1882-1932) - в 1917 г. один из лидеров меньшевиков- интернационалистов; в августе был принят в большевистскую партию.
27 Предпарламент - Временный совет республики, совещательный орган при Временном правительстве, не имевший реальной власти и призванный отвлечь внимание масс видимостью демократических обсуждений. Бойкотировался большевистской партией.
28 Мартов Л. (Цедербаум Ю. О. )( 1873-1923) - один из лидеров меньшевизма, в 1917 г. возглавлял группу меньшевиков-интернационалистов, член исполкома Петроградского Совета.
29 Дан (Гурвич) Ф. И. (1871-1946) - один из лидеров меньшевизма, в 1917 г. член исполкома Петроградского Совета и Президиума ЦИК первого созывы.
30 Лозовский (Дридзо) С. А. (1878-1952) - большевик, в октябре 1917 г. секретарь.
31 Либер (Гольдман) М. И. (1880-1937) - меньшевик, в 1917 г. член исполкома Петроградского Совета и Президиума ЦИК первого созыва.
32 Гендельман М. Я. - правый эсер, в 1917 г. член ЦК партии эсеров.
33 Колегаев А. Л. (1887-1937) - в 1917 г. левый эсер, активный сторонник блока с большевиками.


О ПОЛИТИЧЕСКОМ ТЕРРОРЕ В РОССИИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX ВЕКА
Проблема политического террора выдвинулась сейчас на одно из первых мест в современной историографии России. Обращение к этой теме носит в основном публицистический характер, подчинено чисто политической задаче разоблачения советского общественного строя, большевизма и марксизма в целом, как явлений антинаучных и террористических. При этом неизменно умалчивается о том, что политический террор в России начался задолго до 1917 г., что, во всяком случае, некоторые его основные направления и формы достались большевикам в наследство от прошлого как «объективная данность». Отличительной чертой политизированной литературы являются также преувеличения в исчислениях жертв террора - 60 млн, 100 млн и более погибших после 1917 г., что исключило бы демографический рост, происходивший в стране до самого последнего времени.
Открывающиеся архивные фонды создают возможности для научного исследования проблемы политического террора - его происхождения, характера, динамики и последствий демографических, политических, социально- экономических и социально-культурных. Сегодня мы можем назвать ряд книг, в которых наука преобладает над публицистикой, - таковы, на мой взгляд, работы Л. П. Рассказова, А. Л. Литвина, О. В. Хлевнюка и В. З. Роговина*. Серьезное значение в научном исследовании темы имеет публикация ранее не известных документов о революции и Гражданской войне, о коллективизации, о репрессиях в 30-е годы, в том числе сборники документов, послужившие поводом для настоящей встречи. Тем не менее нужно подчеркнуть, что мы находимся на самой начальной стадии изучения очень большой и очень болезненной темы.
В своем выступлении я хотел бы затронуть ряд общих вопросов истории политического террора в России XX века, важных, на мой взгляд, для ее понимания.
Террор как крайнее средство политической борьбы, свидетельствующее о предельном ожесточении боровшихся общественных сил, проявился с самого начала крестьянской революции в России, которая охватила время с 1902 г. по 1922 г. и послужила основой всех революционных потрясений того времени, включая большевистскую революцию в октябре 1917 г. Социальный взрыв в деревне русское общество ожидало весь XIX в., поскольку крепостничество,
* Рассказов Л. П. Карательные органы в процессе формирования административно- командной системы в Советском государстве (1917-1941 гг. ). Уфа, 1994; Литвин А. Л. Красный и белый террор в России. 1918-1922 гг. Казань, 1955; Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996; Роговин В. З. 1937. М., 1996. В этом ряду нужно назвать также авторов статей, вводивших в научный оборот впервые открывшийся архивный материал, - А. Н. Земскова и В. П. Козлова.


386
несмотря на реформу 1861 г., продолжало довлеть над крестьянством, поскольку процессы аграрно-капиталистической модернизации находили выражение не столько в пролетаризации, сколько в пауперизации основной массы сельского населения... Первые же социальные взрывы в деревне, происходившие в 1902 и 1905-1907 гг., обнаружили предельность ожесточения и готовность к террору столкнувшихся сил: крестьянства, с одной стороны, и самодержавнопомещичьего строя - с другой.
«Лозунгом восставших... служила идея о принадлежности всей земли крестьянам», - писал Николаю II министр земледелия А. С. Ермолов, оценивая деревенские события весны 1905 г. Помещику, который понял к чему идет дело, и попытался вырубить принадлежавший ему лес, крестьяне это запретили: «Не смей! Все наше! И земля наша, и лес наш!.. » Появление карательных сил встречало всеобщее сопротивление: «Берите всех... », «Бейте нас, стреляйте, не уйдем... », «Все равно земля наша! » Захваты помещичьих земель стали сопровождаться разгромами усадеб, чаще всего сожжением строений и уничтожением хозяйственного имущества. Вот характерные для осени 1905 г. сообщения: «Свыше ста усадеб... разгромлено и сожжено; уничтожен весь инвентарь и скот» (Курская губерния), «Горизонт в многочисленных заревах... » (Тамбовская губерния), «Каждую ночь видны зарева пылающих экономий... » (Киевская губерния)... По разным подсчетам за 1905-1907 гг. в Европейской России было уничтожено от 3 до 4 тыс. дворянских усадеб - от 7 до 10 % их общего количества.
Разгром помещичьих усадеб не был всего-навсего вандализмом. Крестьяне, по их собственным словам, сжигали жилые и хозяйственные строения для того, чтобы выдворить помещика из деревни хотя бы на два-три года и чтобы не допустить размещения там отрядов карателей и охранников. Конечно, невозможность удержать захваченное и жажда мщения за все прошлое также имели значение. Однако в механизме революционного террора не было тогда физического истребления противника, не было крови. Свидетельства самые различные отмечали: «людей не убивают» (Саратовская губерния); «полное отсутствие случаев насилия над личностью как самих землевладельцев, так и экономических служащих» (Тамбовская и Воронежская губернии)...
Кровь лилась тогда почти исключительно одной стороной - лилась кровь крестьян при проведении карательных акций полицией и войсками, при исполнении смертных приговоров «зачинщикам» выступлений. Кровавый террор стал первым и главным принципом государственной политики в революционной деревне. Вот типичный приказ министра внутренних дел П. Дурново киевскому генерал-губернатору: «... немедленно истреблять силою оружия бунтовщиков, а в случае сопротивления - сжигать их жилища... Аресты теперь не достигают цели: судить сотни и тысячи людей невозможно». Этим указаниям вполне соответствовало распоряжение тамбовского вице- губернатора полицейским: «меньше арестовывайте, больше стреляйте... » Генерал-губернаторы в Екатеринославской и Курской губерниях не останавливались перед артиллерийскими обстрелами взбунтовавшихся селений.
Выработался определенный порядок насилия сверху при подавлении насилия снизу. В Тамбовской губернии, например, каратели по прибытии в село собирали взрослое мужское население на сход и предлагали выдать подстрекателей, руководителей и участников беспорядков, возвратить имущество помещичьих экономий. Невыполнение этих требований влекло за собой залп боевыми па¬


387
тронами по толпе. Убитые и раненые служили доказательством серьезности выдвинутых требований. После этого, в зависимости от выполнения или невыполнения требований, или сжигались дворы (жилые и хозяйственные постройки) выданных «виновных», или деревни в целом.
Крестьянские выступления были подавлены, однако кровавый террор не был забыт деревней: мальчишки, видевшие своими глазами расстрел отцов на сходах и артобстрелы родных селений, через 10-15 лет (в 1917-1920 гг. ) в солдатских шинелях и с оружием в руках уже не остановятся перед кровью при встрече с любым противником, в первую очередь с теми, кто назывался «белыми». Захват крестьянами помещичьих земель, уничтожение поместий («чтобы некуда им было возвращаться») к весне 1918 г. совершилось бы и без поддержки большевиков, но с более ожесточенной и разрушительной борьбой в самой деревне. Советский декрет «О земле» снял накал стихийной борьбы. Лишившись правовых оснований на владение землей, большинство помещиков покинули свои бывшие имения.
Крестьянство смело систему самодержавно-помещичьего господства и реализовало свой идеал уравнительного трудового пользования землей, отдав власть в стране поддержавшим его большевикам. Однако стихийная революционность крестьянства и революционно-преобразующие устремления большевизма имели разнонаправленные векторы и стали резко расходиться с весны 1918 г., когда ситуация катастрофически нарастающего голода в городе потребовала хлеб от деревни. Большевики оказались вынужденными вернуться к хлебной разверстке. Стоит напомнить, что участие России в непосильной для нее мировой войне очень скоро привело к продовольственному кризису, обрекающему воюющую армию и города на голодное существование. В декабре 1916 г. царское правительство оказалось вынужденным ввести хлебную разверстку, проведя распределение необходимого государству количества хлеба между губерниями, селениями, хозяйствами в качестве обязательств на его поставку. Такая разверстка государственной потребности по территории страны сразу оказалась непосильной для крестьянских хозяйств. Со всей определенностью об этом заявила Тамбовская губернская земская управа: «Не считая себя вправе сознательно вести население к бунту и голоду, губернская управа не находит возможным производить разверстку в указанных министром земледелия размерах».
И твердые цены, и продразверстка, и даже создание «хлебармии» оказались мало эффективными из-за своей частичности, ограниченности закупками на военные нужды. Держатели хлебных запасов предпочитали спекулировать, добиваясь безудержного роста цен, усугубляя продовольственные трудности для неимущих слоев населения как в городе, так и в деревне. Лозунг «Хлеб голодным! » стал одним из главных в русских революциях 1917 г. - и Февральской, и Октябрьской. Созданное Февральской революцией Временное правительство должно было начать именно с продовольственного вопроса - с введения государственной хлебной монополии, что означало и установление твердых цен, и передачу всего хлебного запаса (кроме необходимого для продовольствия и хозяйственных нужд владельца) государству. Закон, принятый 25 марта 1917 г., имел вполне большевистское название «О передаче хлеба в распоряжение государства». Однако слишком тесная связь с эгоистическими интересами крупных землевладельцев и торговцев, непоследовательность и нерешительность действий Временного правительства привели к тому, что хлебная монополия


388
и передача хлеба в распоряжение государства на деле осуществлены не были. Провал заготовок из урожая 1917 г. стал очевидным сразу. Уже 20 августа Министерство продовольствия разослало на места директиву: «В случае нежелания сдавать хлеб должны быть применены меры принудительные, в том числе вооруженная сила». Эта директива была подписана очень мягким народным социалистом Пешехоновым.
К осени 1917 г. продовольственный кризис охватил практически всю территорию Европейской Руси, включая фронт. Голод стал реальным и наиболее сильным фактором развития событий по стране в целом. Хлебная монополия с неизбежностью перерастала в продовольственную диктатуру для действительной «передачи хлеба в распоряжение государства». В мае-июне 1918 г. была проведена полная централизация продовольственного дела с предоставлением чрезвычайных полномочий Народному Комиссариату продовольствия; объявлен «крестовый поход» городских рабочих в деревню для борьбы против сельской буржуазии, помощи бедноте и проведения хлебных заготовок.
Массовая посылка рабочих продотрядов в деревню для изъятия хлебных излишков и форсирования социального раскола крестьянства извне и сверху означали глубочайший перелом в развитии русской революции. С этого момента революция в городе и деревне - пролетарская и крестьянская, - слившиеся в единый поток осенью 1917 г., стали расходиться по своим целям и средствам. Прямая угроза со стороны общего врага - белой контрреволюции заставляла соединять свои силы, но как только эта угроза снималась, так сразу же нараставший продовольственный кризис, борьба за хлеб вновь и вновь ставили естественных союзников лицом к лицу.
Новые документы обнаруживают необычные обстоятельства, подчеркивающие подлинный трагизм ситуации: в противоборстве оказались армии, одинаковые по составу: крестьянские, одинаково организованные (включая комиссаров, политотделы и т. п. ), присягавшие красному знамени, как знамени революции, боровшиеся «За победу настоящей революции! »... И между этими армиями вооруженная борьба в обществе достигла наибольшего накала, стала борьбой на взаимное уничтожение. Большевики со свирепой жестокостью подавили и «ан- тоновщину» в Тамбовской губернии, и «махновщину» на Украине, и все другие крестьянские мятежи, однако и сами должны были отказаться от немедленного «введения» социализма и, главное, удовлетворить основные требования деревни. Можно было бы сказать, что крестьянская революция победила, однако, эта победа оказалась равносильной поражению, поскольку крестьянство не смогло создать отвечающую его интересам государственную власть, поскольку демократические возможности сгорали в огне Гражданской войны, поскольку из жесточайшего столкновения разнонаправленных революционных сил вырастала государственная диктатура.
В сравнении со стихийным по природе террором Гражданской войны, деятельность ВЧК, официальные кампании «красного террора» (например, в октябре-ноябре 1918 г. ), расстрелы заложников, приговоры военно-революционных трибуналов и т. п. представляли разновидности государственной карательной политики.
С окончанием Гражданской войны и переходом к новой экономической политике, направленной на сотрудничество различных социально-экономических сил, была сделана попытка ограничить масштабы и изменить характер деятель¬


389
ности карательных органов: ВЧК был даже переименован в ГПУ (ОГПУ), сокращалось число арестованных ими лиц (с 200 217 в 1921 г. до 62 817 в 1926 г. ), осужденных за контрреволюционную деятельность (с 35 829 до 17 804), тем более присужденных к расстрелу (с 9701 до 990 человек). Казалось, что карательные органы «долавливали» врагов прежней эпохи, что в условиях нэпа развитие общества принимает характер перехода от Гражданской войны и террора к гражданскому миру. Однако эта тенденция неожиданно и резко обрывается в 1927 г. Впрочем, неожиданностью это было лишь для непосвященных.
В ноябре 1926 г. был принят новый Уголовный кодекс РСФСР, вступивший в действие с 1 января 1927 г. Именно в нем появилась печально знаменитая 58-я статья («Контрреволюционные преступления»), которая уже тогда представляла самые широкие возможности для политических репрессий, сохранив, если не усилив, их террористический характер. Как показали недавно найденные документы, проверка этих возможностей была проведена в июне - июле 1927 г. Сразу после англо-советского дипломатического конфликта в мае 1927 г. органами ОГПУ практически во всех районах страны были проведены массовые аресты «антисоветских элементов», к числу которых относили кулаков, священнослужителей, разного рода «бывших». Арестам подверглись, по примерным данным, до 9000 человек. О расстреле 20 из них были опубликованы сообщения в прессе. Население и города, и деревни восприняло все это как результат возникшей угрозы войны (устранение потенциальных врагов в собственном тылу и т. п. ). Нигде не было оказано сопротивления или заявлено протеста. Эксперимент удался. Возможность внесудебных массовых репрессий была подтверждена практически. Иной оценки «массовым операциям местных органов ОГПУ» (таким было их официальное название) я дать не могу, поскольку реальной угрозы войны не было, и это понимали «наверху». В то же время в сталинском руководстве начала обсуждаться идея создания системы принудительного труда как способа решения проблем индустриализации. Еще актуальнее представлялась возможность массовых репрессий в деревне при хлебозаготовках, которые своими колебаниями путали все планы промышленного развития.
О роли государственного насилия в проведении хлебозаготовительных кампаний 1927/28 и последующих лет, а тем более в коллективизации крестьянских хозяйств и раскулачивании написано уже немало. Это позволяет мне ограничиться в своем выступлении лишь рядом сведений, показывающих роль именно репрессивных органов - органов государственного террора.
Известно, что широкое применение принудительных («чрезвычайных») мер при проведении хлебозаготовок зимой 1927-1928 гг. было продиктовано сверху, целым рядом директив Центрального Комитета партии, среди которых выделялось постановление Политбюро от 5 января 1928 г. Важно, однако, знать, что еще до принятия этого постановления - 4 января - ОГПУ разослало своим органам на местах шифрованную телеграмму, которой предписывалось «немедленно... произвести аресты наиболее крупных частных заготовителей и наиболее злостных хлеботорговцев... Следствие провести быстро, доказательно. Дела направьте Особое совещание», т. е. во внесудебный карательный орган, существовавший при ОГПУ и выносивший приговоры без судебного разбирательства. К началу апреля, по сообщениям с мест, было арестовано 6794 «спекулятивных элементов», в том числе 4018 на хлебном рынке, 1833 на рынке кожевенного сырья, 667 на мануфактурном рынке и т. д. Имеются сведения на


390
16 июня 1928 г. об осужденных Особым совещанием - хлебников - 1508 человек и кожевников - 1686. Более конкретное представление о составе репрессированных на самом начальном этапе «чрезвычайных» хлебозаготовок дают местные данные. В Северо-Кавказском крае «на 15 марта по линии органов арестовано кожевников - 134, хлебников - 2638... Хлебники по специальному признаку: торговцев-спекулянтов - 400, кулаков - 1303, середняков - 297, бедняков - 42... Из числа 2638 направлено в Особое совещание - 328 и в суд 1600. По 107 ст. УК привлекалось 1287, в том числе 749 кулаков... По данным крайпрокуратуры и суда всего по краю за время кампании по 15 марта осуждено 4225, в том числе торговцев-спекулянтов - 778, кулаков - 1186, середняков - 1312, бедняков - 308, служащих и прочих - 634. Решения в отношении середняков и бедняков сводились в большинстве к штрафу и условному оправданию».
Невозможно в выступлении на конференции проследить последующее нарастание государственного насилия в деревне и все большую роль репрессий, прямого террора в этом насилии. 3 октября 1929 г. сталинским Политбюро была принята специальная «Директива ОГПУ и НКЮстам» (т. е. народным комиссариатам юстиции союзных республик), которая предписывала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на совпартработников и другие контрреволюционные выступления... », осуществляя эти меры, «когда требуется особая быстрота,... через ГПУ», т. е. во внесудебном порядке. Крестьянские выступления протеста нарастали с 1928 г., однако для их «снятия» не требовалось расстрелов. Директива от 3 октября 1929 г. была направлена в скорое будущее, планируемое сталинским руководством для деревни. Переход к политике сплошной коллективизации и раскулачивания мог вызвать - и вызвал в действительности - массовые выступления, в том числе и вооруженные. Действительно, в январе - марте 1930 г. было зарегистрировано свыше 8 тыс. крестьянских выступлений, в том числе 160 имевших повстанческий характер. Все они были быстро и беспощадно подавлены. Лишь в относительно немногих случаях, как свидетельствуют опубликованные нами документы, при этом использовались армейские подразделения.
При проведении коллективизации и раскулачивания в 1930 и последующих годах репрессивным органам власти, системе ОГПУ, прежде всего, с самого начала была отведена особая, можно сказать, ударная роль - именно они осуществляли раскулачивание. Местные парторганизации и Советы соучаствовали в акциях ОГПУ, обеспечивая демонстрацию поддержки со стороны населения. Характерно, что после общего постановления ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 г. «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», приказ ОГПУ, подробно расписывавший действия репрессивного аппарата и точно определявший, когда и сколько надлежит раскулачить и куда отправить, был отдан 2 февраля, до разработки инструкции органам местной власти, в которой партийная директива переводилась на язык нормативных актов (в РСФСР - инструкция от 4 февраля).
В литературе приводятся разные цифры раскулаченных хозяйств - от заведомо заниженной (около 1 %) до безмерно преувеличенной (10% и более). Точные данные имеются лишь о численности кулацких семей «2-й категории», высланных в отдаленные районы страны: по подсчетам специальной комиссии ЦК ВКП(б), в 1930 г. она составила 115 231, в 1931-м - 265 795. За два года, еле-


391
довательно, были выселены на Север и Урал, в Сибирь и Казахстан 381 тыс. семей. Известная часть кулацких семей (200-250 тыс. ) успела «самораскулачить- ся», т. е. ликвидировать или просто бросить свое имущество и бежать в город, на стройки. Примерно таким же был результат раскулачивания 400-450 тыс. семей третьей категории, поскольку расселить их отдельными поселками в пределах краев и областей прежнего проживания оказалось невозможно. В 1932-1936 гг. широкие кампании раскулачивания не проводились. Общее число хозяйств, ликвидированных в качестве кулацких за эти годы, не превысило 100 тыс. В сумме эти цифры превысят миллион хозяйств (примерно 4-5 %), что, конечно, было намного больше числа кулацких хозяйств на осень последнего нэповского года - 1927-го.
Пока еще не удается составить сколько-нибудь полное представление о численности и судьбе раскулаченных по «первой категории» - тех, кто арестовывался за явную «контрреволюционность». Их семьи подлежали высылке вместе с семьями «второй категории» и учтены в приведенных выше данных. О самих же арестованных имеются сведения ОГПУ лишь за январь - сентябрь 1930 г. Их оказалось - 283 717 человек, в том числе 124 889 кулаков (44, 2 %) и 158 828 «прочих антисоветских элементов» (церковников, бывших помещиков, заводчиков, белых офицеров и др. ). Известно также, что из 140 724 человек, арестованных до 15 апреля, было отправлено в концлагеря - 50 632, выслано - 17 632, условно осуждено (? ) - 2877, освобождено - 9333, «прочие постановления (расстрел? ) и нет сведений» - 59 962. Дальнейшие исследования, конечно, прояснят эту картину, но и приведенных сведений достаточно, чтобы представить безмерность произвола и жестокости сталинского раскулачивания, ставшего поистине народной трагедией.
Не мог обойти деревню и «Большой террор», тем более что именно в 1937- 1938 гг. стали кончаться пятилетние сроки лагерных приговоров для многих бывших кулаков и они стали возвращаться в родные края или хотя бы в районы свободного проживания. 28 июня 1937 г. сталинское Политбюро приняло решение о выявлении всех ранее «высланных кулаков», усматривая в них вредителей, диверсантов, антисоветских активистов. Местным организациям было предложено учесть всех кулаков, распределить на две категории: «наиболее враждебно настроенных», подлежащих немедленному аресту и расстрелу по решению специально созданных «троек», и остальных, которые по первоначальным планам подлежали высылке, а по последующим решениям - заключению в лагеря на 10 лет. Политбюро даже утвердило общую численность тех и других, добавив к ним многих «бывших» из других категорий (из белых, из эсеров, из церковников и т. д. ) - 298 950 человек. В результате массовых арестов и приговоров «троек», осуществивших «кулацкую операцию», к 1 ноября 1938 г. было осуждено 797 397 человек, из них 386 798 расстреляно.
О «Большом терроре» имеется обширная литература, где на первом месте нужно назвать работы Р. Конквеста, А. Орлова и Р. Медведева. Опубликованный Вами сборник документов о репрессиях в Красной Армии отвечает на многие вопросы, но и заставляет вернуться вновь к некоторым из тех, которые будут обсуждаться еще долго.
Первым из них, на мой взгляд, является вопрос о том: был ли «Большой террор» неожиданным и неподготовленным? Действительно ли Бухарин имел


392
основания надеяться на «замирение» внутри партии и страны, на возможность спокойной работы для себя и для всех?
Нет, никаких оснований для подобных надежд не было. Напротив, все происходившее в начале 30-х годов говорило о приближении большой расправы именно в политических верхах. Ликвидация ОГПУ и создание НКВД СССР, проведенная в 1934 г., отнюдь не ослабляла аппарат политических репрессий, а, напротив, усиливала его, подчинив ему всю систему органов внутреннего порядка. Еще более важное в этом отношении значение имело интенсивное наращивание установки на репрессии в правовом законодательстве в 1932-1934 гг. Эта тенденция обнаружилась, как отмечалось выше, уже в 1926 г. и усиливалась из года в год, проходя проверку в практике «чрезвычайщины». В 1934 г. завершилось правовое обеспечение «Большого террора»: по закону от 8 июня в уголовное право был введен принцип «объективного вменения», в соответствии с которым стало возможным привлечение к ответственности лиц, никоим образом не причастных к преступлениям; постановлениями ЦИК СССР от 10 июля и 5 ноября при НКВД было создано Особое совещание с подведомственными ему «тройками» и необычайно широкими полномочиями внесудебного разбирательства и расправы.
Система «Большого террора» была построена. Выстрел в Кирова и постановление ЦИК и СНК от 1 декабря 1934 г. только вводили механизм массовых репрессий в действие. Поэтому-то переход к «Большому террору» не потребовал каких-либо дополнительных организационных или юридических мер, начался сразу и повсеместно.
Сложнее ответ на вопрос о составе жертв «Большого террора». В чисто человеческом плане давно известно, что в кровавых трагедиях - во время войн, массовых репрессий, стихийных бедствий - гибнут прежде всего и больше всего самые сильные, потому что принимают удар на себя, и самые слабые, потому что не в состоянии выдержать испытание. В наибольшей мере сохраняется посредственность. Именно она и сохранилась вокруг Сталина и вообще на советском верху после «Большого террора».


Раздел VIII ИЗ ПРЕДИСЛОВИЙ К НОВЕЙШИМ ДОКУМЕНТАЛЬНЫМ ПУБЛИКАЦИЯМ


СТЕНОГРАММЫ ПЛЕНУМОВ ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.: ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК В КОНТЕКСТЕ ЭПОХИ
Публикуемые в настоящем издании стенографические отчеты всех пяти пленумов ЦК ВКП(б), состоявшихся в 1928-1929 гг., лишь отчасти отвечают на вопрос о том, как сломали нэп. Причина этого очевидна. Явление, традиционно определяемое как «новая экономическая политика», было в действительности не просто политикой правящей партии, судьба которой решалась в залах партийных заседаний, но особой моделью социально-экономического и политического развития, отличной как от предшествующей военно-мобилизационной системы «военного коммунизма», так и от последующей сталинской системы, утвердившейся на развалинах нэпа.
Характерными чертами нэпа были, прежде всего, многоукладность экономики и соответственно социальных отношений, обеспечивавшая преобладание органического развития над преобразовательной деятельностью государства. Для осуществляемой государством плановой модернизации экономики и социальных отношений решающее значение имели создание необходимых материальных и культурных возможностей и регулирование объективных процессов в сфере производства, обмена и культуры. Социалистическая целеустремленность находила выражение главным образом в развитии кооперации как самодеятельной организации населения в условиях рыночной экономики.
Сломить эту достаточно органичную, принятую значительной частью общества и развивающуюся систему не могли только в Москве, решениями партийного руководства. Нэп ломали в каждом отдельно взятом селе и городе те влиятельные политические силы, которые не были заинтересованы в его сохранении. Нэп подтачивали многочисленные кризисы и противоречия, носившие отчасти объективный характер. Однако верно и то, что судьба новой экономической политики была ярким примером централизованного подавления государством существовавших социально-экономических отношений, проявлением приоритета политики над экономикой, характерных для системы, утвердившейся в СССР.
Прийдя на смену непосредственному и незамедлительному обобществлению всех форм производства и распределения, включая производство продовольственной продукции в семейном крестьянском хозяйстве в годы «военного коммунизма», новая экономическая политика была решающим, практически единственно возможным условием выхода страны из хозяйственной разрухи после мировой, а затем гражданской войны, продолжавшихся семь лет - с лета 1914 г. до весны 1921 г.
Крестьянская по составу населения Россия с неизбежностью перекладывала на крестьянское хозяйство все бремя войны - мобилизацию наиболее трудоспособных возрастов мужского населения в армию, обеспечение страны продовольствием (практически безвозмездное, а, следовательно, разорительное). И то, и другое пало на крестьянские плечи с первых же дней войны и очень скоро стало


395
непосильным. В конце 1916 г. царское правительство оказалось вынужденным ввести хлебную разверстку, т. е. систему распределения государственной потребности в хлебе между крестьянскими хозяйствами, как повинности, выполняемой независимо от реальных возможностей. И хотя объемы первой хлебной разверстки ограничивались только нуждами армии, для ее взимания у крестьян потребовалась «хлебная армия». Временное правительство, созданное Февральской революцией, не только сохранило хлебную разверстку, но ввело уже в марте 1917 г. государственную хлебную монополию. Большевики, начавшие свою деятельность с попытки «военно-коммунистической» организации общества, придали разверстке всеобщий характер - из хлебной она стала продовольственной, собираемой продармией.
Разверстка, изымавшая у крестьянина весь «излишек» производимого им продукта, обеспечивала полуголодное существование общества и вместе с тем лишала его перспективы выхода из продовольственного кризиса. Отрицая свободное распоряжение крестьянином продуктами его труда, разверстка закрывала возможности подъема сельскохозяйственного производства и с неизбежностью вызывала растущее сопротивление деревни. Характерно, что крестьянские требования отмены продразверстки в 1920-1921 гг. вылились в четкую формулу: «Столько-то я дам, а потом хозяйничаю». (Забегая несколько вперед, заметим, что сталинская «чрезвычайщина» началась в конце 1927 г. - начале 1928 г. именно с отрицания права собственности крестьянина-хлебороба на производимый им продукт. )
Новая экономическая политика, первоначально понимаемая как «уступка мелкобуржуазной стихии» крестьянства и ограничиваемая рамками местного товарообмена, довольно быстро привела большевистское руководство к признанию необходимости «коренной перемены всей точки зрения нашей на социализм» и соответственно перехода страны к новой общественной системе в условиях рыночной экономики на путях самодеятельного кооперирования населения. Кооперация становилась определяющим фактором новой экономической политики: «... не кооперацию надо приспособлять к нэпу, а нэп к кооперации», - писал Ленин1.
Переход к нэпу как для всей страны, так и особенно для деревни в огромной степени был осложнен военной разрухой и бедствиями голода 1921-1922 гг. В Поволжье, на Дону, на Украине голодание деревни продолжалось и в 1923, и в 1924 гг. Если иметь в виду страну в целом, то надо признать, что лишь 1925- 1927 гг. были для деревни действительно временем нэпа - без принудительных хлебозаготовок и голодания. Но даже считая время нэпа с весны 1921 г., придется признать его слишком коротким для того, чтобы сложиться в целостную и всеохватывающую хозяйственную систему. Все же и за столь короткий период с достаточной убедительностью выявилась способность нэпа через развертывание рыночных отношений активизировать все наличные производственные силы страны, обеспечить общий хозяйственный подъем.
Нэп обеспечивал, прежде всего, восстановление сельскохозяйственного производства. Учитывая истощенность мелкого крестьянского хозяйства, большие потери рабочего скота - основной тягловой силы, крайнюю степень зависимости от природных условий, этот процесс не мог быть быстрым и повсеместным. Между тем разруха в промышленности и на транспорте, необходимость их восстановления и возобновления индустриализации страны требовали значитель¬


396
ных средств, которые могли быть получены только на мировом рынке в обмен на хлеб, лес и сырье.
Экспорт хлеба был возобновлен при первой возможности (в 1923 г. ) и сразу же стал главным источником накопления средств для промышленности. В силу этого проблема хлебозаготовок и в условиях нэпа осталась центральной в системе отношений между деревней и государством. Объективная необходимость ускорения промышленного развития порождала у государственного руководства соответствующие стремления и планы, превышавшие реальные возможности получить хлеб для экспорта. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. много говорилось о том, как, по выражению Л. Б. Каменева, «мужичок “регульнул” нас», т. е. о просчетах в планах хлебозаготовок из урожая 1925 г. Эти планы оказались завышенными: «На 200 миллионов пудов нас поправили». В результате вложения в промышленность снизились с 1, 1 млрд руб. до 700-800 млн - «весь темп пришлось свернуть»2. И что же? Поправили планы, не меняя ни общей экономической политики, ни системы хлебозаготовок в деревне. Заметно возросший урожай 1926 г. позволил увеличить экспорт хлеба и «темп» промышленного роста.
Дело, однако, не ограничилось приведением планов в соответствие с реальными возможностями. К ответу было призвано Центральное статистическое управление по обвинению не в преувеличении, а в преуменьшении возможностей производства и, следовательно, государственных заготовок хлеба. 10 декабря 1925 г. на Политбюро ЦК РКП(б) состоялось обсуждение вопроса «О работе ЦСУ в области хлебофуражного баланса», в ходе которого высшее партийное руководство подвергло идеологическому разносу деятельность П. И. Попова - крупного земского статистика, возглавлявшего ЦСУ с 1918 г. Тон в этом погроме задавали И. В. Сталин и его сторонники. В принятом постановлении говорилось: «Признать, что ЦСУ и т. Поповым, как его руководителем, были допущены крупные ошибки при составлении хлебофуражного баланса, сделавшие баланс недостаточным для суждения ни о товарности, ни об избытках и недостатках хлеба, ни об экономических отношениях основных слоев крестьянства». П. И. Попов, отстаивавший в прямом споре со Сталиным невысокие показатели хлебного производства и отказавшийся признать наличие огромных запасов хлеба у кулаков, был в тот же день отстранен от руководства ЦСУ3.
Мы сознательно останавливаемся на эпизоде со сменой руководства ЦСУ в декабре 1925 г., поскольку с этого момента оно полностью подчиняется политике и предоставляет угодные ей сведения, в том числе сыгравшие немалую роль в сломе нэпа. Через два года появится хлебофуражный баланс на 1927/28 сельскохозяйственный год, невероятно преувеличивший крестьянские запасы хлеба и явившийся главным обоснованием чрезвычайных хлебозаготовок, начавших сталинскую «революцию сверху». Специально к этому вопросу мы обратимся в предисловии к публикуемым в этом же томе материалам апрельского (1928 г. ) Пленума ЦК ВКП(б), где об отрицательных последствиях статистических фантазий речь идет буквально с первых же строк. Здесь же отметим, что сами по себе любые статистико-экономические показатели - действительные или мнимые - не объясняют и тем более не оправдывают действий политического руководства. И в конкретной ситуации 1927-1928 гг. из любой оценки крестьянских запасов хлеба и целесообразности их использования на нужды индустриализации отнюдь не следовали с неизбежностью ни отказ от нэпа, ни установление


397
бюрократической диктатуры. До сих пор обвиняемая в «левом радикализме» объединенная оппозиция вместе с Л. Д. Троцким предлагала XV партсъезду также проведение мероприятий, направленных на использование накопившихся запасов, однако в рамках нэпа. Исходя из того же хлебофуражного баланса ЦСУ они считали целесообразным «обеспечить изъятие у зажиточно-кулацких слоев, примерно 10 % крестьянских дворов, в порядке займа (курсив наш. - Авт. ) не менее 150 млн пудов из тех натуральных хлебных запасов, которые достигли уже в 1926/27 г. 800-900 млн пудов и сосредоточены большей частью в руках верхних слоев крестьянства»4. Предлагалось вывезти этот хлеб на внешний рынок, закупить промышленное оборудование и тем самым ускорить процесс индустриализации, погашая принудительный заем постепенно, по мере ввода в строй новых предприятий, продукция которых предназначалась для удовлетворения сельских потребностей.
Хлебный фактор играл важнейшую роль в драматическом развертывании деревенских событий с осени 1927 г. Миф о хлебном изобилии, созданный посредством статистических преувеличений, должен был убедить правящие верхи (а тем самым и возглавляемую ими главную тогда общественную силу - большевистскую партию) в возможности получения такого количества зерна, которое обеспечивало, наконец, решение проблемы средств для ускоренной индустриализации, для укрепления обороны...
Одновременно сталинское руководство должно было убедить партийногосударственные верхи в необходимости реализовать эти возможности и любыми средствами взять у крестьянства хлеб в объеме, достаточном для решения «очередных задач». Испытанным аргументом в пользу подобной политики всегда и везде являлась внешняя опасность, особенно прямая угроза войны. Конфликтные ситуации во взаимоотношениях СССР с Англией и Китаем, отнюдь не содержавшие в себе военной угрозы, были использованы в 1927 г. сверх всякой меры, с явным перехлестом, и, конечно, для доказательства не только необходимости применения «чрезвычайных мер» при проведении хлебозаготовок, но и в гораздо большей мере - сосредоточения власти в сталинских руках, уничтожения любой оппозиции5.
Всеобщее сопротивление населения заставило сталинское руководство отказаться от нагнетания военного психоза, однако «следы» его не могли исчезнуть сами собой за короткий срок - страна слишком хорошо помнила военные бедствия 1914-1920 гг. Неожиданный шквал «чрезвычайщины» «на фронте хлебозаготовок» в последние дни декабря 1927 г. - начале января 1928 г. сразу же напомнил о недавней пропагандистской кампании и сказался на поведении крестьян. Как свидетельствовал Сибирский крайком ВКП(б) 7 января 1928 г. в телеграфном послании всем окружкомам партии по вопросам хлебозаготовок, «значительным препятствием проведению хлебозаготовок является убеждение крестьянства [в] неизбежности войны [в] ближайшее время, являющееся главным образом результатом неумной агитации военной опасности... Необходимо, всемерно усиливая моб[илизационную] работу, другие виды подготовки, рассчитанные на ряд лет, создавать [в] среде крестьянства убеждение [в том, что в] ближайшее время при условии укрепления экономической мощи государства можем вполне рассчитывать [на] мирное строительство. Голую агитацию военной опасности, готовящихся нападений необходимо прекратить»6.


398
Перед нами довольно типичная для сталинского (и, к сожалению, не только сталинского) руководства манера: созданная искусственно и в сиюминутных целях ситуация оказывается препятствием для решения действительно важных задач. Коллизия решается с помощью насилия над миллионами людей. Цитированное выше послание было подписано С. И. Сырцовым, весьма решительным большевиком, не останавливавшимся перед применением силы, но вместе с тем способным назвать «неумной» политику, которая искусственно усугубляет трудности при решении главнейших задач. Не случайно он оказался лидером третьей антисталинской оппозиции, но это будет уже в 1930 г.
Затянулось и исключение из партии объединенной оппозиции (прежде всего из-за сопротивления группы Бухарина) до Пленума ЦК и ЦКК в октябре и XV партсъезда в декабре 1927 г., что также ограничивало сталинские возможности. Развязать массовые репрессии в планируемых масштабах в 1927 г. Сталину не удалось. Не решился он и сразу перестроить хлебозаготовительную политику. Уже в самом начале заготовительной кампании было известно, что валовой урожай зерновых Советом экспертов ЦСУ определялся в 4350 млн пудов - «на 350 млн пудов менее прошлогоднего», а план заготовок в размере 750 млн пудов будет «на 25 млн пудов более прошлогоднего». Правда, цены на четыре основные культуры - рожь, пшеницу, овес и ячмень - предполагалось повысить с 85-90 коп. за пуд в 1926/27 г. до 90-95 коп. за пуд в 1927/28 г. 7 На самом же деле в сентябре они оказались пониженными на 3-5 %, а местами и более.
Отмеченные колебания в политике хлебных цен отражали борьбу в высшем партийно-государственном руководстве осенью 1927 г., которая нуждается в специальном изучении - именно тогда была поставлена под вопрос судьба нэпа. Решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 сентября 1927 г. фактически снимало вопрос о ценах на хлеб, потребовав установления «большего соответствия в ценах» между культурами и районами, что фактически привело к их понижению. Особый интерес в этом решении представляют пункты о предложениях НКТор- га, которые после редактирования Э. Я. Рудзутаком и А. И. Микояном должны были превратиться в постановление Политбюро, и о создании комиссии «для рассмотрения прав Наркомторга по линии сырьевых и хлебных заготовок», где главная роль принадлежала опять Рудзутаку и Микояну8. Эти документы еще предстоит найти.
В целом сталинскую политику в области хлебозаготовок почти до конца декабря отличал подготовительный и скрытый характер решений и действий. Проект резолюции «О хлебозаготовках на 1927/28 г. », подготовленный Микояном и Рудзутаком по поручению Политбюро от 15 сентября, оказался в повестке дня Политбюро только 24 ноября (через 13 заседаний! ), решение было кратчайшим: «Отложить». На следующем заседании Политбюро (30 ноября) решение оказалось тем же... 9 Впереди был XV съезд ВКП(б), и Сталин не решался начать те действия, которые наметились уже в сентябре. На съезде (2-19 декабря 1927 г. ) сталинское руководство выступало в роли защитника нэпа против «троцкистов и зиновьевцев». Триумф на съезде, исключившем из партии не только Троцкого и Зиновьева, но и всех активных деятелей оппозиции, сразу же развязал Сталину руки для слома нэпа и радикального решения всего узла социальных и экономических проблем командно-репрессивными методами, столь отвечавшими природе сталинизма. В 20-х годах их можно было называть методами «военного коммунизма» и связывать с угрозой новой войны, поскольку самое явление ста¬


399
линизма еще не обнаружилось с достаточной полнотой и самостоятельностью. Однако сходство здесь было формальным и сводилось к разверсточной системе государственных хлебозаготовок, введенной, как упоминалось, еще царизмом. Сталинская система репрессий с самого начала приобретала более широкий, практически всеобщий характер, особенно в деревне, где находилась основная масса человеческих и материальных ресурсов страны.
22 декабря 1927 г. на первом же заседании избранного после XV съезда Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение: «Назначить завтра, 23 декабря, в 11 часов утра внеочередное заседание Политбюро для обсуждения вопроса о хлебозаготовках и экспорте хлеба»10. Названное заседание Политбюро (протокол № 2) создало комиссию для составления на основе обмена мнений «проекта постановления о хлебозаготовках», «проекта директивы ЦК местным парторганизациям... », а также определения состава уполномоченных по хлебозаготовкам для «посылки на места»11. 24 декабря все перечисленные документы были приняты. Однако 5 и 14 января 1928 г. появились новые директивы по тем же вопросам хлебозаготовок, толкавшие страну на путь «чрезвычайщины». Все названные директивы, а также основные сопутствующие им документы ныне опубликованы12. Это позволяет ограничиться характеристикой особенностей содержания и тональности главного из этих документов - директивы, принятой Политбюро 5 января 1928 г. и 6 января разосланной от имени ЦК ВКП(б) и за подписью Сталина. На передний план в этой директиве выдвигались чисто административные требования: «Темп работы местных организаций недопустимо медленный, спячка еще продолжается, низовой аппарат еще не раскачался, ... рычаги власти и партии не приведены в движение... Крестьяне-коммунисты, советский и кооперативный актив не продали всех своих излишков, совхозы и колхозы также не весь товарный хлеб вывезли... » Все это, оказывается, свидетельствовало о забвении местными организациями «основных революционных обязанностей перед партией и пролетариатом». Директива требовала «добиться решительного перелома в хлебозаготовках в недельный срок (! )... причем всякие отговорки и ссылки на праздники и т. п. ЦК будет считать за грубое нарушение партийной дисциплины».
Партийным организациям на местах предписывалось «принять к твердому исполнению годовое и месячные задания Наркомторга», все его «текущие директивы... выполнять без промедлений», «... в строжайшей точности и в срок». В целях «изъятия (! ) денежных накоплений из деревни» предлагалось «установить максимально ускоренные сроки всех платежей крестьянства казне... добиваться досрочных (! ) взносов всех платежей,... срочно установить дополнительные (! ) местные сборы на основе законов о самообложении» и т. п. Наконец, «при взыскании недоимок по всякого рода платежам применять немедленно жесткие кары (! ), в первую очередь в отношении кулачества (но, значит, не только кулачества!! - Авт. ). Особые репрессивные меры необходимы в отношении кулаков и спекулянтов, срывающих с. -х. цены». Далее следовали требования «мобилизовать немедля все лучшие силы» партийных организаций; «установить личную ответственность руководителей» организаций, «немедля отстраняя тех из них, которые не проявят способности и умения добиться успеха»... Директива завершалась грозным предупреждением о том, что «промедление в исполнении этой директивы и недостижение в недельный срок (! ) реальных успехов в смысле ре¬


400
шительного перелома в хлебозаготовках может поставить ЦК перед необходимостью замены нынешних руководителей парторганизаций»13.
В этой первой собственно сталинской директиве по хлебозаготовкам фактически излагалась программа принципиально нового отношения к крестьянству, слома нэпа и широкого применения репрессий в деревне. На протяжении января 1928 г. были введены в действие применительно к хлебозаготовкам репрессивные статьи Уголовного Кодекса РСФСР, принятого в 1926 г.: статья 107 против спекуляции частных скупщиков; статья 105 против «пособников спекуляции из низового аппарата», статья 60 против недоимщиков при взимании налогов и других платежей. Ст. 107 имела в виду спекулянтов и перекупщиков. С января 1928 г. она стала применяться и к «держателям хлеба», в том числе к крестьянам-производителям, отказывающимся сдавать хлеб заготовителям по явно заниженным ценам. Новая трактовка ст. 107 не сопровождалась необходимыми юридическими разъяснениями и ограничениями, что с неизбежностью приводило к расширенным толкованиям и произволу в практике ее применения, порождавших массовые «перегибы».
Столь крутой поворот в отношении к крестьянству не мог не вызвать возражений и в партийной среде, только что защищавшей нэп от покушений со стороны «левых уклонистов». 14 января на места последовала новая сталинская директива с требованием выполнения заданий по хлебозаготовкам «во что бы то ни стало», т. е. не останавливаясь перед любыми средствами принуждения. Здесь же разъяснялась сущность новой политики в деревне (новой по отношению к нэпу): «Многие из коммунистов думают, что нельзя трогать скупщика и кулака, так как это может отпугнуть от нас середняка. Это самая гнилая мысль из всех гнилых мыслей, имеющихся в головах некоторых коммунистов. Дело обстоит как раз наоборот. Чтобы восстановить (? ) нашу политику цен и добиться серьезного перелома, надо сейчас же ударить по скупщику и кулаку, надо арестовать спекулянтов, кулачков и дезорганизаторов рынка и политики цен. Только при такой политике середняк поймет, что... спекулянт и кулак есть враг Советской власти, что связывать свою судьбу с судьбой спекулянтов и кулаков опасно, что он, середняк, должен выполнить перед рабочим классом свой долг (?! ) союзника»14.
Как видим, задача борьбы с кулаком не только как с держателем хлеба, но и как с врагом Советской власти была поставлена со всей определенностью. Хлебозаготовки 1928 г. явились фактическим началом раскулачивания. Особую страницу в истории трагедии, которая развертывалась в деревне и с начала 1928 г. вступила в стадию «чрезвычайщины», составили поездки членов высшего руководства на места в качестве уполномоченных СТО - ЦК партии по хлебозаготовкам. В этих поездках Сталин и его ближайшие сторонники преподали местным руководящим кадрам уроки массового применения команднорепрессивных методов.
Для понимания наступающего нового времени и новых форм деятельности особое значение имеет следующий принцип, сформулированный в одном из главных решений, принятых во время сталинского пребывания в Сибири: «Организацию нажима на хлебозаготовительном фронте считать ударной задачей партийных и советских организаций, а самый нажим продолжать вплоть до полного выполнения плана заготовки»15 (курсив наш. - Авт. ).


401
С принятием этой формулы 1 февраля 1928 г. в официальный язык, а тем более в язык партийной пропаганды прочно вошло выражение «хлебозаготовительный фронт», с наибольшей точностью отражавшее характер новых взаимоотношений государства и крестьянства: введение прямого произвола и насилия в практическую деятельность местных партийных и советских организаций в деревне при выполнении очередных заданий сверху - всего того, что получило наименование «перегибов». Не случайно именно в начале 1928 г., и прежде всего в практике хлебозаготовок, возникло и быстро вошло в обиход местных партийно-советских работников выражение «Лучше перегнуть, чем недогнуть! »
Известная директива «всем организациям ВКП(б)» от 13 февраля 1928 г., утверждавшая, что «развернувшаяся хлебозаготовительная кампания уже увенчалась первой решительной победой», содержала требование: «Неослабно продолжать кампанию усиления хлебных заготовок и добиться выполнения годового плана хлебозаготовок во что бы то ни стало» (курсив наш. - Авт. ). Во что бы то ни стало - значит не смущаясь никакими другими соображениями, не останавливаясь перед всем тем, что было названо «перегибами и извращениями». Это требование полностью перечеркивало «ограничительные» пункты директивы: «решительно устранять перегибы и извращения... » и т. д. Нажим на местные партийные, советские и кооперативные организации резко усиливался включением в директиву ЦК требования чистки их состава «в ходе заготовительной кампании»: «изгонять из них чуждые и примазавшиеся элементы, заменяя их выдержанными партийными и проверенными беспартийными работниками»16.
На этом можно поставить точку в предыстории пленумов ЦК ВКП(б) периода слома нэпа как народно-хозяйственной системы. Казалось, что на XV парт- съезде принято твердое и однозначное решение о сохранении нэпа. Казалось, что вопрос о дальнейших судьбах нэпа относится к компетенции партийных съездов, самое малое - пленумов ЦК. На деле же оказалось, что слом нэпа был начат решениями генсека и узкой группой его единомышленников, без каких бы то ни было решений высших партийных инстанций. Сталинская «революция сверху» уже началась...
С учетом огромной роли политической составляющей в ликвидации нэпа и утверждения новой сталинской модели публикуемые материалы пленумов ЦК ВКП(б) являются важнейшим историческим источником. Именно на пленумах 1928-1929 гг. произошло политическое закрепление нового курса и утверждение у власти И. В. Сталина, переигравшего своих оппонентов в Политбюро - А. И. Рыкова, Н. И. Бухарина, М. П. Томского, получивших ярлык лидеров «правого уклона».
Этот коренной поворот, который Сталин назвал «великим переломом», а историки началом «сталинской революции сверху», оказал столь огромное воздействие на судьбы нашей страны и в какой-то мере на течение мировой истории, что прочно занял одно из ведущих мест в ряду приоритетов историографии советского периода. Исследуя конкретные факты экономического и социально- политического развития страны, обстоятельства победы Сталина и его курса, каждый историк в конечном счете пытался ответить на принципиальный вопрос: в какой мере неизбежной была эта сталинская победа, имелись ли иные варианты движения страны, пусть и в рамках модели, избранной в октябре 1917 г.


402
Споры по этому поводу, развернувшиеся в рамках двух крайних подходов - неизбежность победы Сталина и наличие реальной «бухаринской» альтернативы, подтвердили принципиальную важность дальнейшей разработки этого сложнейшего комплекса проблем, придали особенную важность исследованию нэпа как общественно-экономической системы и погубивших ее противоречий17.
Большая часть наиболее значительных работ по теме была написана в «доар- хивный» период, на основании преимущественно опубликованных материалов. Это обстоятельство ни в коей мере не снижает научного значения таких трудов, многие из которых - без преувеличения - стали классическими, однако позволяет говорить о возможности плодотворного продолжения исследований на новой архивной базе. Решению такой задачи должен способствовать активный процесс публикации архивных материалов, составной частью которого является и наше издание.
Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б), особенно применительно к 20-м годам, являются важнейшим источником для исследований политической истории. Поскольку стенограммы других руководящих органов партии - Политбюро, Оргбюро, Секретариата, за редким исключением, не велись, дискуссии на пленумах представляют собой один из немногих источников, позволяющих реконструировать позицию различных лидеров партии и ход борьбы в высших эшелонах власти. По этой причине стенограммы пленумов ЦК всегда привлекали значительное внимание историков. Долгие годы доступными были лишь те фрагменты стенограмм, которые публиковались в открытой печати. С конца 1980-х годов началась эпизодическая публикация отдельных выступлений на основании подлинных стенограмм и активно обсуждались планы многотомного издания материалов пленумов. Как многое другое, эти планы остались нереализованными и только теперь постепенно претворяются в жизнь.
Будучи ценным научным источником, стенограммы пленумов - это просто интересное и во многих случаях захватывающее историческое чтение, увлекающее драматизмом и накалом страстей. Чтение, кстати, чрезвычайно поучительное для нашего, в очередной раз «переломного» настоящего.
* * *
Этот том открывает серию публикаций стенографических отчетов пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.:
объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) (6-11 апреля 1928 г. );
пленума ЦК ВКП(б) (4-12 июля 1928 г. );
пленума ЦК ВКП(б) (16-24 ноября 1928 г. );
объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) (16-23 апреля 1929 г. );
пленума ЦК ВКП(б) (10-17 ноября 1929 г. ).
Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б)-КПСС - источник, достаточно сложный для публикации. Во многом это связано с многоступенчатой системой подготовки и обработки стенограмм, в результате чего мы располагаем несколькими их версиями: 1) первоначальной стенограммой, записанной «с голоса», а затем расшифрованной стенографистами; 2) стенограммой, исправленной авторами выступлений; 3) стенографическим отчетом, который предназначался для рассылки в партийные организации и был результатом дополнительной правки авторского экземпляра редакционной комиссией в аппарате ЦК18.


403
Поскольку технически невозможно воспроизвести все три варианта стенограмм, при подготовке публикации встает вопрос: какую их версию взять за основу?
Публикации стенограмм пленумов, предпринимаемые в последние годы, представляли как чистые стенографические отчеты, так и неправленые стенограммы с указанием внесенной правки. Ряд историков считают оптимальным использование в качестве базовых первоначальных неправленых стенограмм19. Составители данного издания полагают, что единый подход к публикациям этого вида документов нецелесообразен, поскольку стенограммы пленумов разных периодов (а они велись на протяжении 70 лет) существенно различаются не только по содержанию, но и по характеру формирования. В качестве основы для публикации пленумов 1928-1929 гг. были избраны стенографические отчеты, т. е. последний вариант стенограмм. Этот выбор был сделан по нескольким причинам.
Во-первых, предварительное ознакомление со стенограммами показало, что первоначальная стенографическая запись «с голоса» применительно к пленумам этого периода представляет собой во многих местах несвязный, малопонятный текст из-за многочисленных грамматических и смысловых ошибок. Причем часто невозможно установить, в какой мере невразумительность стенограммы отражала реальные выступления (многие ораторы, действительно, были людьми малограмотными и при этом выступали экспромтом), а в какой - вызывались техническими причинами, например, плохой слышимостью (в первоначальных стенограммах периодически встречаются пропуски с пометками стенографисток: «Не слышно») и недостаточной подготовкой стенографисток. Видимо, можно утверждать, что имели место и те, и другие причины. В любом случае публикация таких стенограмм без правки невозможна. Именно такую правку, делавшую текст элементарно понятным, предпринимали авторы выступлений.
Во-вторых, как показало сравнение различных вариантов текстов, между вторым (стенограмма с авторскими правками) и третьим (стенографический отчет) вариантом различий практически нет. Таким образом, выбирая в качестве основы для публикации стенографический отчет, фактически мы получаем возможность одновременно опубликовать второй и третий вариант стенограмм. При этом немногочисленные редакционные правки, произведенные редакторами в аппарате ЦК, легко оговариваются в примечаниях.
Авторская правка первоначальной стенографической записи в случае с пленумами 1928-1929 гг. была столь значительной, что воспроизвести ее полностью практически невозможно: в этом случае речь может идти только о параллельной публикации текстов. Однако, поскольку авторская правка носила в основном стилистический и грамматический характер, учитывать ее в полной мере нет необходимости. В то же время смысловая правка - дописывание текста или вычеркивания фрагментов, имеющих существенное значение, - учтена полностью. Вновь вписанный текст подчеркивается, вычеркнутые фрагменты восстанавливаются в квадратных скобках.
В результате такой работы, как считают составители, удалось достаточно адекватно воспроизвести все три варианта стенограмм.
Стенографические отчеты, положенные в основу публикации, издавались для рассылки партийно-государственным руководителям в виде отдельных выпусков, каждый из которых содержал материалы по одному вопросу повестки


404
дня пленума. После стенограммы доклада и прений по нему в каждом таком выпуске печатались выписка из протокола заседания пленума и приложения по данному вопросу. Поскольку в настоящем издании все выпуски объединены, составители несколько перегруппировали материалы стенографических отчетов. Вслед за стенограммами докладов и прений по всем пунктам повестки дня пленума публикуется общий протокол заседаний пленума (соответственно выписки по отдельным пунктам не публикуются вообще), затем все резолюции в порядке, зафиксированном в протоколе, и в завершение - все приложения к стенотчету.
Помимо приложений самих стенографических отчетов, составители под рубрикой «Документальные дополнения» включили в издание новые материалы. Как правило, это ранее не известные архивные документы, дополняющие стенограммы пленумов и имеющие существенное значение для характеристики как самих пленумов, так и внутрипартийной борьбы конца 20-х годов.
Публикация осуществлялась в соответствии с «Правилами издания исторических документов» (М., 1990). При максимальном сохранении всех особенностей источника, в ряде случаев без оговорок тексты исправлялись в соответствии с современной орфографией. Также не оговаривалось исправление явных опечаток.
Справочный аппарат издания составляют вводные статьи, в которых дается общая характеристика периода, и описываются наиболее крупные события, обсуждавшиеся на пленумах; комментарии к конкретным фактам, упоминаемым на пленумах; именной комментарий и именной указатель, список сокращений.
В. П. Данилов
Примечания
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 376; Т. 54. С. 195.
2 См.: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 18-31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 263-264. См. также с. 39, 326-327, 491.
3 Российский государственный архив социальной и политической истории (далее - РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 1627. Л. 1-2.
4 Там же. Ф. 56. Оп. 2. Д. 52. Л. 34.
5 Подробнее об этом см.: Данилов В. П. Введение. (Истоки и начало деревенской трагедии) // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999. С. 21-27).
6 Архив президента Российской Федерации (далее - АП РФ). Ф. 45. Оп. 1. Д. 120. Л. 47.
7 См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999. С. 22-26.
8 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 651. Л. 3-4.
9 Там же. Д. 661. Л. 2; Д. 662. Л. 3.
10 Там же. Д. 664. Л. 3.
11 Там же. Д. 665. Л. 1.
12 См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 1. С. 111-114, 136-137, 147-150.
13 Там же. С. 136-137.
14 Там же. С. 147.
15 Там же. С. 37-38.
16 Там же. С. 41.


405
17 Среди наиболее крупных исследований см.: Новая экономическая политика. Вопросы теории и истории. М., 1974; Lewin М. Russian Peasants and the Soviet Power. London. 1968 (впервые опубликовано на французском языке в Париже в 1966 г. ); Carr Е. Я. and Davies R. W. Foundations of a Planned Economy. 1926-1929. Vol. 1. London. 1969; Tucker R. Stalin as Revolutionary. 1879-1929. New York; London. 1973 (русское издание: M., 1990); Cohen S. Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography. 1888-1938. New York, 1973 (русское издание: M., 1988); Поляков Ю. А. Переход к нэпу и крестьянство. М., 1967; Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977; его же. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М., 1979; Davies R. W. The Socialist Offensive: The Collectivisation of Soviet Agriculture, 1929-1930. Cambridge Mass; London, 1980; Бухарин: человек, политик, ученый. М., 1990; Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. М., 1991 (Изд. 2-е. М., 1998); From Tsarism to the New Economic Policy. Ithaca; New York, 1991; Gregory P. Before Command. Princeton, 1994; и др.
18 См. подробнее: Артизов А. Н., Наумов О. В. Некоторые проблемы публикации документов пленумов ЦК ВКП(б)-КПСС// Новая и новейшая история. 1998. № 4. С. 68-70.
19 Там же. С. 75.


Апрельский Пленум 1928 г. Введение
Апрельский объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) был первым пленумом нового созыва ЦК, избранного на XV съезде в декабре 1927 г. Что бы не писали о съезде в последующие годы (как известно, в официальной сталинской историографии он был объявлен съездом «коллективизации сельского хозяйства»), его главное решение касалось внутрипартийных вопросов. XV съезд объявил принадлежность к оппозиции и пропаганду ее взглядов несовместимыми с пребыванием в партии, официально закрепил победу И. В. Сталина, В. М. Молотова, Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и их сторонников над оппозицией во главе с Л. Д. Троцким, Г. Е. Зиновьевым, Л. Б. Каменевым. Большую группу активных оппозиционеров на съезде исключили из партии и вскоре подвергли разного рода репрессиям. Самый длительный и напряженный этап борьбы наследников Ленина за власть завершился.
Уничтожение общего врага, в течение нескольких лет сплачивавшего большинство членов Политбюро, создавало принципиально новую ситуацию в высших эшелонах власти. Высланные из Москвы, лидеры троцкистско-зиновьевской оппозиции злорадно предсказывали скорые столкновения в Политбюро между победителями. Для подобных прогнозов действительно были основания. Во- первых, оппозиция не могла не знать, что Бухарин, Рыков и Томский оказывали длительное сопротивление ее исключению из партии, а также о том, что политические разногласия между сталинской группой и будущими «правыми» начались еще до XV съезда (в июне - июле 1927 г. - об отношении к военной угрозе, в октябре - об «оказании репрессивного воздействия на частников, срывающих заготовку продуктов с/х производства и снабжение населения по нормальным ценам»1). Во-вторых, бухаринские выступления накануне XV съезда о «наступлении на кулака» отражали, конечно, настроения партийной среды, но были направлены не столько на развертывание этого «наступления», сколько на сохранение его в рамках нэпа - «наступление вместе с середняками», строго «мирно-хозяйственного» характера. Речь шла о более эффективном регулировании социально-классовых отношений деревни, направленном на ограничение роста кулацких слоев (при «возможном еще абсолютном росте»)2. В бухаринской постановке вопроса, как и в съездовских решениях, не было ничего, что сулило бы через месяц-другой применение «чрезвычайных мер» по-сталински - насильственное изъятие хлеба и у кулаков, и у середняков, а подчас и у бедняков, не останавливаясь перед арестами и конфискациями.
Разразившийся зимой 1927-1928 гг. хлебозаготовительный кризис не мог не привести к столкновениям по поводу общего политического курса и его практического осуществления. Первые решения о хлебозаготовках, принятые в конце декабря 1927 г. - начале января 1928 г. (о них речь шла в общем введении к изданию), не вызвали столкновений в Политбюро. Однако кажущееся единство


407
продолжалось не долго. В литературе давно утвердилось мнение, что жесткость решений Политбюро, принятых коллективно, была значительно усугублена инструкциями, которые местные руководители получили в ходе командировок на места советских лидеров, прежде всего Сталина и Молотова3.
Конечно, не все уполномоченные высшего ранга оказались пригодны для роли учителей в школе сталинизма. Так, Н. А. Угланов - кандидат в члены Политбюро и член Оргбюро, один из секретарей ЦК и секретарь Московского комитета партии, командированный в Поволжье, по прибытии на место назначения занялся изучением общей ситуации на хлебном рынке, а не задачей организации немедленного «перелома» в ходе хлебозаготовок. В докладе по итогам командировки Угланов сводил причины «неуспешного хода хлебозаготовок» к таким обстоятельствам, как «пестрота урожая», «недостаточный и несвоевременный завоз промтоваров в деревню», «ошибочность решений, принятых в августе-сентябре о повышении кондиций с заготовленного хлеба, что... привело к фактическому снижению заготовительных цен на хлеб», «воспоминания о голоде 1921-1922 гг. », «разговоры о войне» и лишь в самом конце этого перечня была названа «вялость в работе местных советских и партийных организаций». Больше того, вместо форсирования сдачи хлеба крестьянством государству Угланов предлагал нечто прямо противоположное - образование местных семенных фондов «в целях охвата плановым порядком имеющейся тенденции крестьянства к закупке хлеба для обеспечения семенным материалом к предстоящей посевной кампании... »4
Объективный анализ экономических факторов хлебозаготовительного кризиса и путей его преодоления в рамках нэпа содержался в докладе заместителя наркома финансов СССР М. И. Фрумкина, являвшегося в первой половине января 1928 г. уполномоченным ЦК партии и СТО на Урале. Этот анализ убедительно приводил «к выводу, что основными причинами, вызвавшими неудовлетворительный ход хлебозаготовок, являются цены и промтовары». Там показывалось, что «усиленный нажим на самообложение и на заем» затрагивает «не только кулаков, но и всю середняцкую массу», предлагалось снизить план хлебозаготовок для Урала с 41 млн пудов до реальной величины в 39 млн пудов. (Молотов должен был срочно ехать на Урал, чтобы в порядке «особой ударности работы» добиться «соответствующего отношения к делу хлебозаготовок», прежде всего увеличения планов заготовок до 44 млн пудов5. ) Угланов и Фрумкин, как покажут материалы последующих томов, будут объявлены самыми крайними «правыми уклонистами».
Первые известные нам данные о столкновениях между Сталиным и будущими «правыми» из-за политики хлебозаготовок связаны с разработкой директивы ЦК от 13 февраля 1928 г. (ею мы закончили предысторию пленумов ЦК 1928-1929 гг. в общем Введении к изданию). Вопрос о задачах и методах заготовительной политики в партийно-государственных верхах стал обсуждаться еще до возвращения Сталина из сибирской поездки. 20 января Совет Труда и Обороны, председателем которого был А. И. Рыков, принял постановление о плане хлебозаготовок на январь-март в размере 250 млн пудов, что фактически означало резкое сокращение годового плана (с 780 млн пудов едва ли до 650 млн). «Для разработки специальных мероприятий к усилению заготовок» в дальнейшем создавалась комиссия в составе Рыкова (председатель), Цюрупы, Сокольникова, Брюханова, Шейнмана, Микояна и А. П. Смирнова. Комиссии, в


408
которой имелся лишь один представитель сталинской группы - Микоян, поручалось «представить доклад в СТО не позднее 15 февраля». В то же время было признано необходимым в первой половине марта заслушать доклады Госплана СССР и союзного Наркомторга «о подготовке хлебной кампании 1928/29 г. », в которых предлагалось «специально разработать вопросы об усилении стимулов предложения хлеба и о методах заготовок хлеба». 26 января постановление СТО было утверждено Политбюро6, что само по себе свидетельствовало о колебаниях партийных верхов в отношении к чрезвычайщине.
В повестке заседания Политбюро, состоявшегося 2 февраля, т. е. также до возвращения Сталина, назван пункт «О хлебозаготовках»7. Однако рассмотрение его было перенесено на следующее заседание Политбюро. Оно проходило 9 февраля с участием Сталина. В протоколе пункт «О хлебозаготовках» оказался первым с отсылкой на заседание 2 февраля и с пометкой «Ставится 2-й раз». Судя по протоколу, можно считать заседание Политбюро 9 февраля довольно широким: присутствовали не только члены и кандидаты Политбюро, многие члены и кандидаты ЦК, члены ЦКК8. В материалах заседания сохранилась записка Н. И. Бухарина с просьбой «освободить от заседания ПБ», поскольку «в 7 открывается ИККИ», а ему «нужно еще кое-что подготовить». Эта просьба, наверное, была удовлетворена с учетом мнения Рыкова: «За, но после бюджета»9 (пункт «О бюджете» в протоколе был вторым).
Дискуссии, как известно, в протоколах заседаний Политбюро не находили отражения. Поэтому обратимся сразу к принятому 9 февраля решению:
«Создать комиссию в составе тт. Рыкова, Сталина, Молотова, Микояна и Бухарина.
Комиссию обязать к субботе, 11/II, закончить работу по составлению текущей директивы, связанной с хлебозаготовками, и через 11/2 недели представить в ПБ проект директивы для подготовки следующей кампании на основе учета данной кампании.
Созыв комиссии за т. Рыковым»10.
Решение Политбюро от 9 февраля по формулировке задач комиссии напрямую перекликается с изложенным выше постановлением СТО от 20 января. Текст решения был явно предложен Рыковым и поэтому за ним оказался созыв комиссии. Однако состав комиссии предопределил в основном сталинское содержание подготавливаемого документа с некоторыми оговорками в оценках чрезвычайщины и рядом конкретных ограничений ее практики.
Из материалов комиссии сохранился машинописный текст, подготовленный Сталиным, с карандашной правкой и вставками, сделанными по преимуществу сталинским же почерком, судя по всему, в ходе обсуждения на комиссии. Из материалов, которые могли быть предложены другими, уцелела маленькая записка Бухарина - уцелела лишь потому, что на том же клочке бумаги Сталин написал «продолжение», фактически перечеркивающее бухаринское заявление. Приведем этот текст полностью, поскольку он вошел в директиву в своеобразном бухаринско-сталинском «соавторстве» и - главное - прямо посвящен проблеме нэпа. Чтобы разделить текст по авторам, мы даем бухаринские строки курсивом: «Разговоры о том, что мы будто бы отменяем нэп, вводим продразверстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовней, против которой необходима решительная борьба. Нэп есть основа экономической политики и остается таковой на длительный исторический период. Нэп означает то¬


409
варооборот и допущение капитализма при условии, что государство оставляет за собой право и возможность регулировать торговлю с точки зрения диктатуры пролетариата. Без этого новая экономическая политика означала бы просто восстановление капитализма, чего не хотят понять контрреволюционные болтуны, толкующие об отмене нэпа»11.
Сталинский (или сталинской группы) проект одобрял «те чрезвычайные мероприятия, которые отразились в директиве ЦК, которые получили свое выражение в развернувшейся заготовительной кампании». У этой фразы появилась новая концовка: «... и большая часть которых может сохранить силу лишь за период текущего заготовительного года». Видимо, нервозность дискуссии была настолько сильной, что описка в предлоге («за» вместо «на») осталась неисправленной12. Впрочем, она могла быть со стороны Сталина и умышленной - намекающей на продолжение «чрезвычайщины» и за рамками текущего заготовительного года.
Содержавшееся в проекте указание о том, что «... наряду с... успехами в практике осуществления директив имеется целый ряд... искажений и перегибов... », дополнилось их перечнем, включающем даже такие «перегибы», как «злоупотребления арестами, незаконной конфискацией излишков хлеба и т. д. ». Дописанным комиссией было и требование: «Все эти явления должны быть решительно ликвидированы»13.
Отметим, наконец, одно из конкретных дополнений, оказавших серьезное воздействие на практику хлебозаготовок и обстановку в деревне. Речь идет о запрещении применения ст. 107 к хозяйствам с запасами «товарного хлеба» менее 2 тыс. пудов. Приводя соответствующий пункт директивы полностью, мы выделяем курсивом дополнения, сделанные по настоянию Рыкова - Бухарина:
«4. Продолжать нажим на кулаков - действительно крупных держателей товарных излишков хлеба, проводя этот нажим исключительно на основе советской законности (в частности, применив на практике в отношении отдельных злостных элементов, из числа владеющих излишками в две тысячи и более пудов товарного хлеба, статью 107 Уголовного Кодекса РСФСР и соответствующую статью украинского кодекса), но ни в коем случае не задевая этими и подобными им мерами середняцкую часть крестьянства»14.
Мы еще встретимся с прямым свидетельством Молотова о вынужденности включения этого ограничения в сталинскую директиву. Оно явилось одним из факторов ослабления чрезвычайщины в марте-апреле, поскольку, во-первых, ограничивало применение 107 статьи и, во-вторых, отвечало настроениям основной массы местных работников.
Работа комиссии Рыкова была закончена 13 февраля и никакого продолжения, судя по материалам Политбюро, не имела. О поручении представить через полторы недели проект директивы на будущие хлебозаготовки никто не вспоминал.
Если материалы о разработке директивы от 13 февраля можно считать в значительной мере косвенным (хотя и вполне убедительным) свидетельством о столкновениях Сталина с будущими «правыми», то через три недели между ними произошел конфликт, получивший более полное документальное отражение.
7 марта 1928 г. в связи с утверждением промышленно-финансового плана на 1927/1928 г. А. И. Рыков представил на утверждение Политбюро соответствую¬


410
щие предложения, но был атакован Молотовым (за которым, несомненно, стоял Сталин). Молотов критиковал проект плана за недостаточные темпы строительства металлургических предприятий. Возмущенный Рыков в тот же день тут же на заседании написал записку Сталину, Молотову и Бухарину: «За последнее время был целый ряд признаков, говорящих за то, что большинство Политбюро недовольно руководством СНК и СТО. Сегодня разыгрываются разногласия по крупнейшему вопросу - о резолюции по плану промышленности на текущий год. Из всего этого необходимо сделать вывод. Работа может идти только в том случае, если расхождений в крупных, основных вопросах в руководстве СНК и СТО с мнением Политбюро нет. Я в качестве председателя СНК и СТО работать больше не буду. Предлагаю сделать такую расстановку сил, чтобы на ближайшем пленуме и сессии ЦИК сделать необходимые перемещения, а меня наметить на Урал». Молотов ответил первым: «Считаю в корне неправильной постановку вопроса т. Рыкова. Считаю, что никто не может ставить вопроса о смене т. Рыкова, т. к. это явная нелепость и безусловная нецелесообразность. В том числе мне и в голову никогда такая глупость не приходила, т. к. Рыков лучше кого бы то ни было выполнял и выполняет работу преда СНК-ма. Но считаю свое выступление безусловно законн[ым]. От этого права говорить на Политбюро и резко критиковать решения наркоматов и СНК ни в коем случае не могу отказаться. Разногласия не в основном (тут есть необходимое единомыслие), а в отдельных, хотя и крупных практических вопросах. Это неизбежно, и тут я не вижу ничего плохого. Поэтому весь вопрос т. Рыкова поставлен неправильно». Бухарин прямо не поддержал Рыкова, но поставил вопрос о процедуре: «Я считаю, что такие вопросы, как об индустрии и т. д., лучше предварительно ставить на повестке (т. е. при предварительном рассмотрении повестки дня Политбюро. - Авт. ). А то мы на повестке спорим о всякой (относительно) ерунде, а не предупреждаем таких сцен, как сегодня. Я сам не мог говорить, чтобы не драться при всех, хотя считаю, что индустриализацию и ее темп правильнее высчитывать по капи[тальным] затратам, а не по валовой продукции (о чем не раз говорил)». Ответ Сталина был примиряющим: «Присоединяюсь к Молотову и Бухарину. Ошибка состоит в том, что мы не провентилировали вопрос до Политбюро»15.
Однако Рыков продолжал упорствовать и написал новую записку: «Ставьте дело как хотите, я не об этом писал. Я писал о том, что в СНК - СТО я больше работать не буду и сделаю это так: 1. На ближайший пленум не приду, 2. Всем членам пленума разошлю мое заявление, 3. После пленума в СНК и СТО ходить не буду». На этот раз первым ответил Сталин: «Дело надо сделать так: надо собраться нам, выпить маленько и поговорить по душам. Там и решим все недоразумения. В противном случае я скорее соглашусь перестроить Пол[ит]б[юро], чем менять что-либо в СНК». Бухарин также уговаривал Рыкова снять ультиматум: «Разумеется, нельзя ставить никаких вопрос[ов] об отставке. А осторожнее быть здесь следует. Поговорить надо! » Молотов коротко поддержал: «Поговорить следует! » «Поговорим где хотите и когда хотите», - резюмировал Сталин. Однако Рыков упорствовал: «[Я], кажется, доказал, что такими вещами не шучу и ни разу до сих пор таких вопросов не ставил»16.
Пока не известно, как и когда удалось уговорить Рыкова снять свое заявление. Однако этот конфликт, явно спровоцированный Сталиным, продемонстрировал расстановку сил в Политбюро в начале 1928 г.


411
При обсуждении контрольных цифр Молотов и стоявший за ним Сталин выступили приверженцами той политики форсированной индустриализации, которая некоторое время спустя станет одним из главных пунктов раскола в Политбюро. Ультиматум вполне уверенного в своих силах и влиянии Рыкова заставил Сталина маневрировать и искать компромиссные решения. Комиссия, созданная Политбюро, работала долго и сформулировала свои предложения (не в пользу Рыкова) уже в мае, после апрельского пленума, на который Рыков грозил вынести вопрос о своей отставке. Многое объясняли опасения Бухарина: «Я сам не мог говорить, чтобы не драться при всех». Позиция нападающего всего через несколько месяцев после завершения многолетней борьбы с оппозицией была политически самой невыгодной. В Политбюро и среди партийных функционеров, входивших в ЦК, были распространены настроения в пользу «единства руководства» и боязнь новых расколов, а следовательно, возможных кадровых перетрясок.
Эти настроения сказались на поведении партийно-государственных верхов накануне очередного пленума ЦК, созыв которого первоначально (16 февраля) назначался на 25 марта, но затем (13 марта) был отодвинут на 5 апреля17. Античрезвычайщина, наметившаяся еще во время работы комиссии 9-13 февраля, по мере приближения к пленуму принимала все более активный и юридически оформленный характер. 28 марта Наркомюст РСФСР разослал на места секретный циркуляр «О судебной практике по делам о хлебозаготовках», в котором разъяснял, что «штраф должен применяться со строгим учетом экономической мощности данного крестьянского хозяйства. Как мера социальной защиты он должен быть чувствителен, но ни в коем случае не должен вести к разрушению хозяйства» (курсив наш. - Авт. ). Больше того, уже «конфискованное имущество крестьянского хозяйства» - домашние вещи, «живой и мертвый инвентарь», необходимые для ведения хозяйства своими силами, - «должно быть возвращено». Это требование распространялось даже на «кулацкие слои деревни» в пределах имущества, связанного «с ведением крестьянского хозяйства»18. 31 марта местным органам ОГПУ был разослан циркуляр Секретно-оперативного управления - одного из главных в системе ОГПУ - «О принятии мер в связи со случаями извращения классовой линии советским аппаратом при проведении массовых кампаний в деревне». Там отмечались «многочисленные факты неправильных действий низового соваппарата, носящих нередко характер произвола (насильственное принуждение к вывозу хлеба, приобретению займа и т. п. путем избиений, угроз оружием, высылкой, арестом ОГПУ и т. д. )». Предлагалось «обратить особое внимание на все случаи подобного рода» и «привлекать к ответственности лиц, виновных в указанных незаконных действиях», вплоть до ареста «в особо серьезных случаях»19.
Конечно, на принятии этих циркуляров сказывалось приближение весеннего сева и необходимость обеспечить его проведение. Однако сам факт их появления свидетельствовал о том, что фактическое разорение крестьянских хозяйств приобретало опасные масштабы, о чем не мог не зайти разговор на пленуме ЦК, еще не готового к отмене нэпа. Ослабление нажима на крестьянство должно было создать представление о чрезвычайщине как ушедшем в прошлое эпизоде.
Механизм принятия и рассылки названных циркуляров пока еще не ясен. Судя по всему, препятствовать появлению этих «античрезвычайных» документов перед приближающимся пленумом ЦК Сталин не решился. Однако и отка¬


412
зываться от начатой в январе политики чрезвычайных заготовок он не собирался. Напоминанием об этом для партийно-государственных верхов должно было служить принятое Политбюро 26 марта опросом, т. е. без обсуждения, решение «О хлебозаготовках». Текст этого документа был написан Сталиным на клочке бумаги и гласил: «Принять предложение т. Сталина, согласованное с т. Микояном: считать, что Сибирь должна выполнить ранее утвержденный годовой план хлебозаготовок для центра в 60 миллионов пудов и никакое увеличение или уменьшение этого плана не может быть допущено»20. В принципе это постановление нельзя признать принятым, поскольку из 18 имен, названных в списке голосующих, действительно проголосовали шесть, включая самого Сталина. Опрос производился по телефону с 18 ч. 15 м. до 19 ч. Адресаты рассылаемых выписок были вписаны сталинской рукой: «Микояну и Сырцову (шифром)»21. За оставшееся до пленума время ничего сделать было, конечно, нельзя, но задача и не ограничивалась временем. Дело было в другом: обычно хлебозаготовки заканчивались к началу апреля, когда в основных зерновых районах начинался весенний сев, постановление же от 26 марта продлевало срок хлебозаготовок до выполнения плановых заданий. Ниже будет показано, что это означало на практике. (Мы не знаем, ограничилось ли напоминание о плане только Сибирью, или в какой-то иной форме подобные требования были переданы и в другие районы. )
Неуверенность сталинской группы, с одной стороны, и нежелание «драться при всех» Бухарина и Рыкова - с другой, проявились, в частности, в том, что по проблемам хлебозаготовок на пленуме не выступали ни Сталин, ни Бухарин, вообще никто из партийных лидеров того времени. Не известно, была ли формальная договоренность об этом, но внешне и та, и другая сторона отдали предпочтение выслушиванию мнений членов ЦК и ЦКК, т. е. местного партийно-государственного руководства и руководства важнейших хозяйственных и общественных организаций. Даже при системе «демократического централизма», предполагавшей свободу высказываний мнений членов коллективного руководства до принятия решений, обсуждение, состоявшееся на апрельском пленуме, могло бы привести к выработке позитивной программы выхода из хлебозаготовительного кризиса. Однако состав ЦК, и особенно ЦКК был уже в значительной мере зависимым от Сталина. Деятелей с самостоятельными суждениями в них оставалось немного, и это очень наглядно проявилось в выступлениях по проблеме хлебозаготовок - главной в работе объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 г.
Работа пленума началась с доклада А. И. Микояна «Хлебозаготовки текущего года и организация хлебозаготовительной кампании на будущий год», отличавшемся нарочитой растянутостью, пространными справками по посторонним вопросам (вроде динамики зарплаты рабочих), механическим соединением несовместимых оценок и решений (по примеру директивы от 13 февраля). Первая реплика из зала, зафиксированная стенограммой: «Запутаешь ты нас, Микоян! » - была не случайной. Поскольку и доклад, и прения публикуются полностью и представляют собой материал для исследовательской работы, постольку был бы неуместным их целостный анализ в данной статье. Мы ограничимся наиболее характерными положениями доклада, определившими и ход обсуждения, и принятые пленумом решения.


413
В специальном комментарии нуждается исходная посылка микояновского доклада о том, что «трудности заготовок текущего года не были связаны, как думали некоторые товарищи, с тем, что у нас хлеба было мало, что урожай был плохой». Чтобы «обосновать правильность плана хлебозаготовок», принятого осенью 1927 г., Микоян ссылался вновь на хлебофуражный баланс 1927/28 года, поскольку других доказательств у него не было. Нам удалось, наконец, найти в архиве секретариата А. И. Рыкова «не подлежащее оглашению» издание ЦСУ «Предположительный хлебофуражный баланс СССР на 1927/28 сельскохозяйственный год» (М., 1927). Собственно балансовые таблицы из него даются в «Документальных дополнениях» к стенографическому отчету (см. Дополнение № 1). В издании ЦСУ имеется «Объяснительная записка... », в которой содержится указание о приблизительности данных хлебофуражного баланса, получаемых оценочным порядком. Содержащаяся в записке информация о принятии баланса отражает большие колебания Экспертного совета, попытки его пересмотра и явные следы большого давления сверху22. Особенно это относится к «невидимым запасам» крестьянских хозяйств, вообще не поддающимся статистическому учету. Это и создавало возможность самых произвольных статистических преувеличений.
Сменивший в августе 1926 г. Л. Б. Каменева на посту наркома внутренней и внешней торговли СССР А. И. Микоян был одним из деятельных участников «статистических операций». В докладной записке Наркомторга в СТО от 26 ноября 1926 г., подписанной наркомом и его заместителем, сообщалось, что по «последнему балансу ЦСУ» невидимые запасы к началу заготовительного года составляли 198, 7 млн пудов23. После завершения заготовок их объем оценивался уже в 423, 7 млн пудов. И это позволило раздуть объем «невидимых запасов» хлеба в крестьянских хозяйствах в 1926/27 году до 720, 8 млн пудов, а в 1927/28 году до 896, 4 млн пудов (см. Дополнение № 1).
Не удивительно, что практическое руководство хлебозаготовками не принимало ни статистического мифа, ни построенного на нем плана получить в распоряжение государства 740 млн пудов хлеба (на 50 млн пудов больше, чем в 1926/27 г. ), из коих экспортировать 195 млн пудов (на 20 млн пудов больше, чем в предыдущем году). Даже Микоян на коллегии Наркомторга 3 октября 1927 г. признавал: «... может быть, мы 700 млн не соберем, но меньше 660-670 ставить нельзя». Более реалистическое предложение И. Я. Вейцера - замнаркомторга, непосредственно занимавшегося хлебозаготовками, снизить плановое задание до 610 млн пудов, Микоян решительно отклонил: «Если Вы не можете оспорить цифр ЦСУ, вы не имеете оснований сокращать хлебный план»24. Похоже, что тогда еще деятели Наркомторга не могли представить себе возможность отказа от нэпа и применения «чрезвычайных мер», но оспорить преподанный им хлебофуражный баланс ЦСУ уже не решались. Впрочем, очень скоро - 24 октября 1927 г. - в докладе того же Наркомторга СССР годовой план хлебозаготовок определился уже в 780 млн пудов25.
Действительное значение статистических манипуляций выявится с итогами чрезвычайных хлебозаготовок. Вот очень важное свидетельство П. И. Попова в докладе «Конъюнктура народного хозяйства СССР за 1927/28 год» на коллегии ЦСУ СССР 9 ноября 1928 г.: «... о наших знаниях о невидимых запасах. Эти невидимые запасы были в прошлом году одним из аргументов для очень многих мероприятий. В 1927/28 г. мы установили запасы в 896 млн - 900 млн [пудов].


414
Таким образом, когда мы подошли к новому хозяйственному году, мы оперировали запасами в 900 млн [пудов] и весь наш хозяйственный план строили при учете этого обстоятельства. Но вот заготовки, с одной стороны, сельскохозяйственный налог, с другой стороны, поставили вопрос о проверке этих запасов и, как вам известно, 107 статья показала, что этих запасов нет. Тогда Экспертный совет приступил к переработке (хлебофуражного баланса за 1927/28 г. - Авт. ) и оказалось по его расчетам, что в прошлом году запасов было не 900 млн, а 529 млн [пудов], 896 и 529, а в этом году 561 [млн пудов]. Таким образом, наши знания весьма условны по зерновой продукции и совершенно преувеличены - на 350 млн (точнее: на 367 млн. - Авт. ) [пудов] в отношении запасов [и] не могут, конечно, способствовать правильной линии хозяйственной политики. Я повторяю и подчеркиваю, что весь расчет запасов был не верен и преувеличен. И это не значит, что я говорю об этом после того, что случилось. Я об этом говорил раньше. Я систематически с 1926 г. говорил в Экспертном совете о преувеличении валовой продукции и запасов»26.
Сохранившиеся в архивном фонде ЦСУ материалы к докладу Экспертного совета Совнаркому СССР 28 августа 1928 г. подтверждают цифры, приводимые П. И. Поповым (528, 7 млн пудов против 896, 4 млн), но объяснение им дают очень неполное: «переучет продукции на 142 млн пудов и недоучет расхода населения на корм скоту на 170 млн пудов»27. Откуда взялись еще 55-56 млн пудов (чтобы получить в сумме 896 млн пудов), умалчивалось.
К апрелю 1928 г. грубое несоответствие хлебофуражного баланса действительному положению было всем очевидным, но у сталинской группы не было другого оправдания чрезвычайщины, и Микояну в докладе на пленуме ЦК приходилось буквально изворачиваться: «Конечно, они (данные баланса. - Авт. ) не совсем точны, но более точных данных у нас нет. Несмотря на возможные ошибки в абсолютных цифрах, эти данные правильно выражают динамику, поскольку в ряде лет они более или менее проверялись на практике». И цифры экспертами (такими, как П. И. Попов) назывались другие, и «динамика» наделе проявилась в том, что после самого урожайного - 1926 - года страна испытывала острый недостаток хлеба.
Логика никогда не смущала сталинских деятелей, поэтому в микояновском докладе мы находим использование причинно-следственной связи с обратным смыслом: «Валовой сбор хлеба в текущем году меньше прошлогоднего... из текущего урожая на образование запасов пойдет меньше... Поэтому мы считали, что в этом году возможно заготовить не меньше, а больше, чем в прошлом году. Запасы крестьянства трудно учесть... » (Из «неподлежащего оглашению» хлебофуражного баланса можно было узнать, что даже преувеличенные запасы составляли в среднем 6 пудов на душу сельского населения, что обеспечивало всего 1/4 годовой потребности28, т. е. едва-едва достигало необходимого минимума. )
Наверное, не случайно в числе первых выступавших в прениях оказался В. П. Милютин - тогда управляющий ЦСУ. Фактически он сделал политическое заявление, подтверждая своим авторитетом политику чрезвычайных хлебозаготовок, включая статистические преувеличения «невидимых запасов»: «... в смысле экономическом перегиба в хлебозаготовках не было, и в том, что крестьянин входит в новый хозяйственный год с большими хлебными запасами, чем это было в прошлом году. Вот вывод, который нам крайне ценен для хлебозаготовок будущего года». Больше того, касаясь «методов хлебозаготовок», Милютин


415
подверг критике проект резолюции по докладу о хлебозаготовках за то, что в них «целая глава посвящена извращению нашей политики на местах», тогда как было «необходимо подчеркнуть с полной ясностью и определенностью - это то, что партия безусловно спасла наше экономическое положение... - иначе мы бы стояли уже в январе перед необходимостью импорта хлеба из-за границы».
Как все просто! О сентябрьской операции по фактическому снижению цен на хлеб, сразу и резко изменившей динамику заготовок, Микоян в своем докладе хотя бы глухо упомянул, как о «... корректировании, которое... оказалось, к сожалению, не слишком удачным», Милютин же вовсе умолчал. Между тем тогда, в сентябре 1927 г., Милютин испытывал явную тревогу из-за статистических построений, связанных с хлебофуражным балансом. В архивах сохранилась докладная записка Милютина «В ЦК ВКП(б). Тов. Молотову» от 3 сентября 1927 г., написанная в связи и тем, что «ЦСУ закончило хлебофуражный баланс на основе данных за август... » Далее излагалось «его содержание и те основные выводы, которые из него следуют». В основном содержание этого варианта расчетов совпадало с тем, что представлено в принятом Экспертным советом «предположительном балансе». Правда, «накопление сельских запасов» из урожая 1927 г. оценивалось в 143 млн пудов, а не 156-187, как в других вариантах (см. Дополнение № 1). Главное для оценки «статистической ситуации» в милютин- ской записке состояло не в самой по себе информации о содержании баланса, а в тревожной оценке реального положения и о необходимости его объяснения. «Исходя из этих данных, - писал В. П. Милютин в ЦК, - приходится сделать вывод о крайне серьезных затруднениях, которые мы будем иметь на хлебном рынке в нынешнем году». При этом управляющий ЦСУ не просто предупреждал о предстоящих «затруднениях», но и настаивал на принятии продуманных решений на высшем уровне власти: «Ввиду того, что хлебофуражный баланс и хлебозаготовительная кампания в нынешнем году ставят перед нами не только экономические, но и некоторые политические вопросы, было бы целесообразно заслушать доклад о них в Политбюро»29.
Доклад управляющего ЦСУ о хлебофуражном балансе на Политбюро не был поставлен. Больше того, В. П. Милютин не был даже приглашен на заседание Политбюро 15 сентября 1927 г., где по предложению Сталина были приняты решения об увеличении плана хлебозаготовок, продолжении экспорта пшеницы, фактическом снижении цен и др. 30 Соображения В. П. Милютина остались при нем, а на апрельском пленуме он оказался вынужденным выступать так, словно совсем недавно не испытывал потребности довести до сведения Политбюро встревожившие его вопросы.
Впрочем, по своей ли, по чужой ли воле выступал Милютин на пленуме, но там же ему пришлось услышать довольно резкий ответ. Недавно назначенный наркомом земледелия Н. А. Кубяк не мог остаться равнодушным к завышенным оценкам хлебного производства: «Тов. Милютин заявил, что деревня в этом году выходит с большим количеством запасного хлеба, чем в прошлом году. Это неверно, потому что во многих районах мы заготовили хлеб старых запасов.... Вот почему, мне кажется, что совершенно опасно и вредно выступать с цифрами, которые жизнью опровергнуты.... конечно, запасы хлеба в деревне есть, всего мы не забрали, но осталось отнюдь не больше того, что было, ибо если бы осталось больше, то по ст. 107 мы забрали бы это, ибо... план хлебозаготовок еще не выполнен. (Смех)».


416
(В последующих томах настоящего издания мы найдем еще более негативные оценки хлебофуражного баланса 1927/28 г. )
Возвращаясь к докладу Микояна, как главному документу апрельского (1928 г. ) Пленума ЦК и ЦКК, отметим два принципиально важных момента, связанных с оценкой практики и перспектив хлебозаготовок. Отсутствие полной уверенности в безусловной поддержке со стороны пленума порождало характерную двойственность в истолковании происходящего в деревне, прежде всего «мероприятий, которые применялись в ходе хлебозаготовок». Среди них в качестве «первой группы» были названы «экстраординарные меры», к которым докладчик отнес «применение 107 статьи и широкую мобилизацию партийных сил»: их «нужно применять, пока целиком не изжиты затруднения... » Ко второй группе были отнесены «меры нормальные, но проведенные в экстраординарном порядке»: самообложение, крестьянский заем и «переброска товаров из города». Эти меры приняли экстраординарный характер «ввиду методов проведения, которые вытекали из обстановки - в короткий срок изъять большую массу денег по линии займов и самообложения». Наконец, третья группа мер - «искажения и перегибы, имевшие место в практике, но не входившие в систему предложений ЦК. Однако они вытекали из обстановки, созданной нами, вытекали из задач этой обстановки, из обстановки громадного нажима». Механизм возникновения «перегибов и извращений» был описан в докладе довольно точно. Признавались «совершенно возмутительные факты, которые мы устраняли и должны были устранять». Но наряду с ними отмечались и «не такие уж возмутительные факты при обстановке нажима». Их нежелательность была связана лишь с тем. что, принимая «массовый (! ) характер, они угрожали большими политическими опасностями».
В апреле 1928 г. сталинское руководство еще не решилось на полную ложь по поводу происхождения «перегибов и извращений», взваливая всю ответственность на местных работников, а среди них на непосредственных исполнителей, как это сделает Сталин в знаменитой статье «Головокружение от успехов» (март 1930 г. ). Признавая «перегибы и извращения» результатом нажима сверху, Микоян связывал необходимость «решительной борьбы» против них не с необходимостью исправления политики, а с особенностями «крестьянской психологии». «С проявлениями перегибов и искажений мы должны были решительно бороться, - разъяснял он, - потому что крестьяне любят о плохих случаях знать широко и не забывать их долго... » Виноватой во всем оказалась психология тех, кто подвергся насилию, а не насилие как таковое, проявлениями которого и являлись «перегибы и извращения».
Очень показателен в этой связи обмен репликами о роли судов, юстиции в целом:
«Микоян.... Вот потому (из-за «крестьянской психологии». - Авт. ) я считаю правильным, что Северо-Кавказский комитет решил по отношению к двум случаям, неслыханным, садистски-возмутительным случаям, применить решительные меры, вплоть до высшей меры наказания двух работников.
Косиор. Это не Северо-Кавказский комитет решил, а суд решил.
Микоян. Конечно, суд решил, но суд решил под руководством партии, как и все важнейшие вопросы должны решаться под руководством партии.
Голос. Крыленко что скажет?


417
Микоян. Он промолчит, потому что он уже член ЦКК и не может (?! ) отстаивать независимость суда от партии. »
«Перегибы и извращения» осуждались только из-за того, что они, получив «массовое распространение... затруднят наши отношения с основной массой крестьянства». В сочетании с требованием: «Борьба с кулаком должна вестись еще более решительно, чем раньше... » - это означало, что установка на насилие в деревне сохранялась по крайней мере до тех пор, пока не удастся «наладить нормальный ход заготовок».
Не случайно, конечно, что именно в связи с чрезвычайностью хлебозаготовок и «перегибами» возник вопрос о судьбах нэпа. По Микояну, «кулацкие элементы в деревне... их подголоски в городе, а иногда даже и ряд членов партии... » говорят: «ЦК отменил нэп», «... нэпа нет», «У вас не хлебозаготовки, а хлебовы- колачивание, не торговля, а разверстка, не борьба с кулаком, а раскулачивание и пр. » Связав критику чрезвычайщины и постановку вопроса о судьбе нэпа с «кулаками» и их «подголосками», докладчик сразу же практически исключал возможность вопросов о начавшихся репрессиях в самой партии, против тех ее рядовых членов и местных работников, которые протестовали против насилия в деревне. Об этом в докладе Микояна мы находим практически первое официальное свидетельство: хлебозаготовки дали «... возможность большой проверки, чистки наших работников и изгнания классово-чуждых и разложившихся людей. ЦКК тоже чистит и будет чистить, но я должен сказать, что хлебозаготовительная кампания отняла в некотором смысле хлеб от ЦКК... Нам это удалось сделать только через щупальцы всей партии. Исключенных из партии и наказанных можно считать тысячами. Это очень важный итог заготовок... » Свидетельство Микояна может быть подтверждено данными по Уральской области, где после весьма кратковременного визита Молотова в январе 1928 г. было отстранено от работы 1157 местных работников, из которых многие были исключены из партии и отданы под суд31. Будем надеяться, что свидетельство Микояна побудит исследователей, работающих в местных архивах, поднять материалы, относящиеся к начальной стадии репрессий, направленных на дебольшевизацию ВКП, на «чистку партии» от всех, кто не принимал сталинскую политику.
Дискуссия о сущности нэпа и его месте в социально-экономическом развитии страны развернется после апрельского пленума, и основными ее участниками будут Бухарин и Сталин. Однако в докладе Микояна новая трактовка нэпа была обозначена. Там утверждалось, что государство идет «по линии нэпа... единственно правильной линии, по которой пойдет с нами крестьянство... » Однако «нэп предусматривает изжитие нэпа», поскольку предоставляет «возможность развития капитализма», тогда как его назначение - служить путем к социализму. Поэтому, заявлялось далее, «вопрос сводится только к пропорции ограничения этого нэпа, к мерам ограничения, регулирования и подчинения нэпа пролетарскому государству, подчинения распыленных крестьянских хозяйств и частного капитала».
Микоян опровергал самого себя, поскольку подчинение крестьянских хозяйств государству - признак именно «военного коммунизма» и действительно означало отказ от нэпа, обеспечивающего их органическое развитие и кооперирование в рыночных условиях (разумеется, не стихийных, а сознательно регулируемых). Однако дискуссии о нэпе на апрельском пленуме не было. Она станет главной на последующих пленумах ЦК. 6-7 апреля 1928 г. выступавшие


418
в прениях по докладу Микояна ограничивались лишь темой хлебозаготовок, причем почти исключительно в практическом аспекте (с дополнениями в виде политических заявлений вроде милютинского).
Та же двойственность и прямая дезинформация была присуща докладу Микояна в трактовке результатов хлебозаготовок на 1 апреля 1928 г. и задач их завершения. Сообщение о том, что внутреннее потребление хлеба из государственных заготовок в новом году возрастает на 120 млн пудов, связанное с разрушением хлебного рынка («ввиду свертывания частника», как обмолвился докладчик, на деле же главным образом из-за прекращения крестьянского сбыта на городском рынке), ставило пленум перед фактом, требующим продолжения чрезвычайщины - выполнения и перевыполнения заданий. Образцом должна была послужить Украина, где в январе-феврале 1928 г. Молотов преподал урок чрезвычайщины32. Приведем небольшой текст из стенограммы доклада Микояна, показывающий постановку на пленуме главного вопроса:
«... Ход заготовок Украины и те условия, которые партия приняла там, обеспечат не только выполнение плана хлебозаготовок, но и некоторое перевыполнение этого плана. Украинские организации взяли на себя ответственность за это. Ими взята ответственность за некоторое перевыполнение плана.
Голоса (со скамеек украинцев). Ничего подобного.
Микоян. По крайней мере украинский наркомторг, тов. Чернов, принял на себя такое обязательство, такую ответственность и сообщил, что Политбюро ЦК КП(б)У согласился с этим планом. ЦК со своей стороны принял постановление о специальном поощрении украинцев...
Каганович. Пока никакого поощрения не получили.
Микоян. Это дело подготовляется... »
Далее следовали перечни районов, которым «очень трудно наверстать упущенное, но при сильном напряжении» возможно (Северный Кавказ и Сибирь); районов, над которыми «висит угроза недовыполнения плана» (Урал) и, наконец, которым «вряд ли удастся весь годовой план выполнить» (Башкирия, Татария и Поволжье). Главное требование, адресованное всем районам хлебозаготовок, означало сохранение и даже усиление чрезвычайщины: «Трудности перед нами очень большие, и мы должны работать с большим напряжением, чтобы заготовить с апреля по июль* значительно больше прошлого года. Без этого мы снова станем перед кризисом хлебозаготовок».
И так до конца доклада, завершившегося требованием «революционной дисциплины» на хлебозаготовках, неожиданно переходящим, казалось бы, в вывод противоположного содержания: «На этом пленуме мы должны подготовиться так в области экономической и организационной, чтобы в новой кампании не прибегать к экстраординарным мерам, ибо нельзя хлеб заготовлять так, как мы его заготовляли в этом году: его заготовляли не заготовители, а партия в целом, каждый партийный комитет... был штабом по заготовкам. Это, конечно, очень хорошо, но так хорошо мы долго жить не можем. Это может продолжаться месяца 2-3-4, может быть, 5 еще в той или другой форме... »
* Проверка стенограмм, правленых и подписанных Микояном, подтвердила, что назывался именно июль33, хотя по установившейся традиции в июле начинались хлебозаготовки из нового урожая.


419
Перед нами своеобразная форма одновременного утверждения и отрицания, на которую, судя по всему, был способен именно докладчик. Главным и многократно повторенным требованием оставалось продолжать чрезвычайные хлебозаготовки до полного выполнения непосильного для деревни плана - до июля включительно, т. е. еще три месяца - с заходом на месяц в новый заготовительный год (мы видели, что не исключался и пятимесячный срок)...
Прения по докладу Микояна носили характер конкретных дополнений и пояснений даже в тех случаях, когда чрезвычайщина безусловно отвергалась. П. П. Постышев, например, заявил о согласии «целиком и полностью с тов. Микояном, что дальше так заготовлять хлеб, как мы его заготовляем в этом году, безусловно нельзя», не предложив от себя ничего. В очень критическом выступлении В. Я. Чубаря говорилось о том, что «обстановка, в которой проводились хлебозаготовки... благоприятствовала росту антисоветских настроений, и я смотрю на это пессимистически... Мы должны еще нажимать, должны заготовить на Украине еще 21 млн [пудов]. Нам Наркомторг дал план на апрель 15 млн из тех 21 млн, которые остались до конца года. Совершенно несуразный план, ибо когда крестьянин сеет, нельзя его дергать - чтобы он вез хлеб продавать... » В таком духе выступали и некоторые другие участники прений, но никто не посмел пойти дальше конкретных замечаний и предложений, никто не поставил вопрос «о генеральной линии».
Резолюция объединенного пленума ЦК и ЦКК «О хлебозаготовках текущего года и об организации хлебозаготовительной кампании на 1928/29 год», принятая 11 апреля 1928 г., носила очень общий и отвлеченный характер. Сохранившийся в архиве проект резолюции «с поправками и дополнениями тт. Молотова, Бухарина, Микояна»34 (этот проект и был принят пленумом практически без поправок) позволяет говорить об этом документе как компромиссном одновременно и одобряющем чрезвычайные меры, включая применение 107 статьи, и осуждающем перегибы, включая «конфискации хлебных излишков без всякого судебного применения 107 статьи». Объявлялись «крупнейшие успехи в деле усиления хлебозаготовок» и вместе с тем обращалось «внимание всех парторганизаций» на то, что в апреле-июне (а не в апреле-июле, как в докладе Микояна) «предстоит еще - для выполнения плана - заготовка хлеба и маслосемян более высокая, чем в соответствующие периоды двух прошлых лет», что они должны «продолжать кампанию с неослабным вниманием и настойчивостью». Смягченная тональность этих требований совсем не отвечала настроениям сталинского руководства.
Компромиссность решения апрельского пленума по главному вопросу того времени не отвечала действительному положению в партийных верхах, связывая руки противостоящим направлениям, в особенности сталинскому, властвующему в аппарате управления. С завершением работы пленума, как можно полагать, истек срок соглашения «не драться при всех». 11 апреля состоялось последнее заседание пленума, а 13 апреля Сталин в Москве, а Бухарин в Ленинграде выступили на партийных активах с докладами об итогах его работы. Оба доклада были опубликованы на страницах «Правды» - один за другим 18 и 19 апреля, а затем отдельными брошюрами. В «Документальном дополнении» к настоящему тому они воспроизведены полностью. Это позволяет ограничиться самой сжатой характеристикой главного в их содержании.


420
Для Сталина кризис хлебозаготовок объясняется выступлением выросшего и окрепшего в условиях нэпа кулачества против Советской власти, так же как «шахтинское дело» (первый судебный процесс над «вредителями») было якобы свидетельством выступления против Советской власти технической интеллигенции - агентуры мирового капитала. Вообще все трудности создавались врагами. «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать ни на одну минуту», - так формулировался обобщающий сталинский вывод о том, что происходило в стране. Соответственно этому средства преодоления трудностей заключались в беспощадном уничтожении «классовых врагов», среди которых на первом месте стояли кулаки. Тема нэпа как экономической политики государства и как складывавшейся народно-хозяйственной системы в сталинском докладе просто отсутствовала (см. Дополнение № 3).
Бухарин при анализе тех же явлений делал акцент на имевшихся недостатках и ошибках в работе власти: «Мы знаем, что главнейшие рычаги хозяйственного воздействия находятся в наших руках и овладение этими рычагами делает нас непобедимыми с точки зрения внутренних отношений, если только мы не будем делать крупных ошибок. Кулак же представляет опасную силу в первую очередь постольку, поскольку он использует наши ошибки». Уроки зимы 1928 г. он видел в том, что она выявила недостатки, лежащие в сфере управления обществом - «в нас самих». Отсюда и альтернатива: сталинской линии перенесения центра тяжести на насилие в борьбе с врагами (если их не было, то они создавались с помощью чрезвычайных мер и «дел» вроде шахтинского) на административноволевые методы вообще противостояла бухаринская линия на совершенствование работы партии и государства, на осуществление индустриализации страны и кооперирование сельского хозяйства в меру созревания объективных и субъективных условий, при сохранении и совершенствовании нэпа.
Для Бухарина - одного из теоретиков большевизма - классовая борьба оставалась фактором общественной жизни в переходный к социализму период, однако он видел «общехозяйственную» основу развития общества, необходимость его регулирования именно через экономику: «через борьбу хозяйственных форм, через рынок, через товарные массы, через регулирование этих товарных масс, через владение этими товарными массами, через отношения производства и через отношения рынка... » (см. Дополнение № 4). В этом и состояла сущность нэпа как государственной политики.
Первое открытое изложение двух принципиально различных позиций не привело к корректировке партийно-государственной политики. Напротив, сталинское выступление послужило идеологическим обоснованием для новой волны «чрезвычайщины», еще более разрушительной, вызвавшей в разгар весенних посевных работ резкое усиление крестьянских протестов, а вместе с тем и обострение внутрипартийной борьбы. 19 апреля Политбюро принимает решение о разработке новых директив местным организациям «для повышения хлебозаготовок» и о созыве совещания представителей мест для разработки «плана мероприятий»35.
Совещание местных руководителей по вопросу «об усилении хлебозаготовок в IV квартале 1927/28 г. » состоялось в ЦК 24 апреля под руководством Молотова и Микояна. Стенограмма этого совещания ныне опубликована. В ней прежде всего зафиксированы требования, предъявленные от имени ЦК местным


421
властям. Вот, например, концовка выступления представителя Автономной республики немцев Поволжья:
«Курц. Я должен сказать... что 1 200 тыс. пудов есть такое задание, которое выполнить будет почти невозможно... Мы выполнили 4 100 тыс. пудов по хлебозаготовкам... Мы полагаем, что 300 тыс. пудов есть тот максимум, который мы можем выкачать из нашего крестьянства.
Молотов. Только 300 тыс.? Знал бы, я бы вам слова не давал.
Курц.... я обязан здесь заявить, как это ни плачевно для нас.
Молотов. Вашу речь придется передать в ЦКК. Что же вы четверть берете плана!
Курц. Если единственным выходом для выполнения плана будет передача речей всех в ЦКК, то, видимо, придется передать мою речь в ЦКК.
Молотов. Здесь мы говорим не о всех, а о Вас».
Приведем характерные угрозы, прозвучавшие в заключительном слове
А. И. Микояна, адресованное всем участникам совещания: «Имейте в виду, если не поправите, придется более жесткие меры применять. Ведь определенно установлено, что хлеб есть... Если не возьмем мерами мягкими, придется более жесткие меры применять».
В связи с задачей нового «нажима» в деревне местные руководители немало говорили о неизбежности перегибов, особенно о применении ст. 107 к хозяйствам с хлебным запасом ниже нормы в 1800 пудов, вплоть до 700-800 пудов, т. е. к хозяйствам середняцкого типа. Вот рассуждение по поводу перегибов из заключительного слова В. М. Молотова: «По части того, что было много посылок из центра для проверки перегибов, нельзя сказать, что их было очень много... Мы не могли пойти на расширение применения 107 статьи. Наоборот, мы опубликовали решение о том, что применять 107 статью можно в отношении таких хозяйств, которые имеют 2000 пуд. запасов. Но я не помню случая, чтобы ЦК привлек хотя бы один местный орган за нарушение этой статьи». К своему рассуждению о «перегибах» Молотов добавил следующее пояснение: «Одну только меру мы категорически отклоняем - это всякие попытки повышения цен»36. Следовательно, все остальные меры допустимы, даже если они на официальном языке называются «перегибами и извращениями».
Принятая Политбюро 25 апреля 1928 г. директива «Об усилении хлебозаготовок» по существу воспроизводила аргументацию и требования январских директив. Так же ответственность за «угрозу срыва достигнутых успехов» возлагалась на местные организации, в которых «развились демобилизационные настроения, вместо безусловно необходимого устранения перегибов (! ) полный отказ от мер нажима (! ) в отношении верхушки деревни» и т. д. Те же указания «на безусловную неотложность проведения» директив, начинающихся с требования «принять к точному исполнению месячные планы заготовок на май-июнь... »; «мобилизовать партсилы... »; «усилить нажим на кулацкую часть и частников... » и т. д. 37
Невыполнимость заданий и поэтому «крайне неудовлетворительный ход заготовок в апреле и мае» привели к появлению заданий Политбюро на июнь и даже июль (соответственно 32 млн и 26 млн пудов), с указанием Наркомторгу «исходить из этих цифр как минимума, разверстав планы на места с превышением». Вновь по районам рассылались члены ЦК «для усиления хода хлебозаготовок»38.


422
Начавшая было спадать волна насилия вновь обрушилась на крестьянство, но с еще большей силой и более разрушительными последствиями.
* * *
Важнейшим инструментом постепенного поворота политического курса, помимо чрезвычайной политики в деревне, была кампания выявления вредительства в промышленности, начатая печально известным «шахтинским делом». Сфабрикованное местными чекистами дело о «вредительской организации» инженеров на угольных предприятиях города Шахты в Северо-Кавказском крае и в правлении треста «Донуголь» было использовано московским руководством для организации всесоюзной кампании39. Инициативу в этом вопросе вновь взяли на себя Сталин и Молотов.
2 марта 1928 г. по их предложению Политбюро опросом приняло решение организовать комиссию под председательством Рыкова (в нее входили также Орджоникидзе, Сталин, Молотов, Куйбышев), которая получила право решать срочные вопросы по «шахтинскому делу» от имени Политбюро40. 5 марта комиссии в составе: Рыков, Орджоникидзе, Томский, Сталин (с заменой Молотовым), Куйбышев, Менжинский (с заменой Ягодой) и Янсон было поручено руководство ОГПУ и судебными органами в связи с «шахтинским делом» и «выработка практических мероприятий по улучшению нашей практической работы по линии партийной, профсоюзной, весенховской, рабкриновской и гепеусовской»41.
7 марта опросом Политбюро приняло с поправками предложенный Сталиным, Бухариным и Молотовым проект обращения ЦК ко всем организациям ВКП(б), коммунистам-хозяйственникам, ответственным работникам промышленности и профсоюзов, РКИ и ОГПУ «Об экономической контрреволюции в южных районах углепромышленности». В обращении органы РКИ и ОГПУ обвинялись в том, что «опоздали с раскрытием этого важнейшего заговора». Адресаты обращения извещались, что по делу будет проведен судебный процесс, и его нужно использовать для «прямого втягивания миллионных рабочих масс в дело строительства социализма»42.
На следующий день, 8 марта, Политбюро приняло повестку предстоящего пленума ЦК: о хлебозаготовках и доклад комиссии Политбюро о практических мероприятиях по ликвидации недостатков, обнаруженных в связи с шахтинским делом43. 9 марта Рыков, выступая с речью на пленуме Моссовета, по поручению Политбюро, публично проинформировал о «контрреволюционном заговоре в Шахтинском районе Донбасса». Речь Рыкова, по мнению исследователей, отличалась определенной сдержанностью44. Об опасениях Рыкова свидетельствует также позднейшее заявление Орджоникидзе: «Т. Рыков во время шахтинского дела очень решительно выступал против той установки, которая тогда была дана ЦК в отношении создания своих технических кадров. Он, помню, пришел на заседание Политбюро, принес целую кипу выдержек из работ Владимира Ильича о специалистах и стал доказывать, что то, что мы предлагаем, неосуществимо, что без буржуазных специалистов нам не обойтись, не построить нам социализма и т. д. »45
Точно не известно, когда Рыков выступал с этими заявлениями в Политбюро. Возможно, это было 6 апреля при рассмотрении резолюции пленума, когда Рыков, как он выразился в докладе на пленуме, «выговорил себе у Политбюро


423
право изложить две точки зрения по одному из параграфов резолюции, связанному с красными специалистами и вузами». Но нельзя исключить, что Рыков выражал какие-то сомнения и ранее, и его позиция (и еще чья-то) заставила Сталина маневрировать. Иначе трудно объяснить, почему 13 марта 1928 г., в тот день, когда в газетах было опубликовано сообщение прокурора Верховного суда, в котором как уже о точно установленном факте говорилось о раскрытии «контрреволюционной организации, поставившей себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности», Политбюро приняло решение отложить пленум до 5 апреля и послать в Донбасс уполномоченных ЦК Томского, Молотова, Ярославского. Перед ними была поставлена задача ознакомиться с положением дел на месте и представить материалы для работы комиссии Политбюро по шахтинскому делу. Особо следует отметить то обстоятельство, что текст этого решения был написан Сталиным и проведен голосованием опросом46.
Если между Сталиным и Рыковым действительно существовали определенные разногласия по «шахтинскому делу», то состав комиссии был в пользу Сталина - Молотов и Ярославский являлись его сторонниками. Правда, Рыков вполне мог надеяться на Томского. Однако эти надежды (если они и имелись) не осуществились. Томский, скорее всего не подыгрывая Сталину, а в силу личных убеждений, выступил сторонником новой кампании. Об этом свидетельствовал обмен записками, который состоялся 29 марта, видимо, на заседании Политбюро между Томским, только что вернувшимся из Донбасса, и Ворошиловым.
Ворошилов: «Ты один приехал? Какие районы объехал, твои впечатление в двух словах».
Томский: «Я объехал: Шахтинский район - был на двух рудник[ах], спускался под землю; Луганск, Алчевск, Кадиевка - тоже спускался вниз, был на бензольном заводе. Надувают нас кругом! Надувают инженера, надувают хозяйственники, надувают все. Наши планы строительства утверждают французы, только рабочие везут и верят нам».
Ворошилов: «Миша! Скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытом суде в Шахтинском деле. Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности, краевого ОГПУ? »
Томский: «По Шахтинскому и вообще по угольному делу такой опасности нет, ибо картина ясная. Главные персонажи в сознании. Мое мнение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить»47.
Сомнения Ворошилова позволяют предполагать, что он также мог требовать посылки в Донбасс специальной инспекции и выступать в этом вопросе единым фронтом с Рыковым (косвенно в пользу этого предположения свидетельствует и тот факт, что 15 марта Ворошилов был включен в состав комиссии Политбюро по шахтинскому делу). Ответы же Томского отчасти объясняют настроения советского руководства, раскручивавшего новую политическую кампанию.
Промышленность, и особенно угольная ее отрасль, находились в плохом состоянии. Вопиющая бесхозяйственность ставила под сомнение способность новых хозяев страны эффективно управлять экономикой. Тяжелые условия жизни, частые аварии на производстве, сопровождавшиеся многочисленными человеческими жертвами, усиливали социальную напряженность и рост антиправительственных настроений в рабочем классе, который режим традиционно и, видимо, в значительной мере искренне считал своей главной опорой. В на¬


424
чале 1928 г. все это усугублялось нараставшими перебоями в продовольственном снабжении, снижением расценок и повышением норм в связи с попытками властей добиться повышения производительности труда, принудительным распространением так называемого «займа индустриализации» и т. д. В ответ на предприятиях росло количество акций протеста - от подачи коллективных заявлений и «итальянок» до забастовок. Серьезным фактором социальной нестабильности была значительная безработица. В Москве знали о распространении среди рабочих антиправительственных настроений, о чем могут свидетельствовать хотя бы сводки информационного отдела ЦК ВКП(б)48.
Решить эти проблемы и предоставить рабочим, которые, по выражению Томского, «везут и верят», сносные условия труда и быта руководство страны не могло. Однако выдать на растерзание мнимых «врагов», якобы виновных в бедах рабочих, было несложно. При этом, несомненно, учитывался и тот факт, что между рабочими и специалистами всегда существовали напряженные конфликтные отношения. Но если составной частью новой экономической политики провозглашалось внимательное отношение к специалистам и борьба с так называемым «спецеедством», то теперь насилию рабочих над инженерами и техниками, принимавшему форму не только моральных оскорблений, но и физических расправ, фактически был дан «зеленый свет».
Публикуемая стенограмма пленума отражает настроения советских руководителей в связи с шахтинским делом и показывает, что они собирались списать на «вредителей» ответственность за все беды промышленности, порожденные как объективными трудностями, так и бездарной политикой властей. Такие намерения являлись зеркальным отражением новой политики в деревне, где провал хлебозаготовок и нараставший хозяйственный кризис правительство объявило результатом саботажа кулаков.
В основу рассмотрения шахтинского дела на пленуме были положены следственные материалы, сфабрикованные ОГПУ, и доклады Молотова, Томского и Ярославского, выезжавших на место событий. Как сообщил Рыков, члены ЦК и ЦКК получили все эти документы вместе с проектом резолюции пленума. В делах самого апрельского пленума в РГАСПИ упоминаемые Рыковым материалы не сохранились. Что касается материалов ОГПУ, то, судя по всему, это были те же документы, которые в марте рассылались по поручению Политбюро вместе с обращением ЦК «Об экономической контрреволюции в южных районах углепромышленности» (см. Дополнение № 2). Тексты докладов Томского и Ярославского обнаружить не удалось. Молотов, как он сам заявил на пленуме, свой доклад предварительно не представлял и фактически обнародовал его, выступая на пленуме.
Обсуждение «шахтинского дела» на апрельском пленуме дало руководству партии повод провозгласить курс на «вытеснение» старых специалистов и их форсированную замену «пролетарскими кадрами». Однако существенных разногласий эти вопросы на пленуме не вызвали. Рыков, выступивший с основным докладом по второму пункту повестки дня, выразил полное доверие ОГПУ и инспекции Молотова, Томского, Ярославского, и даже критиковал тех «товарищей», у которых «сложилось убеждение об искусственном “раздувании” этого дела». Вместе с тем нельзя не отметить определенную осторожность Рыкова и его призывы, со ссылками на Ленина (видимо, теми же, о которых говорил Ор¬


425
джоникидзе), не допускать «пересмотра принципиального отношения партии к специалистам и методам их использования». Выступление Молотова, в свою очередь, можно рассматривать как скрытую полемику с Рыковым. Также подобрав цитаты из ленинских произведений, Молотов подвел теоретическую базу под тезис о необходимости изменения отношения к специалистам - перехода от «буржуазного» метода их использования (высокое жалованье, премии и т. д. ) к «пролетарскому» («всенародному учету и контролю» с целью подчинения и привлечения специалистов).
Поскольку Молотов в этот период выступал как самый решительный и преданный сторонник Сталина и нередко озвучивал то, что Сталин сам не хотел говорить публично, можно утверждать, что нужные цитаты и аргументы попали в выступление Молотова с подачи Сталина. Продолжая эту линию, Сталин в своем выступлении объявил шахтинское дело «экономической контрреволюцией», «экономической интервенцией западноевропейских антисоветских капиталистических организаций», которая пришла на смену «интервенции военнополитической».
Открытые споры между Сталиным и Рыковым (которого поддержал Томский) произошли на пленуме лишь по относительно частному вопросу: передавать или не передавать в ведение ВСНХ СССР из ведения Наркомпроса несколько высших технических учебных заведений. Сталин поддержал руководителей ВСНХ и предложил передать им в подчинение в виде эксперимента 2-3 втуза. Под давлением Рыкова пленум отправил вопрос на дополнительное обсуждение в специально созданной комиссии. Однако уже на следующем июльском пленуме состоялось решение о передаче ВСНХ большой группы втузов.
Судьба сравнительно второстепенного вопроса о втузах во многом характеризует как значение самого апрельского пленума, так и общие тенденции политического развития весной 1928 г. Обострившаяся обстановка в стране требовала определенных решений, но высшее советское руководство маневрировало. Апрельский пленум лишь зафиксировал ключевые проблемы периода, оставляя открытыми разные возможности их разрешения. Осуждение чрезвычайных мер соседствовало с решением о необходимости выполнения годового плана хлебозаготовок, что требовало огромного наращивания темпов в апреле-июне. Предупреждения о недопустимости «спецеедства» и заявления о продолжении политики сотрудничества с «буржуазными специалистами» обесценивалось призывами к повышению бдительности и поискам еще не разоблаченных «вредителей». Члены Политбюро, чувствуя нараставшие противоречия, присматривались к ситуации, опасаясь раньше времени сделать решительный шаг, выступив в роли нарушителей «единства». Основные политические события были впереди.
В. П. Данилов, О. В. Хлевнюк
Примечания
1 См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. 1927-1939. Том 1. Май 1927 - ноябрь 1929 гг. М., 1999. С. 26, 28, 100-102.
2 См.: Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 323-340; и др.
3 Taniuchi Yuzuru. Decision-making on the Ural-Siberian Method // Soviet History, 1917-53. Essays in Honour of R. W. Davies. London; New York, 1995, pp. 78-103; Иконникова И. П., Угроватов А. П. Сталинская репетиция наступления на крестьянство // Вопросы истории КПСС. 1991. № 1. С. 68-81; и др.


426
4 Трагедия советской деревни... Т. I. С. 34.
5 Там же. С. 165-167, 187-190.
6 Там же. С. 192.
7 Российский государственный архив социально-политической истории (далее - РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 671. Л. 1.
8 РГАСПИ. Оп. 163. Д. 714. Л. 1, 6.
9 Там же. Л. 7.
10 Там же. Л. 9.
11 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 715. Л. 53; Сталин И. В. Соч. Т. 11. М., 1949. С. 15-16.
12 Там же. Л. 54; Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 15.
13 Там же. Л. 54-55; Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 16-17.
14 Там же. Л. 55; Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 17-18.
15 Советское руководство. Переписка. 1928-1941 гг. М., 1999. С. 22-23.
16 Там же. С. 23-24.
17 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 715. Л. 41-42; Д. 720. Л. 38.
18 Трагедия советской деревни... Т. I. С. 228-230.
19 Там же. С. 230-231.
20 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 722. Л. 49.
21 Там же.
22 Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ). Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1618. Л. 142-143.
23 РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 2. Л. 13.
24 Трагедия советской деревни... Т. I. С. 93-94.
25 Там же. С. 99.
26 Российский государственный архив экономики (далее - РГАЭ). Ф. 1562. Оп. 1. Д. 533. Л. 24-25.
27 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 72. Д. 187. Л. 2-3.
28 ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1618. Л. 162.
29 РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1453. Л. 42-43.
30 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 661. Л. 1, 5, 22; Трагедия советской деревни... Т. I.
С. 88.
31 См.: Лимонов Г. А. Борьба партийных организаций Урала за преодоление хлебозаготовительных трудностей в 1927-1928 гг. // Труды Уральского политехнического института. Сб. 86. Свердловск, 1957. С. 106.
32 См.: Доклад В. М. Молотова в ЦК ВКП(б) и СТО о поездке на Украину, Урал и в Башкирию по делам хлебозаготовок от 25 января 1928 г. // Трагедия советской деревни... Т. I. С. 172-192.
33 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 339. Л. 30, 86.
34 Там же. Д. 338. Л. 16-21 об.
35 Трагедия советской деревни... Т. I. С. 236.
36 Там же. С. 237, 250, 256, 259, 260.
37 Там же. С. 261-262.
38 Там же. С. 270-272.
39 Подробнее см.: Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. Ростов-на-Дону, 1993; Kuromiya Н. The Shakhty Affair// South East European Monitor. 1997. 4/2, pp. 41-64.
40 РГАСПИ. Ф. 17. Oп. 162. Д. 6. Л. 36.
41 Там же. Л. 37-38.
42 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1782. Л. 6-8.
43 Там же. Л. 2.
44 Кислицын С. А. Шахтинское дело. С. 26-27.


427
45 Орджоникидзе Г. К. Статьи и речи. Т. 2. М., 1957. С. 231.
46 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 720. Л. 38.
47 Советское руководство. Переписка. 1928-1941 гг. М., 1999.
48 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 307, 311.


Июльский Пленум ЦК ВКП(б) 1928 г. Введение
Период между объединенным Пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшемся в апреле 1928 г., стенограмма которого была опубликована в предыдущем томе, и июльским Пленумом ЦК 1928 г. был отмечен дальнейшим обострением обстановки в стране и наращиванием чрезвычайной политики. На переднем плане оставалась проблема хлебозаготовок и, следовательно, политики по отношению к крестьянству в целом. Характеризуя итоги и ближайшие последствия апрельского пленума, мы отмечали внутреннюю противоречивость принятых решений, содержащих одновременно и формальное осуждение «перегибов», и жесткое требование обеспечить выполнение непосильных планов хлебозаготовок. Директива Политбюро «Об усилении хлебозаготовок» от 25 апреля 1928 г. и требования, предъявленные накануне местным руководителям на совещании в ЦК Молотовым и Микояном, обрушили на деревню новую волну насилия1.
Обзор крестьянских заявлений и ходатайств, поступивших во ВЦИК с 20 апреля по 1 июня 1928 г., содержит общий вывод о том, что в весенних кампаниях хлебозаготовок, сбора налогов и самообложения, реализации облигаций госзаймов деревню захлестнуло «море беззакония». Конечно, авторы обзора не могли знать, что это определение будет больше соответствовать ситуации весны 1930 г., что описываемое ими - «всего лишь» первые шквальные удары... Они находили конкретное выражение в тех же «перегибах»: «Случаев привлечения к ответственности по 107 ст. за невывоз хлеба в размерах до 500 пудов и не перечесть, а за майскую кампанию приговоры говорят о лишении свободы и конфискации за десятки пудов хлеба»2. (Это при официальном минимуме применения 107 ст. к хозяйствам с товарными запасами хлеба в 2000 пудов. )
В условиях нарастающего насилия начинает обнажаться механизм «перегибов». Его главной пружиной являлась статья 111 УК РСФСР, которая стала применяться «по отношению к работникам государственного, общественного (партийного? - Авт. ) и кооперативного аппарата», проявившим «расхлябанность, головотяпство, бездействие и халатность». Авторы обзора крестьянских заявлений и жалоб во ВЦИК со всей определенностью сформулировали вывод об источнике насилия в деревне: «При таком нажиме сверху низовой аппарат не церемонится ни с кем: ему некогда, он не хочет сесть на скамью подсудимых за халатное отношение». Больше того, это начинали понимать и крестьяне. В том же обзоре сообщалось: «В некоторых заявлениях высказывается мысль о том, что эти головотяпства мест согласованы с центром»3. Как видим, объяснение «перегибов и извращений» при осуществлении партийно-государственной политики «головотяпством мест» в официальном языке появилось не в 1930 г., а с первых же шагов сталинской «революции сверху» - весной 1928 г.


429
Сталинская политика нуждалась в исполнителях, способных беспрекословно выполнить любое задание. Чистка кадров от неспособных принять такую систему отношений в партии, в государственном аппарате началась уже в январе 1928 г., причем с самых «низовых» - с деревенских. Превращение ВКП(б) из политической партии в организацию командно-репрессивной системы, отличающейся жесткой подчиненностью нижестоящих органов вышестоящим, принятием директив и распоряжений верхов как боевых приказов, запрещением любой оппозиции к руководству. Уничтожение «объединенной оппозиции» было решающей предпосылкой для сталинской «революции сверху», однако в составе партийно-государственного руководства еще сохранялись силы, оказавшие сопротивление слому новой экономической политики и переходу к «чрезвычайным», т. е. насильственным методам решения социально-экономических проблем, замене партийной и советской демократии (при всей ее специфике и ограниченности) командно-репрессивной диктатурой новой бюрократии, практически сталинским самовластием.
Среди выступлений партийно-государственных работников разных уровней и рангов с анализом действительных последствий «чрезвычайщины» для деревни и для общества в целом, с принципиальным отрицанием насилия над крестьянством, в защиту новой экономической политики, прежде всего, нужно назвать письмо в Политбюро ЦК М. И. Фрумкина - старого большевика, активного участника революции, в 1928 г. замнаркома финансов СССР. Письмо Фрумкина от 15 июня 1928 г. выделяет, прежде всего, конкретный анализ возможностей сельского хозяйства и пагубных последствий «чрезвычайщины», точность и смелость политических выводов, необходимости «...вернуться к XIV и XV съездам», т. е. вернуться к нэпу, решительно отбросив сталинские командно-репрессивные методы. «Установка, взятая в последнее время, - говорится в этом письме, - привела основные массы середнячества к беспросветности, бесперспективности. Всякий стимул улучшения живого и мертвого инвентаря, продуктивного скота парализуется опасением быть зачисленным в кулаки. В деревне царит подавленность, которая не может не отразиться на развитии хозяйства». Таков результат анализа сложившейся в деревне ситуации. Практический вывод из этого анализа был подтвержден всем ходом последующего развития деревни, да и страны в целом: «...дать себе ясный отчет, что каждый миллион пудов хлеба, от какой бы группы он ни поступил бы, укрепляет диктатуру пролетариата, индустриализацию, каждый потерянный миллион пудов хлеба ослабляет нас». Важно отметить еще одно свидетельство Фрумкина: своим письмом он пытался «обратить внимание Политбюро на те моменты, которые заострены во внимании сотен и тысяч членов партии, о которых... говорят при каждой встрече»4.
Политическое значение выступления Фрумкина подтверждается тем, что оно вызвало ответы Сталина и Молотова. Оценка их содержания отметит, во- первых, отсутствие реальных аргументов и, во-вторых, тональность начальственного разноса и политического разоблачения «правого уклониста». Фрумкин представлен в нем защитником кулачества5.
Главную роль в сопротивлении сталинской «революции сверху» и слому новой экономической политики сыграли Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и их сторонники. Их противостояние сталинизму началось намного раньше, но недооценивалось ими самими, поскольку все внимание и все силы были сосредоточены на


430
борьбе с «левой оппозицией», покушавшейся, как им представлялось, на новую экономическую политику и союз с крестьянством. Возможность открытого обсуждения, а тем самым и коллективной разработки и корректировки политики сохранялась до конца 1927 г., когда Бухарин и его сторонники, уступив сталинскому давлению, проголосовали за исключение из партии оппозиции. Это была трагическая ошибка и вина Бухарина, которые дорого стоили и стране, и партии, и самому Бухарину: в политическом руководстве исчез сложившийся «баланс сил», обеспечивавший постановку и обсуждение реальных проблем, возникавших перед обществом, возможность выбора политических решений. Сталинская группа получила безраздельное большинство, позволившее ей перейти к установлению сталинского самовластия. С этого момента и сам Бухарин, и новая экономическая политика, которую он отстаивал, были обречены на поражение.
Именно тогда стала складываться «бухаринская альтернатива» - несталинский вариант осуществления индустриализации страны и социалистического преобразования крестьянской экономики, основанной на сохранении и развитии новой экономической политики. Однако столкновение и борьба бухаринской и сталинской позиций не исчерпывалась вариантами решений тех задач, которые возникли перед страной к концу 20-х годов. За ними стояло нечто неизмеримо большее - принципиальные различия в понимании нового общества, его сущности, путей его созидания. За ними стояли также глубочайшие различия в отношении к целям и средствам, к власти и массам, к собственному назначению. Во всем этом противоборствующих разделяла пропасть. Л. Б. Каменев в своей злополучной записи разговора, имевшего место 11 июля 1928 г., был точен, передавая слова Бухарина: «Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших у нас разногласий с Вами»6. И это действительно так.
Хлебозаготовительный кризис зимы 1927-1928 гг., конечно, создавал угрозу планам промышленного строительства, осложнял экономическое положение и в городе, и в деревне. Этим объясняется высказывание Н. И. Бухарина на Пленуме ЦК в июле 1928 г. о том, что «мы вынуждены были прибегнуть к чрезвычайным мерам». Однако там же содержится и заявление о том, что «мы могли бы прибегнуть к другим рецептам, если бы подумали гораздо раньше об этом, на несколько месяцев раньше...» (см. публикуемую в настоящем томе стенограмму пленума). Думается, что предполагавшееся в июле-августе 1927 г. повышение цен на основные зерновые культуры могло бы послужить «рецептом» если не решения проблемы, то, во всяком случае, ее смягчения и, главное, сохранения доверия в крестьянской среде.
Однако противоборство Бухарина и Сталина с самого начала не ограничивалось деревенскими проблемами, оно сразу же приобрело общий характер. Это проявилось в докладах обоих об итогах апрельского Пленума, опубликованных в Дополнениях к материалам 1-го тома издания7. Прямое столкновение между Бухариным и Сталиным вызвал, казалось бы, очень конкретный и даже частный вопрос о «промэкспорте». 17 мая 1928 г. в Политбюро ЦК обсуждался проект импортного плана, представленный А. И. Микояном. Недоумение Бухарина не знало границ и, чтобы добиться серьезного отношения к своим возражениям, он пишет записку Сталину:
«Я боюсь до смерти следующего:
Во всех трех записках Микояна тенденция такова: 1) форсирование пром- экспорта; 2) заброс хлеба (зернового) как объекта экспорта. Следовательно:


431
а) мы длим товарный голод в стране; б) мы, при товарном голоде в стране, заставляем промышленность работать на экспорт; в) мы не принимаем мер к развитию сельскохозяйственного экспорта (зернового); г) аграрная страна занимается промэкспортом.
Вместо этого нужно: 1) форсировать индустриализацию, работая на внутренний рынок; 2) индустриализировать сельское хозяйство, поднимая его производительность (машинизируя и зерновое хозяйство); ориентироваться на сельскохозяйственный экспорт для целей индустриализации.
Никакая коллективизация невозможна без известного накопления в сельском хозяйстве, ибо машины нельзя получить даром, а из тысячи сох нельзя сложить ни одного трактора.
Я очень боюсь, что тут органический порок: предлагается не такая индустриализация, которая индустриализирует и сельское хозяйство, а отрыв индустриализации от сельского хозяйства и стабильность зернового производства и т. д.
Эта политика будет только усугублять гигантские затруднения»8.
А вот ответ Сталина: «Верно. У Микояна имеется такая (неправильная) тенденция, вытекающая у него не из сознательно-принятой установки, а из каких-то (мне не известных) эмпирическо-практических соображений. Но это не страшно, т. к. Микоян тут не решает вопроса. Сталин»9.
Теперь несколько слов комментария к этим по-своему замечательным документам: бухаринская критика индустриализации и коллективизации по- сталински настолько убедительна, что Сталину не осталось ничего другого, кроме как согласиться («Верно») и свалить все на Микояна, у которого появилась «неправильная» тенденция. Однако действительного содержания вдруг обнаружившейся тенденции к «форсированию промэкспорта» Бухарин явно не знал и поэтому подлинного значения оценить не мог. Сталин, напротив, прекрасно знал, из каких «эмпирическо-практических соображений» вытекала упомянутая тенденция и в чем она состояла. Форсирование промэкспорта из СССР в планах, которые составлялись в 1928 г., стали осуществляться на практике во второй половине 1929 г. Имелся в виду экспорт леса. Для его увеличения уже начала вынашиваться идея создания в районах лесозаготовок концентрационных лагерей на миллион человек.
Не прошло и двух недель как Бухарин обратился с новым письмом к Сталину (1-2 июня), оставшееся, судя по всему, без ответа. К этому очень важному документу мы обратимся еще не раз. Здесь отметим только требование пересмотра общего курса политики в деревне: «Я считаю внутреннее и внешнее положение страны очень тяжелым. Я думаю, что нам нужно было бы обдумать целый план, в особенности по времени реализации нового урожая... Если мы войдем в период нового урожая с крайне обостренными отношениями с мужиком, мы рискуем провалиться и в новой кампании... Наши экстраординарные меры... идейно уже провалились, переросли в новую политическую линию, отличную от линии XV съезда...» Главным в этом письме было требование продуманной политики. «Если все дело в кулаке, то как же с 900 миллионами, которые теперь признаются мифическими? - спрашивал Бухарин. - А если хлеба у нас вообще мало, то как же нас “регульнул” кулак? Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на их машинизацию? И правильно ли вообще, что колхозы у нас должны расти на нищете и дроблении? Остается ли курс на вовлечение мелких сбережений или устарел? На подъем индивидуальных хозяйств или это тоже устарело? В чем


432
ошибка Ив. Ник. Смирнова, которую ты критиковал в свое время, в свете новых фактов? И т. д., и т. п.»10
Перед нами узловые вопросы аграрной политики, решение которых предопределяло весь ход общественного развития, все направления и сам характер деятельности партии и государства. Вопросы, которые ставил Бухарин, уже содержали в себе вполне определенные ответы, ибо они относились к выявившимся и стремительно нараставшим противоречиям осуществлявшейся политики - противоречиям с действительным положением в стране. К июлю 1928 г. даже тем, кто не знал истории с хлебофуражным балансом, стало ясно, что «хлеба у нас вообще мало» и что кулацкая «хлебная стачка» не могла породить кризис хлебозаготовок, а тем не менее сталинская установка на борьбу с кулаком и на коллективизацию становилась определяющей генеральную линию, отодвигала в сторону и даже отменяла и развитие кооперации («курс на вовлечение мелких сбережений»), и «подъем индивидуальных хозяйств». С этим именно связан и вопрос о предложениях И. Н. Смирнова, сделанных в 1925 г., начать коллективизацию крестьянских хозяйств (отнюдь не сталинскими методами), подвергшегося тогда сокрушительной критике и исключенного из партии в конце
1927 г. за принадлежность к «объединенной оппозиции».
Не получил Бухарин ответа на свои вопросы, не были услышаны и его предложения разработать план «кампании к осени», т. е. найти приемлемое для крестьянства решение проблем хлебозаготовок, осеннего сева, дальнейшего развития сельского хозяйства. Обсуждение бухаринских вопросов и в целом экономической политики в деревне состоялось на Пленуме ЦК ВКП(б) 6-11 июля
1928 г. Именно там были признаны крайне нежелательными и отменены чрезвычайные меры хлебозаготовок, приняты меры к нормализации обстановки в деревне.
Казалось, восторжествовала позиция Бухарина и его сторонников: подтверждалось сохранение нэпа, прежде всего установки на подъем мелких и средних индивидуальных крестьянских хозяйств, на широкое использование и развитие товарно-рыночных связей в экономике. Были даже повышены (хотя и незначительно) заготовительные цены на хлеб. Большая часть резолюции пленума «Политика хлебозаготовок в связи с общим хозяйственным положением»11 была написана рукой Бухарина. Однако, как потом с горечью писал он сам: «Резолюция июльского пленума - в части отношения к индивидуальному середняцко-бедняцкому хозяйству - на деле осталась только “литературным произведением”»12.
Уже на самом пленуме сталинской группе удалось выхолостить критику своей политики в деревне, выступив одновременно и с ее оправданием, и с заявлением об отказе от нее. Характерная двойственность официальной версии чрезвычайщины («с одной стороны... с другой стороны...») была задана, как и на апрельском пленуме, докладом А. И. Микояна - докладом еще более многословным, еще более заполненным общими местами. Заявления о том, что «нэп - единственно правильный путь», о «регулировании товарооборота» и «ограничении капитализма», при переходе к оценке создавшегося положения в стране, действительных результатов «регулирования» и «ограничения» обнаруживают подмену понимания самой сущности нэпа: экономическое регулирование развития народного хозяйства и, в частности, товарооборота между городом и деревней, оказалось подмененным регулированием командно-административным, не


433
останавливавшимся перед применением репрессий (обыски, конфискации, аресты и т. д.).
Сущностная несовместимость нэпа, основой которого являлась рыночная экономика, и «экстраординарных мер» приводила к разрушению не только товарооборота, но и самого производства. В докладе упоминалось об арестах частных кожевников, что, как заявил Микоян, «не вызывалось необходимостью, ибо у нас много экономических мер воздействия». Он сообщал, что «когда этот вопрос обсуждался в ноябре» 1927 г. (!), «мы все высказались против ареста... Позже уже без нашего участия такое разрешение было дано». В результате одна из наиболее растущих и нужных населению отраслей кустарного производства была практически ликвидирована. Характерно, что в докладе не упоминалось об арестах частных хлеботорговцев, масштабы которых были намного больше, а последствия - более тяжелыми. Микоян не мог не знать, что к началу апреля 1928 г. органами ОГПУ было арестовано 1780 кожевников, 3971 хлебник и немало частников других профилей деятельности (всего 6542 человека)13. В ходе весенней кампании число арестованных намного возросло, особенно хлебников.
Расправа с частными торговцами была одним из факторов нарушения товарооборота, перебоев в снабжении населения мелких городов хлебом, а промышленных центров, даже Москвы и Ленинграда, и другими продуктами. В докладе давалась следующая трактовка фактов этого рода: «...мы не всегда соразмеряем вытеснение частника с нашими финансовыми и организационными возможностями. Мы должны будем и в дальнейшем, продолжая вытеснять частника, но при этом не давая людям зарываться, строго соразмерять свои силы и возможности». Речь шла всего-навсего о «переборщивании»... Все заверения о сохранении нэпа после такого определения задач утрачивали какое бы то ни было значение.
Сталинское руководство, пожалуй, впервые отдавало себе отчет в масштабах и значении местного хлебооборота - с закрытием хлебных рынков в селах и мелких городах, обеспечивавших хлебом основную массу населения страны, оно впервые узнало, что таким образом государство принимает на себя непосильные обязательства. Об этом будут говорить многие участники обсуждения на июльском пленуме. Именно в этом состояло единственное в докладе Микояна реальное обоснование отказа от «экстраординарных мер» при проведении очередных хлебозаготовок: «...обеспечить новую кампанию на рельсах более нормальной организации дела, на основе восстановления местного хлебного оборота. Мы должны заменить административные меры нажима, произвола гибкими мерами регулирования рынка для того, чтобы не задушить местный хлебооборот...»
Тем не менее негативные результаты чрезвычайщины вынуждали сталинское руководство оправдываться. Единственным оправданием оставалась все та же статистика крестьянских запасов хлеба, на правильности которой Микоян настаивал в апреле, доказывая необходимость продолжения хлебозаготовок14. На июльском пленуме оправданием для сталинской политики стала служить общепризнанная ошибочность хлебофуражного баланса. «Объясняя трудности хлебозаготовок к концу весны», Микоян сообщал: «...все-таки, когда мы подошли к крестьянскому хозяйству, то увидели, что хлеба не так много, как можно было ожидать... Хлебофуражный баланс СУ, на котором строится план заготовок, оказался нереальным. Вот почему наши заготовки за май-июнь за¬


434
дели страховые запасы крестьянства, что не могло, конечно, пройти безболезненно, ...должно было вызвать естественное недовольство и протесты крестьян». В действительности, как об этом еще на апрельском пленуме говорил нарком земледелия РСФСР Н. А. Кубяк, страховые запасы в полной мере «задела» уже зимняя чрезвычайщина15, которую Микоян всячески оправдывал. Заметим в этой связи, что и протесты крестьян возобновились не в мае-июне, а уже в январе-феврале16.
Как видим, афера со статистикой крестьянских запасов хлеба служила сталинскому руководству и на июльском пленуме. Ее использование закончилось с заключительным словом Микояна после состоявшегося там обсуждения. В ответ на требования точнее учитывать крестьянские запасы хлеба, Микоян заявил: «Мы не в состоянии этого сделать. Я отказываюсь учесть крестьянские запасы, я этого делать не буду».
С провалом обоснования чрезвычайщины огромными запасами хлеба у крестьян явилась концепция «кризиса зернового хозяйства», которая служила обоснованием и оправданием не только чрезвычайных (несмотря на отсутствие уже упомянутых запасов) хлебозаготовок, но форсированной коллективизации формированной реконструкции. Этой концепции специальное внимание будет уделено в следующих томах данного издания.
Двойственность доклада Микояна сняла остроту проблемы и определила характер выступлений: все были за нэп и за отмену «экстраординарных мер». Тем не менее в публикуемой стенограмме обращают на себя внимание выступления В. В. Осинского, Г. Я. Сокольникова, Н. А. Угланова, А. И. Стецкого, Н. К. Крупской и, в особенности лидеров будущего «правого уклона», а пока главных «паникеров» - А. И. Рыкова, Н. И. Бухарина и М. П. Томского. Рамки вводной статьи к публикуемой стенограмме дискуссии вынуждают ограничиться лишь указанием на наиболее значимые моменты в противостоящих позициях.
В. В. Осинский был активным участником разработки новой экономической политики в 1921-1922 гг. Это ему принадлежат известные и часто цитируемые слова о том, что нэп вводится «всерьез и надолго». Осинский решительно отверг утверждения о «кризисе зернового хозяйства». Он видел кризисное состояние «в размычке между городом и деревней» и оценивал ее как «явление в высшей степени опасное». Рост зерновых посевов остановился не из-за отсутствия современной техники, а потому, что «экономический стимул сократился» в результате ошибочной политики хлебозаготовительных цен, «ножниц» цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию. Отказ крестьян сдавать хлеб по заготовительным ценам Осинский оценивал как «экзамен, который нам дает русский массовый мужик, а не специально кулак. Кулак его в этом отношении подталкивает, но середняк сделал выбор»... Исправление грубых ошибок «планового регулирования» предполагало также развитие промышленности с учетом потребностей деревни, что было одной из основ нэпа. Этим же проблемам посвятили свое выступление и Сокольников, и Угланов, и Крупская.
В выступлении А. И. Рыкова обращает на себя внимание прежде всего защита возможности открытого высказывания своего мнения, не подвергаясь политическим обвинениям, как это было на пленуме с первыми критическими выступлениями Осинского, Сокольникова и Стецкого: «Такого опыта применения административного воздействия на крестьянство в массовом масштабе у нас не было за период нэпа. Поэтому можно и нужно анализировать этот опыт, подво¬


435
дить итоги, находить положительные и отрицательные черты его, но отнюдь не сводить дело к беспредметной взаимной ругани, - к тому, что если один скажет: вот то-то и то-то было плохо, другой “возразит”: ты паникер, ты не смей. Но почему, собственно “паникер” и почему “не смей”?» На эту тему будут говорить и другие, но сталинскому руководству требовалось только полное одобрение их действий и планов. Атмосфера дискуссии на июльском пленуме свидетельствовала о происходящим перерождении большевистской партии из союза единомышленников в массовую политическую организацию сталинской бюрократической системы.
Принципиальное значение имело заявление Рыкова об ответственности за «перегибы» и «извращения» высшего партийного руководства: «...никто из нас не может снять с себя ответственности за то, что мы называем извращениями. Мы же - Центральный Комитет партии и отвечаем за свои местные организации». Сталин бросил в этой связи реплику «Правильно». Однако пройдет не очень много времени и он станет открещиваться от «перегибов» и «извращений» на местах, порожденных будто бы «головокружением от успехов». Отметим также, что, несмотря на сталинскую реплику, активный деятель чрезвычайщины К. Я. Бауман подверг критике именно это высказывание Рыкова: «по 107 статье было больше осуждено середняков, чем кулаков. Это извращение, которое отнюдь не вытекало из нашего курса, потому что наш курс заключался в том, чтобы применять 107 статью против кулаков...» За «извращения» такого рода Бауман освобожден ЦК от ответственности.
Рыков отнюдь не остановился на признании коллективной ответственности партийного руководства за чрезвычайные меры, но подчеркнул и свою личную вину: «Я лично был уверен в том, что административные меры приведут к ликвидации хлебного кризиса. Это, к сожалению, не произошло, как не случилось и того, что наши отношения с бедняком и середняком не испортились... Я один из главных виновников произошедших событий...»
Таким образом, председатель Совнаркома, т. е. глава правительства, фактически дезавуировал многократно повторявшиеся на пленуме заявления о том, что «экстраординарные меры» были необходимы и позволили преодолеть продовольственный кризис зимой 1928 г. Позиция открытой и честной самокритики позволила Рыкову со всей решительностью отвергнуть и осудить попытку сталинистов обосновать правомерность чрезвычайщины: «И когда Каганович выводил здесь административные меры и 107 статью из закона стоимости (!) и ограниченного действия его в условиях нашей экономики, подводя сомнительные “теоретические” обоснования под практику применения чрезвычайных мер, то из его речи вытекала сплошная апологетика (вместо анализа) этих самых чрезвычайных мер...» И далее: «Весь смысл речи Кагановича сводился к защите чрезвычайных мер, как таковых, во все времена и при всяких обстоятельствах».
Большое выступление Н. И. Бухарина может представиться слишком общим и противоречивым, особенно в связи с признанием необходимости чрезвычайных хлебозаготовок зимой 1928 г. (судя по всему, чтобы «не драться при всех»). Однако анализ последствий чрезвычайщины, необходимости ее отмены и подлинного восстановления нэпа в докладе Бухарина проведен с достаточной глубиной и убедительностью. Представляется целесообразным отметить ряд моментов, выделяющих бухаринский доклад на общем фоне дискуссии, содержание которой было ограничено вопросами хлебозаготовок, чрезвычайных мер


436
и сохранения нэпа в отношениях с деревней. И в анализе этих вопросов Бухарин приходит к выводам обобщающего порядка. «Сейчас у нас положение таково: действительно экономика у нас стала дыбом, - говорил он, - когда лошади едят печеный хлеб, а люди в некоторых местах едят мякину; когда часть крестьянства вынуждена покупать хлеб в близлежащих городах, когда аграрная страна ввозит хлеб, а вывозит продукты промышленности. Ясно, что эта стоящая дыбом экономика может поставить дыбом и классы...»
Бухарин не случайно говорил о возможности классовых протестов. Было уже странным, что на пленуме ЦК считавшей себя революционной партии никто из ораторов не упомянул о массовых крестьянских выступлениях против насилия - никто, кроме Бухарина. Вот очень характерный обмен репликами во время его речи: приведя сообщения о фактах насилия над крестьянами и крестьянского негодования (демонстрации, обращения к рабочим, свыше 150 массовых выступлений и т. п.), Бухарин заключает «...Факты нужно знать наперед, и каждый такой факт регулировать.
Ворошилов: Кем это отрицается? Кого ты убеждаешь?
Бухарин: Я не знаю, кем это отрицается, но только знаю, что сам я об этом узнал только вчера... Специально для этого дела потребовалось, чтобы я два дня в ГПУ просидел.
Ворошилов: Я об этом знал по долгу службы.
Косиор: За что вы его посадили в ГПУ? (Смех).
Менжинский: За паникерство. (Смех)».
Общий вывод Бухарина относился к оценке системы хозяйственного управления в стране и ее бюрократическом перерождении. «Мы должны поставить вопрос о методах хозяйственного руководства и хозяйственного управления, - заканчивал свое выступление Бухарин. - Мне кажется, наши центральные органы и Центральный Комитет партии берут на себя слишком большую обузу - и “мелкое”, и “среднее”, и “большое” руководство. Вместо того чтобы ограничить руководство целым рядом хорошо продуманных, взвешенных, прекрасно разработанных основных хозяйственных проблем, мы маленькую фабричку, маленькую концессию десятки раз решаем. Но просчитались на зерне... Но по отношению к нашим хозяйственным органам, к нашим собственным аппаратам мы все виды инициативы заменили единым видом инициативы со стороны государства и исключительно сверху. Мы низовую кооперативную инициативу, местную инициативу и всякую прочую инициативу придушили. И так как мы гиперцентрализовали все дело, получился такой гиперцентрализованный бюрократический аппарат и такая ответственность наверху, что она превратилась в собственную противоположность...
В общем и целом проблема хлебных заготовок - это есть часть этой крупной проблемы о нашем государственном аппарате и о борьбе с бюрократизмом этого государственного аппарата».
Казалось бы, пленум ЦК партии имел все основания для принятия самых решительных мер не только по восстановлению новой экономической политики, но хотя бы для постановки вопроса о необходимости изменения состава и методов деятельности партийно-государственного руководства. Однако после расправы с «объединенной оппозицией» для большинства «чекистов» эта критика была излишне заостренной и чрезмерной. Особую роль в этом сыграли сталинские назначенцы с мест - секретари краевых и областных партийных комите¬


437
тов, выступившие с ответом на «разговоры» об ухудшении настроений в деревне и о начавшемся сокращении посевных площадей под зерновыми культурами. А. А. Андреев, ничего фактически не отрицая, заявлял, что «все товарищи, работающие со мной на Северном Кавказе», не считают возможным «делать какие- нибудь пессимистические выводы насчет того, что мы имеем в деревне... будто бы какой-то сплошной антисоветский фронт». Он разъяснял, что «обострило у нас положение» не насилие при проведении хлебозаготовок, а «громадное поражение озимого клина» (в результате вымерзания посевов бесснежной зимой). М. М. Хатаевич решился на прямое очковтирательство, утверждая, что в средневолжской деревне после чрезвычайных мер все стало «много лучше, чем в прошлом году», что в целом по области «посевные площади... выросли на 15,6 %, а в Оренбуржье - на 30 %», умолчав о том, что в 1927 г. на Средней Волге, особенно в Оренбуржье, из-за стихийных бедствий погибла значительная часть посевов, а их «рост» в 1928 г. был неполным восстановлением. В этом же духе высказались Б. П. Шеболдаев (Нижняя Волга), Ф. И. Голощекин (Казахстан) и некоторые другие. Критике «чрезвычайщины» противостояла не сила логики аргументов и фактов, а сила дезинформации и «организационной машины».
В речи Сталина на июльском пленуме, где говорилось об отмене чрезвычайных мер, как о чем-то само собою разумеющемся, было дано идеологическое обоснование их неизбежности, предопределившее главное содержание всей последующей сталинской политики в деревне. Исходным был постулат о сохранении и использовании в целях индустриализации страны «ножниц цен», при которых крестьянство «переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары от промышленности... и недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты... Это есть добавочный налог на крестьянство в интересах подъема индустрии, обслуживающей всю страну, в том числе и крестьянство. Это есть нечто вроде “дани”, нечто вроде сверхналога...» Истинный смысл сталинского «лозунга дани», взимаемого с крестьянства в пользу индустриализации, был проанализирован в заявлении Бухарина от 30 января и заявлении Бухарина, Рыкова и Томского от 9 февраля 1929 г. Бухаринская расшифровка дани как «военно-феодальной эксплуатации крестьянства» была и теоретически, и политически вполне обоснованной. К названным заявлениям мы вернемся в одном из следующих томов. Здесь же отметим, что и на июльском пленуме по поводу сталинской идеи о «дани» с крестьянства и рабочих на индустриализацию страны возражение все же прозвучало в речи М. П. Томского.
«Ножницы» цен были лишь одной из форм этой «дани». Сталин давал обещание «постепенно ослаблять эти “ножницы”... [а] через ряд лет, уничтожить вовсе этот добавочный налог на крестьянство». Это обещание никогда не было выполнено. Созданная тогда система предельной степени неэквивалентного обмена между городом и деревней сохранилась, к сожалению, до наших дней. Именно она погубила сельское хозяйство страны.
Второе идеологическое «открытие» Сталина на июльском Пленуме ЦК ВКП(б) состояло в утверждении о все большем обострении классовой борьбы на пути общества к социализму: «...по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику по¬


438
давления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства».
Истинная суть сталинского «открытия» состояла в обосновании неизбежности и необходимости применения административных, экстраординарных, чрезвычайных мер для «подавления сопротивления эксплуататоров», которое «будет возрастать...»
Сталинская «революция сверху» после июльского Пленума ЦК ВКП(б) лишь несколько замедлила темпы. И хотя после июльского Пленума многие из пострадавших от 107 статьи и других экстраординарных мер возвратились домой и смогли вернуть часть конфискованного имущества, они не смогли в полной мере восстановить свое хозяйство. Заготовительные цены на хлеб были повышены не настолько, чтобы компенсировать снижение товарности крестьянского хозяйства в связи с сокращением урожая зерновых в 1928 г., а тем самым и гарантировать деревню от новой волны чрезвычайщины. Нэпманы продолжали свертывать свою деятельность, и не только на хлебном и кожевенном рынке. Условия нэпа сохранялись в усеченном виде, а частно-хозяйственные формы торговли и промышленности (кустарной) приобрели остаточный характер. Нэп еще не был ликвидирован до конца, но для его восстановления требовалось радикальное изменение экономической политики государства. Борьба за нэп в обществе продолжалась, но, как это будет показано материалами последующих томов нашего издания, с осени 1928 г. страна, в особенности деревня, опять оказались под ударами сталинской «революции сверху».
Примечания
1 См.: Данилов В. П., Хлевнюк О. В. Апрельский пленум 1928 г. Введение // Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 г. Стенограмма. М., 2000.
2 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. I. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999. С. 313-314.
3 Там же. С. 228,314,316.
4 Там же. С. 290-295.
5 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. М., 1949. С. 116-126; Трагедия советской деревни... Т. I. С. 297-301.
6 Там же.
7 См.: Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 г. Стенограмма.
8 Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 300-301.
9 Там же. С. 301.
10 Там же С. 298-299.
и КПСС в резолюциях... Т. 4. М., 1984. С. 348-354.
12РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 726. Л. 50.
13 Трагедия советской деревни... Т. I. С. 231.
14 См.: Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6-11 апреля 1928 г. Стенограмма.
15 См. там же.
16 Трагедия советской деревни... Т. I. С. 63.


Ноябрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1928 г.
В первые месяцы после того, как на июльском Пленуме ЦК ВКП(б) 1928 г. (стенограмма которого опубликована в предыдущем томе) открыто обозначились острые противоречия между Сталиным и группой Бухарина - Рыкова, борьба в Политбюро приобрела «позиционный» характер, связанной главным образом с текущими событиями. Помимо осторожности противоборствующих сторон, опасавшихся выглядеть инициаторами раскола, свою роль играло обычное сезонное затишье периода летних отпусков.
Принятые 10 июля 1928 г. решения о прекращении «чрезвычайных мер» и исправлении связанных с ними «минусов и ошибок», должны были исключить применение «каких бы то ни было чрезвычайных мер» в дальнейшем* и тем самым обеспечить восстановление принципов нэпа не только в отношениях государства с деревней, но и в экономическом развитии страны в целом. Однако практическая реализация принятых решений затягивалась и с самого начала приняла характер словесных деклараций, ограниченных к тому же рамками борьбы с тем, что называлось «перегибами и извращениями». Наделе сталинское руководство заняло позицию саботажа только что принятых решений пленума ЦК - высшего органа партийного руководства в межсъездовские периоды.
Документы центральных органов власти, связанные с отменой «чрезвычайных мер» после июльского пленума, отразили подспудную борьбу в верхах между сторонниками и противниками восстановления нэпа. 16 июля Нар- комюст РСФСР разослал секретный циркуляр № 23/с, в котором, исходя из «уже ранее данных по хлебозаготовкам директив», предлагал прокуратуре принять «твердые меры к немедленному устранению из практики хлебозаготовительной кампании вредных (?!) перегибов» - таких, как обходы дворов, «незаконные обыски и аресты», разверстка обязательств по сдаче «излишков», закрытие базаров и т. п.; собирать информацию «обо всех случаях применения местными органами власти подобных мер» и «путем принесения протестов... добиваться немедленной отмены таких мер», в случае же неудовлетворения протеста сообщать вышестоящим органам прокуратуры, «вплоть до прокурора республики», и даже привлекать к уголовной ответственности «виновных в подобных извращениях».
Прокуратуре и суду предлагалось затем «срочно проверить в кассационном и надзорным порядке все еще непроверенные дела по ст. 107 УК, прекратив все дела в отношении середняков и бедняков», руководствуясь при этом циркуляром от 28 марта 1928 г., принятом еще в условиях чрезвычайщины (в порядке подготовки к апрельскому Пленуму ЦК и сразу же забытому после него). Вслед за столь кратко и неопределенно сформулированным пунктом о судьбе постра¬
* См.: Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928-1929 гг.: В 5 т. Т. 2. М., 2000. (курсив наш. - Авт.).


440
давших при хлебозаготовках середняков и бедняков, следовало ясно и достаточно конкретно изложенное требование: «...прокуратуре принять решительные меры к организации самой активной и успешной (!) борьбы с самогонокурением...» Этим открывалось новое направление для применения «чрезвычайных мер» в деревне.
В циркуляре Наркомюста была выделена шрифтом, а еще более жестокостью требований в качестве «одной из основных задач прокуратуры и суда» - «подготовка к предстоящей хлебозаготовительной кампании...» Предлагалось «...сейчас же на совместных совещаниях работников прокуратуры, суда и органов расследования с привлечением представителей ряда заинтересованных организаций (Наркомторга, ОГПУ...? - Авт.) проработать итоги прошлой хлебозаготовительной кампании в вашем районе и наметить ряд конкретных мер для подготовки всего судебно-следственного аппарата к будущей кампании, обеспечив необходимый перелом в работе органов юстиции». Содержание этого «перелома» определялось общими фразами о борьбе «с возможным применением снова чрезвычайных административных мер со стороны местных органов власти», о недопущении «снова вредных (?!) перегибов, головотяпства в отношении середняков и бедняков...» Но сразу затем следует вполне конкретное и недвусмысленное требование «подготовить следственный и судебный аппарат к быстрому продвижению дел в отношении скупщиков и торговцев хлебом, так как эти группы населения в случае новой попытки... срыва хлебозаготовок должны будут привлекаться по ст. 107 УК». Предлагалось также «решительно ударить и по расхлябанности, бездеятельности соваппарата, вредной конкуренции... срыву... установленных цен на хлеб и т. д.». В заключении циркуляра подчеркивалась «исключительная важность и значение» этих задач... Быстрое, четкое, классово-правильное разрешение их послужит экзаменом крепости и политической выдержанности органов юстиции»*.
Обстоятельная характеристика секретного циркуляра Наркомюста от 16 июля 1928 г. связана прежде всего с тем, что это первый после июльского Пленума ЦК руководящий документ по вопросам хлебозаготовок, разосланный на места и имеющий практическое значение. Подписанный Н. В. Крыленко (тогда - замнаркомюст) документ, совершенно очевидно, был написан под сталинскую диктовку.
Фактически это был циркуляр не об устранении «чрезвычайных мер» и исправлении их последствий, а об их сохранении и продолжении с переносом исполнения на карательные органы - прокуратуру, суды и др. Решения пленума ЦК на какое-то время лишали сталинское руководство возможностей активного использования системы партийных организаций в политике насильственных хлебозаготовок, не позволяли придать чрезвычайщине массовый характер.
Ответом на замаскированную сталинскую директиву явилось постановление СНК СССР «О проведении заготовок хлеба нового урожая», принятое 19 июля - через три дня после рассылки циркуляра НКЮ РСФСР № 23/с. Правительство, возглавляемое А. И. Рыковым, постановило: «1. Всякое применение чрезвычайных мер воспретить и обязать все органы власти: а) немедленно пре¬
* Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы: в 5 томах. 1927-1939. Т. 1. (Май 1927 - ноябрь 1929). М., 1999. С. 355-356.


441
кратить все (!) способы принудительного изъятия хлеба у крестьянства», включая «привлечение к судебной ответственности... за задержку выкупа хлеба на рынок», т. е. применение ст. 107 УК; «б) немедленно прекратить всякого рода запретительные меры в отношении базаров и внутридеревенского оборота...
2. Повысить заготовительные цены на хлеб»: на 10-20 коп. за пуд в зависимости от местных условий. Это, конечно, отставало от рыночных цен, но должно было положить начало восстановлению эквивалентного обмена между городом и деревней. Правительство обязывало Наркомторг «обеспечить своевременное и правильное снабжение крестьянства промышленными товарами...» (п. 3), а также «все органы власти повести более решительную борьбу с самогоноварением» (п. 4)*.
Судя по всему, предметом наибольшего и затянувшегося несогласия в правящих верхах была 107-я ст. УК и особенно судьба арестованных и осужденных по этой статье. Как мы видели, циркуляр Наркомюста от 16 июля ограничивал исправление последствий применения этой статьи проверкой «все еще непроверенных дел» и прекращением дел, по которым привлекались середняки и бедняки. На дальнейшее же время от судебно-следственного аппарата требовалась готовность «к быстрому» применению ст. 107-й «в случае новой попытки... срыва хлебозаготовок». Постановление СНК СССР от 19 июля фактически запрещало применение 107-й статьи.
Вопрос оставался нерешенным до 2 августа, когда Президиум ЦИК СССР принял постановление об освобождении заключенных по 107-й статье бедняков и середняков и о неприменении чрезвычайных мер при проведении хлебозаготовок в дальнейшем. Конечным результатом компромисса боровшихся в верхах сил явился новый циркуляр Наркомюста (№ 26/с от 7 августа), который был разослан не по всей системе юридических органов (как циркуляр от 16 июля), а ограниченному кругу губернских, областных и краевых прокуроров и председателей судов. Наконец-то отдавалось распоряжение: «Немедленно освободить из-под стражи осужденных как в судебном, так и во внесудебном порядке (ОГПУ) за несдачу хлебных излишков по ст. 107 УК крестьян-середняков и бедняков. Следить за тем, чтобы эта мера не была распространена на злостных укрывателей и спекулянтов хлебом: кулаков и торговцев». Требовалось также «немедленно прекратить все незаконченные дела по ст. 107 УК в отношении крестьян-середняков и бедняков, привлеченных к ответственности за несдачу хлебных излишков».
В новой хлебозаготовительной кампании «в соответствии с постановлением правительства от 19 июля 1928 г. и в дополнение нашего циркуляра № 23/с от 16 июля 1928 г.» предлагалось:
«1) повести решительную борьбу в соответствующем порядке со всеми возможными случаями повторения ликвидации базаров и внутридеревенского оборота, выставления заградительных отрядов, принуждения крестьян, привозящих на рынок хлеб, к продаже его государственным или кооперативным организациям и т. п.;
* Сборник законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР (далее - СЗ). 1928. № 44. Ст. 400.


442
2) решительно не допускать принудительных способов изъятия хлеба у крестьян путем: обхода дворов, обысков, разверстки излишков; незаконных и внесудебных арестов; привлечения крестьян к уголовной ответственности в судебном или внесудебном порядке за несдачу или невыпуск на рынок хлебных излишков и т. п.
3) наряду с этим необходимо всемерно усилить борьбу с самогонокурением, руководствуясь указаниями п. 3 циркуляра НКЮ № 23/с от 16 июля 1928 г.»*
Казалось бы, противники «чрезвычайных мер» добились успеха и запрещения применения 107-й статьи к крестьянским хозяйствам. Однако циркуляр НКЮ от 16 июля был только дополнен, а не отменен. И очень скоро практика хлебозаготовок будет исходить именно из его требований. 11 сентября в «Известиях» было опубликовано постановление ЦИК и СНК, отмечавшее факты «принудительного изъятия хлеба» у крестьян. 15 сентября Наркомюст распространил новый циркуляр «О борьбе с нарушениями при хлебозаготовках» (№ 127), которым «подтверждается наш циркуляр от 16 июля 1928 г.». Циркуляр от 7 августа оказался прочно забытым**.
В июле-августе 1928 г. сталинское руководство согласилось с отменой «чрезвычайных мер» на время и лишь ожидало момента для их возобновления, ничего не предпринимая для преодоления последствий чрезвычайщины и исправления настроений крестьянства, утратившего надежду на перспективность индивидуального хозяйствования и свертывавшего производство до уровня потребностей семьи и хозяйства. В переписке со своими сторонниками Сталин откровенно демонстрировал неприятие тех мер, на которые был вынужден соглашаться под давлением борьбы в Политбюро. Письмо Микояна Сталину от 23 августа (см. Дополнение № 1) и цитируемые ниже сталинские письма Микояну от 17 и 26 сентября свидетельствуют, что новая кампания чрезвычайных хлебозаготовок лишь откладывалась, как можно полагать, из-за приближавшегося нового пленума ЦК, что начать ее намечалось с крестьянских хозяйств, законтрактовавших свои посевы и оказавшихся из-за невысокого урожая не в состоянии выполнить обязательства. Их предлагалось привлекать к ответственности по статье 131 УК, которая гласила: «Неисполнение обязательств по договору, заключенному с государственным или общественным учреждением... если при рассмотрении дела... обнаружен злонамеренный характер неисполнения, - лишение свободы на срок не ниже шести месяцев с конфискацией всего или части имущества»***. Эта статья по репрессивным возможностям стала существенным дополнением к 107-й статье и на практике применялась с такой же строгостью. При проведении хлебозаготовок 1929 г. Наркомюст обязывал прокуратуру и суды брать эти дела «на особый учет, обеспечив им максимально быстрое расследование и рассмотрение», применять «достаточно суровые репрессии»****.
17 сентября Сталин писал Микояну: «Твою записку получил. Видимо, с хлебом дела пойдут. Приходится признать, что Бухарин теряет возможность по¬
* Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 362-363.
** Там же. С. 392-393.
*** УК РСФСР. М., 1929. С. 75.
'*** Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 686-687.


443
вести “форсированное наступление на кулака” путем нового повышения цен на хлеб. Можешь ему сказать, что я вполне понимаю его положение и почти что соболезную»*. «Многие думали, - развивал эту мысль Сталин 26 сентября, - что снятие чрезвычайных мер и поднятие цен на хлеб - есть основа устранения затруднений. Пустые надежды пустых либералов из большевиков»**.
Сталин старался не форсировать события, действовал осторожно, чужими руками, временами сознательно уходил в тень. Он не выступал на съезде китайских коммунистов, прошедшем в конспиративных условиях под Москвой накануне конгресса Коминтерна***, несмотря на то что считался в Политбюро экспертом номер один в китайских вопросах. Не сказал он ни одного слова и на открывшемся 17 июля VI конгрессе Коминтерна. Зато бюро делегации ВКП(б) на конгрессе уже после того, как тезисы Бухарина о международном положении и задачах Коминтерна были приняты за основу и переданы в ИККИ, вновь организовало их обсуждение****.
25 июля в разгар работы конгресса делегация ВКП(б) заслушала доклад Бухарина по этому поводу. Судя по его краткой записи, Бухарин защищал свое видение «третьего периода» послевоенного развития как качественно нового витка в эволюции капитализма, требующего новых подходов и новых оценок. «Теперь мы видим, что центр тяжести не в том, что мы должны ожидать падения капиталистической кривой. Если мы будем говорить о полной увязке внешних и внутренних причин и пр., то тут центр тяжести лежит в огромных структурных изменениях всего мирового хозяйства в целом, которые увязаны и которые нельзя отрывать от внутренних противоречий» Эти мысли
появились за год до мирового экономического кризиса, по-новому поставившего вопрос о соотношении национальных и интернациональных факторов в хозяйственной эволюции.
Главным оппонентом Бухарина выступил В. В. Ломинадзе, который пользовался поддержкой Сталина. Ломинадзе настаивал на «приближении нового революционного подъема в большинстве стран Европы, в подготовке в связи с ним компартий к борьбе за диктатуру пролетариата». В полемике с ним Бухарин напомнил об опасности путчизма, едва не приведшего к разгрому китайских коммунистов: «Я считаю, что китайскую партию мы сохранили только потому, что на IX пленуме решительно повернули... Относительно линии руководства китайской компартии, что там не было путчизма, но ведь целый ряд товарищей
* Прибытков В. Аппарат. СПб., 1995. С. 98-99. В. Прибытков в качестве помощника К. У. Черненко принимал участие в приеме архива умершего А. И. Микояна. По свидетельству Прибыткова, несколько писем Сталина Микояну Черненко оставил у себя. Прибытков воспроизвел эти письма по копиям в своей книге (в том числе факсимильно). В фонде Микояна, переданном в РГАСПИ из Архива Президента РФ, эти письма Сталина не обнаружены. Скорее всего они остались в Президентском архиве в каких-то других фондах.
** Там же. С. 107.
*** РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 110.
**** См.: Фирсов Ф. И. Н. И.Бухарин в Коминтерне // Бухарин: человек, политик, ученый. М., 1990. С. 192.
РГАСПИ. Ф. 508. On. 1. Д. 65. Л. 9.


444
говорил, что их замучили невыполнимыми приказами о восстаниях... Люди брали в руки спички и шли устраивать восстания»*.
Большинство внесенных Ломинадзе и одобренных делегацией ВКП(б) замечаний означали критику тезисов Бухарина «слева». С таких же позиций выступил на заседании 25 июля и Сталин**. В результате иностранным делегатам был предложен новый вариант тезисов, и набиравший силу «коридорный конгресс» тут же оказался в курсе обстоятельств его появления. Это выглядело как открытая дискредитация Бухарина, и его противники в Коминтерне, прежде всего из рядов КПГ, стали в открытую говорить о том, что дни Бухарина сочтены и он является «кандидатом в Алма-Ату» (туда в ссылку был отправлен Троцкий). Вопрос был вынесен в Политбюро, и Сталин, сделав два шага вперед, предпочел на шаг отступить. 30 июля сеньорен-конвент конгресса получил заявление, подписанное членами Политбюро и содержавшее протест против распространения слухов о разногласиях среди лидеров ВКП(б).
Итоги VI конгресса Коминтерна могли вполне удовлетворить Сталина. В резолюцию конгресса был внесен тезис о «правом уклоне» как главной опасности, угрожавшей международному коммунистическому движению, и в политсекре- тариат ИККИ был введен его самый верный сторонник - В. М. Молотов. Серьезные кадровые изменения произошли летом и в редакции «Правды», откуда были устранены бухаринцы А. Н. Слепков и В. Н. Астров.
Уехав в начале августа в отпуск, Сталин внимательно подсчитывал имеющиеся резервы для перехода в решительное наступление и управлял действиями своих сторонников в Москве при помощи переписки. Особенно откровенен был Сталин в письмах к Молотову, который, занимая важный пост секретаря ЦК ВКП(б), имел возможность держать все аппаратные рычаги под тщательным контролем. И Сталин, и «правые» в этот период не просто консолидировали своих сторонников, но боролись за тех партийных функционеров, которые еще не определили свою позицию, по разным причинам колебались. Эти задачи в отсутствие Сталина решал Молотов. Уже в одном из первых писем Молотову с юга, 5 августа 1928 г., Сталин требовал «глядеть в оба», чтобы делегаты VI конгресса не поддались влиянию «правых». «Наличие таких типов в нашей среде - минус для партии. Нельзя пропускать случая “сшибить” таких “деятелей” с руководящих постов»***.
Вместе с Молотовым Сталин внимательно следил за настроениями членов Политбюро, разжигая между ними противоречия. «Ни в коем случае нельзя дать Томскому (или кому-либо другому) “подкачать” Куйбышева или Микояна. Не можешь ли прислать письмо Томского против Куйбышева?» - писал, например, Сталин Молотову 23 августа 1928 г.**** Получив требуемое письмо Томского, Сталин 31 августа пишет Куйбышеву: «Как твои дела? Слышал, что Томский соби¬
* РГАСПИ. Ф. 508. On. 1. Д. 65. Л. 10.
** Делегация ВКП(б) приняла следующее предложение Сталина по китайскому вопросу: «Полное освобождение Китая не может быть достигнуто без победы диктатуры пролетариата и крестьянства, без конфискации земель, без национализации иностранных предприятий, банков, транспорта и проч. и проч.» // Там же. Л. 3.
*** РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1420. Л. 201.
Там же. Л. 220.


445
рается обидеть тебя. Злой он человек и не всегда чистоплотный. Мне кажется, что он не прав. Читал твой доклад о рационализации. Доклад подходящий. Чего еще требует от тебя Томский?»* В эти же дни Сталин достаточно регулярно пишет Микояну. В пространном письме от 28 августа Сталин успокаивал Микояна: «Думаю, что с хлебом у нас будет трудно еще недели две-три. Потом будет лучше. Может быть, это к лучшему? Почему? Потому, что сбережется хлеб и в конце года у нас могут оказаться резервы. Главное выдержать эти 2-3 недели, сжаться и выдержать [...] Словом, держись и не унывай - наша должна взять»**. Никогда больше соратники Сталина не получали от него такие «ласковые» послания, как в 1928 г.
По своему значению первое место среди отпускных забот Сталина играла подготовка атаки на руководство московской партийной организации, поддерживавшее группу Рыкова - Бухарина. 10 сентября 1928 г. Сталин писал Молотову: «В резолюцию Мосактива о VI конгрессе вкралась “ошибка”: там имеется фраза о “реконструктивном” периоде капитализма в данный момент, фраза, вычеркнутая делегацией ВКП(б) из первоначальных тезисов Бухарина (с согласия Бухарина), а теперь воскресшая в резолюции Мосактива. Для чего это понадобилось? Разве так исполняют решения конгресса и делегации ВКП?» Сталин выстраивал интригу против столичной партийной организации под идеологической завесой «социал-демократического уклона», для чего предложил вынести вопрос о решениях конгресса Коминтерна на предстоявший пленум ЦК в целях разоблачения там «некоторых ошибок некоторых активов». Хотя борьба с московским руководством пошла по иному сценарию, письмо Сталина свидетельствовало о его намерениях не откладывать разгром московского руководства. При этом Сталин предпочитал действовать таким образом, чтобы выглядеть не нападающей, а обороняющейся стороной, демонстрировал показную объективность по отношению к секретарю московского комитета партии Н. А. Угланову. 26 сентября 1928 г. Сталин писал Микояну: «Об Угланове поговорим по приезде в Москву. Он оказался, к сожалению, безнадежным путаником и в политических, и в организационных вопросах. Жаль, очень жаль»***.
Снятие верхушки московской организации в значительной мере было подготовлено и проведено Молотовым. 14 сентября, через день после завершения объединенного Пленума МК и МКК ВКП(б), Молотов писал Сталину: «На счет Угланова - главное. Больше нельзя терпеть ни одного дня того, что он допускает»****. Как следовало из молотовского письма, в качестве повода для атаки на московских руководителей он решил воспользоваться документами пленума МК и МКК, в которых акцентировалось внимание на трудностях и ничего не говорилось о «правом уклоне». Стараниями Молотова в «Правде» были опубликованы статьи, осуждавшие документы московского пленума.
Несмотря на то что Бухарин еще оставался ответственным редактором «Правды», появившиеся там «политкомиссары» Сталина - М. А. Савельев,
* Сталин И. В. Сочинения. Т. 11. М., 1949. С. 220.
* Прибытков В. Аппарат. С. 91-96.
‘* Там же. С. 107.
‘* РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 767. Л. 132.


446
Г. И. Крумин и Ем. Ярославский - переносили акцент газеты на осуждение «правого уклона». Хотя персонально «правые уклонисты» пока не назывались, для все более широкого круга партийных функционеров становилось ясным, о ком идет речь. Уезжая в конце сентября 1928 г. в отпуск, Бухарин высказал свое резкое несогласие со статьей «Коминтерн в борьбе с правыми уклонами», которая прокладывала мостик от международных дел к внутренним: «В пункте о ВКП ничего не сказано о союзе с середняком, не отмечены важнейшие правые уклоны (бюрократическое непонимание нужд масс, тенденции к бюрократическому перерождению некоторых звеньев аппарата, теряющих чутье к самым элементарным потребностям этих масс, сводящих политику к голому администрированию и т. д.). Чрезвычайно туманно сформулирован пункт об обострении классовой борьбы (с кем? и со средним крестьянством, или без оного?)»*. Уступив давлению своих оппонентов и признав наличие «правого уклона», Бухарин пытался дать ему собственную, антибюрократическую трактовку, но не мог остановить пропагандистской кампании, находившейся под личным контролем Молотова.
Одновременно велась подготовка народно-хозяйственного плана на предстоящий год - так называемых контрольных цифр, которые должен был утвердить очередной пленум ЦК, назначенный на ноябрь. Перспективы экономической политики, особенно после разрушительного опыта чрезвычайных хлебозаготовок, требовали самого серьезного учета реальных условий и возможностей. Однако в складывавшейся системе отношений сталинского руководства обсуждение пороков официальной политики и ее отрицательных последствий становилось невозможным. Попыткой Н. И. Бухарина вынести на обсуждение все эти проблемы была публикация в «Правде» 30 сентября 1928 г. знаменитой статьи «Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года». Эта статья была опубликована в ряде изданий конца 80-х годов и доступна современному читателю, что позволяет нам ограничиться краткой характеристикой ее содержания и значения. «Заметки экономиста» Н. И. Бухарина явились публичным отражением ожесточенных споров о путях экономического развития страны. Нельзя забывать и о том, что их публикация была последним случаем открытой критики сталинской политики в общедоступной прессе. И хотя имена не назывались, речь шла об ошибках и недостатках «нашей» экономической политики, но всем было понятно, в чей адрес направлена критика. (Заметим все же, что критика сталинской политики переплеталась и сливалась с критикой «сверхиндустриа- лизаторства» троцкистов. Отчасти это было ответом на заявление Троцкого в Коминтерн «Июльский пленум и правая опасность»**.)
Конкретный анализ социально-экономической ситуации в стране, сложившейся к осени 1928 г. в результате чрезвычайщины, раскрывал тяжелые последствия разрушения главнейших основ нэпа - экономических отношений между городом и деревней, товарного голода в обеспечении страны и промышленной, и сельскохозяйственной продукцией, бюрократического перерождения аппарата управления... Волюнтаристское игнорирование объективных возможностей («узких мест») создавало ненормальные ситуации, грозившие тяжелейшими провалами, снижением темпов экономического роста, включая индустриали¬
* РГАСПИ. Ф. 329. On. 1. Д. 18. Л. 1-2.
'* См.: Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 400.


447
зацию, бедствиями голода для населения. Противоестественная ситуация, как показал Бухарин, сложилась в сельском хозяйстве, особенно в производстве зерна, где с самого начала сталинской «революции сверху» товарная часть стала увеличиваться даже при уменьшении общего объема валовой продукции: в 1925/26 г. производство зерна увеличилось на 32,4 %, а его товарная часть - на 30,8 %, в 1926/27 г. - соответственно на 3,85 и 10,2 %, в 1927/28 г. при сокращении валовой продукции на 1,9 % товарная продукция выросла на 6,8 %. Данные о сокращении производства зерна в 1927/28 г., как оговаривался Бухарин, неполные - «...в действительности сокращение оказалось еще больше»*. При общепризнанном отсутствии у крестьян «невидимых запасов», сокращение производства неизбежно приведет «к росту натурализаторской тенденции».
Хлебозаготовительный кризис, как показывалось в статье, был порожден не только объективными причинами (измельчание производства, рост крестьянских доходов от земледельческого труда и т. п.), но и «неправильной политикой цен» - «огромным разрывом цен на зерно и на другие продукты сельского хозяйства», что заметно сказывалось на производственных интересах крестьян. «Вопиющим примером» неправильной политики цен Бухарин считал Северный Кавказ, где в урожайном 1925/26 г. заготовительные органы платили по 1 руб. 15 коп. за пуд пшеницы, а в неурожайные 1926/27 и 1927/28 гг. - по 1 руб. 02 коп. В результате хлебопашцы выручали с десятины (1,09 гектара) в 1925/26 г. - 72 руб., в 1926/27 г. - 32 руб., а в 1927/28 г. - 24 руб. «Если даже допустить, что эти данные не вполне точны, все же они, - как считал Бухарин, - с достаточной ясностью характеризуют определенную тенденцию»**. Мы воспроизводим авторские оговорки по поводу точности приводимых данных не случайно - они были практически единственным аргументом в сталинской критике «Заметок экономиста», о чем несколько ниже.
Весьма отрицательным для экономического развития и, в частности, для процесса индустриализации, как показал Бухарин, оказалось и волюнтаристское планирование в промышленности и строительстве. «Неувязки» заданий, например, в капитальном строительстве создали ситуацию, когда заводы и фабрики требовали строить «сегодня» из кирпича и металлоконструкций, которые будут изготовлены «завтра»***.
Заметим, наконец, что Бухарин отнюдь не предлагал вернуться к нэпу середины 20-х годов. В «Заметках экономиста» излагалась концепция реконструкции народного хозяйства на путях индустриализации при сохранении основных принципов нэпа, соблюдении необходимого равновесия между основными отраслями экономики и опирающегося на общий подъем сельского хозяйства. Именно в условиях многоукладной экономики могла быть создана новая система экономических отношений, которая «предполагает сложнейшую комбинацию личной, групповой, массовой, общественной и государственной инициативы». (Правда, при условии, «если станем культурнее и научимся лучше управлять», если не допустим «бюрократического перерождения»...)****
* Там же. С. 492-405.
* Там же. С. 405.
* См. там же. С. 412-413.
* Там же. С. 417,418.


448
8 октября Политбюро в отсутствие Бухарина приняло постановление о статье «Заметки экономиста», в котором говорилось, что «Правда» в силу спорности ряда положений статьи, не должна была печатать ее без ведома ЦК*. Это постановление, а также публикации в печати, прямо не называвшие Бухарина, но осуждавшие его статью, стали сигналом для кампании проработок Бухарина сторонниками Сталина на различных партийных собраниях. Такие формально не санкционированные, «по инициативе снизу» проработки были одним из основных методов дискредитации «правых» и постепенной подготовки более кардинальных атак против них.
Однако это не означает, что Сталин не пытался ответить на статью Бухарина. В недавно открывшемся (хотя все еще не полностью) личном архиве Сталина находится рукопись начатой, но не законченной статьи «Критические замечания к статье тов. Бухарина “Заметки экономиста”»... Как и бухаринская статья, сталинский ответ начинался с раздела I, где излагалась общая постановка темы, и затем должен был продолжиться разделами с более конкретным анализом (в статье Бухарина разделы II и III). Сохранившиеся рукопись и машинописная копия позволяют думать, что 1-й раздел был написан Сталиным сразу же после появления «Заметок...» и без затруднений, ибо его содержание сводилось к политическим обвинениям. О предполагавшемся продолжении рукописи свидетельствует римская цифра II после текста 1-го раздела**. И все же, несмотря на заявление о том, что «...Политбюро не может пройти (молчанием. - Авт.) мимо статьи т. Бухарина»***, ответ на уровне конкретного анализа экономических проблем не получился, оказался Сталину не по плечу. Тем не менее написанная часть статьи представляет интерес - она не только передает характерную для Сталина манеру полемики, но и проливает свет на ситуацию в партийном руководстве перед ноябрьским Пленумом ЦК и на самом пленуме.
Сталинский ответ начинался с заявления о том, что «Заметки экономиста» вызвали в партийных кругах недоумение, поскольку отражали, во-первых, «недовольство нынешним курсом партии» и, во-вторых, «желание “исправить” этот курс путем открытой дискуссии». Из этих двух бухаринских «недоразумений», как считал Сталин, «особенно опасна открытая дискуссия в нашем кругу»****. Наверное, Бухарин действительно пытался вызвать открытую дискуссию , обычную в совсем недавнем прошлом большевизма и позволяющую выработать «генеральную линию» без личных «драк» и расправ. Однако после исключения из партии левой оппозиции соотношение сил в партийном руководстве резко изменилось. С этого момента внутрипартийные дискуссии, тем более открытые, прекратились навсегда.
* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 708. Л. 3.
** РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 132. Л. 35.
*** Там же. Л. 20.
**** Там же.
Так понял ситуацию и Е. А. Преображенский, приславший обширную статью «Заметки экономиста на “Заметки экономиста”», которую, конечно же, не опубликовали. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 108. Л. 4-17).


449
Сталин объявлял «большой ошибкой помещение статьи т. Бухарина в “Правде”», в частности, и потому, что «члены Цека и ответственные работники на местах, не будучи знакомы с обстановкой опубликования статьи т. Бухарина, будут дезорганизованы. К существующим трудностям присоединится еще одна трудность, созданная молчанием Политбюро по поводу этой статьи»*. Мы, к сожалению, также не знакомы «с обстановкой опубликования» своей статьи Бухариным - главным редактором «Правды», но совершенно очевидно, что ее появлению предшествовала очередная схватка в верхах по поводу перспектив нового хозяйственного года. Можно отметить также, что содержание «Заметок экономиста» перекликается с содержанием проекта резолюции «Хозяйственное строительство и задачи партии», написанного накануне июльского пленума и вызвавшего известное столкновение на встрече «семерки». Не случайно над заголовком «Хозяйственное строительство...» появилось слово «Заметки» (см. Дополнение № 12 во 2-м томе настоящего издания). Становится ясным также, что «Заметки экономиста» были сознательным вызовом сталинскому руководству не только фактом публикации, но и продолжением и расширением анализа отрицательных последствий чрезвычайщины.
Написанная часть сталинских «Критических замечаний...» отличается не только раздраженной тональностью, но и передергиванием, приписыванием рассматриваемому тексту того, чего в нем не было. «Заметки экономиста» критиковались за «эклектизм» и «несерьезное обращение с цифрами». «Эклектизм» бухаринской статьи проявлялся, например, в поддержке курса на индустриализацию «с переносом центра тяжести в производство средств производства» и в том, что «автор обрисовывает такое преувеличенно отчаянное положение наших финансов... и обставляет капитальное строительство и капитальные вложения такими лимитами (решительное усиление легкой индустрии, предварительное устранение дефицитности... строительной промышленности, ликвидация напряженности госбюджета и т. д. и т. п.), что так и напрашивается вывод: снизить нынешний темп развития индустрии, закрыть Днепрогэс, притушить Свирь- строй, прекратить строительство Турксиба, не начинать строительство автомобильного завода...»** Бухаринское требование оказать поддержку крестьянскому хозяйству, содействовать его подъему и развитию, в том числе и повышением заготовительных цен на хлеб, было объявлено установкой на «усиление индивидуального накопления в деревне в интересах “расширенного воспроизводства”, каковое усиление не может не означать максимального роста кулацких доходов»***.
Свидетельством «несерьезного обращения т. Бухарина с цифрами» является использование «не вполне точных данных», что, как отмечалось выше, оговаривалось в его статье и было связано с их предварительным характером, поскольку хозяйственный год еще только заканчивался. Характерно, что в противовес ни в одном случае не были приведены «точные данные». Однако раздражение Сталина было вызвано не самими по себе цифрами, а оценкой на их основе жизненных реалий. Вот, например, его ответ на бухаринскую оценку сдвигов в про¬
* Там же.
** Там же. Л. 21. Подчеркивания Сталина.
*** Там же. Л. 22.


450
изводстве зерна за 1927/28 г. (при сокращении валовой продукции на 1,9 % рост ее товарной части на 6,8 %): «...либо падение валовой продукции за 1927/28 год не соответствует действительности, либо цифра эта правильна, но тогда неправильна цифра, показывающая рост товарной продукции, либо же обе эти цифры правильны, но тогда товарный выход мог подняться за 1927/28 год лишь за счет товарных излишков от предыдущего года (товарные запасы хлеба были, стало быть, в деревне)»*. Как видим, ответить Сталину было нечем. Ему приходилось вновь повторять выдумку об огромных «невидимых запасах» деревни, которая уже была разоблачена. В «Заметках экономиста» об этом было сказано публично: «...все эти разглагольствования о 900 млн пудов разлетелись, как яркие пузыри, и лопнули навсегда. Никто больше этим россказням не верит»**. Объяснение роста «товарности», которое также всем было известно, состояло в статье 107-й УК.
Конфликт из-за «Заметок экономиста» был дополнен скандалом международного характера. В конце сентября из Берлина пришло сообщение о том, что решением пленума ЦК КП Г со своего поста отстранен Председатель партии Эрнст Тельман. Поводом для такого неординарного шага стали сведения, что Тельман пытался скрыть факты коррупции в гамбургской организации КП Г, где работали его ближайшие сподвижники. Коминтерновское руководство было в панике - Пятницкий слал телеграммы Бухарину и Сталину, не решаясь предпринимать самостоятельные действия***. Бухарин формально осудил публикацию факта отставки лидера партии в прессе, но рекомендовал не дезавуировать германский ЦК. Ситуация не казалась ему столь важной, чтобы прервать отпуск и лететь в Москву. Для Сталина снятие Тельмана оказалось крайне неприятным сюрпризом - он рассматривал его как своего верного соратника, неутомимого борца против «правых тенденций» в КПГ. Именно Тельман и стоявший за ним Г. Нейман руководили направленным против Бухарина «коридорным конгрессом». В отличие от Бухарина, вернувшийся с Кавказа Сталин предпринял решительные действия - вначале Политбюро, а затем и Президиум ИККИ вернули Тельману его пост и дали оценку произошедшему как «атаке правых и примиренцев» на легитимное руководство КПГ****.
Кампания борьбы с «правым уклоном в Коминтерне» осенью 1928 г. во многом предвосхищала развитие событий в ВКП(б). Сотрудники ИККИ попытались устроить «проработку» «Заметок экономиста» на заседании ячейки. Получив информацию об этом, Бухарин обратился в ЦКК После отпуска он уже не
появлялся в здании на Моховой, фактически без боя отдав такой немаловажный плацдарм, как Исполком Коминтерна. Тем не менее в руководстве иностранных компартий оставалось немалое количество приверженцев «правого уклона», и Сталин не решился вынести коминтерновский вопрос на ноябрьский Пленум ЦК. Свидетельством неустойчивого равновесия сил сторонников и противни¬
* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 108. Л. 22. Подчеркивание Сталина.
** Бухарин Н. И. Избранные произведения. С. 403.
*** «Правый уклон» в КПГ и сталинизация Коминтерна. Стенограмма заседания Президиума ИККИ по германскому вопросу 19 декабря 1928 г. М., 1996. С. 11.
**** Правда. 9 октября 1928 г.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 41. Л. 8.


451
ков Бухарина в Коминтерне стало и то, что в ходе пленума эпизод с отставкой Тельмана не затрагивался выступавшими, хотя там все же раздавались намеки на происки «примиренцев», не согласных с нынешним руководством КПГ.
Более решительно Сталин и его сторонники действовали на «внутреннем фронте». 16 октября 1928 г. было проведено объединенное заседание Секретариата ЦК и МК ВКП(б), подготовившее почву для смещения московского руководства*. По решению Секретариата ЦК, 18-19 октября состоялся внеочередной объединенный Пленум МК и МКК ВКП(б). С целью оказать дополнительное давление на участников пленума 19 октября в газетах было опубликовано (утвержденное Политбюро 18 октября) обращение ЦК ко всем членам московской партийной организации, обвинявшее руководителей МК и ряда райкомов в «примиренчестве» к «правому уклону». Угланов и его сторонники потерпели на пленуме поражение. Из бюро МК были выведены заведующий отделом агитации и пропаганды Н. Н. Мандельштам, а также руководители крупнейших районных организаций Москвы, поддержавших Угланова, - секретари Краснопресненского райкома М. Н. Рютин и Рогожско-Симоновского райкома М. А. Пеньков. После пленума в Москве и области прошла кампания поддержки обращения ЦК и решений пленума, которая свидетельствовала о потере группой Рыкова - Бухарина-Угланова столичной организации. Смещение Угланова было лишь вопросом времени. В конце ноября Угланова на посту секретаря МК сменил Молотов.
Первым из «правых» в Москву после отпуска вернулся Рыков - с ним встречался Г. К.Орджоникидзе, настаивая на «примирении»**. Рыкову предстояло делать основной доклад о контрольных цифрах на 1928/29 хозяйственный год на готовившемся пленуме ЦК ВКП(б), что в значительной мере занимало его внимание и время. Как обычно, вокруг контрольных цифр, главным образом распределения бюджетных средств, велись ожесточенные ведомственные споры. В 1928 г. самым заметным был конфликт на этой почве между правительством и военным ведомством. При согласовании бюджета в СТО и СНК СССР заявленная военными цифра была существенно уменьшена - сначала с 960 до 890, а затем до 840 млн руб. (подробнее см. Дополнение № 2 и № 3). Находившийся в отпуске Ворошилов пытался оказать давление на членов Политбюро, выдвигал ультиматумы. «Бюджет Вы можете стряпать, как Вам угодно. Военный бюджет можете резать хоть наполовину, но Вы должны правде смотреть в глаза - мы полубезоружны [...] Я совершенно не сомневаюсь, что когда-нибудь Рыков еще заявит, что Клим несет ответственность за оборону... и умоет руки, забудет свою полезную работу по подготовке Красной Армии. Режьте бюджет, Вам виднее, на то Вы начальство. А я буду просить ПБ освободить меня от ответственности за подготовку Армии», - писал Ворошилов Орджоникидзе***. Однако предложения правительства о сокращении военного бюджета были поддержаны Политбюро****.
* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 709. Л. 16,17.
* Советское руководство. Переписка. 1928-1941 гг. М., 1999. С. 58-59.
* Там же. С. 58.
* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 701. Л. 3; Оп. 162. Д. 6. Л. 144.


452
Мы видели, что с самого начала подготовка пленума не ограничивалась чисто экономическими проблемами, однако на последнем этапе она приняла уже характер открытой политической борьбы. Предвестником очередной вспышки конфликтов было новое письмо М. И. Фрумкина от 5 ноября 1928 г., адресованное членам ЦК и ЦКК. Продолжая линию первого письма в Политбюро от 15 июня («о взаимоотношениях с крестьянством и о положении сельского хозяйства»), второе письмо прежде всего было ответом на обвинения, предъявленные в ходе «проработки», начатой письмами Молотова и Сталина в конце июня, продолженной на июльском Пленуме ЦК, а затем на пленумах партийных комитетов на местах и даже «на всех ячейковых собраниях» (так назывались тогда собрания первичных парторганизаций). Обстоятельный и аргументированный анализ последствий новой аграрной политики, дополненный в новом обращении статистикой динамики основных отраслей народного хозяйства за 1925/26-1928/29 гг., убедительно показывал обоснованность «тревоги за наше положение в деревне, за положение сельского хозяйства и связанное с ними общее положение народного хозяйства»*.
Решения июльского Пленума ЦК о повышении цен на зерно, открытии рынков и поддержке крестьянского хозяйства Фрумкин считал правильными, но недостаточными. Он настаивал на проведении основных принципов новой экономической политики, обеспечивающих подъем сельского хозяйства как основы общего подъема экономики. Потребности растущего населения и нужды индустриального развития страны, как было показано в письме, требовали принятия всех возможных мер для подъема земледелия, особенно производства хлеба, которое оказалось в состоянии стагнации из-за политики цен и «чрезвычайных мер» на хлебозаготовках. «Как бы меня ни ругали, я должен вновь повторить, - заявлял он, - что при данных условиях, при нехватке сельскохозяйственных продуктов, “всякий миллион пудов, от какой бы группы он ни шел, укрепляет диктатуру пролетариата, индустриализацию, всякий потерянный пуд хлеба ослабляет нас”»**. Это значило, как пояснялось в письме, что «мы должны усиливать продукцию и товаризацию основных крестьянских хозяйств» и «не должны мешать производству и кулацких хозяйств, борясь одновременно с их кабальной эксплуатацией». В этой связи было вполне правомерным напоминание о главном в решениях XIV партконференции и XIV съезда - «максимум продукции и товарности сельского хозяйства». Эта задача, по мнению Фрумкина, оставалась «для нас категорическим императивом»***.
Требование возвращения к нэпу и решительного отказа от команднорепрессивных методов руководства в письме Фрумкина мотивировалось и опасностью «антисередняцкой идеологии», которая сложилась в партийной среде при проведении «чрезвычайных» хлебозаготовок и которая превращалась в «новую идеологическую установку»****. Убедительным был критический анализ сталинского плана создать в кратчайший срок хлебный резерв посред¬
* Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 443.
** Там же. С. 455. Курсив Фрумкина.
*** Там же. С. 455.
**** Там же. С. 444.


453
ством организации зерновых совхозов «в ударном и сверхударном порядке», пренебрегая возможностями старых совхозов, которые находились в запущенном состоянии. Колхозное строительство, как считал Фрумкин, в условиях того времени было способно решать социальные проблемы деревенской бедноты, но не подъема сельского хозяйства в целом. «При помощи развития сети колхозов и совхозов мы можем устранить нарастание новых трудностей, но мы неустраним существующих затруднений продовольственного и сырьевого характера... В ближайшие же годы продовольственные и сырьевые трудности могут быть изжиты в первую очередь развитием единоличных хозяйств»*. Эти позиции Фрумкин отстаивал и в выступлении 20 ноября на пленуме ЦК, где его письма подвергались осуждению в качестве «правых».
Последующее развитие событий, как известно, подтвердило выводы, сделанные в письмах Фрумкина (как и в выступлениях Бухарина, Рыкова и всех тех, кого сталинское большинство объявило «правыми уклонистами»). Как ни странно, оценка возможностей развития сельского хозяйства в письмах Фрумкина будет повторена после «сплошной коллективизации» и раскулачивания на совещании в ЦК ВКП(б) по вопросам коллективизации 2 июля 1934 г. Вот как она прозвучала в сталинском изложении: «Слушая некоторых ораторов, можно подумать, что мы чуть ли не готовы переоценить все ценности. Например, Кабаков говорил так, что стоит ли, дескать, вообще рассуждать об этом, когда единоличнику куда лучше живется, чем колхознику и вообще единоличный труд дает больше выгоды, чем колхозный... Да, и речи других товарищей вертелись вокруг этого вопроса»...**
Смелость политических заявлений Фрумкина надолго сделала его одним из основных объектов партийных проработок, а затем и чистки партии. 10 декабря 1929 г. «Правда» опубликовала сообщение о заседании комиссии по чистке партии: «Тов. Фрумкин не признает своих правых ошибок». 13 декабря в «Правде» появилось покаянное письмо Фрумкина: «Я осуждаю свои установки по вопросу о совхозах, колхозах, о ставке на единоличное хозяйство, в частности, и в особенности в отношении кулацких хозяйств. Я признаю ошибочными мои предвидения...» И далее: «Я признаю, что политика ЦК во всем оправдалась и оправдывается...» Вскоре последует снятие Фрумкина с должности заместителя Наркома финансов СССР, а 28 июля 1938 г. и расстрел как «врага народа». Но все это будет позже.
Мы не знаем, в какой мере появление письма М. И. Фрумкина от 5 ноября 1928 г. связано с резким столкновением в партруководстве накануне ноябрьского Пленума ЦК. Вернувшись незадолго до пленума из отпуска, Бухарин в течение шести часов объяснялся со Сталиным, и можно без труда предположить, что проходило это объяснение достаточно бурно. Согласно Микояну, на этой встрече «Бухарин сказал, что он не хочет драться, ибо драка вредна для партии, хотя для драки все уже готово. Если драка начнется, - говорил он, - то вы нас объявите отщепенцами от ленинизма, а мы вас - организаторами голода»***. Вопрос о надвигавшемся голоде и недопустимости повторения практики чрезвычайных
* Там же. С. 452.
'* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 558. Д. 5354. Л. 1.
* Там же. Оп. 2. Д.417.Л. 125.


454
мер стал центральным при обсуждении резолюций предстоявшего пленума ЦК. И сталинцы, и «правые» впоследствии отмечали остроту многодневных дебатов, в ходе которых Бухарин, Рыков и Томский подали заявление об отставке со своих постов. Обстоятельства этого шага, как и самих дебатов в Политбюро накануне пленума, почти неизвестны. Сохранился проект основной резолюции пленума, предложенный Бухариным и Рыковым, письмо Сталина Рыкову от 7 ноября с замечаниями «к тезисам» рыковского доклада (возможно, речь идет о проекте резолюции) о контрольных цифрах на 1928/29 г. и его же письмо Рыкову, Бухарину, Микояну, Орджоникидзе, Кржижановскому и Куйбышеву от 13 ноября с «дополнительными поправками» к проекту резолюции, обсуждавшейся названными лицами на каком-то собрании в этот же день или накануне. Все эти документы публикуются в дополнениях (№ 4, 5, 6). Другие источники наших знаний о борьбе накануне ноябрьского пленума - заявления Бухарина, Рыкова и Томского в Политбюро и Президиум ЦКК в январе-феврале 1929 г. и выступления просталинских деятелей на апрельском Пленуме ЦК в 1929 г. И те и другие публикуются в следующем томе настоящего издания.
Главным пунктом разногласий был проект резолюции по ключевому вопросу пленума - о контрольных цифрах на 1928/29 хозяйственный год. В январе 1929 г. Бухарин так говорил о сути разногласий: «Перед ноябрьским пленумом я повторно, в третий, в десятый раз говорил о крайне тревожном положении и с перспективами хлебозаготовок, и с вопросом о посевных площадях, предсказывая воспроизводство трудностей и даже их обострение, если не сделать ударения на хозяйственно-политический мир с середняком. Мне отвечали, что на Украине, например, крестьяне с фонарями, с величайшим энтузиазмом по ночам распахивают поля и что только маловеры, паникеры и т. д. думают иначе. Все же удалось и здесь после острой борьбы принять обилую резолюцию, существенным пунктом которой было место: одной из центральных задач является стимулирование индивидуального бедняцко-середняцкого хозяйства. Однако после принятия резолюции (единогласно принятой...) “практика” и вся кампания пошли по другому руслу: вышеупомянутое место “выскочило”. О нем забыли... В результате... мы имеем значительное сокращение озимых (данные ЦСУ - по всему СССР на 5 %, по Украине - до 12 %) и тяжелейший хлебный кризис, плюс тяжелое положение с иностранными платежами. Мы должны теперь вводить карточки, резать импорт и почти наверняка принуждены будем резать прежние производственные программы. Действительность оказалась хуже, чем я говорил. Меня ругали и травили за правдивую оценку положения, которая есть основная предпосылка правильной политики. Были созданы две “линии”: одна - словесные резолюции, другая - это то, что проводилось “на деле”»*.
Таков был общий итог очередного этапа борьбы «правых» и сталинистов, однако ее содержание отнюдь не исчерпывалось вопросом о «стимулировании» индивидуального крестьянского хозяйства. Принципиальные расхождения охватывали весь круг проблем хозяйственной политики, поскольку их основой являлись глубокие различия в понимании путей и средств решения этих проблем. Предложенный Бухариным и Рыковым проект главной резолюции пленума содержал серьезную критику практического осуществления политики
* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 726. Л. 81.


455
индустриализации, ее односторонней направленности на производство средств производства, пренебрегающей промышленностью, обслуживающей нужды населения, и осуществляемой за счет сельского хозяйства, обреченного на разорение. Начавшаяся гонка за «темпами», которые по известному лозунгу «решали все», стала сказываться на процессе индустриализации уже в 1927/28 г. Как подчеркивалось в проекте резолюции, успехи в развитии промышленности «не сопровождались соответственным улучшением качественной стороны», не отвечали «огромным капитальным вложениям». Отмечались отставания «технической реконструкции и рационализации производства», «медленный темп освоения важнейших достижений мировой техники» (см. Дополнение № 4, п. 14 и др.). Все эти особенности индустриализации по-сталински проявятся очень скоро самыми негативными последствиями, включая и голод 1933 г., и массовые репрессии 1936-1938 гг., и многое другое. В конечном итоге сюда уходят корни характерной индустриальной «однобокости» советской экономики. Поэтому, в частности, так важно отметить понимание реальной ситуации в партийногосударственном руководстве того времени, а также своевременность предупреждения о неизбежных негативных последствиях.
Определяя перспективы развития, проект резолюции Бухарина - Рыкова намечал наиболее отвечавшие условиям крестьянской страны пути индустриализации: «Сельское хозяйство есть база промышленности, и его рост есть рост продовольственной и сырьевой базы индустриализации. Длительный рост индустрии становится объективной невозможностью без соответственного роста сельского хозяйства. Поэтому чрезмерное замедление его роста и кризис зернового хозяйства неизбежно создают огромную угрозу делу индустриализации страны...» (Дополнение № 2, п. 5). Соответственно такому пониманию основной задачей хозяйственной политики в деревне являлась «всемерная индустриализация и машинизация сельского хозяйства». Речь шла не только о колхозах и совхозах, но и о всей массе индивидуальных крестьянских хозяйств, как это и предполагалось кооперативным планом.
В проекте резолюции подчеркивалось, что все меры технического и агрокультурного развития сельского хозяйства «могут дать реальный эффект лишь в том случае и при том условии, если они будут приведены в движение хозяйственными интересами самого крестьянина. Поэтому стимулирование хозяйственного интереса основных масс крестьянства является в настоящее время одной из центральных наших задач. Сюда относятся следующие вопросы: 1) вопрос о товарном завозе. 2) вопрос о денежной системе. 3) вопрос о пенах. 4) вопрос о сельхозналоге, вопрос о революционной законности и упорядочения форм воздействия на крестьянское хозяйство» (Дополнение № 2, п. 7. Подчеркивания подлинника). Перечисленные вопросы в совокупности составляют проблему рынка, в данном случае - проблему рыночных связей между городом и деревней. Это была программа восстановления и развития нэпа, рассчитанная на органическое (и заинтересованное) вовлечение всех экономических форм и социальных слоев в процесс индустриальной модернизации.
Объективная необходимость предлагавшихся мер в рассматриваемом документе обосновывалась «крупнейшими трудностями и глубокими кризисными явлениями» 1927/28 г., проявившимися в снижении производства зерновых культур и еще большим уменьшением «сальдо села» - внедеревенской частью товарной продукции. В этой связи Бухарин и Рыков заявляли, что обострение


456
разрыва в развитии промышленности и сельского хозяйства «есть главная опасность текущего момента» (Дополнение № 4, п. 3, 4, 5). Напоминание об этом результате «чрезвычайных мер» вызывало особенное раздражение Сталина и было одной из главных тем в полемике с «правыми» осенью 1928 г., поскольку от их оценки напрямую зависело признание сталинской политики «единственно правильной», а тем самым и оправдание начавшейся «революции сверху».
Сталин ответил на предложения «правых» письмами (см. Дополнения № 5 и № 6). Первое из них от 7 ноября 1928 г. адресовано лично Рыкову. Наиболее важные замечания относятся к тезисам, связанным с основными пунктами рассмотренного выше проекта резолюции. Критический анализ хозяйственной политики и требования ее существенного пересмотра сталинские «замечания к тезисам» превращали в общие рассуждения и частные пожелания - обо всем и ни о чем. Так, критика качества промышленного строительства, его несоответствия «огромным капитальным вложениям», отставания техники и рационализации производства Сталин превращает в собственную рекомендацию «выделить в особый абзац общие вопросы о значении развития техники, рационализации. снижения себестоимости...» В разделе «о недостаточности темпа развития сельского хозяйства» Сталин предлагал «упомянуть о росте урожайности зерновых площадей за 27-28 г.», а требования поддержки и развития крестьянского хозяйства как первостепенной задачи государственной политики, повторил как перечень текущих задач, не требующий исправления общей политики, восстановления нэпа прежде всего. Основная часть рекомендаций (их было 16) касалась частных вопросов: «о прогулах... о 7-ми часовом рабочем дне и об его прогрессивном значении», «о займах... и о необходимости их распространения в деревне», «о районировании» и т. п. (см. Дополнение № 5. Подчеркивания подлинника).
Совершенно очевидно, что А. И. Рыков не принял сталинских рекомендаций, и его тезисы стали предметом специального обсуждения, в котором, помимо Рыкова и Сталина, приняли участие Бухарин, Микоян, Орджоникидзе, Кржижановский и Куйбышев. В записке от 13 ноября Сталин соглашался «с теми поправками, о которых говорили в своих речах» Куйбышев, Орджоникидзе, Кржижановский и Микоян. Эти поправки, относившиеся к тезисам о промышленности, о сельском хозяйстве и торговле, предполагалось представить в письменном виде и тем самым сделать названных лиц как бы соавторами доклада. В записке, адресованной участникам обсуждения, Сталин, по его словам, ограничивался «изложением своих дополнительных поправок». Первая из них относилась к оценке положения в сельском хозяйстве после «чрезвычайных хлебозаготовок» и главным в ней было требование вести речь «не о движении вспять или застое» (которые были естественной реакцией крестьян на то, что произошло в январе - июне 1928 г.), а о давно и всеми признанном «отставании темпа развития». Все же рекомендацию «упомянуть о росте урожайности зерновых площадей за 27-28 г.» в письме от 7 ноября Сталину пришлось заменить на признание обратного. 13 ноября он настаивал на объяснении сокращения «валовой продукции пшеницы и ржи (и соответственное “сокращение” посевов) на Украине и Северном Кавказе... климатическими условиями (заморозки весной, засуха летом)»... Таким же фарисейством было объяснение товарного голода, прежде всего, «ростом благосостояния народных масс»... или требование: «исключить слова о том, что “стимулирование хозяйственного интереса


457
основных масс крестьянства является в настоящее время одной из основных наших задач”... так как... советская власть все делает для того, чтобы помочь беднякам и середнякам поднимать свое хозяйство». (Дополнение № 6. Подчеркивания подлинника).
Все «дополнительные поправки» написаны так, словно не было «чрезвычайных хлебозаготовок» и их последствий, словно не было проблемы определения общей хозяйственной политики и прежде всего отношения к нэпу. Для понимания того, что происходило в партийных верхах, нужно учесть и диктаторскую тональность сталинской записки. Это не замечания и рекомендации по тезисам доклада или проекту резолюции, а безусловные требования, которые не подлежат обсуждению: «Исключить слова о том, что...» - о главном в докладе; «Исключить пункт об отмене индивидуального обложения...», хотя докладчик считал это необходимым; «Указать, что...»; «добавить слова...»; «...вместо слов... сказать...» и т. д. Становятся понятны и заявления Бухарина, Рыкова и Томского об отставке, и фактический отказ Бухарина от участия в работе пленума.
Рыков не принял главные сталинские требования, и поэтому на пленуме были сделаны три доклада о контрольных цифрах народного хозяйства на 1928/29 г. - А. И. Рыкова, Г. М. Кржижановского и В. В. Куйбышева. Без прямой полемики в них излагались позиции противоборствующих сторон. Подобного рода компромисс представляет, пожалуй, единственный случай в истории пленумов большевистского ЦК. Открытый конфликт на пленуме ЦК еще не входил в планы Сталина. Он начинал генеральное сражение только тогда, когда был абсолютно уверен в перевесе собственных сил. Позже, на апрельском Пленуме 1929 г., Орджоникидзе зачитал ультиматум из 16 пунктов, выполнение которых «правые» выдвигали в качестве условия для дальнейшей совместной работы*. В этом документе помимо требования коллективного руководства речь шла о кадровых вопросах, о недопустимости ведущейся кампании против «правого уклона» и т. п. Формально требования «правых» были приняты, но фактически проигнорированы.
На самом пленуме обе стороны воздерживались от персональных обвинений и полной определенности. Однако для опытных партийных функционеров, входивших в ЦК, а также для местных руководителей, получивших для информации стенографический отчет пленума, нарастание разногласий и их содержание становились очевидными даже из приглушенных критических выпадов и намеков, особенно по первому и главному вопросу о контрольных цифрах народнохозяйственного строительства на 1928/29 г. Поскольку и содержание, и аргументация обоих вариантов политики определились до пленума, постольку нет необходимости в конкретной характеристике их обсуждения на заседаниях пленума, как это было сделано по материалам апрельского и июльского пленумов ЦК. Здесь мы ограничимся указанием на некоторые моменты в выступлениях
А. И. Рыкова и И. В. Сталина, отразивших место ноябрьского Пленума 1928 г. в ходе внутрипартийной борьбы, в конечном итоге решавшей судьбу нэпа.
Обращаясь к стенограмме доклада Рыкова, открывшего работу пленума 16 ноября, мы видим, что полностью игнорировать сталинские требования он уже не мог и должен был начинать с оптимистических заявлений о том, что в
* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 726. Л. 228-231.


458
контрольных цифрах на 1928/29 хозяйственный год «удельный вес валовой продукции промышленности уже превосходит удельный вес валовой продукции сельского хозяйствам, умалчивая о «ножницах цен» и об огромных вложениях в индустрию за счет сельского хозяйства, что делало стоимостные сопоставления совершенно условными. Характеристику положения в сельском хозяйстве, в соответствии со сталинским требованием, Рыков начал с сообщений о том, что валовой сбор зерновых в 1928 г. был на 71,4 млн пудов больше, чем в 1927 г., хотя по ржи и пшенице имел место недобор 212 млн пудов. Объяснение недобора у Сталина, как отмечалось выше, исчерпывалось неблагоприятными погодными условиями. Для Рыкова же последние были лишь «отдельными» причинами недобора... К этой категории высказываний следует отнести и критику «правых» и «левых» уклонов.
Доклад А. И. Рыкова в целом был посвящен анализу главных трудностей в развитии и реконструкции народного хозяйства, поиску путей и средств их преодоления. Решение этих проблем в докладе исходило из той программы, которая противостояла сталинской чрезвычайщине и была ориентирована на сохранение и развитие нэпа, как системы отношений в многоукладной экономике, прежде всего, взаимодействия крестьянской экономики и экономики государственной промышленности. Осенью 1928 г., несмотря на отмену «чрезвычайных мер» и некоторое повышение хлебозаготовительных цен, имелись все основания для острой постановки вопроса о необходимости принятия первоочередных мероприятий, направленных на подъем сельскохозяйственного производства. В докладе сообщалось, что в самых различных районах хлеб в городе дешевле, чем в деревне, что «например, в Ленинграде в очередь становится за хлебом не только население города, но и пришедшие из деревень». Чубарь, представлявший Украину, бросил в этой связи реплику: «Это не только в Ленинграде»... Ссылки на плохую погоду не объясняли приведенных фактов. Объяснение их было совсем в другом - хлебный рынок после «чрезвычайных мер» первой половины года еще не восстановился. Как мы увидим по материалам последнего тома нашего издания, этого не произошло и к ноябрю 1929 г.
Большое место в докладе занимали разъяснения вопросов, которые, казалось бы, должны были понимать все участники пленума ЦК. Оказалось необходимым напомнить им о том, что при всем ускорении строительства совхозов и колхозов, «продовольственно-сырьевой базой на ближайшие годы все-таки остается хозяйство индивидуального типа». И поэтому «вопросом всех вопросов» оставалось такое сочетание интересов индивидуального товаропроизводителя с интересами государства, какое обеспечивает подъем производства в крестьянском индивидуальном хозяйстве. Задача состояла в том, чтобы «поднять стимул основного массива крестьянства - середняка и бедняка - к росту хозяйства, к расширению посевов и увеличению урожайности». Решение этой задачи «...упирается в вопрос о рыночных связях между городом и деревней... Мы должны держать снабжение рынка промышленными товарами на определенном уровне, на таком уровне, чтобы для крестьянина было ясно, что, продав хлеб, он может купить себе и орудия производства, и предметы личного потребления». При этом, как отмечал Рыков, проблема товарного обмена в полной мере сохраняла значение и для колхозного производства: «...объединенный в колхоз крестьянин будет развивать этот колхоз в том случае, если он, продав хлеб, сможет купить себе сапоги...» (Для современного читателя заметим, что речь шла о


459
подлинном рынке - товарно-денежном обмене продуктов труда, а отнюдь не о рынке неизвестно откуда появившихся капиталов.) Интересной и важной была позиция Рыкова по «так называемой проблеме темпа», возникшей в связи с распространившимися требованиями постоянного наращивания промышленного производства и соответственно капитальных вложений в промышленность. Выступавшие против объявления темпа промышленного роста «законом» переходного периода, против создания «фетиша темпа» предвидели такое выкачивание средств из сельского хозяйства, которое неизбежно создаст кризисную ситуацию и для промышленного роста. В докладе красной нитью проходит мысль о том, что народно-хозяйственное развитие, включая индустриализацию, невозможно «без решительного подъема сельского хозяйства».
Заслуживает внимания и отношение Рыкова к явно навязанному ему (и пленуму ЦК) вопросу о численности и удельном весе кулацких хозяйств и вообще частного капитала. Приведем соответствующее место из стенограммы (с сокращениями): «В отношении роста кулачества я должен сказать, что не мог достать тех цифр, которые мне казались сколько-нибудь правдоподобными. Одно заявление... имеется в “Контрольных цифрах сельского и лесного хозяйства на 1928/29 г.” НКЗема РСФСР. На стр. 33 этого издания сказано: “...группа кулацких хозяйств в среднем по СССР составляет 4,2 % хозяйств, а по РСФСР - 3,8 %”. Боюсь, что эта цифра несколько преуменьшена. (В зале шум,)
Голоса. Преувеличена.
Рыков. Возможно, что в действительности она больше. Но, во всяком случае, если даже действительная цифра и больше, то она еще ни в какой мере не свидетельствует о том, что в стране нависла реальная угроза вследствие роста кулацкого слоя деревни».
Касаясь вопроса о месте «частного торгового капитала» (в действительности местной частной торговли), Рыков сообщал: «Госплан предполагал, что в 1927/28 г. частноторговый оборот в абсолютном выражении останется стабильным, при снижении удельного веса его с 17 % до 15 %. На самом деле частный сектор упал с 17 % до 9,3 %. ...из сказанного виден огромный шаг вперед в смысле повышения удельного веса социалистического сектора и падения частного сектора. Но... прошлый год протекал и настоящий год будет протекать при значительных экономических затруднениях, затрагивающих широкие слои населения страны. Недостаточность хлебоснабжения, недостаточный рост занятой в производстве рабочей силы при росте безработицы, товарный голод, недостаточный рост индивидуального крестьянского хозяйства...»
Доклад Госплана о контрольных цифрах народного хозяйства на 1928/29 г., с которым выступал Г. М. Кржижановский, а еще более доклад В. В. Куйбышева о контрольных цифрах «в части промышленности» отличались подробной конкретностью (вплоть до частностей), в которой тонули главные проблемы, связанные с направлением и характером экономического развития страны, требовавшие объективного анализа сложившейся реальной ситуации, выявления трудностей и ошибок. Ничего этого не было в содокладах (точнее - контрдокладах). Неудивителен поэтому такой эпизод в середине доклада Куйбышева:
«Голос. Два часа прошло уже.
Куйбышев. Как два часа? Всего 1 ч. 05 мин...»
Общие выводы содокладчиков были вполне просталинскими: «...поворот руля нашей экономической политики сейчас не нужен» (Кржижановский);


460
необходимость «...полного обеспечения того темпа индустриализации, который намечен контрольными цифрами, одобренными Политбюро»» (Куйбышев). Естественно, что внимание выступавших на пленуме было сосредоточено исключительно на докладе Рыкова. И лишь он выступал с заключительным словом.
В прениях выступили почти четыре десятка партийных деятелей, и почти все они оказались активными критиками «правого уклона», который обнаруживали во всех основных положениях доклада А. И. Рыкова - и в требовании поддержки индивидуального крестьянского хозяйства, и в недооценке «кулацкой опасности», и в отрицании неизбежности «обострения классовой борьбы». Для них было само собою разумеющейся необходимостью наращивание из года в год темпа индустриализации, подъема сельского хозяйства через строительство совхозов и коллективизацию крестьянских хозяйств. Условия и средства такого решения задач реконструкции и развития народного хозяйства становились чем-то второстепенным и просто необязательным. Вот довольно рядовой, но тем более показательный пример обмена мнениями двух видных деятелей того времени:
«Эйхе. ...Если мы хотим быстро развить коллективизацию (а этого мы хотим и в условиях Сибири можем), то мы должны также давать соответственное количество тракторов.
Чубарь. А без тракторов разве нельзя коллективизацию проводить?»
На ноябрьском пленуме не было выступлений с открытой поддержкой позиции «правых» и критикой сталинской политики, подобных выступлениям
В. В. Осинского, Г. Я. Сокольникова, Н. К. Крупской, А. И. Стецкого и ряда других членов ЦК на предыдущем пленуме. Из тех, кто в июле критиковал сталинскую политику, в ноябре не выступал никто. Сокольников, на прежние выступления которого сослался в заключительном слове Рыков, поспешил от него отмежеваться и заявить о том, что его «расхождения» с политикой ЦК «относятся к прошлому и являются ликвидированными» (см. заявление Сокольникова в Приложении к первой части стенограммы). Фрумкин и Лежава, объявленные на пленуме «правыми уклонистами», вынуждены были ограничиться самозащитой. Выступление Наркома земледелия РСФСР Н. А. Кубяка, говорившего о сокращении в контрольных цифрах на 1928/29 г. возможностей поддержки крестьянского хозяйства, было раскритиковано Сталиным.
Баланс выступлений был безусловно положительным для сталинской версии и практики индустриализации за счет сельского хозяйства. В этих условиях Сталин мог проявить широту взглядов и представить требования «правых», включенные в проект резолюции (в так называемые тезисы), частными моментами в единой позиции Политбюро. Общую концепцию индустриализации страны и кооперирования крестьянских хозяйств, выработанную с решающим участием «левых» и «правых», Сталин в обычной своей манере выдавал за свою программу - единственно правильную и подлежащую немедленному осуществлению, не останавливаясь перед «чрезвычайными мерами». Все сталинское выступление было пронизано борьбой с «правым уклоном», который не видел «кулацкой опасности» и неизбежного обострения классовой борьбы. Отметим в этой связи, что в отличие от Рыкова, который не мог найти «сколько-нибудь правдоподобные» цифры о кулачестве, Сталин объявил доказанным, что «кулаков у нас имеется около 5 %». И никто уже не повторил реплику «Преувели¬


461
чено», которую сохранила стенограмма рыковского доклада, где была названа цифра в 4,2 %. Число «врагов», подлежащих ликвидации, Сталин всегда округлял в большую сторону.
Не трудно понять взволнованность заключительного выступления Рыкова и допущенные им резкости. Адресованные «леворадикальным» критикам Ломи- надзе и Шацкину слова о том, что «подход к оценке контрольных цифр... должен базироваться не на словесной трескотне (!), а на добросовестном анализе», в действительности относились к абсолютному большинству выступавших (включая Сталина). Точно так же к пленуму ЦК в целом было обращено предупреждение о проявившейся опасной тенденции подмены реального содержания обсуждаемых проблем выяснением «уклонов», когда «...по каждому пункту порядка дня вместо обсуждения каждого отдельного вопроса, мы будем дискутировать по поводу правого уклона». Как известно, эта опасность реализовалась.
Наконец, отвечая С. И. Сырцову, пустившемуся в рассуждения о «правых» и «левых» цифрах и критиковавшему доклад за использование «пессимистических» данных, А. И. Рыков сорвался на крайнюю резкость: «Допустим, что все мои цифры неверны. Но то, что мы в этом и прошлом году деревенскому населению потребляющих районов хлеба в размере их действительной нужды... не дали, ведь это же факт, черт возьми! Что и в прошлом году, и в этом году есть хвосты и проводится жесткое ограничение в снабжении во многих городах - это же факт! Если не действуют даже эти аргументы, то я не знаю, что можно еще сделать для доказательства серьезности положения в обеспечении страны хлебом... если затруднения с хлебом и продовольствием не будут ослабляться, мы сорвем наш план индустриализации. Пускай кто-нибудь это опровергнет».
Как видим, спор о путях индустриализации был действительно принципиальным и важным*. Правоту А. И. Рыкова подтвердили своей судьбой его главные оппоненты. Пройдет каких-то два года и Ломинадзе с Шацкиным, а за ними и Сырцов окажутся в оппозиции к сталинской политике, которую с такой яростью навязывали на ноябрьском Пленуме ЦК в 1928 г. И так же, как «правые», Сырцов, Ломинадзе и Шацкин сложат свои головы во время Большого террора.
Сосредоточившись на центральном пункте повестки дня - обсуждении контрольных цифр, многие члены ЦК уже мало интересовались вторым вопросом, вынесенным на рассмотрение пленума. Утром 21 ноября, когда пленум перешел к прениям по вопросу «О первых итогах и дальнейшем проведении 7-часового рабочего дня», зал заметно опустел. «Эта проблема имеет большое международное значение, а между тем значительного интереса со стороны пленума к ней не
* В открытой печати полемика между сталинской группой и «правыми» на ноябрьском Пленуме 1928 г. практически не нашла отражения. Из материалов пленума помимо резолюций была опубликована лишь речь Сталина «Об индустриализации страны и правом уклоне в ВКП(б)» («Правда». 24 ноября 1928 г. См. также: Сталин И. В. Сочинения. Т. И.М., 1949. С. 245-290).
30 ноября на собрании партактива Ленинграда выступил Рыков с докладом «Индустриализация и хлеб», в котором в очень смягченной форме излагалась суть его понимания задач и возможностей экономической политики (см.: Рыков Л. И. Индустриализация и хлеб. М.; Л.: Госполитиздат, 1928; его же. Избранные произведения. М., 1990.
С. 418-452).


462
наблюдается [...] Многие члены пленума отсутствуют», - заявил один из выступавших. Проблема между тем действительно имела большое значение не только потому, что касалась повседневной жизни сотен тысяч промышленных рабочих и инженеров. Фактически речь шла о ключевой экономической задаче - путях повышения эффективности в производительности труда, о необходимости чего так много говорилось в резолюции пленума по контрольным цифрам на 1928/1929 г.
Введение 7-часового рабочего дня, провозглашенное в октябре 1927 г. в связи с десятилетним юбилеем революции, было политической мерой, имевшей большие экономические замыслы. Сокращая на один час рабочий день, руководство страны рассчитывало добиться значительного наращивания выпуска продукции за счет введения дополнительных смен и повышения интенсивности труда. Именно по этой причине переводу на новый график подверглась прежде всего текстильная промышленность, выпускавшая крайне дефицитные и необходимые для усиления хлебозаготовок товары широкого потребления. Однако, как и следовало ожидать, решить сложнейшие экономические задачи при помощи чисто административных нововведений было невозможно. Не имевшие необходимой материальной базы планы интенсификации труда и введения дополнительных смен фактически провалились. Участились аварии, дополнительный наем на предприятия новых малоквалифицированных рабочих снижал производительность труда, резко ухудшились бытовые условия - женщинам, в том числе беременным, приходилось трудиться в ночную смену, круглосуточная сутолока и шум в бараках, где размещались большинство рабочих, лишала людей отдыха. Все это накладывалось на острый продовольственный кризис и вызывало рост недовольства и социальной напряженности.
О ГПУ связывало с введением 7-часового рабочего дня всплеск забастовочного движения в текстильной отрасли. Выступая на совещании текстильщиков при ЦК ВКП(б) в октябре 1928 г., представитель ОГПУ приводил такие цифры: за девять месяцев 1928 г. было зафиксировано 96 забастовок, в которых участвовало 17 тыс. текстильщиков (в 1926 г. - около 11 тыс. и в 1927 г. - 13 тыс.), в то время, как среди металлургов и горняков в забастовочное движение за те же девять месяцев было вовлечено 10 тыс. человек*.
Обсуждение всех этих вопросов на пленуме было достаточно откровенным. Однако принятые решения носили скорее декларативный характер. Неудачный опыт интенсификации производства в связи с переходом на сокращенный рабочий день был еще одним аргументом в пользу предостережений «правых» против планов форсированной индустриализации, одним из элементов которых были как раз преувеличенные представления о возможности быстрого наращивания эффективности промышленного производства.
Казенно проходили на пленуме прения по третьему пункту повестки дня «О вербовке рабочих и регулировании роста партии». Фактически постановка этого вопроса и принятая по нему резолюция были началом подготовки новой широкомасштабной чистки партии, явно направленной против коммунистов, сочувствующих «правым» настроениям. Решение «добиться, чтобы не позднее конца 1930 г. в партии было не менее половины ее состава из рабочих от произ¬
* РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 305. Л. 14.


463
водства, для чего обеспечить в течение ближайших двух лет в составе принимаемых в партию (в целом) не менее 80 % рабочих от производства» соседствовало с требованием проведения «более решительно и более систематически» «проверки и чистки организации от чуждых элементов». Открытое решение о «генеральной чистке партии» было принято уже после разгрома «правых» на XVI конференции ВКП(б) в апреле 1929 г.
С докладом Северо-Кавказского крайкома о работе в деревне и мерах поднятия земледелия выступал А. А. Андреев - один из деятелей сталинского руководства, отличавшийся беспрекословной и абсолютной исполнительностью. Продолжавшийся свыше трех часов (все вечернее заседание 21 ноября) доклад представлял наскоро придуманный план решения всех деревенских проблем, отбрасывая требования «правых» об активной государственной поддержке хозяйственной инициативы широких слоев крестьянства, развития рыночных отношений и, следовательно, сохранения нэпа. Вместе с тем доклад о сельском хозяйстве Северного Кавказа должен был ответить на критику в выступлениях на июльском пленуме и особенно в статье Н. И. Бухарина «Заметки экономиста».
Как известно, довоенный уровень сельского хозяйства на Северном Кавказе в 20-х годах не был восстановлен из-за тяжелейших потерь в годы Гражданской войны, во-первых, и неразумной политики заготовительных цен, во-вторых. Признавая «чрезвычайно низкую» производительность сельского хозяйства края (в 1928 г. валовые сборы составляли 67,4 %, сборы зерновых - 54 %, сборы пшеницы - 51,6% довоенного уровня), Андреев больше говорил про «успехи в росте основных элементов и реконструктивных изменениях сельского хозяйства». Весьма оптимистически оценивались им и крестьянские настроения во время осеннего сева. «Нам... удалось, - говорилось в докладе, - переключить внимание хлеборобов от плохих настроений, связанных с хлебозаготовками, на посевную кампанию. Мы этого добились путем постановки деловых задач перед населением. Но, однако, все это (что? - Авт.) несколько запаздывало». Ниже, специально обращаясь «к вопросу о характере настроений в деревне», Андреев уверял аудиторию в том, что говорит «совершенно серьезно, основывая всю оценку на фактах, на тщательной проверке учета», произносил же нечто весьма туманное:
«Андреев. ...настроения в деревне сводятся к тому, что мы, конечно, имеем сейчас значительное отличие этих настроений по сравнению с весенними.
Орджоникидзе. Отличие в лучшую или худшую сторону?
Андреев. В лучшую сторону. ...имеем значительное улучшение настроений середняка, больше спокойствия и больше уверенности в том, что мы серьезно поправили свою политику - и т. д., серьезно отказались от чрезвычайных мер».
(Едва ли Андреев не знал о том, что Сталин и Микоян лишь ждали окончания пленума ЦК, чтобы вновь пустить «чрезвычайные меры» в ход. Отсюда, наверное, туманность и путаность его высказываний.)
В докладе излагался план мощного подъема сельскохозяйственного производства в крае за два года посредством «использования возможностей, заложенных внутри сельского хозяйства» при «известной помощи» со стороны государства. Речь шла о простейших агротехнических средствах и приемах, о которых Андреев впервые услышал, став секретарем крайкома, в чем должен был публично признаться на пленуме:


464
«Андреев. ...Я еще не совсем ликвидировал свою агрономическую неграмотность, поэтому, может быть, в терминологии у меня будет путаница.
Орджоникидзе. Ничего, ничего».
Прописные истины излагались в докладе с большим энтузиазмом, но без понимания реальных возможностей крестьянского хозяйства. Отсюда часто гротескная реакция аудитории на «открытия» докладчика:
«Андреев. ...Расширение (на 50 %! - Авт.) посевной площади целиком упирается в орудия обработки.
Голос. Сколько миллионов (рублей. -Авт.) надо?
Голоса. Не сбивайте!»
Главными в предлагавшемся плане были беззатратные мероприятия:
«Андреев. ...Вот, например, обеспечение действительной борьбы с сорняками. Это - прополка полей, окашивание меж ...эта мера обеспечивает наверняка 5 пудов плюса с десятины урожая...
Скрыпник. А сколько вложений?
Андреев. Никаких вложений, нужно только организовать крестьянство...»
Приведем еще один пример из перечня мероприятий по подъему сельского хозяйства, которое, как сказал докладчик, обращаясь к аудитории, «...я думаю, что для вас это интересно», и услышал в ответ голоса: «Интересно, говори!»
«Андреев. Четвертое элементарное мероприятие - это прорывка и прореживание пропашных культур, кукурузы и подсолнуха. Это значит что-то вроде того, чтобы лишние народившиеся отростки вырывать и этим обеспечивать растению более свободное развитие.
Голоса. Правильно! Правильно!
Андреев. Я вижу, что вы разбираетесь в агрономии. (Смех.) Это мероприятие дает такой производственный эффект, как плюс 5 пудов на десятину, причем без всякой машинной обработки, просто пойти в поле и руками вырвать лишние отростки.
Скрыпник. Попробуй-ка!»
Пожалуй, это был первый случай (но не последний!) плана-фантазии, вызывавшего смех такой аудитории, как пленум ЦК, и в то же время принимаемый этой аудиторией в качестве решения, обязательного для исполнения хотя бы в пределах края, к которому большинство слушателей не имело отношения. Однако главное было впереди и отнюдь не вызывало смеха, поскольку относилось к методам осуществления всего перечня агрономических мероприятий и всей массой крестьянских хозяйств в кратчайшие сроки.
«Как это дело провести? - спрашивал Андреев и отвечал. - Мы считаем, что тут нам надо остановиться на пути сочетания в проведении этих мероприятий известного элемента принудительности и общественности, чтобы одно другое дополняло. И известная обязательность, чтобы была для хозяйства и для того, чтобы ее провести, эту самую принудительность, надо общественностью подкрепить...» (курсив наш. - Авт.). Далее следовало признание, что «у нас в крае» находились «слабонервные товарищи», возражавшие против принудительности и вмешательства «в индивидуальное ведение крестьянского хозяйства и т. д.». Оценка поведения «слабонервных» была однозначной: «Я думаю, что это пустяки, это земщина». Эти заявления позволяют считать лишь отговоркой последовавшие тут же рассуждения о том, что «вообще слово “принудительно” не


465
совсем хорошее слово» и «увлекаться этой принудительностью мы не должны ни в коем случае»...
В резолюции пленума ЦК по докладу Андреева, адресованной не одному Северо-Кавказскому краю, а всей стране, употреблено выражение «осуществление в обязательном порядке известного минимума агроусловий...» и оговорена необходимость «предварительно» обеспечить широкую поддержку в деревне (курсив наш. -Авт.). Однако главное было сделано: устами Андреева сталинское руководство заявило о том, что оно считает возможным и необходимым применение принудительности по отношению к крестьянству в целом. Если «чрезвычайные хлебозаготовки» в январе - июне 1928 г. означали принудительное изъятие продукта крестьянского труда, то теперь - в ноябре 1928 г. - признавалось допустимым принудительное вмешательство в организацию крестьянского хозяйства и трудовой деятельности в целом. Конечно, до перехода к принудительной коллективизации деревни потребуется еще целый год, но начало движения в этом направлении было уже положено. И это означало отбрасывание не только нэпа, но и того принципа в отношениях большевизма с крестьянством, который был сформулирован Лениным в марте 1919 г. - «Не сметь командовать!» Сочетание принудительности (командования) с «общественностью» не было чем-то новым. Зимой 1918-1919 гг. командование в деревне сочеталось с той формой «общественности», о которой говорил Андреев: от крестьян требовали выполнения постановлений, принятых большинством голосов на сельских сходах. Именно так будут приниматься и постановления о коллективизации сел и деревень в 1930 г.
А. А. Андреев не ограничился изложением плана подъема сельского хозяйства за счет его внутренних возможностей, дальнейшего развертывания колхозного движения неимущих слоев деревни и совхозного строительства. В дополнение он запросил 10 тыс. тракторов и соответствующее количество другой техники, как условие, обеспечивающее «по истечении ближайших двух лет доведение до 100-150 млн [пудов] товарного хлеба, плюс к тому, что мы имеем сейчас на Северном Кавказе». Естественной была гротескная реакция и на это многообещающее и заведомо невыполнимое заявление:
«Андреев. ...Мы гарантируем в своей работе на Северном Кавказе этот результат.
Косиор. Через какой срок?
Андреев. Через два года.
Косиор. Дать им! Дать ему! Кто за то, чтобы дать? (Смех.)»
Резолюция пленума по докладу Андреева удовлетворила и это требование, предрешив «завоз в край не менее 10 тыс. тракторов в 2-летний срок», как и другой техники. Однако ни ускоренная тракторизация, ни обязательный агроминимум не привели к обещанному увеличению зерновой продукции. Даже заложенный в этих мерах скромный потенциал подъема сельского хозяйства за два года не сработал. «Сплошная» коллективизация и раскулачивание по-сталински привели к сокращению производства хлеба и других продуктов сельского хозяйства, а затем и к тяжелейшему голоду 1932-1933 гг., поразившему именно зерновые районы страны, включая Северный Кавказ. Но это будет впереди, о чем перед пленумом и на пленуме твердили Бухарин, Рыков, Фрумкин и немногие другие. На самом же пленуме принимались, как казалось, компромиссные решения. И много смеялись, как никогда после.


466
* * *
Публикуемая стенограмма ноябрьского Пленума 1928 г., как и стенограммы других пленумов ЦК ВКП(б), существует в трех версиях: 1) первоначальная стенограмма, записанная «с голоса», а затем расшифрованная стенографистами; 2) стенограмма, исправленная авторами выступлений; 3) стенографический отчет, который предназначался для рассылки в партийные организации и был результатом дополнительной правки авторского экземпляра редакционной комиссией в аппарате ЦК ВКП(б).
Поскольку технически невозможно воспроизвести все три варианта стенограммы, в основу данной публикации положены стенографические отчеты. Это решение было принято по ряду причин.
Во-первых, предварительное ознакомление со стенограммами показало, что первоначальная стенографическая запись «с голоса» представляет собой во многих местах несвязный малопонятный текст из-за многочисленных грамматических и смысловых ошибок. Причем часто невозможно установить, в какой мере невразумительность стенограммы отражала реальные выступления (многие ораторы, действительно, были людьми малограмотными и при этом выступали экспромтом), а в какой - вызывались техническими причинами, например, плохой слышимостью (в первоначальных стенограммах пленумов периодически встречаются пропуски с пометками стенографисток: «Не слышно») и недостаточной подготовкой стенографисток. Видимо, имели место и те, и другие причины. В любом случае публикация такой стенограммы без правки невозможна. Именно такую правку, делавшую текст элементарно понятным, предпринимали авторы выступлений.
Во-вторых, как показало сравнение различных вариантов текстов, между вторым (стенограмма с авторскими правками) и третьим (стенографический отчет) вариантами различий практически нет. Таким образом, выбирая в качестве основы для публикации стенографический отчет, фактически мы получаем возможность одновременно опубликовать второй и третий варианты стенограмм. При этом немногочисленные редакционные правки, произведенные редакторами в аппарате ЦК, оговариваются в примечаниях.
Авторская правка первоначальной стенографической записи была столь значительной, что воспроизвести ее полностью невозможно: в этом случае речь может идти только о параллельной публикации текстов. Однако, поскольку авторская правка носила в основном стилистический и грамматический характер, учитывать ее в полной мере нет необходимости. В то же время смысловая правка - дописывание текста или вычеркивания фрагментов, имеющих существенное значение, - оговаривалась полностью. Вновь вписанный текст подчеркивался, вычеркнутые фрагменты восстанавливались в квадратных скобках.
В результате такой работы, как считают составители, удалось достаточно адекватно воспроизвести все три варианта стенограмм.
Публикация осуществлялась в соответствии с «Правилами издания исторических документов» (М., 1990). Сохраняя все особенности источника, составители без оговорок исправляли явные опечатки и в ряде случаев приводили тексты в соответствие с современной орфографией.


467
Справочный аппарат тома составляют вводная статья, в которой дается общая характеристика периода и описываются наиболее крупные вопросы, обсуждавшиеся на пленуме; комментарии к конкретным фактам, упоминаемым в выступлениях; именной комментарий и именной указатель, список сокращений.
Помимо приложений самого стенографического отчета пленума, составители подготовили собственные приложения, помещенные под рубрикой «Документальные дополнения».
В. П. Данилов, О. В. Хлевнюк, А. Ю. Ватлин


Апрельский Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 1929 г.
Зимой - весной 1929 г. конфликт в руководстве ВКП(б) достиг своего апогея. «Правые» отказались от борьбы за корректировку курса сталинского большинства, выступив с собственной политической платформой. До сих пор реконструкция внутрипартийной борьбы во второй половине 1928 - начале 1929 г. велась историками в основном по публикациям речей отдельных участников апрельского Пленума*. Речь И. В. Сталина появилась в печати лишь накануне его смерти, заняв добрую треть 12-го тома «Сочинений»**. Из стенограммы была изъята сталинская реакция на реплики участников пленума, нарушавшая картину единодушного осуждения «уклонистов». Выступление Н. И. Бухарина было опубликовано только после его реабилитации, в 1989 г., причем с изъятиями текстов, посвященных коминтерновским сюжетам***.
Ноябрьский Пленум ЦК 1928 г. не только не разрядил атмосферы в высшем эшелоне партии, но обострил противоречия между группой Сталина и «правыми». В конце года Сталин предпринял очередные обходные маневры. Избегая конфликтов в Политбюро, он организовал атаки на позиции Рыкова, Бухарина и Томского в порученных их ведению структурах.
Прозвучавшее в ходе апрельского 1929 г. Пленума заявление о том, что Бухарин после возвращения из отпуска игнорировал работу в Исполкоме Коминтерна, верно за одним исключением - 7 декабря 1928 г. состоялась неформальная встреча Политбюро и руководства «русской делегации» в Коминтерне. Ее детали нам известны из воспоминаний секретаря ИККИ швейцарца Ж. Эмбер-Дро. Вечером за ним в гостиницу «Люкс» заехали Бухарин и Рыков, и они поехали в Большой театр. Там давали оперу «Садко», но главное действие происходило в правительственной ложе. Эмбер-Дро остался сидеть в коридоре, понимая, что его позовут, если Бухарину понадобятся дополнительные аргументы в споре с большинством Политбюро****.
Согласно протоколу, составленному участником встречи Пятницким, на ней присутствовали помимо Бухарина и Рыкова Сталин, Молотов, Рудзутак, Орджоникидзе, Ярославский, Шкирятов, Лозовский, Хитаров, Гусев и Куусинен*****. Принятое решение подтверждало осуждение «правых» в КПГ и в то же время указывало тельмановскому руководству на совершенные в борьбе с
* Самый тщательный анализ имеющихся материалов в условиях отсутствия доступа к архивным источникам проведен в книге: Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. М., 1988. С. 340-395.
** Сталин И. В. Сочинения. Т. 12. М., 1952. С. 1-107.
*** Бухарин Я. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 253-308.
**** Imber-DrozJ. Memoari sekretara Kominterne. K.n.2. Beograd, 1982. S. 172-173.
РГАСПИ. Ф. 508. On. 1. Д. 70. Л. 2.


469
ними ошибки, а также давало установку на удержание примиренцев в КПГ\ Открытое столкновение вновь было отодвинуто на некоторое время. Но и этому компромиссу не была суждена долгая жизнь - 11 декабря Пятницкий сообщал Сталину и Молотову, что «до сих пор проект открытого письма о правых в КПГ тт. Молотов и Бухарин не написали», и предлагал воспользоваться документом, подготовленным в аппарате ИККИ* **. 19 декабря на заседании Президиума этой организации, посвященном «правому уклону» в КПГ, появились Сталин и Молотов. В отсутствие Бухарина его политические соратники - Клара Цеткин и Эмбер-Дро попытались настоять на созыве экстренного пленума ИККИ, но остались в одиночестве. Сталин обрушился на Эмбер-Дро с грубыми обвинениями, назвав его «зарвавшимся журналистом, готовым оболгать Коминтерн ради адвокатской защиты правых»***. Решения Президиума давали Тельману зеленый свет для устранения из руководства КПГ всех несогласных с его политической линией. Предстоявший разгром «правых» в ВКП(б) фактически был опробован на германской модели.
Не делая передышки, Сталин развивал наступление и на других фронтах. С 10 декабря в Москве проходил съезд профсоюзов. Накануне его Томский ставил вопрос о смене руководства, вновь возвращаясь к идее своей отставки. В своем выступлении на апрельском пленуме Томский подробно рассказал о давлении на него со стороны партийной фракции съезда, о «неожиданном» предложении Молотова ввести в Президиум ВЦСПС Кагановича и т. д. Накануне завершения съезда профсоюзов Томский обратился в Политбюро с просьбой об отставке, которая была отклонена.
Лишившись возможности реального руководства работой порученных ведомств, Бухарин и Томский отказались принимать участие в их работе. Они настаивали на скорейшем созыве пленума ЦК, чтобы изложить ему свои взгляды. По словам Томского, «не мы его два раза откладывали». Но Сталин предпочитал не спешить, ожидая выгодного момента для решающего столкновения в Политбюро. 10 января 1929 г. Политбюро вновь потребовало от Томского вернуться к работе в ВЦСПС. В ответ Томский 14 января направляет заявление всем членам ЦК, где подробно излагает произошедшее на профсоюзном съезде и настаивает на своей отставке (см. Дополнение № 4). Аналогичное заявление готовил и Бухарин, хотя передал его в ЦК 30 января (см. Дополнение № 5). Эта задержка, как можно полагать, была связана не только с характерным для Бухарина нежеланием участвовать в «драчках» за власть, но и предстоящим выступлением 21 января с докладом «Политическое завещание Ленина». Доклад в день пятой годовщины смерти Ленина состоялся на собрании московского партактива в присутствии высшего руководства, включая членов Политбюро. К тому же текст доклада печатался всеми центральными газетами. Бухарин говорил о содержании и значении ленинского плана построения социализма в СССР, прежде всего под углом зрения взаимоотношений с крестьянством. Из доклада со всей ясностью следовало, что курс сталинского руководства все больше расходится
* См.: «Правый уклон» в КПГ и сталинизация Коминтерна. Стенограмма заседания Президиума ИККИ по германскому вопросу 19 декабря 1928 г. М., 1996. С. 17.
** РГАСПИ. Ф. 495. Он. 19. Д. 231. Л. 111.
**’ «Правый уклон» в КПГ... С. 146.


470
с «ленинским завещанием»*. Общественное значение последнего публичного выступления Н. И. Бухарина с официальным докладом определялось тем, что ситуация в стране подтверждала мрачные предупреждения «правых». Бухарин фактически предал гласности содержание внутрипартийной борьбы, которое сталинское руководство всеми средствами скрывало.
Хлебозаготовки в очередной раз срывались, что усугублялось плохим урожаем в южных регионах страны. Крестьяне не желали отдавать хлеб по заниженным ценам, и власти вновь обратилась к чрезвычайным мерам. В городах нарастали перебои со снабжением самыми необходимыми товарами; люди ночи напролет стояли в очередях; участились случаи забастовок. Чтобы не допустить выхода ситуации из-под контроля, местные власти стихийно вводили карточную систему. 14 февраля 1929 г. по решению Политбюро она стала всесоюзной**.
В ЦК ВКП(б) поступали материалы о нараставшем недовольстве среди рабочих, которых режим считал своей главной социальной опорой. Под влиянием трудностей шло брожение в партийных организациях. В начале 1929 г. ответственный инструктор ЦК, побывавший в Нижнетагильском округе на Урале, докладывал: «В ячейках считают, что правый уклон заключается в том, что они требуют полного снабжения рабочих хлебом». А корреспондент газеты «Уральский рабочий» сообщал о высказываниях рабочих: «Надо делать новую революцию»; «Зачем мучаете мужика, а вместе и рабочего мучаете?»; «Нам достоверно известно, что тт. Рыков, Калинин и Ворошилов стоят за крестьянство - почему им не дадут высказаться?»***.
Обострявшиеся социально-экономические проблемы, конечно, не гарантировали победу «правых», однако делали неизбежным продолжение столкновений в Политбюро. Появившаяся на таком фоне листовка московских троцкистов с записью беседы Н. И. Бухарина и Л. Б. Каменева, состоявшейся 11 июля 1928 г. (см. Дополнение № 1) была лучшим подарком для Сталина и его сторонников. Событие полугодовой давности позволило оттеснить на второй план все споры по поводу реальных текущих проблем. Борьба в Политбюро приобрела иной характер и направление.
Причины, заставившие Бухарина пойти на контакт с одним из бывших оппозиционеров, трудно описать в рамках политической логики - скорее всего это был шаг отчаяния, продиктованный стремлением не допустить формирования единого фронта вчерашних и нынешних противников «правых». Каменев тут же составил запись беседы (фактически - монолога Бухарина) и отправил ее своему соратнику Г. Е. Зиновьеву, находившемуся в Калуге. Реакция последнего была следующей - в Политбюро раскол, пока не следует ничего предпринимать; нужно выжидать, когда фракция Сталина позовет нас обратно; сотрудничество с Рыковым, Томским и Бухариным недопустимо ни при каких условиях (Дополнение № 18. Письмо Зиновьева от 13 июля 1928 г.)
* См.: Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 368-390.
** Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снаб¬
жении населения в годы индустриализации, 1927-1941. М., 1998. С. 59-65.
*** РГАСПИ. Ф. 17. On. 113. Д. 700. Л. 28,37,38.


471
Такой же позиции придерживался и Л. Д. Троцкий, получивший копию записи встречи Бухарина и Каменева, вероятно, в ноябре*. В конце концов запись попала к Троцкому через секретаря Каменева Швальбе, ознакомившего с этим документом своего брата, который, в свою очередь, передал ее троцкисту М. Югову. Югов незамедлительно организовал переправку записи в Алма-Ату. Умысел публикации этой записи состоял вроде бы в том, чтобы поставить крест на попытках примирения сталинцев и «правых». В комментарии к листовке, выпущенной троцкистами под названием «Партию с завязанными глазами ведут к пропасти», где была опубликована запись беседы Бухарина и Каменева, позитивно оценивался начавшийся процесс поворота ВКП(б) влево.
Изложенная здесь версия появления «троцкистской листовки» отражает показания, полученные в июле 1930 г. Я. С. Аграновым от заключенных ОГПУ (см. Дополнения № 16 и 17), а также писем Каменева и Зиновьева, «награжденных» восстановлением в партийных рядах (см. Дополнения № 2, 13 и 18). Обращают на себя внимание отмеченные Бухариным «странности» в содержании «прокламации» и тот факт, что она не получила распространения где бы то ни было, а в руках Орджоникидзе оказалась уже 23 января 1929 г. - всего через день после доклада Бухарина «Политическое завещание Ленина» (см. Дополнения № 5 и 6).
Появление «троцкистской листовки» позволило Сталину встать в позу обиженного нелояльностью Бухарина, обвинить «правых» в нарушении партийной дисциплины и перейти в решающее наступление. 23 января Орджоникидзе на правах председателя ЦКК допросил Каменева, который признал факт беседы с Бухариным в июле и подтвердил аутентичность ее записи. Позже аналогичное заявление сделал и присутствовавший на встрече И июля Сокольников. С 24 января вопрос дважды поднимался на Политбюро. Воспользовавшись тем, что Бухарин и Томский в знак протеста покинули заседание, Сталин провел решение о созыве 30 января совместного заседания Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б). Фактически речь шла о подобии объединенных пленумов ЦК и ЦКК, практиковавшихся в период борьбы с оппозицией. Стенограмма заседания 30 января была разослана высшим партийным функционерам в специальном бюллетене - так называемой «красной книжке»**.
С развернутым сообщением по поводу беседы Бухарина и Каменева 30 января выступил председатель ЦКК Орджоникидзе, сделавший акцент на тайном сколачивании новой оппозиции. Бухарин признал факт встречи с Каменевым, равно как и то, что отдельные ее эпизоды переданы в записи правильно. Тем не менее в целом «документ неверен и фальшив», утверждал Бухарин. Не ограничившись самооправданием, он выступил 30 января с развернутым заявлением
* В письме от 21 октября Троцкий упоминал беседу Бухарина и Каменева, о которой «рассказывают в Москве», т. е. записи беседы он еще не видел // Троцкий Л. Д. Письма из ссылки. Сост. Ю. Фелыитинский. М., 1995. С. 204.
** В РГАСПИ эта «красная книжка» - стенографические отчеты заседаний Политбюро и Президиума ЦКК января - февраля 1929 г. отсутствует. В фонде Сталина сохранились вырезки из этих стенограмм, которые готовились для публикации в 11-м томе «Сочинений» Сталина. Наряду с ними в приложении к тому публикуется речь Орджоникидзе на заседании 30 января. Полная стенограмма, вероятно, осталась в Архиве Президента РФ и пока недоступна исследователям.


472
(см. Дополнение № 5). Выше отмечалось, что этот документ готовился задолго; в середине января он частично познакомил с ним Пятакова. Стержнем заявления Бухарина был решительный протест против внутрипартийного режима, разрушающего «коллективное руководство»: линия партии складывается не из официальных документов, а из инструкций сталинского секретариата, насаждающего «политкомиссаров»; результат - «падение значения Политбюро» и «крик плюс принуждение» в Коминтерне. В апогее хозяйственных трудностей, при дефиците хлеба и опасности внешней интервенции руководство страны должно проявить «максимальную обдуманность политики», но вместо этого «мыслительные функции заменяются ударами партийного кулака». Как и Томский, Бухарин заявил, что не видит смысла в «длительной войне», «беспрестанных драчках» и вновь просил об отставке.
Однако и в заявлении Бухарина от 30 января, и в последующем заявлении «трех» - Бухарина, Рыкова и Томского - от 9 февраля главными были не вопросы отношений в Политбюро или в Коминтерне, не методов сталинского руководства самих по себе. В предисловии к предыдущему тому данного издания* приводилось обширное высказывание из заявления от 30 января с бухаринской оценкой положения в сельском хозяйстве и хлебозаготовках накануне ноябрьского пленума, предсказанием воспроизводства и даже обострения трудностей и о том, что три месяца спустя «действительность оказалась еще хуже» (см. Дополнение № 5). В заявлении от 30 января Бухарин решительно выступил против сталинской политики как таковой, не только против ее методов, но и самой сущности. Сердцевиной этой политики, говорилось в заявлении, стал «лозунг дани», провозглашенный Сталиным на пленуме ЦК в июле 1928 г.** Бухаринская расшифровка смысла этого лозунга как «военно-феодальной эксплуатации крестьянства» была и теоретически, и политически вполне обоснованной. В самом деле нельзя иначе назвать систему изъятия продукции у самостоятельного производителя посредством насильственных (вплоть до применения военной силы) заготовок и обложения непосильными налогами. «Дань есть категория, ничего общего не имеющая с социалистическим строительством», - утверждал Бухарин (Дополнение № 5). Эта принципиальная оценка получила дальнейшее развитие в заявлении трех: «Дань есть категория эксплуататорского хозяйства. Если крестьянин платит дань, значит он данник, эксплуатируемый и угнетен¬
* См.: Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928-1929 гг.: в 5 т. Т. 3. М., 2000.
** Провозглашение Сталиным «лозунга дани» с крестьянства на июльском Пленуме ЦК 1928 г., отменившем чрезвычайные меры и подтвердившем продолжение нэпа, заслуживает особого внимания. Основное сталинское выступление, произнесенное перед выступлением Бухарина, не содержало никаких намеков на «дань», напротив, было в достаточном согласии с отменой чрезвычайных мер в новой хлебозаготовительной кампании. О необходимости взимания «дани» с крестьянства ради индустриализации Сталин заявил в речи о строительстве совхозов на отдельном заседании пленума (см.: Как ломали нэп... Т. 2. М., 2000). При отмене чрезвычайных мер слова о том, что е крестьян надо брать «нечто вроде дани», могли восприниматься как всего лишь характерный для Сталина словесный оборот. Однако возвращение к чрезвычайщине сразу же после ноябрьского Пленума ЦК 1928 г. и явное нарастание ее с течением времени потребовало от «правых» заявить о своем отношении к «лозунгу дани».


473
ный, значит он, с точки зрения государства, - не гражданин, а подданный». Обращалось внимание на то, что Сталин «не только приравнял отношения пролетариата и крестьянства к отношениям эксплуататорского типа, но взял наиболее жесткую форму эксплуатации (“дань”)» (Дополнение № 10).
Бухарин и его сторонники понимали, что в условиях индустриализации крестьянину неизбежно приходится переплачивать в пользу промышленности - «это возможно будет еще долгое время, хотя мы должны напрячь все усилия к быстрой ликвидации такого положения». В заявлении трех напоминались ленинские определения тягот деревни в пользу города как «ссуды», «кредита», подлежащих оплате*, и решительно отвергалась система дани. «Можно ли соучастие крестьянства в строительстве промышленности обозначать как дань?», - спрашивали они. И отвечали: «Это вздорно, неграмотно и политически опасно. Какой же союз с середняком можно наладить, если считать его за данника?... Если смотреть на дело с точки зрения дани, - тогда, разумеется, нечего заботиться ни о мере обложения, ни о снабжении деревни и т. д.». Лозунг дани, отмечалось в заявлении, воспринимался «как идеологическое увековечивание» чрезвычайных мер.
Итоговые оценки сталинской политики по отношению к крестьянству в заявлениях трех были бескомпромиссными. Суть «лозунга дани», утверждали они, «...состоит в неправильной, антиленинской, антимарксистской характеристике социального отношения пролетариата и крестьянства», что ведет к самым пагубным последствиям. Их главный вывод был подчеркнут: «Понятно, что при установке на “дань” и “наступление на мелкое и мельчайшее крестьянское производство” этому производству не поздоровится, но тогда и хлеба не будет, и союза рабочих и крестьян тоже не будет» (Дополнение № 10). И то и другое к началу 1929 г. уже стало фактом.
Наконец, в заявлениях от 30 января и 9 февраля говорилось о «фактическом уничтожении коллективного руководства в ЦК», о «бюрократизации партии», сопровождавшейся «фактической отменой партийных прав, предоставленных членам партии уставом», наконец, о том, что «необъятная власть» Сталина как генсека, в которой Ленин видел величайшую опасность, «стала еще более необъятной». Заявления предупреждали об опасности отождествления позиции Сталина с позицией ЦК и партии в целом. Проект резолюции по внутрипартийным делам, написанный самим Сталиным и предложенный заседанию 9 февраля, как отмечалось в заявлении трех, «неоднократно ставит т. Сталина и партию как равновеликие величины, или же прямо заменяют т. Сталина Центральным Комитетом, а ЦК - т. Сталиным» (Дополнения № 5 и 10).
Оба заявления заканчивались требованием отставки или перевода на другую работу, как и перед ноябрьским Пленумом ЦК 1928 г. Это не было какими-то маневрами или игрой в прятки, что часто бывает в разного рода правящих слоях и группах. Настоятельные требования отставки со стороны Бухарина, Рыкова и Томского были, во-первых, вполне естественной формой протеста против обстановки «проработок, дискредитации, оргокружения» и, во-вторых, последним средством отстаивания своих позиций. Однако сталинская группа еще не решалась на отставку Бухарина, Рыкова и Томского - слишком мало времени
* См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 77-78 и сл.


474
прошло после расправы с одной группой большевистских лидеров, чтобы расправляться с другой. Еще нужно было убедить основные слои партруководства в «антипартийном поведении» Бухарина, сломить сопротивление «правых» еще в составе высшего руководства.
Публикуемые в настоящем томе материалы объединенных заседаний Политбюро ЦК и Президиума ЦКК от 30 января показывают, как это делалось. Особого внимания заслуживает речь Сталина, обвинительная и крайне грубая. Выражения вроде «хлестаковщина», «подлость», «мелкая клевета» перемежались с заявлениями типа того, что «Бухарин спятил с ума» (Дополнение № 7). Не случайно она попала в «Сочинения» вождя в кардинально переработанном виде*. Рефреном выступления было утверждение, что «правые» радуются кризису, который переживает страна, чтобы, воспользовавшись им, сменить партийное руководство.
По предложению Сталина выработка решения была передана в специальную комиссию в составе: Орджоникидзе (председатель), Киров, Коротков, Рудзутак, Сталин и Ярославский. Бухарина пришлось уговаривать войти в ее состав. Его реплика при этом («Если вы ставите вопрос так, как когда-то было с Троцким, тогда хорошо, давайте войду в комиссию») свидетельствовала о том, что он помнил технологию борьбы с предшествовавшими внутрипартийными оппозициями и отдавал себе отчет в том, что ныне она обращается против него самого. Наконец, Сталин настоял на введении в состав комиссии своего ближайшего соратника Молотова.
Работа над проектом решения по делу о встрече Каменева и Бухарина велась без участия последнего. 6 февраля 1929 г. в три часа пополудни в кабинете Сталина состоялось решающее заседание комиссии**. На нем Бухарину предложили проект соглашения, носивший внешне мягкий характер***. В этом документе предлагалось «похоронить» его историю с Каменевым, если он признает свои ошибки, откажется от заявления 30 января, прекратит бойкот «Правды» и Коминтерна и вернется к «дружной работе в Политбюро». Бухарину как бы предлагалось самому сделать выбор между войной и миром, согласиться на очередной компромисс или принять сражение на позициях, продиктованных большинством Политбюро. Чем можно объяснить это неожиданное «отступление» Сталина? Возможно, речь шла всего лишь о заготовке впрок документа, способного доказать миролюбие Сталина. Не случайно проект этого соглашения дважды в ходе апрельского пленума зачитывался полностью, причем делалось это в речах главных обвинителей - Ярославского и Сталина.
Нельзя исключить также, что Сталин пытался оторвать Бухарина от соратников, «прижав» его на факте переговоров с Каменевым. Однако расчет Сталина не оправдался - Бухарин отказался прекратить бойкот Политбюро и Коминтерна, предложив собственное видение компромисса - испытательный срок в четыре месяца, в течение которого он будет заниматься исключительно теоретическими вопросами. Очевидно, за этот период должна была проявиться
* Сталин И. В. Сочинения. Т. И. С. 318-325.
** РГАСПИ. Ф. 17. Он. 3 а. Д. 82. Л. 1.
*** Автором проекта соглашения был Сталин. См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1038. Л. 33.


475
готовность сталинской фракции к «дружной работе». Позже, готовясь к выступлению на апрельском пленуме, Бухарин записал: «Из-за места в Политбюро своих убеждений не продаю»*.
Отказ Бухарина отречься от заявления 30 января и от своих единомышленников автоматически привел к реализации бескомпромиссного варианта. Тут же на свет появился другой, большой и грозный проект - уже не соглашения, а осуждения «правых». 6 февраля оба документа были разосланы Орджоникидзе членам Политбюро и Президиума ЦКК с пометкой, что Бухарин не согласился на компромисс. В отличие от проекта соглашения, проект резолюции «по внутрипартийным делам» был обращен не к одному Бухарину, а ко всей тройке «правых» в Политбюро. «Правые» почувствовали в нем авторство Сталина и назвали его «документом войны на истребление». Осуждению была подвергнута не только встреча Бухарина с Каменевым, но и то, что Рыков и Томский скрыли этот факт от партии. Перечислялись все случаи «дипломатической защиты правых в ВКП и Коминтерне», причем многие из них (солидарность с письмом Фрумкина, выступление против исключения группы Брандлера и Тальгеймера из КПГ) носили весьма сомнительный характер.
Авторы проекта резолюции обращались к излюбленному приему внутрипартийной борьбы, вытаскивая на свет ленинские цитаты, «уничтожавшие» оппонента. Реагируя на бухаринский тезис о «военно-феодальной эксплуатации крестьянства», документ утверждал: «правые» наносят удар по основам партии, пропагандируя «бесформенный конгломерат, состоящий из феодальных княжеств, в числе которых мы имели бы княжество “Правда”, княжество ВЦСПС, княжество Секретариат ИККИ, княжество НКПС, княжество ВСНХ и т. д., и т. п.». Такие аргументы оказывали эффективное воздействие на партийный аппарат, привыкший к жестким вертикальным связям. Маскируя собственный отход от принципов нэпа и союза с крестьянством ускоренным движением к социализму, Сталин и его группа обвиняли Бухарина, Рыкова и Томского в «сползании» вправо от партийной линии.
Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) лицемерил, заявляя с трибуны апрельского пленума, что «правые» ответили на предложение компромисса объявлением войны. На самом деле их совместное заявление от 9 февраля (Дополнение № 10) появилось после того, как они ознакомились с развернутым проектом резолюции Политбюро и Президиума ЦКК, не оставлявшим сомнений - дело ведется к расправе, началом которой будет их исключение из руководящих органов партии. Что это такое и как это делается, уже было известно по опыту левой оппозиции.
Дискуссия на совместном заседании Политбюро и Президиума ЦКК 9 февраля, насколько можно судить по косвенным данным, не внесла ничего нового в расстановку сил и во многом предвосхитила ход объединенного пленума ЦК и ЦКК в апреле 1929 г. От «правых» выступил Рыков, сосредоточивший внимание на проблеме «размычки» с крестьянством и нездоровом режиме в руководстве ВКП(Б) и Коминтерна. Вновь отвечал оппозиции сам Сталин, который расценил заявление Бухарина, Рыкова и Томского как «платформу, направленную в основном против линии ЦК» и повторил, что они рады разрастающему¬
* РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Д. 9. Л. 177.


476
ся кризису, чтобы утвердить собственный курс. На сей раз главный вывод из этого был персонифицирован: «...стало быть, дело о том, чтобы Сталина снять с Политбюро при всяких условиях». В завершение своей речи Сталин пообещал подать прошение об отставке предстоящему пленуму ЦК ВКП(б). Это заявление Сталина было не более, чем маневром с целью представить себя жертвой агрессии «правых». Такие уловки были составной частью многоходовых комбинаций Сталина, рассчитанных на привлечение и удержание под контролем большинства членов Политбюро, от чего в огромной мере зависел исход борьбы с «правыми». Привязывая к себе высших партийных руководителей, Сталин использовал различные методы - фактор многолетнего сотрудничества и личной преданности (как в случае с Молотовым), конфликты на служебной почве между Рыковым, Бухариным и Томским и другими членами Политбюро (например, между Рыковым и Ворошиловым по поводу военного бюджета) и т. д. Есть основания полагать, что некоторых членов Политбюро Сталин принудил к лояльности, используя шантаж.
С февраля 1929 г. информация о расколе в Политбюро все активней просачивалась на места, будоражила партийные массы. Члены сталинской фракции активно выступают на собраниях партактивов, уделяя значительное внимание «правой опасности». Секретариат ЦК под руководством Молотова организует соответствующие резолюции с мест, которые затем будут использованы в ходе апрельского пленума. Как всегда, «низы» идут дальше «верхов». Выборгская организация ВКП(б) потребовала покончить не только с «правыми» и «примиренцами», но и с «колеблющимися и раздумывающими». Причем далеко не всегда такие акции и заявления были результатом только организационных усилий аппарата ЦК. Сталин не только генерировал, но и улавливал настроения тех масс партийных чиновников и активистов, которые продолжали мыслить категорическими императивами периода Гражданской войны: кулак - враг, надо добить его во что бы то ни стало. Общее понимание необходимости ускоренной модернизации страны заканчивалось там, где одни предлагали осторожное прощупывание перспектив ее развития, а другие - возвращение в «последний и решительный бой». В подготовительных записях Бухарина к речи на апрельском пленуме сохранилась такая фраза: «Тактическая установка большинства - конец “старого” (ленинского) нэпа. Нужен нэп другой (сталинско-микояновский)»*.
Набирая обороты в СССР, гонения на «правых» не теряют своего международного характера. Наряду с КПГ «правый уклон» обнаружен в швейцарской, чехословацкой и американской компартиях, впоследствии этот список будет расширен. В то время как Политсекретариат ИККИ занимается искоренением «правых» среди иностранных коммунистов, делегация ВКП(б) в Коминтерне удаляет из его аппарата приверженцев Бухарина.
Уйдя с коминтерновского и профсоюзного фронта, «правые» накануне апрельского пленума ведут арьергардные бои в Политбюро. Они отказываются поддержать ответ Зиновьеву и Каменеву, написанный Сталиным и Молотовым 26 марта, поскольку он дает пищу для новых толков о «правом уклоне» (Приложения № 13, 14). Из этого вырастает очередное «разъяснение» ошибок Бухарина, Рыкова и Томского в письме Политбюро от 1 апреля (Дополнения
* РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Д. 9. Л. 174.


477
№ 13, 14). 10 апреля Рыков от имени Совнаркома посылает в ЦК свой вариант тезисов о пятилетием плане к предстоящей партийной конференции, настаивая на сбалансированности роста отдельных отраслей экономики, нормализации рыночных отношений и отказа от чрезвычайщины. Изложить позицию сталинской фракции поручено Микояну, не забывшему обиду за радикальную переделку «правыми» его проекта резолюции о хлебозаготовках накануне июльского Пленума 1928 г.
В замечаниях Микояна стремление председателя советского правительства и его политических единомышленников остаться в рамках нэпа истолковывалось как возврат к 1921 г., реабилитация «капиталистического рынка». Отмечалось, что проект тезисов в черном свете изображает реальное положение дел в экономике, что в нем не затронуты проблемы транспорта, кооперации, подготовки новых кадров и т. д. Микоян заявил, что Рыков исходит из теории Бухарина «о мирном врастании кулака в социализм»*. В ответ 12 апреля послал Микояну язвительную записку: «Так как в твоих “замечаниях” к тезисам Рыкова о пятилетке говорится о теории Бухарина “О мирном врастании кулака в социализм”, причем эти слова взяты в кавычки, то я прошу тебя ответить, из каких моих работ цитируешь ты эти слова. Я предполагаю, что тебе известны правила расстановки различных грамматических знаков, а также и элементарные правила литературно-политических приличий»**. Однако дело уже давно не заключалось в «литературно-политических приличиях». Имея большинство в Политбюро, Сталин и его сторонники подготовили свои тезисы по пятилетке. При их утверждении в Политбюро 15 апреля «правые» воздержались.
Открывшийся на следующий день объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) начал свою работу с обсуждения вопроса о внутрипартийном положении. «Объективизм» Ярославского, воспроизводившего хотя и весьма тенденциозно, но без резких оценок, фактическую сторону событий, был с лихвой компенсирован откровенно агрессивными выступлениями Микояна, Молотова и Орджоникидзе. Режиссура пленума полностью находилась в руках сталинской фракции; немногочисленные речи членов ЦК, солидарных с «правыми», тонули в мощном потоке выступлений сторонников «генеральной линии». В результате работа пленума чрезвычайно затянулась. Такого не было даже в период борьбы с «объединенной оппозицией» - восемь дней на тринадцати заседаниях обсуждался вопрос о группе Бухарина, Рыкова и Томского.
Обвинения большинства сводились к тому, что «правые» не заметили новой расстановки классовых сил в стране, нараставшего сопротивления капиталистических элементов и необходимости перехода к новому этапу социалистического строительства. Из выступления в выступление повторялись настойчивые попытки доказать мелкобуржуазный характер их платформы, опираясь на известное бухаринское высказывание о «врастании» кулака в социализм. В оценке внутрипартийной ситуации «правым» приписывался переход на троцкистские позиции, «попытки натравить партию на тов. Сталина» и т. д. Участники пленума из местных парторганизаций заявляли о капитулянтстве Бухарина, Рыкова и Томского перед трудностями, осуждали их «закулисные разговоры»
* РГАСПИ. Ф. 57. Оп. 2. Д. 17. Л. 37-44.
** Советское руководство. Переписка. 1928-1941 гг. М., 1999. С. 72.


478
и «пророчества о гибели советской власти». Там, где предлагались оргвыводы, речь шла как минимум о выводе «правых» из Политбюро с перспективой «более решительных мер» (см., например, выступление П. П. Постышева).
Получивший слово первым из обвиняемых Томский сосредоточил свое внимание не на позитивной программе «правых», а на частных фактах их дискредитации - «проработках» и кадровых перестановках. Таких фактов хватало - 92 его сторонника на VIII съезде профсоюзов, голосовавших против кандидатуры Кагановича, были сняты со своих постов или вынуждены были покаяться. С нарисованной Томским картиной кадрового и идеологического давления трудно было поспорить, но большинство присутствовавших на пленуме были в курсе событий и даже принимали в них участие. Их вряд ли могли тронуть просьбы проявить обычное сочувствие и партийную солидарность: «Если эта необузданная травля будет продолжаться дальше, то тогда, товарищи, совершенно невозможно сколько-нибудь человеческое существование».
Бухарин построил свою речь на противопоставлении концепции нэпа сталинской «чрезвычайщине». Ситуация последних возможностей выступления на пленуме ЦК с открытым изложением своих взглядов на происходящее и в стране, и в партии объясняет особенную эмоциональность и искренность речи Бухарина. Отметим, прежде всего, разъяснение сущности и возможностей нэпа как политики государства, принятой «всерьез и надолго», и как экономической системы. С начала сталинской «революции сверху» Бухарину не однажды приходилось говорить о том, что «сущность нэпа» определяется сохранением и развитием рыночных отношений, что именно это обеспечивает «сложнейшую комбинацию личной, групповой, массовой, общественной и государственной инициативы», мобилизует «максимум хозяйственных факторов, работающих на социализм»*. На апрельском пленуме ЦК Бухарин формулирует принципиальный вывод о значении рынка: «Форма рыночной связи будет у нас существовать еще долгие и долгие годы. Я бы даже больше сказал: форма рыночной связи долгие годы будет решающей формой экономической связи. Решающей!.. Отсюда вытекает вот что: если развитие социализма идет через рыночную связь, через рыночный товарооборот между городом и деревней, значит... наша ведущая экономическая роль должна идти через рыночные отношения, т. е. через развертывание товарооборота».
Как грамотный экономист и политик Бухарин именно с сущностью нэпа связывал решение проблем и задач, стоявших перед страной. Иногда видят противоречие в требованиях отказа от чрезвычайных мер и надеждах на быстрые темпы роста. Однако на деле указанного противоречия у Бухарина нет, поскольку ускорение роста достигается в результате целой системы мер, рассчитанных на длительный, а не кратковременный эффект. Вот интересное и важное высказывание из речи на пленуме ЦК в апреле 1929 г.: «...дальнейший темп, такой, как мы взяли, а может быть, даже больший, - мы можем развивать, но при определенных условиях, а именно только при том условии, если мы будем иметь налицо подъем сельского хозяйства как базы индустриализации, и быстрый хозяйственный оборот между городом и деревней. Между тем благодаря целому ряду наших ошибок... сельское хозяйство, его зерновой сектор не увеличивался, а со¬
* См.: Правда. 1928.17 августа; Правда. 1928.30 сентября.


479
кращался...». И еще: «Дело вовсе не в том, что нам непосилен темп строительства, который мы взяли; он вызывает непомерные, исключительные трудности благодаря тому, что у нас нет достаточно правильного отношения к основным массам крестьянства. Если бы мы произвели некоторые перемены в этом отношении, - ...мы сделали бы совершенно реальным, не только выполнимым, но и гарантированным пятилетний план великой строительной работы».
Главное для Бухарина состояло в отрицании «чрезвычайщины» как системы выколачивания из деревни «дани», в отрицании внеэкономического принуждения в отношениях между городом и деревней. В противовес «чрезвычайщине» им и выдвигалась программа «развертывания товарооборота» на базе подъема сельского хозяйства и решения проблемы направления «через рыночные отношения». В этой связи Бухарин напоминает о критике платформы «объединенной оппозиции» в 1927 г., о том, что на XV партсъезде Сталин и Молотов отвергали идею принудительного займа 150 млн пудов зерна у зажиточных крестьян, ибо, как они утверждали тогда, это «срывает нэп», и, следовательно, авторы этой идеи - «враги союза рабочих и крестьян» и «разрушители Советского государства». В свете этих оценок и характеризуется сталинская практика 1928-1929 гг.: «...теперь у нас “чрезвычайщина” (куда более худшая, чем заем у кулака для экспорта!) входит в обычай, теперь тех, кто напоминает: “не нужно забывать нэпа”... шельмуют и говорят: “Что вы нас тянете назад?”». В лицо Молотову (а значит, и Сталину) бросается саркастическое предложение: «...выгнать себя из партии, объявить себя срывателем нэпа, врагом рабочих и крестьян, разрушителем Советского государства».
Столкновение двух принципиально различных позиций получило развитие и в связи с выдвижением Сталиным «теоретического» положения о все большем обострении классовой борьбы на пути к социализму. Впервые Сталин оповестил об этом «открытии» на июльском Пленуме ЦК партии в 1928 г.: «...по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства»*.
Истинная суть сталинского «открытия» была понята и обнажена во всей ее неприглядности Н. И. Бухариным. Вот его высказывание по этому поводу на апрельском пленуме ЦК в 1929 г.: «Эта странная - чтобы не сказать больше - “теория”... провозглашает такой тезис, что чем быстрее будут отмирать классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов не будет!» Сказал Бухарин и о том, к каким действительным последствиям неизбежно ведет сталинская политика обострения классовой борьбы: «...у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми». Этот вывод был, к сожалению, пророческим: сталинская «революция сверху» действительно привела и к фактической гражданской войне против крестьянства, и к голоду 1932-1933 гг., унесшему миллионы жизней.
* Сталин И. В. Соч. Т. И. С. 171.


480
Отметим, наконец, что Бухарин в своем выступлении должен был огласить ряд важных документов, включая переписку со Сталиным, отражающих подлинную обстановку, складывавшуюся в партийном руководстве в 1928- 1929 гг. Некоторые из этих писем включены нами в состав Дополнений ко 2-му тому настоящего издания. Сам факт оглашения этих документов на пленуме ЦК и ЦКК был актом обвинения и протеста против режима личной диктатуры вождя. Вот высказывание Бухарина, обращенное в этой связи непосредственно к пленуму: «Почему я читаю это письмо? Потому что мне осмеливались говорить: ты бесчестен, ты бессовестен, ты никому своих разногласий не говорил, об этих разногласиях никому не было известно, это потому-де вскрылось... что была обнаружена “троцкистская прокламация”.
А я говорю, что это обвинение бесчестное, бессовестное. Ибо я говорил, и писал, и бился в эти самые двери, но не получил никакого ответа».
Требование отставки в этих условиях было и признанием бессилия в борьбе со сталинской бюрократической машиной, и заявлением об отказе от соучастия в ее действиях. Однако Сталину и его окружению нужна была не отставка Бухарина, а его уничтожение, прежде всего политическое.
Выступление Рыкова было более сдержанным - оно сосредоточивалось на хозяйственных вопросах, где компетенция предсовнаркома была неоспоримой. Отметая явную клевету в свой адрес (вроде попыток снизить зарплату рабочим), он несколько раз подчеркивал свою главную мысль: «пятилетний план должен осуществляться на основе нэпа». Здесь «правые» выступали единым фронтом, решительно отвергая сталинскую командно-репрессивную политику: «Чрезвычайные меры, как система, исключают нэп», ставят крест на союзе рабочих и крестьян (Бухарин); «если не изменим политики по отношению к середняку, дальше хлеба будет еще меньше» (Томский).
В ходе дискуссии на самом пленуме сталинцы получают аплодисменты, сам Сталин - «продолжительные», зато остроты Бухарина чаще награждаются смехом присутствующих. Его обращения к большевистской солидарности, к нормам внутрипартийной демократии явно не срабатывают - партия уже не та, и «правые» в ходе предшествовавших внутрипартийных баталий приложили к этому руку. Процесс «отсечений», в котором они оказались соучастниками в середине 20-х гг., ныне обратился против них самих. (Отметим все же, что когда с июня 1927 г. сталинская группа стала добиваться исключения Троцкого, Каменева и Зиновьева из состава ЦК партии, то Бухарин и Рыков с их сторонниками оказали длительное сопротивление*. В октябре 1927 г., когда это исключение состоялось, правые, кажется, начали понимать, к каким роковым последствиям это ведет.)
Сталинский ответ на критику «правых» публикуется и в официальном варианте выправленной стенограммы, и в первичной записи устной речи (Дополнение № 15). В истории пленумов ЦК партии это было, пожалуй, беспрецедентное выступление - 22 апреля 1929 г. генсек ораторствовал целое вечернее заседание с единственным перерывом, сделанным после вторичной просьбы слушателей, несмотря на реплику Сталина «Я в перерыве не нуждаюсь...» Беспрецедентным было и содержание этого выступления, представлявшего собой обвинительную
* РГАСПИ. Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 8,11,13-14,25.


481
речь против Бухарина с некоторыми дополнениями в адрес Рыкова. Бухарин обвинялся в оппортунизме и в целом ряде теоретических ошибок со времени революции, нашедших выражение в отклонениях от партийной линии, в его колебаниях и в сторону троцкизма (он, оказывается, «недавно еще состоял в учениках Троцкого»), и в сторону мелкобуржуазного крестьянства. В основе этих обвинений были прямые и грубые подтасовки. Так, многократно сформулированное и обоснованное требование осуществлять индустриализацию страны при опоре на подъем основной массы крестьянских хозяйств, в сталинской речи превратилось в отказ от индустриализации страны ради подъема индивидуального крестьянского хозяйства, включая кулацкое. Главным было «непонимание» законов классовой борьбы и ее обострения в ходе строительства социализма. Этим обвинением Сталин пытался отвести бухаринские предупреждения о том, к чему ведет его политика.
Отметим в полемике Сталина против Бухарина два момента, которые представляют особый интерес в плане исторической перспективы. Во-первых, сталинское маневрирование в вопросе о «дани». 22 апреля 1929 г. было разъяснено, что «...словами “нечто вроде дани” внушается нашим товарищам одиозность этого добавочного налога и недопустимость его увековечивания», что необходимо «ликвидировать этот добавочный налог при первой возможности». Это были пустые слова: «первая возможность» не наступила ни в сталинское, ни в после- сталинское время. Именно этот фактор сыграл пагубную роль в развитии сельского хозяйства, а тем самым и экономики страны в целом в конце XX века.
Во-вторых, Бухарин обвинялся в соскальзывании на «буржуазную» трактовку нэпа в плане развития товарооборота, рыночных отношений. Пройдет всего полгода, и нэп будет отброшен, а рыночные отношения между городом и деревней сведены к минимуму и изуродованы. Но потом пройдет еще не так много времени и на Пленуме ЦК в ноябре 1934 г. Сталин будет разъяснять необходимость использовать «старый инструмент буржуазии - товарооборот»*, не вспомнив о своем выступлении 22 апреля 1929 г. и продолжая поносить Бухарина.
Наконец, следует сказать и об особенностях тональности и языка сталинского выступления, свидетельствовавшими о совершенно новой обстановке в ЦК и новой роли генсека. Здесь не было обсуждения и выработки общей позиции или хотя бы позиции большинства. Это был окончательный вердикт, который принимается безоговорочно как выражение генеральной линии. Отсюда и особенности языка. Трижды задается вопрос «Не с ума ли они сошли?» - в связи с возражениями правых против «дани», против «чрезвычайных мер» и «перегибов». Личные выпады против Бухарина перечислить невозможно, назовем лишь некоторые: «...приходится иметь дело с разбухшей претензией т. Бухарина»; «...Бухарин угодил пальцем в небо»; «...комические вопли»; «...фальшивые слова либеральствующего коммуниста»; «...Бухарин разучился понимать эти простые и понятные вещи»; «Бухарин вокруг этого вопроса пляшет»; «...подхватил кадетские вопли»...
На пленуме у Сталина имелось гарантированное большинство. Костяк «партии» Сталина образовывали партийные руководители с мест, прекрасно знав-
* См.: РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 1118. Л. 42-48.


482
шие, как легко аппарат ЦК тасует кадры. Но в его поддержку выступают не только за страх, но и за совесть - надоело пресмыкаться перед середняком и скрипя зубами поглядывать на кулака, надоело торговать и сводить баланс, хочется взять и распределить. В кругах партноменклатуры было распространено мнение, о котором говорил на пленуме сторонник «правых» Розит: до сих пор большевики в деревне проводили эсеровскую программу, и только чрезвычайные меры означают переход к настоящей большевистской политике.
Обсуждение резолюции по внутрипартийным делам становится финалом слаженного спектакля - раздаются голоса за вывод «правых» из Политбюро, но Сталин демонстрировал умеренность, лицемерно заявляя, что «мы являемся сторонниками мира и единства в нашей партии». Два обстоятельства объясняют сталинское «миролюбие» 22 апреля 1929 г. Первое из них было связано с поступившим в этот день в адрес пленума письмом от члена ЦКК М. И. Ульяновой, отсутствовавшей на заседаниях по болезни. В письме она обращалась с просьбой огласить ее заявление по вопросам «о внутрипартийном положении и составе Политбюро». В этой связи напоминалось о главной мысли ленинского завещания, в связи с которой в нем и давалась личностная характеристика партийной верхушки: «...ни одна из личностей, а только коллегиальная работа может обеспечить правильное руководство и единство партии». Характеризуя ситуацию в партруководстве, М. И. Ульянова довольно смело заявляла, что с «отсечением или дискредитацией троих членов ПБ в партии неизбежно сократится возможность для проявления критической мысли: слишком легко всякая самокритика и критика партийных органов и должностных лиц превращается в “уклоны”». Обращая внимание пленума на «однобокость информации» как в прессе, так и в разного рода докладах, на поступление с мест «все более тревожных писем», М. И. Ульянова писала: «Я считаю заслугой тт. Рыкова, Томского и Бухарина, что они ставят перед партией эти больные вопросы, а не замалчивают их...» Протестуя против сложившейся на пленуме ситуации, она заявляла: «...я голосую против вывода этих трех товарищей или кого-либо из них порознь из Политбюро, против их осуждения и дискредитации». Председательствовавший на пленуме Я. Э. Рудзутак не огласил поступившее заявление, а возвратил его М. И. Ульяновой, сославшись на отсутствие в проекте резолюции «предложений о выводе из состава Политбюро указанных товарищей»*.
Другим обстоятельством, объясняющим сталинскую осторожность являлось предстоящее 23 апреля во второй половине дня открытие XVI Всесоюзной партийной конференции, которую можно было напугать и, хуже того, создать условия для повторения речей Бухарина, Рыкова и Томского перед гораздо более широкой аудиторией. Да, и М. И. Ульянова могла переадресовать свое письмо конференции. Утром 23 апреля была принята резолюция по внутрипартийным делам, уступавшая и по своему объему, и по остроте формулировок резолюции объединенного заседания Политбюро и Президиума ЦКК 9 февраля. Постановляющая часть этого документа ограничивается осуждением взглядов фракции «правых», подтверждением ухода Бухарина и Томского со своих постов и обещанием вывести их из состава Политбюро в случае новых нарушений партийной дисциплины.
* Известия ЦК КПСС. 1989. №1. С. 126-127.


483
В повестке дня пленума значились вопросы предстоящей Всесоюзной партконференции: о пятилетием плане развития народного хозяйства, о путях подъема сельского хозяйства и налоговом облегчении середняка, об итогах и ближайших задачах борьбы с бюрократизмом, а также вопрос о чистке партии. Однако на их рассмотрение у участников пленума не хватило ни времени, ни сил - они переносятся на открывающуюся в тот же день XVI партконференцию. Томский от лица своей группы пообещал перенести на ее трибуну дискуссию по хозяйственным вопросам. Назревал новый виток внутрипартийной борьбы, черту под которой подведет следующий, ноябрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1929 г.
* * *
Публикуемая стенограмма апрельского Пленума 1929 г., как и стенограммы других пленумов ЦК ВКП(б), существует в трех версиях: 1) первоначальная стенограмма, записанная «с голоса», а затем расшифрованная стенографистами; 2) стенограмма, исправленная авторами выступлений; 3) стенографический отчет, который предназначался для рассылки в партийные организации, и был результатом дополнительной правки авторского экземпляра редакционной комиссией в аппарате ЦК ВКП(б).
Поскольку технически невозможно воспроизвести все три варианта стенограммы, в основу данной публикации положены стенографические отчеты. Этот выбор был сделан по нескольким причинам.
Во-первых, предварительное ознакомление со стенограммами показало, что первоначальная стенографическая запись «с голоса» представляет собой во многих местах несвязный малопонятный текст из-за многочисленных грамматических и смысловых ошибок. Причем часто невозможно установить, в какой мере невразумительность стенограммы отражала реальные выступления (многие ораторы, действительно, были людьми малограмотными и при этом выступали экспромтом), а в какой - вызывались техническими причинами, например, плохой слышимостью (в первоначальных стенограммах периодически встречаются пропуски с пометками стенографисток: «Не слышно») и недостаточной подготовкой стенографисток. Видимо, можно утверждать, что имели место и те, и другие причины. В любом случае публикация таких стенограмм без правки невозможна. Именно такую правку, делавшую текст элементарно понятным, предпринимали авторы выступлений.
Во-вторых, как показало сравнение различных вариантов текстов, между вторым (стенограмма с авторскими правками) и третьим (стенографический отчет) вариантом различий практически нет. Таким образом, выбирая в качестве основы для публикации стенографический отчет, фактически мы получаем возможность одновременно опубликовать второй и третий вариант стенограмм. При этом немногочисленные редакционные правки, произведенные редакторами в аппарате ЦК, легко оговариваются в примечаниях.
Авторская правка первоначальной стенографической записи была столь значительной, что воспроизвести ее полностью невозможно: в этом случае речь может идти только о параллельной публикации текстов. Однако, поскольку авторская правка носила в основном стилистический и грамматический характер, учитывать ее в полной мере нет необходимости. В то же время смысловая правка - дописывание текста или вычеркивания фрагментов, имеющих существен¬


484
ное значение, - оговаривалась полностью. Вновь вписанный текст подчеркивался, вычеркнутые фрагменты восстанавливались в квадратных скобках.
В результате такой работы, как считают составители, удалось достаточно адекватно воспроизвести все три варианта стенограмм.
Публикация осуществлялась в соответствии с «Правилами издания исторических документов» (М., 1990). Максимально сохраняя все особенности источника, составители без оговорок исправляли явные опечатки и в ряде случаев приводили тексты в соответствие с современной орфографией.
Справочный аппарат тома составляют вводная статья, в которой дается общая характеристика событий, предшествующих пленуму, и хода его работы; комментарии к конкретным фактам, упоминаемым в выступлениях; именной комментарий и именной указатель, список сокращений.
Помимо приложений самого стенографического отчета пленума, в книгу включены сопутствующие документы из других фондов РГАСПИ, помещенные под рубрикой «Дополнения». Значительную их часть составляют материалы, позволяющие частично реконструировать ход заседаний Политбюро и Президиума ЦКК от 30 января и 9 февраля 1929 г., стенограммы которых раздавались участникам апрельского пленума, но в настоящее время, как уже говорилось во введении, недоступны исследователям. Заголовки дополнений, данные составителями, помещены в квадратные скобки.
В. Я. Данилов, О. В. Хлевнюк, А. Ю. Ватлин


Ноябрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1929 г.
Политический разгром группы А. И. Рыкова, Н. И. Бухарина, М. П. Томского и их сторонников на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г. (материалы которого опубликованы в предыдущем, 4-м томе настоящего издания) в значительной степени развязал руки сталинскому большинству в Политбюро. На XVI конференции ВКП(б) в апреле 1929 г. был утвержден вариант пятилетнего плана, предусматривающий увеличение валовой продукции промышленности в 2,8 раза, а группы А в 3,3 раза1. Однако буквально через несколько месяцев и эти цифры подверглись пересмотру. В июне - ноябре 1929 г. Политбюро приняло решения, которые существенно увеличивали задания пятилетки по ключевым отраслям промышленности - лесной, цветной металлургии, машиностроению, черной металлургии, химической промышленности и т. д. Помимо Сталинградского тракторного завода, строительство которого предусматривал утвержденный в апреле пятилетний план, в 1931/1932 г. предусматривалось введение в строй еще двух новых тракторных заводов - в Челябинске и Харькове. Челябинский завод, рассчитанный на производство 40 тыс. тракторов, должен был стать крупнейшим предприятием такого рода в мире. В целом программа тракторостроения на 1932/1933 г. была увеличена до 206 тыс. машин по сравнению с 55 тыс., включенными в вариант пятилетки, утвержденный XVI партийной конференцией. Более чем на 40 % с апреля до декабря 1929 г. были увеличены задания пятилетки по производству чугуна и стали2. В стране широко пропагандировался лозунг «Пятилетку в четыре года!»
Наращивание вложений в тяжелую индустрию, ставшее абсолютным приоритетом государственной политики, напрямую зависело от положения в сельском хозяйстве. Речь шла не только о том, чтобы за счет продажи зерна закупать промышленное оборудование на Западе, но и об обеспечении продовольствием растущей армии промышленных рабочих и населения городов.
Новая волна «чрезвычайщины» на хлебозаготовках в деревне оставила далеко позади первую волну уже в первые месяцы 1929 г. До политической расправы над «правыми» на апрельском Пленуме ЦК и ЦКК директивам и циркулярам центральных ведомств была присуща внутренняя противоречивость, связанная с постоянными напоминаниями о «революционной законности», о «недопустимости применения принудительных мер» к бедняцко-середняцким слоям. Это, однако, не помешало тому, что уже в конце марта на территории Сибири, Урала и Казахстана началась экспериментальная проверка новых методов хлебозаготовок, воспроизводящих разверстку «твердых плановых заданий» по селениям, а затем между дворами.
В начале мая было принято постановление СТО о заготовке в мае, июне и июле, т. е. до сбора нового урожая, 55 млн пудов продовольственных культур (рожь и пшеница) «в качестве обязательного минимального задания»3. Еще до принятия постановления СТО А. И. Микоян разослал по прямому проводу на


486
места, во-первых, предупреждение о том, что 7 мая им будут сообщены порайонные задания, и, во-вторых, распоряжение о незамедлительном введении «методов заготовок [на] основе доведения планового задания до села и привлечения сельской бедняцкой [и] середняцкой общественности» к его выполнению. Подробно расписывалось, как надлежало действовать: преподать сверху «точный размер задания каждого (!) села» (как это делалось при продовольственной разверстке военных лет); «по принятии общим собранием граждан села... поселенного плана хлебозаготовок» этим же собранием «выбирается особая комиссия» из бедняцко-середняцкого актива для распределения заданий «по отдельным хозяйствам». При этом «прежде всего выделяется из всей массы крестьянства кулацкая верхушка, на которую возлагается определенное обязательство [на] продажу хлеба для выполнения поселенного плана. Остающееся... количество хлеба распределяется между остальной частью крестьянства». Сдатчики, не выполняющие наложенное на них обязательство, «должны привлекаться к суду или подвергаться другим видам взысканий (денежный штраф и пр.)»4. Как следует из документов, связанных с этим распоряжением, на местах сразу же устанавливался «не судебный, а административный порядок наложения штрафа» и «пятикратный размер штрафа» при отказе от выполнения задания.
27 июня 1929 г. Политбюро приняло специальное решение о признании «целесообразным установление порядка доведения плановых заданий по хлебозаготовкам до отдельных сел и деревень» и утвердило подготовленные комиссией Политбюро конкретные решения, зафиксированные в принятом в тот же день постановлении ВЦИК и СНК РСФСР «О расширении прав местных Советов по содействию выполнению государственных заданий и планов». С этого момента стали законом и административный порядок наложения штрафов, и их пятикратный размер «по отношению к наложенной повинности или заданию». И это - «в первый раз», а «во второй раз» - лишение свободы и принудительные работы до одного года5.
Практика применения новых репрессий, получившая у крестьян название «кратирование», открывала новый этап в процессе раскулачивания, начатый с использования 107 статьи УК РСФСР. Ликвидация хозяйств, попавших в разряд кулацких, приняла открытый и законченный характер, поскольку никакое хозяйство не могло выдержать пятикратного изъятия средств, когда и однократное задание для него было непосильным. Следующий шаг в истории раскулачивания состоял в переходе к ликвидации хозяйств, отнесенных к кулацким, без каких-либо дополнительных поводов и мотивов. Это произойдет очень скоро - в январе - феврале 1930 г.
Процессы хлебозаготовок и раскулачивания слились и стали основным направлением государственного насилия над крестьянством уже в мае - июне 1929 г. Конфискация хлебных запасов, а часто и производственного имущества, ранее считавшаяся «перегибами и извращениями» местных властей, с введением «кратирования» стала нормой и даже прямым требованием официальной политики. Когда поток жалоб приобрел такие масштабы, что не замечать его было уже невозможно, Политбюро в решении «О ходе хлебозаготовок» от 5 ноября 1929 г., т. е. накануне ноябрьского пленума ЦК, поручило Кагановичу и Сыр- цову «составить проекты писем отдельным районам по отдельным конкретным случаям», не назначив никаких сроков представления этих проектов6, тогда как


487
в важных (для сталинского руководства) случаях давались сроки не в днях, а в часах.
Нагнетанию обстановки грубого нажима на крестьянство и растущего применения репрессий в сильнейшей степени способствовало сокращение плановых сроков на проведение хлебозаготовок из урожая 1929 г.: с самого начала местным организациям было предъявлено требование «обеспечить полное выполнение плана» в январе (с отсрочкой в отдельных случаях до конца февраля), а в конце октября особой директивой ЦК за подписью Сталина был назначен более короткий и точный срок - 1 декабря 1929 г.7 В этом же направлении действовало быстрое умножение числа уполномоченных по хлебозаготовкам из «ответственных работников» областного и краевого масштаба, а частью и из центрального аппарата. Эти уполномоченные, во-первых, служили образцом командно-репрессивного поведения и, во-вторых, руководили деятельностью местных организаций и работников в направлении, заданном таким потоком директив ЦК ВКП(б) и Политбюро, какого еще не случалось, - от 15 и 29 августа, от 5,13 и 20 сентября и сразу две от 3 октября8.
Остановимся на первом из этих постановлений Политбюро - от 15 августа, определившем не только общие принципы, но и тональность всех последующих директив, а тем самым и деятельность системы партийно-государственных организаций в деревне. Оно не просто отражало позицию Сталина, но фактически было написано им самим, о чем свидетельствует письмо Молотову от 10 августа 1929 г. Основные требования этого письма почти дословно вошли в текст постановления. «[...] Если мы в самом деле думаем кончить заготовки в январе - феврале и выйти из кампании победителями», - писал Сталин, - то должны «дать немедля директиву органам ГПУ открыть немедля репрессии в отношении городских (связанных с городом) спекулянтов хлебных продуктов (т. е. арестовывать и высылать их из хлебных районов), чтобы держатели хлеба почувствовали теперь же [...] что хлеб можно сдавать без скандала (и без ущерба) лишь государственным и кооперативным [организациям]». «Всех уличенных в конкуренции хлебозаготовителей» и «в задержке хлебных излишков или продаже их на сторону руководителей колхозов» предлагалось «немедля отрешать от должности и предавать суду за обман государства и вредительство»9. С осени 1929 г. именно ОГПУ начинает играть главенствующую роль в операциях, связанных с хлебозаготовками в деревне.
Государственное насилие не могло не вызвать сопротивления со стороны крестьянства. Документы о конкретных крестьянских выступлениях 1928-1929 гг. показывают, что преимущественно это были выступления протеста и самозащиты от насильственных действий государства и их конкретных исполнителей. Тем не менее 3 октября 1929 г. Политбюро приняло специальную директиву ОГПУ и наркоматам юстиции всех союзных республик, которая предписывала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на совпартработников и другие контрреволюционные выступления [...]», осуществляя эти меры, «когда требуется особая быстрота [...] через ГПУ», т. е. во внесудебном порядке10. «Быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков» осенью 1929 г. обеспечивались и ранее принятыми директивами. Как сообщалось в справке ОГПУ, подготовленной для Политбюро, на 4 октября, по очень неполным данным, уже было «подвергнуто репрессиям 7817 человек», в том числе «примерно


488
60 % кулаков»11. К 4 ноября число репрессированных достигло 28 344 человек, в том числе за «экономические преступления» - 15 536 и за «контрреволюционные» - 12 80812. «Кратирование» и расправа с «твердозаданцами» - теми, кто получил повышенное задание по сдаче хлеба, не требовали особенной быстроты. Директива от 3 октября 1929 г. была нацелена на скорое будущее деревни - «сплошную коллективизацию и ликвидацию кулачества как класса». Но нэпа к тому времени уже не существовало. Фактически его принципы были отброшены полностью еще до ноябрьского пленума.
В советской историографии 1928-1929 гг. выделялись как «период непосредственной подготовки коллективизации». Этому периоду уделялось особенное внимание, поскольку, как казалось по доступным тогда документам, «перегибы и извращения» еще не приняли характер прямого и массового насилия. И хотя попытка форсирования организации колхозов весной 1928 г. была предпринята, ее результаты подверглись критике в партийных и государственных документах того времени. Однако партийно-государственный аппарат с каждым днем все больше втягивался в форсирование насильственной коллективизации, не считаясь с возможностями технического и агрикультурного развития, а главное - с готовностью самих крестьян к объединению в коллективном хозяйстве.
Первые плановые наметки преобразований в деревне были весьма скромными. Составленный весной 1928 г. Наркомземом и Колхозцентром проект плана для РСФСР предполагал к концу пятилетки вовлечь в колхозы всего 1,1 млн крестьянских хозяйств (в действительности этот уровень был «превзойден» уже осенью 1929 г.), а потребность в государственных средствах для решения этой задачи исчислял суммой, превышавшей миллиард рублей. В июне того же 1928 г. речь шла уже о коллективизации в пределах РСФСР примерно 3 млн крестьянских хозяйств.
Однако сразу же после утверждения эти планы начали пересматриваться в сторону ускорения сроков коллективизации. 25 июня 1929 г. по предложению Президиума ЦИК СССР Совнарком обязал Госплан совместно с руководящими органами кооперативно-колхозного движения к 10 октября «разработать план необходимых мероприятий по обеспечению в течение пятилетия производственного кооперирования не менее 85 % крестьянских хозяйств и превращения первичных кооперативно-производственных объединений в крупные коллективные хозяйства». Задание на пятилетку по производственному кооперированию, таким образом, удваивалось. Улавливая настроения в центре, к пересмотру планов коллективизации приступили местные руководители. Одновременно к лету 1929 г. наметилось решение вопроса о судьбах кулачества. 18 июля Политбюро приняло постановление о работе Северо-Кавказского крайкома, в котором говорилось: «ЦК одобряет решение Северокавказкрайкома о нецелесообразности приема кулака в состав колхозов и необходимости систематической работы по очистке колхозов от кулацких элементов, пытающихся разлагать колхозы изнутри»13. Это еще не было полным решением «кулацкого вопроса», поскольку оставалось невыясненным, как же поступать с самими кулаками и их хозяйствами. Однако запрещение принимать кулаков в колхозы во многом предопределило «гулаговские» судьбы миллионов крестьян.
Особое ожесточение, с которым проводились хлебозаготовки и насаждение колхозов летом - осенью 1929 г., определялось не только экономическими потребностями, но и политическими мотивами. Сталину было важно во что бы


489
то ни стало доказать дееспособность избранного курса, переломить ситуацию в деревне. И наоборот, обострение трудностей увеличивало шансы «правых», ставило под вопрос лидерство сталинского большинства. Не полагаясь, однако, только на успешные хлебозаготовки (перспективы которых были долгое время не вполне понятны), Сталин и его помощники предприняли ряд специальных мер, направленных против «правых». Обладая абсолютным большинством в партийном аппарате, сталинская фракция с мая 1929 г. начала партийную чистку, в ходе которой из ВКП(б) изгонялись сторонники Рыкова и Бухарина. Монополизировав все средства массовой информации, сталинцы организовали массовую пропагандистскую кампанию против «правого уклона». Главной мишенью были лидеры «правых» - Рыков, Бухарин и Томский, все еще сохранявшие определенные позиции в партийно-государственном аппарате и авторитет в партии.
Несмотря на то что Бухарин и Томский были сняты со своих постов и назначены на второстепенные должности в ВСНХ СССР (соответственно начальника научно-технического управления и председателя Всесоюзного объединения химической промышленности), они оставались членами Политбюро. Рыков, кроме того, занимал высшие государственные посты - председателя СНК и председателя СТО СССР. Сталин пока еще не обладал той полнотой власти, которую он получит некоторое время спустя, и вынужден был действовать достаточно осторожно, постепенно готовя вывод «правых» из Политбюро, проводя его в несколько этапов. В ноябре 1929 г. из Политбюро был исключен Бухарин, в июле 1930 г. - Томский и лишь в декабре 1930 г. - Рыков. Каждому из этих «отсечений» предшествовали кампании проработок и фабрикация провокационных дел.
В 1929 г. главной целью сталинских атак был Бухарин. Поводом для очередной проработки Бухарина было его выступление на всесоюзном съезде безбожников14 и публикация большой статьи «Теория “организованной бесхозяйственности”»15. 8 июля 1929 г. Политбюро приняло в связи с этим следующее решение:
«а) Считать, что речь т. Бухарина на антирелигиозном съезде и статья его “Организованная бесхозяйственность” представляют продолжение в замаскированной форме борьбы против партии и ее ЦК.
б) Предложить редакциям “Правды” и других органов партийной печати во имя исполнения постановления последнего пленума ЦК и ЦКК не опубликовывать впредь подобных статей и речей»16.
19 июля 1929 г. по поручению Сталина членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б), бюро ЦК ВЛКСМ и членам президиума ЦКК были разосланы письма некоего комсомольца Г. Платонова, с которым Бухарин встречался и беседовал, находясь на отдыхе в Теберде. Платонов, как утверждал позднее сам Бухарин, «в извращенном свете» излагал в этих письмах содержание разговоров с Бухариным по поводу борьбы в партийном руководстве. Это позволило сталинскому большинству заявить, что Бухарин «продолжает пользоваться избранным им в последнее время методом борьбы с партией и ее ЦК, делая вылазки против решений ЦК на стороне в “частных” разговорах: “беседа” с т. Каменевым - раньше, теперь “беседа” с комсомольцем т. Платоновым и др.»17
Судя по многим признакам, визиты к Бухарину и последующие письма Платонова были специально организованной провокацией. Сам Бухарин в этом


490
деле, как и ранее при встречах с Л. Б. Каменевым, проявил не лучшие свои качества. Сторонников Бухарина этот новый его политический промах привел в уныние. 19 июля, в день рассылки писем Платонова, Томский писал Рыкову: «Был “приятно” поражен, прочитав ответ комсомольца [...] тебердинскому мудрецу! И чего это Ефимка (Томский имел в виду секретаря Бухарина Е. Цет- лина. - Ред.) плохо за ним смотрит! Впечатление произвело на нашу публику самое неприятное»18.
Однако ключевое место в политической дискредитации «правых» занимало так называемое «дело Промакадемии», или «дело Воробьева».
19 сентября 1929 г. в партийной ячейке Промышленной академии ВСНХ СССР было заслушано сообщение члена ячейки В. И. Воробьева, который в 1928-1929 гг. достаточно активно контактировал с «правыми», посещал квартиру одного из руководителей «правых» секретаря московской партийной организации Н. А. Угланова и т. д., но затем перешел на сторону Сталина. Воробьев сообщил о «фракционной деятельности» «правых» в московской организации, о настроениях и высказываниях окружения Угланова и Бухарина в период их острых столкновений со Сталиным. В развернутом виде показания Воробьева были зафиксированы в стенограмме заседания ячейки Промакадемии, которую переслали в ЦК ВКП(б) (см. Дополнение № 4).
Ценность «дела Промакадемии» для Сталина заключалась в том, что оно позволяло говорить о переходе «правых» к фракционным, нелегальным методам борьбы, к организации подпольных ячеек среди своих сторонников. Фактически в этом случае, хотя и в других масштабах, разыгрывался тот же сценарий, который был применен по отношению к левым оппозиционерам в конце 1927 г., накануне их изгнания из партии. Тогда ОГПУ внедрило своего агента, объявленного затем «врангелевским офицером», в одну из организаций оппозиционеров, а затем с его помощью сфабриковало дело о подготовке оппозицией военного путча19. В пользу версии о провокационном характере «дела Промакадемии» могут свидетельствовать следующие факты. Хотя Политбюро приняло решение о передаче материалов, полученных из бюро ячейки Промакадемии, на рассмотрение ЦКК20, сведения о рассмотрении дела Воробьева не обнаружены. Дальнейшая судьба этого человека также сложилась вполне благополучно21.
7 октября 1929 г. Сталин писал Молотову: «Читал стенограмму ячейки промышленной академии. Придется поставить вопрос на пленуме ЦК. Надо думать, что Бухарин вылетит из Политбюро»22. Хотя специально вопрос о «деле Промакадемии» на ноябрьском пленуме не рассматривался, как видно из публикуемой в этот томе стенограммы, «дело Воробьева» фигурировало как одно из главных обвинений в адрес «правых» и как обоснование выведения Бухарина из Политбюро.
Процитированное выше замечание Сталина свидетельствовало о том, что вопрос об исключении из Политбюро Бухарина был предрешен задолго до очередного пленума ЦК. Судя по некоторым данным, Сталин готовил почву и для аналогичного решения в отношении А. И. Рыкова. Поводом для атаки Сталин избрал выступление Рыкова на московском областном съезде советов23. По тону и содержанию это была речь председателя СНК, по-прежнему обладавшего всей полнотой власти. Зал встретил речь Рыкова, как сообщала «Правда», «бурными продолжительными аплодисментами». Реакция Сталина на эту публикацию была резкой. 30 сентября 1929 г. он писал Молотову, Ворошилову и Орджони¬


491
кидзе с юга: «Читали ли вы речь Рыкова? По-моему, она представляет речь беспартийного советского чиновника, подыгрывающегося под тон "лояльного”, “сочувствующего” советам. Ни одного слова о партии! Ни одного слова о правом уклоне! [...] Как вы можете терпеть (а значит - и покрывать) это политическое лицемерие? [...] Не следует ли поставить впредь Рыкова перед альтернативой: либо отмежеваться открыто и честно от правых и примиренцев, либо лишиться права выступать от имени ЦК и СНК». Пользуясь случаем, Сталин потребовал также лишить Рыкова права председательствования на заседаниях Политбюро (это была партийная традиция, идущая от Ленина, - председатель СНК вел заседания Политбюро): «Я узнал, что Рыков продолжает у вас председательствовать по понедельникам и четвергам. Верно ли это? Если верно, почему вы допускаете эту комедию? Кому и для чего она нужна? Нельзя ли покончить с этой комедией? Не пора ли покончить?»24
В ответном письме Молотов сообщал, что из-за загруженности не успел прочитать доклад Рыкова, и выражал полную готовность выполнить указания Сталина: «...все твои предложения не запоздали и должны быть проведены»; «можешь быть уверен, что Рык[ову] и Бух[арину] мы спуску не даем ни в чем. Проводим свое вопреки их меньшевистским жульничествам и вопреки их антипартийному саботажу работы партии в некоторых областях»25.
5 октября Политбюро приняло решение, осуждающее Рыкова за то, что он в своей речи обошел проблему «борьбы с правым уклоном»26. Вопрос о председательствовании на заседаниях Политбюро в этом решении не затрагивался, однако, судя по всему, он был решен в «рабочем порядке». Сталин остался доволен действиями соратников и в уже упоминаемом письме Молотову от 7 октября, вслед за предложением вывести Бухарина из Политбюро, бросил многозначительную фразу: «Читал постановление ПБ о Рыкове. Правильное постановление! Оно, это постановление, конечно, обязывает нас. Но об этом поговорим по приезде»27. Какие дальнейшие шаги в отношении Рыкова имел в виду Сталин, пока неизвестно. Нельзя исключить, что он обдумывал возможность снятия Рыкова с поста председателя СНК и выведения его из Политбюро уже в 1929 г.
В пользу этой версии свидетельствовало новое столкновение с Рыковым в период подготовки очередного пленума ЦК ВКП(б) и его исключение из числа докладчиков на пленуме. В качестве главы правительства Рыков, наряду с председателем Госплана Г. М. Кржижановским и председателем ВСНХ В. В. Куй- бышевым, должен был докладывать по первому, основному вопросу повестки дня - о контрольных цифрах на 1929/1930 хозяйственный год. Вечером 19 октября 1929 г. в Политбюро получили тезисы доклада Рыкова (фактически проект резолюции пленума). В личном архиве Сталина сохранился экземпляр этих тезисов с его пометками. Судя по замечаниям в тексте и фрагментам нескольких фраз, набросанных на обороте последней страницы, Сталина не устраивало отсутствие в тезисах положений об успехах хлебозаготовок, социалистических преобразованиях в деревне, об усиленном росте отдельных отраслей промышленности. «[...] Оптимальный вариант пятилетки уже превзойден и превращен в минимальный по ряду решающих отраслей хозяйства»; «Проверка платформы правых - Рыкова - Бухарина - Томского = провал», - писал Сталин28.
Неудивительно, что 20 октября, когда состоялось обсуждение тезисов Рыкова, большинство Политбюро потребовало внести в них политические формулировки о правоте «генеральной линии партии» и осуждении «правого уклона»


492
и «примиренчества». Рыков отказался перерабатывать документ и был лишен права докладывать на пленуме29.
Несмотря на явное желание Сталина избавиться от Рыкова, его пришлось терпеть в Политбюро и на посту председателя СНК СССР еще больше года - до декабря 1930 г. Некоторое представление о причинах, по которым Сталин хотя и настойчиво, но осторожно и постепенно вел дело к исключению «правых» из Политбюро, дает ход обсуждения этого вопроса на ноябрьском пленуме.
Открывший прения после того, как прозвучали доклады о контрольных цифрах, председатель Всеукраинского ЦИК, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) Г. И. Петровский говорил о «правом уклоне» скорее в примиряющем, чем в осуждающем тоне: «Я не принадлежу к “правоедам” так, как это было, допустим, у меня, когда мы дрались с троцкистами или с новой оппозицией - Каменева и Зиновьева, когда стенка на стенку шла и схватка была, так сказать, солидная [...] Другое дело сейчас, когда мы боремся с правым уклоном, который для партии и вне партии опасен. На самом деле он обладает слабыми силами. Здесь сидит тов. Бухарин, и мы должны откровенно сказать, что в правом уклоне тов. Бухарин должен признаться. Он много сделал ошибок, линию, так сказать, завел, вокруг которой закрутило нашу профессорскую молодежь, сбило ее с панталыку, рассорило отцов с детьми (смех)» и т. п. (В скобках отметим, что сын Г. И. Петровского П. Г. Петровский активно поддерживал «правых», несколько лет спустя был репрессирован и погиб в заключении.) И хотя следующие ораторы несколько исправили положение, резко осудив не только «правых», но и покритиковав за мягкость Петровского, Рыков, Бухарин и Томский, по-видимому, имели какие-то основания рассчитывать на некоторую поддержку части ЦК. Во всяком случае, только этим можно объяснить их отказ каяться и выступление вечером 12 ноября с достаточно резким заявлением, в котором отводились обвинения в правом, тем более антипартийном уклоне и подтверждались основные разногласия со сталинским большинством по вопросу об опасности разрыва в развитии промышленности и сельского хозяйства, а также о применении «чрезвычайных мер как длительной системы». Обращает на себя внимание и позиция Н. А. Угланова, который, несмотря на призывы, также не спешил заявлять с трибуны пленума о своем раскаянии.
Судя во всему, определенную сдержанность части членов ЦК чувствовал и Сталин. По окончании выступления председателя ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе, который резко осудил новое заявление «тройки», Сталин написал ему записку: «Серго! Вышло очень хорошо. Некоторые (многие) товарищи думают здесь так же, как и ты, но с выступлением не торопятся, может быть, потому, что не прочь “немножечко” спрятаться, боятся выступить первыми. Твое выступление тем, между прочим, и ценно, что оно окрылило товарищей и дало им недостающее мужество. Это хорошо. Коба»30.
Действительно, после выступления Орджоникидзе накал выступлений против «правых» нарастал. Можно не сомневаться, что «не торопящихся товарищей» «окрылил» не только Орджоникидзе, но и активная обработка в кулуарах пленума. Такая обработка имела все шансы на успех, прежде всего потому, что на пленум Сталин и его сторонники вышли победителями. Они победили в аппаратной борьбе, добившись изоляции тройки членов Политбюро и их сторонников.


493
Накануне ноябрьского пленума в статье, опубликованной в «Правде» 7 ноября 1929 г. к двенадцатой годовщине Октябрьской революции, Сталин объявил истекший 1929 г. годом «великого перелома» - «решительного наступления социализма на капиталистические элементы города и деревни» и призвал продолжать эту политику, форсировать индустриализацию и коллективизацию. Основу статьи составляли следующие цифры: капитальные вложения в крупную промышленность, составлявшие в 1928/29 хозяйственном году 1,6 млрд руб. (из них 1,3 млрд в тяжелую промышленность), возрастали в 1929/1930 г. до 3,4 млрд (2,5 млрд в тяжелую промышленность); валовая продукция крупной промышленности соответственно увеличивалась на 23 и 32 %, а в тяжелой промышленности - на 30 и 46 %. Товарная продукция зерновых культур в совхозах составляла в 1928 г. 36 млн пудов, в колхозах - 20 млн; в 1929 г. эти показатели выросли до 47 и 78 млн, а в 1930 г. - до 110 и 300 млн пудов. Это означало, утверждал Сталин, что в 1930 г. товарная продукция зерновых в совхозах и колхозах составит свыше 50 % товарной продукции всего сельского хозяйства.
Эти данные выдавали желаемое за действительное. Совершенно не соответствовал реальности ключевой тезис статьи о том, что в колхозы пошел середняк, что началось «массовое колхозное движение». По данным ЦСУ, на 1 октября 1929 г. в колхозах состояло всего 7,6 % крестьянских хозяйств31. Для Сталина это не имело значения. Статья неоднократно цитировалась его сторонниками на пленуме, став своеобразным учебным пособием приверженцев «генеральной линии».
Сталинская статья определила содержание доклада Г. Н. Каминского «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», а еще более выступления В. М. Молотова на ноябрьском Пленуме ЦК ВКП(б). 14-15 ноября 1929 г. Молотов заявил, что летом 1930 г. «коллективизирован будет Северный Кавказ, и не одна только эта область», а «основные наши районы»... что успешные хлебозаготовки позволили создать «хлебный запас» («990 млн пудов хлеба в неприкосновенном запасе», т. е. сверх необходимых годовых расходов!), что весной 1930 г. «мы будем иметь с организационной стороны исключительно благоприятный для сельского хозяйства и для коллективизации период, такой период, которого у нас не могло быть». Со странным пафосом он восклицал: «...вы подумайте, если большевистская партия будет направлять все свои силы на посевную кампанию. Это будет черт его знает, что такое!»32. Эта фраза была снята в тексте официальной стенограммы, публикуемом нами. Но она очень точно передает ситуацию «великого перелома». Известно, что весной 1930 г. «все силы» партии были брошены не на посевную кампанию, а на подавление крестьянского сопротивления и исправление «перегибов».
Подобный пафос был присущ большинству выступлений на пленуме - достигнуты решающие успехи, которые необходимо приумножить, продолжая взятый курс! О нараставших проблемах, противоречиях и трагических последствиях проводимой политики говорили вскользь, как о временных, неизбежных трудностях роста. Например, кратковременный эффект, полученный в промышленности в результате резкого наращивания капиталовложений, совершенно неосновательно рассматривался как долговременная постоянная тенденция. Официальные цифры о приросте промышленной продукции в 1928/1929 хозяйственном году, которыми пользовались сторонники Сталина, существенно приукрашивали действительность, так как не учитывали, например, значительного


494
ухудшения качества продукции. Фантастические планы промышленного производства на 1930 г., предварительно названные Сталиным, а затем утвержденные ноябрьским пленумом, не были достигнуты даже по формальным процентным показателям. Непомерное и бездумное расширение фронта капитальных работ, непосредственно связанное с ним снижение эффективности вложений уже летом 1930 г. привели промышленность к кризису, который стремительно нарастал в последующий период, вплоть до отказа от политики индустриальных скачков33. Индустриализация по-сталински, осуществленная в годы первой пятилетки, фактически привела к огромным потерям материальных и человеческих ресурсов.
Еще в большей мере это касалось ситуации в деревне, общая оценка которой в решениях пленума также была дана в духе сталинской статьи: «Колхозное движение ставит уже задачу сплошной коллективизации перед отдельными областями». Немногочисленные и непоследовательные заявления некоторых участников пленума о низком уровне технической базы коллективизации и производительности труда в колхозах, об административном насаждении колхозов и сопровождавшем его массовом забое скота тонули в общем хоре оптимизма и лишь вызывали раздражение. С. В. Косиор говорил, например, о том, что на Украине были допущены «десятки перегибов»: «У нас было несколько историй, когда переходили в коллектив целые села, а потом они быстро разваливались, и нас выгоняли оттуда с барабанным боем. Мы имели сплошную коллективизацию на территории десятков сел, а потом оказывалось, что все это дутое, искусственно созданное, а население в этом не участвует и ничего не знает». Характерный эпизод произошел во время выступления С. И. Сырцова, тогда еще активного сторонника сталинской политики (но скоро оказавшегося в оппозиции). Сырцов привел следующие свидетельства с мест, в частности из Хоперского округа - первого округа сплошной коллективизации: «Местными органами проводится система ударности и кампанейства. Вся работа по организации колхозов проходила под лозунгом “кто больше”. На местах директивы округа иногда преломлялись в лозунг “кто не идет в колхоз, тот враг советской власти”. Широкой массовой работы не проводилось. Были случаи, когда постановлением схода организовывали колхоз, а не желающим вступать предлагали подать специальное заявление, почему он не желает идти. Имели место случаи широкого обещания тракторов и кредитов. “Все дадут - идите в колхоз” [...] Совокупность этих причин дает формально пока 69 %, а может быть, пока пишу письмо, и 70 % коллективизации». Выступление Сырцова было прервано сталинской репликой: «Вы думаете, что все можно “предварительно организовать”?»
Эта знаменательная фраза подводила черту под прошедшим временем и обозначала начало нового курса. В самом деле, нэп со стихией рыночных отношений требовал «предварительной организации» кооперативного развития, создания целой системы переходных ступеней на пути крестьян от мелкого индивидуального хозяйства к крупному коллективному. Действия командно-репрессивной системы, даже если они непосредственно вершили судьбами миллионов людей, в «предварительной организации» не нуждались. Именно по такому принципу принимались и решения ноябрьского пленума, провозгласившего, что «дело построения социализма в стране пролетарской диктатуры может быть проведено в исторически минимальные сроки». Скачкообразное наращивание вложений в индустриальные отрасли и насильственное насаждение колхозов в деревне, на¬


495
чавшееся еще до пленума, получило политическое обоснование и продолжилось с новой силой.
Резолюция ноябрьского пленума о выводе из состава Политбюро Бухарина и строгом предупреждении Рыкова и других, «не отмежевавшихся от правых уклонистов и примиренчества с ними», показала, что «правые» потерпели окончательное поражение в борьбе с группой Сталина. На самом пленуме (правда, в последний день его работы) с заявлением о полной капитуляции выступили бывшие руководители московской партийной организации во главе с Н. А. Углановым. 26 ноября в «Правде» было опубликовано следующее заявление Рыкова, Бухарина и Томского: «В течение последних полутора лет между нами и большинством ЦК ВКП(б) были разногласия по ряду политических и тактических вопросов. Свои взгляды мы излагали в ряде документов и выступлений на пленумах и других заседаниях ЦК и ЦКК ВКП(б). Мы считаем своим долгом заявить, что в этом споре оказались правы партия и ее ЦК».
Под дискуссиями о нэпе, которые, впрочем, уже задолго до ноябрьского пленума не оказывали почти никакого влияния на реальный ход событий, была подведена черта. Страна стремительно втягивалась в новую эпоху «великого перелома», оплаченную огромными жертвами и оставившую лишь смутную память о лучших, «нэповских» временах.
* * *
Публикуемая стенограмма ноябрьского Пленума 1929 г., как и стенограммы других пленумов ЦК ВКП(б), существует в трех версиях: 1) первоначальная стенограмма, записанная «с голоса», а затем расшифрованная; 2) стенограмма, исправленная авторами выступлений; 3) стенографический отчет, который предназначался для рассылки в партийные организации и был результатом дополнительной правки авторского экземпляра в аппарате ЦК ВКП(б).
Поскольку технически невозможно воспроизвести все три варианта стенограммы, в основу данной публикации положены стенографические отчеты. Этот выбор был сделан по нескольким причинам.
Во-первых, предварительное ознакомление со стенограммами показало, что первоначальная стенографическая запись «с голоса» представляет собой во многих местах несвязный малопонятный текст из-за многочисленных грамматических и смысловых ошибок. Причем часто невозможно установить, в какой мере невразумительность стенограммы отражала реальные выступления (многие ораторы, действительно, были людьми малограмотными и при этом выступали экспромтом), а в какой - вызывалась техническими причинами, например, плохой слышимостью (в первоначальных стенограммах периодически встречаются пропуски с пометками: «Не слышно») и недостаточной подготовкой стенографисток. По-видимому, имели место и те, и другие причины. В любом случае публикация таких стенограмм без правки невозможна. Именно такую правку, делавшую текст элементарно понятным, предпринимали авторы выступлений.
Во-вторых, как показало сравнение различных вариантов текстов, между вторым (стенограмма с авторскими правками) и третьим (стенографический отчет) вариантами различий практически нет. Таким образом, выбирая в качестве основы для публикации стенографический отчет, фактически мы получаем возможность одновременно опубликовать второй и третий варианты стенограмм.


496
При этом немногочисленные редакционные правки, произведенные редакторами в аппарате ЦК, легко оговариваются в примечаниях.
Авторская правка первоначальной стенографической записи была столь значительной, что воспроизвести ее полностью невозможно: в этом случае речь может идти только о параллельной публикации текстов. Однако, поскольку авторская правка носила в основном стилистический и грамматический характер, учитывать ее в полной мере нет необходимости. В то же время смысловая правка - дописывание текста или вычеркивание фрагментов, имеющих существенное значение, - оговаривалась полностью. Вновь вписанный текст подчеркивался, вычеркнутые фрагменты восстанавливались в квадратных скобках.
В результате такой работы, как считают составители, удалось достаточно адекватно воспроизвести все три варианта стенограмм.
Публикация осуществлялась в соответствии с «Правилами издания исторических документов» (М., 1990). Максимально сохраняя все особенности источника, составители без оговорок исправляли явные опечатки и в ряде случаев приводили тексты в соответствие с современной орфографией.
Справочный аппарат тома составляют вводная статья, в которой дается общая характеристика предшествующих пленуму событий и хода его работы; комментарии к конкретным фактам, упоминаемым в выступлениях; именной комментарий; именной указатель; список сокращений.
Помимо приложений самого стенографического отчета пленума, в книгу включены сопутствующие документы из других фондов РГАСПИ, помещенные под рубрикой «Дополнения». Помимо первоначальной, без правок, записи выступления Сталина, изъятой из материалов пленума и отложившейся в личном архиве Сталина, публикуются материалы «дела Промакадемии», «дела Каменева» и некоторые другие документы.
В. Я. Данилов, А. Ю. Ватлин, О. В. Хлевнюк
Примечания
1 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4. Изд. 9-е. М, 1984. С. 450.
2 См. подробнее: Davies R. W. The Soviet Economy in Turmoil. 1929-1930. Basingstoke and London, 1989. P. 187-194.
3 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939: Документы и материалы. В 5 т. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999. С. 614-615.
4 Там же. С. 612-614.
5 Там же. С. 659-660.
6 Там же. С. 744.
7 Там же. С. 677-679, 737.
8 Там же. С. 679,691-693, 695-699, 713, 714.
9 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг. Сб. документов. М., 1995. С. 141-143.
10 Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 714.
11 Там же. С. 732.
12 Там же. С. 742.
13 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 749. Л. 31.
14 Правда. 1929.12 июня.
15 Там же. 30 июня.


497
16РГАСПИ. Ф. 17. On. 3. Д. 748. Л. 5.
17 Там же. Д. 753. Л. 7-8.
18 Советское руководство. Переписка. 1928-1941 гг. М., 1999. С. 85.
19 Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927 гг. М., 1996. С. 185,347-348.
20РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 761. Л. 6.
21 После окончания Промакадемии в 1930 г. Воробьев работал на руководящих хозяйственных должностях (начальник строительств промышленных объектов, заместитель директора и директор предприятий). В годы Великой Отечественной войны находился на партийной работе в Челябинской области. С 1977 г. - персональный пенсионер союзного значения. Умер в 1982 г. (Сведения учетных партийных документов).
22 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 168.
23 Правда. 1929. 28 сент.
24 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 166.
25РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 768. Л. 91,92.
26 Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 761. Л. 6.
27 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 168.
28РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 798. Л. 121 об.
29 Там же. Ф. 17. Оп. 2. Д. 726. Л. 2,7; Оп. 3. Д. 763. Л. 9.
30Там же. Ф. 558. Оп. И. Д. 778. Л. 23.
31 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. Изд. 2-е. М.; Л., 1931. С. 22-23.
32РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 434. Л. 19-45.
33 См. подробнее: Davies R. W. The Soviet Economy in Turmoil, 1929-1930. Basingstoke and London, 1989; Davies R. W. Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931-1933. Basingstoke, 1996.


ВВЕДЕНИЕ.
ИСТОКИ И НАЧАЛО ДЕРЕВЕНСКОЙ ТРАГЕДИИ
Понимание истоков, характера, масштабов и последствий исторической трагедии, постигшей советскую деревню в конце 20-х - начале 30-х годов, требует прежде всего обращения к общему ходу и специфике истории России. На протяжении последних двух-трех веков крестьянская по составу населения, по социально-политической организации, по экономике и культуре страна была обречена на догоняющее развитие. Бремя этого типа исторического развития нарастало вместе с увеличением плотности человеческого расселения на Земле и интенсивности международных связей, обострением борьбы за землю и ресурсы, за политическое и экономическое господство. Потрясавшие человечество в XX в. мировые войны за передел мира наносили наиболее сильные удары именно по России в силу ее социально-экономического отставания от передовых стран, осуществивших индустриальную модернизацию еще в прошлом веке.
Вся тяжесть догоняющего развития с неизбежностью ложилась на плечи крестьянства как основной массы населения (свыше 80 %), создававшей практически единственную материальную ценность - хлеб. Печально знаменитый принцип экономической политики правящих верхов России «Не доедим, а вывезем!», сформулированный в конце XIX в., объясняет характер индустриальной модернизации в условиях догоняющего развития. Вполне возможно, что крестьянство выдержало бы бремя индустриальной модернизации, если бы оно не дополнялось еще более тяжким бременем полукрепостного режима в деревне, сохранявшегося и в XX в. Самодержавно-помещичье государство само по себе являлось величайшим тормозом в экономическом, политическом и культурном развитии страны, противоречащим всем требованиям нового времени. Активизировавшийся в пореформенное время процесс социально-имущественного расслоения крестьянства приводил не столько к формированию сельской буржуазии и пролетариата, сколько к массовой пауперизации. В российской деревне создавался широкий слой людей, которые не находили себе места ни в городской, ни в сельской жизни. Столыпинская аграрная реформа, направленная на расчистку крестьянских земель от «слабых» для «сильных», способствовала росту именно этой категории сельского населения, ускоряя тем самым формирование революционных сил в деревне. И они сказали свое веское слово в 1917-1920 гг., да и потом, включая годы коллективизации и раскулачивания.
Русское общество активно искало пути преодоления тех социальных трудностей, которые неизбежно сопровождают рыночную модернизацию экономики на основе индустриализации. Для аграрной страны особенно важно было найти возможности включения в рыночную экономику огромной массы мелких крестьянских хозяйств, не допуская их массового разорения. Казалось, что решение этих задач было найдено в кооперации. Быстрый рост торговой, потребительской и сельскохозяйственной торгово-кредитной кооперации в России - явле¬


499
ние XX в., когда рыночные отношения достаточно глубоко проникли в толщу крестьянских хозяйств. К 1917 г. Россия подошла с развитой системой кооперации, охватывающей не меньше третьей части населения, и с идеей кооперативного будущего всей страны, особенно деревни.
Тема сборника документов о коллективизации крестьянских хозяйств обязывает напомнить, что идея кооперативного развития России уже в дореволюционное время предполагала широкое использование коллективного земледелия. Речь идет отнюдь не о высказываниях о социалистическом будущем и не о практической организации земледельческих общин и артелей энтузиастами из среды народнической интеллигенции, толстовцев, сектантов и т. п. Все это было. Однако в нашем случае важнее сказать о решениях I Всероссийского сельскохозяйственного съезда, состоявшегося в начале сентября 1913 г. в Киеве. Собравшиеся на съезд ученые-агрономы и экономисты, земские деятели и правительственные чиновники в числе основных проблем аграрного развития России рассмотрели специальный доклад и приняли особое решение об «...отношении к деревенской бедноте». «Группы мельчайших хозяйств, - говорилось в этом решении, - включают в себя главную по численности часть сельскохозяйственного населения... Создание устойчивости в материальном положении этих групп составляет вопрос первейшей государственной важности, развитие же обрабатывающей промышленности не дает надежды на безболезненное поглощение обезземеливающегося населения». В числе «мер широкого социальногосударственного характера, направленных к приданию хозяйственной устойчивости названным группам хозяйств», как утверждалось в решении, «одно из первых мест должна занять организация товариществ для совместного использования земли как собственной, так и особенно арендованной, путем коллективной обработки ее». Съезд рекомендовал правительству придать соответствующее направление работам по землеустройству «маломерных участков», выделяя их «к одному месту и возможно ближе к селениям». Роль агрономии должна была состоять «в самой широкой пропаганде товариществ и в проведении их в жизнь»1. Коллективистское движение в сельском хозяйстве дореволюционной России как целостная научная проблема еще не исследована. Однако известно, что к началу 1916 г. на очень неполном кооперативном учете состояло 107 земледельческих производственных артелей2.
Развитие событий, связанных с участием России в непосильной для нее мировой войне 1914-1918 гг., крайние бедствия и отчаяние широких слоев населения, особенно в деревне, привели к социальному взрыву 1917 г., радикально изменившему всю социально-политическую и экономическую систему российского общества.
Основой русской революции являлась крестьянская революция, начавшаяся в 1902 г. и завершившаяся в 1922 г. Она придала народный характер революции, включавшей и демократические, и социалистические потоки, сбросила самодержавно-помещичий режим, передала крестьянству все сельскохозяйственные земли на тех условиях и в тех формах, которые отвечали крестьянским требованиям. Она привела к власти большевистскую партию - единственную партию, принявшую и осуществившую эти требования, и в то же время оказала решительное противодействие большевистским попыткам с ходу осуществить в деревне идеи пролетарской социалистической революции. Среди последних


500
была попытка провести революционными средствами коллективизацию крестьянских хозяйств в массовом масштабе.
Крестьянское сопротивление очень скоро отрезвило большевистское руководство. Трех-четырех месяцев практического опыта оказалось достаточно. В марте 1919 г. VIII съезд РКП(б) решительно отказался от продолжения этого эксперимента. <<Действовать здесь насилием, - говорил на съезде В. И. Ленин, - значит погубить все дело... Задача здесь сводится не к экспроприации среднего крестьянства, а к тому, чтобы учесть особенные условия жизни крестьянина, к тому, чтобы учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать/»3 Были сформулированы (и приняты съездом) основные принципы перехода крестьянских хозяйств к коллективному земледелию: добровольность, убеждение практическим примером, создание необходимых материально- технических условий и, наконец, самодеятельность: «Лишь те объединения ценны, которые проведены самими крестьянами по их собственному почину и выгоды коих проверены ими на практике»4.
Перечисленные выше принципы социалистического преобразования крестьянской экономики явились исходными для ленинского кооперативного плана, сформулированного в основных чертах с переходом к новой экономической политике. Однако совершенно не случайно именно в 1919 г. выдающимся теоретиком крестьянской кооперации А. В. Чаяновым была разработана концепция «кооперативной коллективизации» крестьянского сельского хозяйства. Процесс кооперирования, по Чаянову, позволял, не разрушая мелкого семейного хозяйства, выделить и организовать на началах крупного производства те отрасли или работы, где это давало несомненный экономический эффект. Создавалась такая система кооперативного хозяйства, где сами крестьяне в своих интересах и в меру реальных возможностей определяли степень и формы использования крупного общественного производства. «Кооперативная коллективизация», как считал Чаянов, представляла собой наилучший путь внедрения в крестьянское хозяйство «элементов крупного хозяйства, индустриализации и государственного плана»5. Судя по вполне убедительной версии Н. И. Бухарина, чаяновские идеи «самоколлективизации» крестьянских хозяйств через кооперацию вошли в ленинский кооперативный план социалистического развития деревни6. Практика 20-х годов подтверждала высокие возможности кооперирования крестьянских хозяйств. Это был реальный преобразовательный процесс, который мог послужить действительной альтернативой и первоначальному накоплению капитала «сильными» за счет «слабых», и сталинской коллективизации.
Массовая коллективизация крестьянских хозяйств как исходный пункт движения деревни к социализму исключалась. Обобществленное в масштабах страны сельскохозяйственное производство должно было сложиться как результат длительного преобразовательного процесса, решающая роль в котором принадлежала крестьянской кооперации. В марте 1925 г. на Всесоюзном совещании колхозов Н. И. Бухарин специально коснулся вопроса о соотношении процессов кооперирования и коллективизации: «Мы не можем начать социалистическое строительство в деревне с массовой организации коллективных производственных предприятий. Мы начнем с другого. Столбовая дорога пойдет по кооперативной линии... Коллективные хозяйства - это не главная магистраль, это один из добавочных, но очень существенных и важных путей. Когда дело кооперирования крестьянства получит мощную поддержку со стороны все раз¬


501
вивающейся техники, электрификации, когда мы будем иметь больше тракторов, тогда неизмеримо усилится и темп перехода к коллективному земледелию. Одна сторона движения будет оплодотворять другую, один ручей сольется с другим в гигантский поток, который поведет нас к социализму»7.
Советская деревня, может быть, только в 60-80-х годах, опираясь на реально созданные возможности комплексной механизации и электрификации, подходила бы к практическому созданию системы коллективного земледелия в общегосударственном масштабе. При таком понимании процесса кооперирования вопрос о времени его завершения не возникал. Времени для социалистического преобразования деревни отводилось столько, сколько потребуется крестьянину, чтобы по своей воле и своими силами его совершить.
Кооперация становилась определяющим фактором новой экономической политики, поскольку она решала проблему социалистического развития для основной массы населения. «Не кооперацию надо приспособлять к нэпу, а нэп к кооперации», - считал Ленин8, поскольку нэп должен был не просто осуществляться через кооперацию, а иметь в качестве положительной цели максимальное развитие кооперации и превращение ее во всеобщую форму социальной организации населения.
Переход к нэпу как для всей страны, так и особенно для деревни в огромной степени был осложнен военной разрухой и бедствиями голода 1921-1922 гг. В Поволжье, на Дону, на Украине голодание деревни продолжалось и в 1923, и в 1924 гг. Если иметь в виду страну в целом, то надо признать, что лишь с 1925 г. по 1927 г. были для деревни действительно временем нэпа - без принудительных хлебозаготовок и голодания. Но даже считая время нэпа с весны 1921 г., придется признать его слишком коротким для того, чтобы сложиться в целостную и всеохватывающую систему. Все же и за столь короткий период с достаточной убедительностью выявилась способность нэпа через развертывание рыночных отношений активизировать все наличные производственные силы страны, обеспечить общий хозяйственный подъем как основу движения к социализму. Решающее значение имел рост сельского хозяйства в его реальных формах, тогда преимущественно мелкокрестьянских, вовлекаемых через кооперацию в русло производственного совершенствования и социального преобразования.
Признание рыночных отношений основой нэпа вовсе не отрицало их ограничения определенными рамками и активного, целенаправленного их регулирования со стороны государства. По собственному опыту 90-х годов мы знаем, насколько разрушительной для экономики страны является рыночная стихия, но по опыту других стран, да и Советского Союза 20-х годов нам известно, что разумно регулируемые рыночные отношения и связи обеспечивают общественно необходимые пропорции в экономическом развитии, соответствие между трудом, потреблением и накоплением, наконец, заинтересованность производителя в развитии производства. В рамках мелкого крестьянского хозяйства эта заинтересованность находила выражение в отношении производителя к производимому им продукту как к своему. Характерно, что крестьянские требования отмены продовольственной разверстки в 1920-1921 гг. вылились в четкую формулу: «Столько-то я дам (в виде налога. - В. Д ), а потом хозяйничаю». Как известно, реализацией этого требования явились и продналог, и переход к новой экономической политике как таковой. (Забегая несколько вперед, заметим, что сталинская «чрезвычайщина» началась в конце 1927 г. - начале 1928 г. именно с


502
отрицания отношения крестьянина-хлебороба и кустаря-кожевника к производимому ими продукту как своей собственности.)
Нэп обеспечил восстановление сельскохозяйственного производства. Учитывая истощенность мелкого крестьянского хозяйства, большие потери рабочего скота - основной тягловой силы, крайнюю степень зависимости от колебаний природных условий, этот процесс не мог быть таким быстрым и повсеместным, каким хотела его видеть государственная власть. Нельзя, конечно, забывать и о том, что восстановление экономики означало «возвращение» к уровню 1914 г., тогда как Запад переживал подъем и быстро уходил от довоенного уровня (по крайней мере, до кризиса 1929 г.)9. Разруха в промышленности и на транспорте, необходимость не только восстановления этих отраслей народного хозяйства, но и возобновления индустриализации страны требовали значительных средств, которые могли быть получены только на мировом рынке в обмен на хлеб, лес и сырье.
Экспорт хлеба был возобновлен при первой возможности (в 1923 г.) и сразу же стал важным источником накопления средств для промышленности. В силу этого проблема хлебозаготовок и в условиях нэпа осталась центральной в системе отношений между деревней и государством. Объективная необходимость ускорения промышленного развития порождала у государственного руководства соответствующие стремления и планы, превышавшие реальные возможности получить хлеб для экспорта. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. много говорилось о том, как, по выражению Л. Б. Каменева, «мужичок “регульнул” нас», т. е. о просчетах в планах хлебозаготовок из урожая 1925 г. Эти планы оказались завышенными: «На 200 миллионов пудов нас поправили», в результате чего вложения в промышленность снизились с 1,1 млрд руб. до 700-800 млн - «весь темп пришлось свернуть»10. И что же? Поправили планы, не меняя ни общей экономической политики, ни системы хлебозаготовок в деревне. Заметно возросший урожай 1926 г. позволил увеличить экспорт хлеба и выровнить «темп» промышленного роста11.
Дело, однако, не ограничилось приведением планов в соответствие с реальными возможностями. К ответу было призвано Центральное статистическое управление по обвинению не в преувеличении, а в преуменьшении возможностей производства и, следовательно, государственных заготовок хлеба, столь необходимого стране. 10 декабря 1925 г. на Политбюро ЦК РКП(б) состоялось обсуждение вопроса «О работе ЦСУ в области хлебофуражного баланса», в ходе которого высшее партийное руководство подвергло идеологическому разносу деятельность П. И. Попова - крупного земского статистика, возглавлявшего ЦСУ с 1918 г. Тон в этом погроме задавали И. В. Сталин и его сторонники. В принятом постановлении говорилось: «Признать, что ЦСУ и т. Поповым, как его руководителем, были допущены крупные ошибки при составлении хлебо- фуражного баланса, сделавшие баланс недостаточным для суждения ни о товарности, ни об избытках и недостатках хлеба, ни об экономических отношениях основных слоев крестьянства». П. И. Попов, отстаивавший в прямом споре со Сталиным невысокие показатели хлебного производства и отказавшийся признать наличие огромных запасов хлеба у кулаков, был в тот же день отстранен от руководства ЦСУ12.
Мы сознательно останавливаемся на эпизоде со сменой руководства ЦСУ в декабре 1925 г., поскольку с этого момента оно грубо подчиняется политике


503
и предоставляет угодные ей сведения, в том числе сыгравшие немалую роль в деревенской трагедии. Не случайно практически полностью сменилось руководство именно сельскохозяйственной статистикой: стариков-земцев П. И. Попова и А. И. Хрящеву сменили молодые и исполнительные В. С. Немчинов и А. И. Гайстер. Результатом было, во-первых, увеличение в оценке производства зерна в среднем на 10-20 %. Во-вторых, резко выросли цифры «невидимых хлебных запасов» у крестьян, что принципиально меняло ситуацию на хлебном рынке. Уже в урожайном для зерновых культур 1926 г., давшем наибольший для 20-х годов объем государственных хлебозаготовок, сталинское руководство прибегло к манипуляциям с оценкой крестьянских запасов. В докладной записке Наркомторга от 26 ноября 1926 г., представленной в Совет Труда и Обороны за подписью А. И. Микояна и И. Я. Вейцера, сообщалось, что по «последнему балансу ЦСУ» невидимые запасы к началу заготовительного года составляли 198,7 млн пудов13. После ряда двух- и трехкратных преувеличений ЦСУ остановилось на цифре 403,8 млн пудов14. Эти статистические манипуляции не прошли бесследно ни для снабжения хлебом населения весной-летом 1927 г., ни для организации и масштабов государственных хлебозаготовок.
В 1926 г. к проведению хлебозаготовок впервые после перехода к нэпу привлекалось ОГПУ, хотя еще в пределах, ограниченных функциями Экономического управления и Информационного отдела. 19 августа 1926 г. по системе ОГПУ был разослан секретный циркуляр № 165555/с/759/эку, который сообщал: «Исходя из условий текущей хлебозаготовительной кампании, на органы ОГПУ возлагается выявление» по линии ЭКУ «причин, задерживающих выпуск хлеба на рынок его держателями», а также причин и факторов, вызывающих «чрезмерные» колебания цен, содействующих усилению роли частных заготовителей и препятствующих деятельности государственных и кооперативных заготовителей, состояния их материально-технической базы, финансового обеспечения, кредитной практики и т. п. Вместе с тем органам ОГПУ предписывалось «принять меры к раскрытию и пресечению обычных для хлебозаготовительной деятельности преступлений: растрат, подлогов, хищений, порчи зерна и т. п.»15 Эти, действительно обычные уголовные преступления относились к сфере деятельности милиции и народных судов. Подключение к сфере деятельности органов государственной безопасности само по себе вносило в хлебозаготовки начала политической борьбы, предоставляло государству возможность использовать здесь средства, которыми органы юстиции не располагали.
По линии Информотдела ОГПУ предписывалось обеспечить «освещение хлебозаготовок в селах, волостях, уездах и районах», уделяя особое внимание «работе низовых хлебозаготовителей», а главное, «политнастроению деревни в связи с хлебозаготовками». Для системы ОГПУ в целом хлебозаготовки 1926/27 г. послужили стадией изучения ситуации на хлебном рынке и действовавших там экономических и общественных сил.
Действительное значение и статистических манипуляций, и участия ОГПУ в хлебозаготовках проявится в следующим, 1927/28 году. Начнем со статистики, поскольку она служила обоснованием крутого поворота в деревенской политике. Вот очень важное свидетельство П. И. Попова в докладе «Конъюнктура народного хозяйства СССР за 1927/28 год» на коллегии ЦСУ СССР 9 ноября 1928 г.: «...о наших знаниях о невидимых запасах. Эти невидимые запасы были в прошлом году одним из аргументов для очень многих мероприятий. В 1926/27 г. мы


504
определили запасы к концу года в 721 млн [пудов]. В 1927/28 г. мы установили запасы в 896 млн - 900 млн [пудов]. Таким образом, когда мы подошли к новому хозяйственному году, мы оперировали запасами в 900 млн [пудов] и весь наш хозяйственный план строили при учете этого обстоятельства (Sic! - В. Д). Но вот заготовки, с одной стороны, сельскохозяйственный налог, с другой стороны, поставили вопрос о проверке этих запасов и, как вам известно, 107 статья показала, что этих запасов нет. Тогда Экспертный совет приступил к переработке (хлебофуражного баланса за 1927/28 г. - В. Д) и оказалось, по его расчетам, что в прошлом году запасов было не 900 млн, а 529 млн [пудов], 896 и 529, а в этом году 561 [млн пудов]. Таким образом, наши знания весьма условны по зерновой продукции и совершенно преувеличены - на 350 млн (точнее: на 367 млн. - В. Д) [пудов] в отношении запасов [и] не могут, конечно, способствовать правильной линии хозяйственной политики. Я повторяю и подчеркиваю, что весь расчет запасов был не верен и преувеличен. И это не значит, что я говорю об этом после того, что случилось. Я об этом говорил раньше. Я систематически с 1926 г. говорил в Экспертном совете о преувеличении валовой продукции и запасов»16.
Сохранившиеся в архивном фонде ЦСУ материалы к докладу Экспертного совета Совнаркому СССР 28 августа 1928 г. подтверждают цифры, приводимые П. И. Поповым (528,7 млн пудов против 896,4 млн), но объяснение им дают очень неполное: «переучет продукции на 142 млн пудов и недоучет расхода населения на корм скоту на 170 млн пудов»17. Откуда взялись еще 55-56 млн пудов (чтобы получить в сумме 896 млн пудов излишков в крестьянских запасах) умалчивалось, что не удивительно, поскольку действительное преувеличение запасов и произведенной продукции было намного большим и статистическому объяснению не поддавалось*.
«Мифические», по выражению Бухарина19, 900 млн пудов хлебных запасов сыграли роковую роль в отношениях государственной власти и крестьянства. С них начался слом нэпа, сталинская «революция сверху». Заметим, однако, что сами по себе экономические показатели - действительные или мнимые - не объясняют и тем более не оправдывают действий политического руководства. И в конкретной ситуации 1926-1927 гг. из любой оценки крестьянских запасов хлеба и целесообразности их использования на нужды индустриализации отнюдь не следовали с неизбежностью ни отказ от нэпа, ни установление бюрократической диктатуры. До сих пор обвиняемая в «левом радикализме» объединенная оппозиция вслед за Л. Д. Троцким предлагала XV партсъезду также проведение мероприятий, направленных на использование накопившихся запасов, однако в рамках нэпа. Исходя из того же хлебофуражного баланса ЦСУ они считали целесообразным «обеспечить изъятие у зажиточно-кулацких слоев, примерно 10 % крестьянских дворов, в порядке займа (курсив мой. - В. Д.) не менее 150 млн пудов из тех натуральных хлебных запасов, которые достигли уже в 1926/27 г. 800-900 млн пудов и сосредоточены большей частью в руках верхних слоев крестьянства»20. Предлагалось вывезти этот хлеб на внешний рынок, заку-
Уточненные данные приводятся в комментариях к документам настоящего сборника (см. приложение N° 101). Они оставались завышенными в оценке произведенной продукции и «невидимых запасов». Последние на 1 июля 1927 г. определялись в 581,7 млн пудов18.


505
пить промышленное оборудование и тем самым дать мощный толчок процессу индустриализации, погашая принудительный заем постепенно, по мере ввода в строй новых предприятий, продукция которых предназначалась для удовлетворения сельских потребностей.
Свидетельство П. И. Попова проливает свет на неожиданные для нашей (да и для западной) историографии продовольственные трудности весны 1927 г., возникшие после самого высокого в 20-х годах урожая хлебов и успешных хлебозаготовок. Документ № 1 в настоящем издании из категории «совершенно секретных», сам по себе остававшийся до сих пор недоступным исследователям, объясняет, почему им не мог попасть в руки материал о продовольственном положении страны, особенно деревни, весной 1927 г. По каналам связи ОГПУ центральным органом политической цензуры - Главлитом - были разосланы строжайшие циркуляры от 11 марта и 16 апреля, обязавшие всю систему цензуры сверху донизу (при содействии ОГПУ) «принять все меры к полному недопущению появления в печати каких-либо сообщений... о затруднениях или сбоях в деле снабжения страны хлебом...» Такая степень секретности информации исключала ее появление не только в прессе, но и в любых документах без грифа «Совершенно секретно». Поэтому изучение открытой (не секретной) документации в архивных фондах соответствующих ведомств, как правило, давало также мало сведений «о затруднениях или сбоях» в продовольственных вопросах, как и пресса.
На деле же после вполне благополучного года, давшего повышение и урожая, и заготовок, для снабжения городов хлеба не доставало до нового урожая. В наших руках шифротелеграммы от 11,16,29 июня и 6,11,12 июля, рассылавшиеся Наркомторгом через каналы ОГПУ не только по хлебопроизводящим районам (Самара, Саратов, Воронеж, Курск, Новосибирск...), но даже и потребляющим районам (Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, Иваново-Вознесенск...): «Снабжение Москвы резко ухудшилось... всячески форсируйте отгрузку Москвы, уезды преимущественно другими нарядами (не пшеницей. - В. Д), исключением Ленинграда» (11 июня); «...количество отгруженного телеграфируйте трехдневками» (16 июня); «Связи... отсутствием запасов пшеничной муки Москве, Ленинграде, прочих основных промцентрах настоятельно необходимо усилить всемерно вывоз пшеничной [муки] производящих районов, даже [за] счет максимального сокращения местного снабжения июле... также задержки некоторых нарядов Средн[юю] Азию, Военведу...» (11 июля)21.
Стоит ли удивляться, что вслед за запретом на публикацию сведений о трудностях в снабжении хлебом городов внутри страны последовало новое предписание Главлита от 12 сентября 1927 г., также разосланное по каналам ОГПУ, «о запрещении оглашения сведений об экспорте отдельных хлебных культур» - «пшеницы, ржи, овса, ячменя и т. д.», даже «об отходе за границу судов с небольшими партиями отдельных культур»22. Повышенный до 188,4 млн пудов экспорт хлеба23 был достигнут не только в результате увеличения урожая в 1926 г., но и понижения снабжения городского населения. На самом деле хлебных запасов не было ни в деревне, ни в городе.
Нараставший режим секретности для информации о действительном положении в стране был одним из факторов сталинской «революции сверху». И это в полной мере проявилось в информации о деревенских событиях, связанных прежде всего с хлебозаготовками 1927/28 г. Уже в первом постановлении По¬


506
литбюро ЦК ВКП(б) «О хлебозаготовках» (24 декабря 1928 г.) было выдвинуто требование постановки «такой информации в печати о рынке, которая содействовала бы проведению мероприятий, организующих рынок...» Была запрещена самая постановка вопроса о повышении хлебных цен «в печати, советских и партийных органах» {см. док. № 22 и № 26). В январе 1928 г. секретариат ЦК ВКП(б) «поставил на вид» Телеграфному агентству Советского Союза (ТАСС) и редакции газеты «Труд», опубликовавших информации о связи крестьянских платежей с хлебозаготовками (см. док. № 41). 6 марта 1928 г. нарком юстиции и прокурор Российской Федерации Н. М. Янсон разослал секретный циркуляр «всем губернским, областным и краевым судам и прокурорам» о привлечении к судебной ответственности за опубликование секретных сведений не только «в периодической печати и отдельных ведомственных изданиях», но и в устных выступлениях «отдельных работников на всевозможных собраниях, совещаниях и заседаниях»24. В 1928 г. речь шла именно о сведениях, относящихся к хлебозаготовкам и в целом к применению чрезвычайных мер в деревне, а в реализовавшейся перспективе практически ко всему.
Появление весной 1927 г. грифа «совершенно секретно» на информации о хлебе было результатом «преувеличения валовой продукции и запасов», о котором П. И. Попов говорил в 1926 г. (см. приведенное выше его высказывание на коллегии ЦСУ 9 ноября 1928 г.). Обратившись к исправленным вариантам хлебофуражного баланса, мы узнаем, что «невидимые запасы» хлеба в крестьянских хозяйствах на 1 июля 1926 г. определялись величинами в 403,8 млн - 413,9 млн пудов и к 1 июля 1927 г. выросли до 528,7 млн - 581,7 млн - 589,7 млн пудов, т. е. на 28-44 % (а в неисправленных вариантах - с 721 млн пудов до 896 млн). И это при условии, что валовые сборы в 1926/27 г. по сравнению с 1925/26 г. выросли на 6,5 %, а государственные хлебозаготовки - на 25,2 %25.
Не удивительно, что практическое руководство хлебозаготовками не принимало ни статистического мифа, ни построенного на нем плана получить в распоряжение государства 740 млн пудов хлеба (на 50 млн пудов больше, чем в 1926/27 г.), из коих экспортировать 195 млн пудов (на 20 млн пудов больше, чем в предыдущем году). Даже верный сталинский сторонник А. И. Микоян, сменивший в августе 1926 г. Л. Б. Каменева на посту наркома внутренней и внешней торговли СССР, признавал: «...может быть, мы 700 млн не соберем, но меньше 660-670 ставить нельзя». Более реалистическое предложение И. Я. Вейцера - замнаркомторга, непосредственно занимавшегося хлебозаготовками, снизить плановое задание до 610 млн пудов, Микоян решительно отклонил: «Если Вы не можете оспорить цифр ЦСУ, вы не имеете оснований сокращать хлебный план» (см. выступление А. И. Микояна на коллегии Наркомторга 3 октября 1927 г. - док. № 10). Похоже, что тогда еще деятели Наркомторга не могли представить себе возможность отказа от нэпа и применения «чрезвычайных мер», но оспорить хлебофуражный баланс ЦСУ уже не решались. Впрочем, очень скоро - 24 октября 1927 г. - в докладе того же Наркомторга СССР годовой план хлебозаготовок определялся уже в 780 млн пудов (см. док. № 13).
«Преувеличенные расчеты хлебофуражного баланса Экспертного совета ЦСУ в отношении валовых сборов и товарности, на которых затем строился годовой план хлебозаготовок», критиковался в докладе наркома торговли РСФСР Г. В. Чухриты на заседании Экономического совета РСФСР 24 декабря 1927 г. {см. док. № 25). Однако никакого практического влияния на политику хлебоза¬


507
готовок этот доклад не оказал: «чрезвычайщина» уже начиналась, мнение практиков утрачивало значение, их функция становилась чисто исполнительской.
В анализе причин хлебозаготовительного кризиса доклад Чухриты выделяется также прямым указанием на «снижение заготовительных цен», проведенном в сентябре-октябре, о чем другие документы обычно не упоминают.
Хлебный фактор играл важнейшую роль в драматическом развертывании деревенских событий на протяжении 1927 г. Миф о хлебном изобилии, созданный посредством немыслимых в статистике преувеличений, должен был убедить правящие верхи (а тем самым и возглавляемую ими главную общественную силу - большевистскую партию) в возможности получения такого количества зерна, которое обеспечивало, наконец, решение проблемы средств для ускоренной индустриализации, для укрепления обороны...
Одновременно сталинское руководство должно было убедить партийногосударственные верхи в необходимости реализовать эти возможности и любыми средствами взять у крестьянства хлеб в объеме, достаточном для решения «очередных задач». Испытанным аргументом в пользу подобных необходимостей всегда и везде являлась внешняя опасность, особенно прямая угроза войны. В 1927 г. этот аргумент был использован сверх всякой меры, с явным перехлестом, и, конечно, для доказательства не только необходимости применения «чрезвычайных мер» при проведении хлебозаготовок, но и в гораздо большей мере для необходимости сосредоточения власти в сталинских руках, уничтожения любой оппозиции.
Для страны, еще не оправившейся от бедствий и потерь мировой и гражданской войн, угроза новой войны не могла послужить источником духовного сплочения, а тем более подъема. Напротив, она вызвала распространение антивоенных и даже пораженческих настроений, как об этом свидетельствуют публикуемые в сборнике сводки Информотдела О ГПУ за лето - осень 1927 г. Эти документы отразили также нарастание требований создания широкой сети крестьянских союзов, как организаций политического или хотя бы проф' союзного типа, выражающих и защищающих интересы крестьянства (см. док. №2,3 и др.). Заметим все же, что при анализе сводок ОГПУ следует учитывать специфику этих документов: они фиксируют прежде всего и главным образом негативные, особенно враждебные к власти и ее политике настроения, высказывания, выступления.
Конфликтные ситуации во взаимоотношениях СССР с Англией в 1926- 1929 гг. и с Китаем в 1927-1929 гг., отнюдь не содержавшие в себе «непосредственной военной угрозы»26, послужили поводом для идеологического встряхивания советского общества, мобилизации сил для обострения «классовой борьбы» и осуществления «чрезвычайных мер», наконец, для проведения первых массовых репрессий, обрушившихся главным образом на деревню.
Публикуемые нами документы вводят в научный оборот свидетельства о первых собственно сталинских массовых репрессиях, проведенных в июне 1927 г. и направленных против интеллигенции и крестьянства. Антиинтеллигентской волне репрессий была посвящена статья о деле «Зеленой лампы» В. К. Виноградова - одного из ведущих участников работы по нашему проекту. «Зеленой лампой» именовала себя небольшая группа старой русской интеллигенции, собиравшаяся время от времени для обсуждения тех или иных произведений (в частности, М. А. Булгакова), просто для дружеских бесед. Участники этой


508
группы подверглись аресту и высылке как «белогвардейско-монархическая организация», представлявшая опасность для Советской власти в условиях возможной войны27. В документах ОГПУ сообщалось, что «во время июньской операции» было проведено до 20 тыс. обысков и арестовано 9 тыс. человек. Однако с самого начала репрессии не ограничились интеллигенцией. Как показывает публикуемая нами спецсводка ИНФО ОГПУ от 23 июля 1927 г., основные операции ОГПУ были проведены в деревне зерновых районов - на Украине, в Центральном Черноземье, на Дону и Северном Кавказе, но не только в них. Арестам подвергались прежде всего «бывшие» - бывшие помещики, бывшие белые, особенно вернувшиеся из-за границы («репатрианты»), а также «кулаки и буржуи», «торговцы», «попы и церковники»... В общественном мнении деревни аресты связывались чаще всего с военной опасностью: «...будет на днях война», «...война скоро будет объявлена», «...война, очевидно, начата»... Впрочем, были и более реалистические попытки понять происходившее: «Что за свобода, что нельзя ничего сказать и сейчас же арестовывают, и за что арестовывают - об этом умалчивают» (см. док. № 4). Содержание спецсводки от 23 июля 1927 г. дает основания полагать, что 9/10 арестованных составляли жители деревни.
Официальная версия «массовых операций» ОГПУ также связывала их с непосредственной угрозой войны: разрыв консервативным правительством Англии дипломатических отношений с Советским Союзом в мае, убийство советского посла П. Л. Войкова в Варшаве 7 июня, а также взрыв бомбы в партийном клубе Ленинграда в тот же день потребовали принять решительные ответные меры. Документы из личного архива Сталина позволяют составить представление о действительном характере первого опыта сталинских репрессий и полностью отклонить официальную версию.
В июне-июле 1927 г. Сталин находился в Сочи на отдыхе, благодаря чему развертывание интересующих нас событий оказалось документально зафиксированным по дням и часам. Поздним вечером 7 июня из Москвы пришла шифровка, сообщавшая об убийстве Войкова: «сегодня Варшаве на вокзале... русским монархистом...» На обороте этой шифровки, а частью и на ее тексте сталинской рукой написано послание в «ЦК ВКП(б), т. Молотову»: «Получил об убийстве Войкова монархистом. Чувствуется рука Англии. Хотят спровоцировать конфликт с Польшей. Хотят повторить Сараево...» Затем следовали указания проявить «максимум осмотрительности» по отношению к Польше и сделать заявление о том, что «общественное мнение СССР считает вдохновительницей убийства партию консерваторов в Англии»28. Характер этих указаний сам по себе говорил о том, что никакой угрозы войны в 1927 г. не было, и сталинское руководство это прекрасно понимало.
Идеологическая кампания по поводу внешней опасности нужна была Сталину и его сподвижникам для решения своих задач внутри страны и, прежде всего, для устранения любой оппозиции и сосредоточения всей полноты власти в собственных руках. Общепризнанной оппозицией в послереволюционной России были остатки монархических и вообще белых сил - остатки ничтожно малые и слабые, о чем со всей ясностью свидетельствовала вся социально-политическая обстановка после Гражданской войны. Однако их враждебность советскому строю не нуждалась в доказательстве. Именно поэтому они стали первым объектом сталинских репрессий. Шифрограмма Молотову весьма ярко об этом свидетельствовала: «Всех видных монархистов, сидящих у нас в тюрьме или в


509
концлагере, надо немедля объявить заложниками. Надо теперь же расстрелять пять или десять монархистов, объявив, что за каждую попытку покушения будут расстреливаться новые группы монархистов. Надо дать ОГПУ директиву о повальных обысках и арестах монархистов и всякого рода белогвардейцев по всему СССР с целью их полной ликвидации всеми мерами. Убийство Войкова дает основание для полного разгрома монархических и белогвардейских ячеек во всех частях СССР всеми революционными мерами. Этого требует от нас задача укрепления своего собственного тыла»29.
Сталинская директива была отправлена из Сочи в 1 час 50 минут 8 июня, поступила в шифрбюро ЦК ВКП(б) в 8 час. 40 минут. Меньше, чем через час (в 9 ч. 30 мин.) Сталин получил подтверждение правильности своих директив - сообщение о том, что в Ленинграде «вчера, десять вечера... брошены две бомбы партийный клуб. Шестеро тяжело ранены, семеро, в том числе Позерн, легко. Злоумышленники скрылись»30. Обстановка накалялась. Не удивительно, что на протяжении одного дня телеграфная директива превратилась в решение Политбюро и в тот же день начала осуществляться ОГПУ на практике. Вечером 8 июня шифрограммой от Молотова Сталин получил «сегодняшнее решение Политбюро»31: опубликовать «правительственное сообщение о последних фактах белогвардейских выступлений с призывом рабочих и всех трудящихся к напряженной (!) бдительности и с поручением ОГПУ принять решительные меры в отношении белогвардейцев». ОГПУ предлагалось «произвести массовые обыски и аресты белогвардейцев» и не дожидаясь завершения этих операций, а сразу же «после правительственного сообщения опубликовать сообщение ОГПУ с указанием в нем на произведенный расстрел 20 видных белогвардейцев...» Более того, Политбюро ЦК ВКП(б) решило «согласиться с тем, чтобы ОГПУ предоставило право вынесения внесудебных приговоров вплоть до расстрела (!!) соответствующим ПП (Полномочным представителем ГПУ. - В.Д.)... виновным в преступлениях белогвардейцам». Было признано необходимым «усилить помощь ГПУ как работниками, так и материальными средствами». Отметим и решение об усилении «мер охраны как в отношении центральных учреждений, так и отдельных руководящих товарищей»32.
Обстановка принятия этих решений в Политбюро была такова, что даже А. И. Рыков и Н. И. Бухарин оказались в составе комиссии (вместе с В. М. Молотовым) «для разработки дополнительных политических и экономических мероприятий в связи с усилением активности белогвардейщины и ролью в этом иностранных правительств». Этой же комиссии поручалось «редактирование правительственного сообщения и обращения ЦК»33. Бухарин и Рыков скоро остановят военизацию обстановки внутри страны и тем самым прервут уже начатые ОГПУ «массовые операции». Но в принятых 8 июня 1927 г. решениях был представлен весь набор мер для развертывания массовых репрессий, точнее, для введения в действие уже созданного и подготовленного к этому действию репрессивному механизму. 9 июня 1927 г. в «Правде» появляется правительственное обращение, 10 июня - сообщение коллегии ОГПУ и приговор, принятый во внесудебном порядке, о расстреле 20 человек из «монархической белогвардейщины», приведенный в исполнение 9 июня, т. е. на второй день после ночной шифрограммы Сталина и «экстренного заседания» Политбюро. В сообщении ОГПУ был дан и поименный список расстрелянных, в котором преобладали


510
стародворянские фамилии: П. Д. Долгоруков, Е. Н. Щегловитов, Б. А. Нарышкин, В. И. Анненков, А. А. Мещерский...34
К сожалению, историки еще не изучали материалов, относящихся к первой волне сталинских репрессий. Мы не знаем ни численности, ни состава, ни судеб пострадавших тогда людей. В докладной записке В. Р. Менжинского в Политбюро ЦК ВКП(б) о результатах июньской операции от 19 июня 1927 г. говорилось: «ОГПУ предполагает число расстрелянных ограничить сравнительно небольшой цифрой, передавая дела главных шпионских организаций в гласный суд». Гласных судов не было, но число расстрелянных явно не ограничивалось первыми двадцатью «сиятельными», как их немного позже поименует Сталин.
Прекращение «операций» ОГПУ в какое-то ограниченное время не было заранее запланированным. Во всяком случае, 26 июня 1927 г. в ответном письме И. В. Сталина В. Р. Менжинскому, обратившемуся с просьбой об указаниях по поводу проводимых «операций», речь идет не об уже выполненном или завершающемся поручении, а о продолжении и развитии только-только начатого. «За указаниями обратитесь в ЦК, - говорилось в сталинском письме. - Мое личное мнение: 1) агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них все же останутся, 2) повальные аресты (!) следует использовать для разрушения английских шпионских связей, для [внедрения] новых сотрудников из арестованных... и для развития системы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов, 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду по линии английского шпионажа...» В пунктах 4-м и 5-м говорится о «публикации показаний» арестованных и уже расстрелянных, что «имеет громадное значение, если обставить ее умело...» Наконец, в пункте 6-м предлагалось «обратить внимание на шпионаж в Военведе, авиации, флоте»35.
Перед нами в основных чертах программа сталинских репрессий, осуществленных в 1936-1938 гг. Однако слова о «повальных арестах», о «показательных процессах», об иностранном «шпионаже» и т. п. отнесены автором письма не к будущим, тем более отдельным временам, а к настоящему - к уже начавшемуся в июне 1927 г. и только еще приближающемуся к решению главных задач. Среди них на первом месте оказался разгром внутрипартийной оппозиции как собственно большевистской оппозиции, утверждающейся диктатуры новой бюрократии.
Расправа с «объединенной оппозицией» занимала тогда в сталинских требованиях, адресованных руководству ЦК партии, столь же важное место, как и проведение «повальных арестов монархистов и всякого рода белогвардейцев». И то, и другое мотивировалось военной угрозой. Речь шла пока еще «всего лишь» об исключении Троцкого, Зиновьева, Каменева и других оппозиционеров из состава ЦК партии. 14 июня «тов. Молотову и для всех членов Политбюро» посылается шифровка: «Узнал о решении отложить вопрос до съезда. Считаю решение неправильным и опасным для дела... Нельзя укреплять тыл (!), поощряя гнусную роль дезорганизаторов центра страны (Это Троцкий-то, сыгравший выдающуюся роль в победе и над белыми, и над иностранными интервентами?! - В. Д)... Ввиду равенства голосов прошу вновь поставить вопрос в ближайшие дни и вызвать меня... В случае неполучения ответа трехдневный срок (!) выезжаю в Москву без вызова»36.
17 июня Молотов сообщает о том, что делом «о дезинформаторах» занимается ЦКК - «оценка будет дана, но вывод из ЦК не принят»37. Это значило, что Бу¬


511
харин, Рыков и Томский опять проголосовали против вывода из ЦК Троцкого и Зиновьева. Сталинская ярость пронизывает каждое слово ответа, посланного в тот же день Молотову, членам и кандидатам Политбюро, Секретариата ЦК и ЦКК: «При равенстве голосов по важным вопросам обычно запрашивают отсутствующих. Вы забыли об этом. Я счел уместным напомнить...
1) Курс на террор, взятый агентами Лондона, меняет обстановку в корне. Это есть открытая подготовка войны. В связи с этим центральная задача состоит теперь в очищении и укреплении тыла, ибо без крепкого тыла невозможно организовать оборону... чтобы укрепить тыл, надо обуздать оппозицию теперь же, немедля. Без этого лозунг укрепления тыла есть пустая фраза...
4) Исчерпаны давно все средства предупреждения, остается вывод из ЦК обоих лидеров как минимально необходимая мера»38.
20 июня расширенное заседание Политбюро проголосовало так, как требовал Сталин, о чем тотчас же было ему сообщено Молотовым: «Большинством принято решение о выводе из ЦК двоих»39.
Следующий шаг состоял в секретном («особом») решении Политбюро от 24 июня, подтвержденном 27-го, о публикации обращения ЦК «в связи с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейщины дезорганизовать наш тыл». Обращение предлагалось завершить «практическими выводами» о работе партии, советов, профсоюзов, кооперации «в отношении поднятия обороны и Красной Армии». Назначенную на 10-17 июля «Неделю обороны» предлагалось «превратить в большую политическую кампанию», срочно проработать «формы усиления военного обучения коммунистов, а также беспартийных рабочих и крестьян»... Правительствам СССР и РСФСР поручалось приступить к «немедленной разработке в Наркоматах (каждому по своей линии) мероприятий, способствующих поднятию обороны» и т. д.40
Практическое осуществление программы «укрепления обороны» начиналось с деревни. 6 июля 1927 г. «всем Полномочным представительствам и начальникам губотделов ОГПУ» было разослано циркулярное письмо, утвержденное Г. Г. Ягодой и сообщавшее о задаче «оперативного воздействия на деревенскую контрреволюцию», поскольку «в ряде районов Союза, особенно на Украине, Северном Кавказе и Белоруссии, Закавказье и на Дальнем Востоке, мы имеем в деревне некоторые элементы, на которые зарубежная контрреволюция сможет опереться в момент внешних осложнений». В поведении этих «элементов» особенно опасной считалась антивоенная агитация: «За самое последнее время, в связи с чрезвычайно обострившимся международным положением Союза, как в отмеченных районах, так и в прочих местностях Союза, зарегистрирована массовая пораженческая агитация и призывы, в случае войны, к дезертирству, а равно к избиению коммунистов и сторонников Соввласти»41.
Как видим, нагнетание оборонного психоза имело своей прямой задачей дальнейшее развертывание массовых репрессий как средства осуществления сталинской политики. Однако выполнение программы военизации жизни страны встретило сопротивление в высшем партийном и советском руководстве того времени. Н. И. Бухарин и А. И. Рыков еще до «Недели обороны» (7 июля 1927 г.) добились принятия на Политбюро постановления «О директивах для печати», изменяющих тональность освещения военных вопросов в прессе: «1) Печати и ТАССу дать директиву тщательно следить за всеми фактами военной подготовки против СССР. Печать должна внимательнейшим образом


512
освещать факты, без крикливости, с разбором аргументов противника, со своевременной реакцией на голоса буржуазной печати и т. д.» Значение информации о подготовке войны «со стороны империалистов», конечно, подчеркивалось, однако указывалось, что «сроки развязки неизвестны», а, главное, что «наряду с этим печать должна освещать и подчеркивать (!) все явления в заграничной жизни, которые идут в той или иной мере против развязывания войны или за ее оттяжку», «давать информацию как о воинственно-агрессивных выступлениях буржуазных деятелей и буржуазной печати, так и о выступлениях последних против или за оттяжку войны и против агрессивных мер в отношении СССР»... Во внутренней жизни, подчеркивалось в принятых директивах, «печать не должна раздувать отдельных, хотя бы и опасных явлений» - поджоги, покушения и т. п., «сообщать о них с максимальным спокойствием, уделяя им то место, какое они действительно занимают во внутренней жизни». Наконец, что, пожалуй, особенно важно, новые директивы требовали от печати: «неизменно подчеркивать, что укрепление обороны требует поднятия на деле всей практической работы партии, советов, профсоюзов и других организаций, усиления работы в массах, укрепления дисциплины, решительной экономии в расходах и т. п.»42
Возвратившийся из отпуска Сталин предпринял попытку дать новый импульс военизации всей внутренней жизни в стране. 28 июля 1927 г. в «Правде» появились его «Заметки на современные темы», начинавшиеся с утверждения «о реальной и действительной угрозе новой войны», как «основном вопросе современности», а «не о какой-то неопределенной и бесплотной “опасности”»43. Однако в то же время выявился массовый характер антивоенных настроений, перерастающих в пораженческие и охватывающие все слои общества. Документы ОГПУ свидетельствовали о «пораженческих выступлениях по городу и деревне (рабочие, крестьяне, буржуазно-нэпманские элементы, сельинтеллигенция)», о распространении «рукописных и печатных листовок и воззваний пораженческого характера», о случаях «массового проявления панических настроений: закупка предметов первой необходимости, отказы принимать совденьги, распродажа скота и т. п.»44 Отмеченные факты находят отражение и в публикуемых нами сводках ОГПУ, хотя они тематически ограничены хлебозаготовками {см. док. № 3У б, 9). И даже в сводке от 12 декабря 1927 г. среди причин «неудовлетворительности темпа заготовок» на первом месте назывались «сохранившиеся еще в сельском населении следы предвоенного настроения» {см. док. № 16).
Всеобщее сопротивление населения заставило сталинское руководство отказаться от нагнетания военного психоза, однако «следы» его не могли исчезнуть сами собой за короткий срок - население страны, слишком хорошо помнило военные бедствия 1914-1920 гг. Неожиданный шквал «чрезвычайщины» «на фронте хлебозаготовок» в последние дни декабря 1927 г. - начале января 1928 г. сразу же напомнил о недавнем пропагандистском представлении и сказался на поведении крестьян. Сибирский крайком ВКП(б), получив грозное постановление ЦК от 5 января 1928 г. (ниже о его содержании и значении будет еще сказано), разослал всем окружкомам партии телеграфное послание по вопросам хлебозаготовок, открывавшееся оценкой последствий военной пропаганды: «Значительным препятствием проведению хлебозаготовок является убеждение крестьянства неизбежности войны ближайшее время, являющееся главным образом результатом неумной агитации военной опасности... Необходимо, всемерно усиливая мобработу (мобилизационную работу. - В. Д), другие виды под-


513
готовки, рассчитанные на ряд лет, создавать [в] среде крестьянства убеждение [в том, что] ближайшее время при условии укрепления экономической мощи государства можем вполне рассчитывать [на] мирное строительство. Голую агитацию военной опасности, готовящихся нападений, необходимо прекратить»45.
Перед нами довольно типичная для сталинского (и, к сожалению, не только сталинского) руководства манера: созданная искусственно и в посторонних целях ситуация оказывается препятствием для решения действительно важных задач. Коллизия решается с помощью силы, не останавливаясь перед насилием над миллионами людей. Цитированное выше письмо было подписано С. И. Сырцовым, весьма решительным большевиком, не останавливавшимся перед применением силы, но вместе с тем способным назвать «неумной» политику, которая искусственно усугубляет трудности в решении ее главнейших задач. Не случайно, он оказался лидером третьей антисталинской оппозиции, но это будет уже в 1930 г.
Затянулось и исключение из партии «объединенной оппозиции» (прежде всего из-за сопротивления группы Бухарина) до пленума ЦК и ЦКК в октябре и XV партсъезда в декабре 1927 г., что также ограничивало сталинские возможности. Развязать массовые репрессии в планируемых масштабах в 1927 г. Сталину не удалось. Однако проведение репрессивными органами «массовых операций» против считающихся враждебными социальных групп, особенно в деревне, продолжалось. В сборнике публикуется циркуляр Экономического управления (ЭКУ) ОГПУ от 7 сентября 1927 г. «О подготовке к массовой операции на кожевенно-сырьевом рынке СССР». В целях обеспечения сырьем государственной кожевенно-обувной промышленности местные органы ОГПУ обязывались «сейчас же приступить к детальной и тщательной проработке материалов по кожевенно-сырьевому рынку в плоскости выявления... лиц», занимающихся скупкой кожсырья «по взвинченным ценам против лимита» (таковыми считались цены, превышавшие лимит «от 20 %»). Речь шла не только о «владельцах сырьевых фирм», «заводчиках» и «спекулянтах-перекупщиках», но и о кустарях и кооперативах {см. док. № 7). «Массовая операция» на кожевенно-сырьевом рынке была проведена. Ее результаты показывают документы сборника за февраль - апрель 1928 г.: по численности арестованных кожевники оказались второй группой после хлебников: из 6794 арестованных ОГПУ к началу апреля за спекуляцию оказалось 4118 хлебников и 1833 кожевника {см. док. № 62-64, 75, 84, 86-93 и др.).
Мы не публикуем обширный циркуляр ЭКУ ОГПУ № 154 от 4 августа 1927 г. с «ориентировочно-информационным сообщением» о начавшейся хлебозаготовительной кампании. Содержание этого циркуляра определялось еще докризисной ситуацией и не предусматривало ни «массовых операций», ни чрезвычайных мер. Местные органы ОГПУ должны были руководствоваться циркуляром от 19 августа 1926 г. Тем не менее в этом циркуляре содержалась конкретная информация, важная для понимания последующих событий. Уже в самом начале заготовительной кампании было известно, что валовой урожай зерновых Советом экспертов ЦСУ определялся в 4 350 млн пудов - «на 350 млн пудов менее прошлогоднего», а план заготовок в размере 750 млн пудов будет «на 25 млн пудов более прошлогоднего». Правда, цены на четыре основные культуры - рожь, пшеницу, овес и ячмень - предполагалось повысить с 85-90 коп. за


514
пуд в 1926/27 г. до 90-95 коп. за пуд в 1927/28 г.46 На самом же деле в сентябре они оказались пониженными на 3-5 %, а местами и более.
Отмеченные колебания в политике хлебных цен отражали борьбу в высшем партийно-государственном руководстве осенью 1927 г., которая нуждается в специальном изучении - именно тогда решалась судьба нэпа. Решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 сентября 1927 г. предрешило вопрос о ценах на хлеб, потребовав установления «большего соответствия в ценах» между культурами и районами, что фактически привело к их понижению. Особый интерес в этом решении представляют пункты о предложениях НКТорга, которые после редактирования Рудзутаком и Микояном должны были превратиться в постановление Политбюро, а еще более о создании комиссии «для рассмотрения прав Наркомторга по линии сырьевых и хлебных заготовок», где главная роль принадлежала опять Рудзутаку и Микояну (см. док. № 8). Эти документы еще предстоит найти.
В ряду документов осени 1927 г. привлекает внимание проект постановления об усилении борьбы со спекуляцией и саботажем в заготовках и снабжении, подготовленный ОГПУ и направленный А. И. Рыкову как главе правительства (см. док. №14). В сопровождающей этот проект записке утверждалось, что «в связи с создавшимся положением на заготовительных и потребляющих рынках в ОГПУ поступили предложения от Наркомторгов СССР и РСФСР, от ВСНХ СССР и РСФСР, Всесоюзного кожевенного синдиката и Мосгуботдела [ОГПУ], а равно и от местных хозяйственных, партийных и советских организаций об оказании репрессивного воздействия на частников, срывающих заготовку продуктов с/х производства и снабжения населения по нормальным ценам». Больше того, в этих обращениях содержалась «просьба к ОГПУ принять административные меры, без коих рынок не может быть приведен в нужное равновесие» (см. там же). Предложенный проект не был принят правительством и начавшаяся через два месяца «чрезвычайщина» должна была оперировать малоподходящими правовыми нормами - статьями 58,61 и 107 УК РСФСР 1926 г.
В целом сталинскую политику в области хлебозаготовок почти до конца декабря отличал подготовительный или скрытый характер принимавшихся решений и начинавшихся действий. Наркомторг СССР в докладе СТО 24 октября 1927 г. обусловливает выполнение текущего плана хлебозаготовок «достаточно благоприятными экономическими и метеорологическими условиями» и не предлагает никаких активных мер по исправлению ситуации на хлебном рынке (см. док. № 13 ).
Проект резолюции «О хлебозаготовках на 1927/28 г.», подготовленный Микояном и Рудзутаком по поручению Политбюро от 15 сентября, оказался в повестке дня Политбюро только 24 ноября (через 13 заседаний!), решение было кратчайшим - «Отложить». На следующем заседании Политбюро (30 ноября) решение оказалось тем же...47 Впереди был XV съезд ВКП(б), и Сталин не решался начать те действия, которые наметились уже в сентябре... На съезде (2- 19 декабря 1927 г.) сталинское руководство выступало в роли защитника нэпа против «троцкистов и зиновьевцев», обвиненных во всех смертных грехах и исключенных из партии. Правда, 14 декабря, когда поддержка сталинского руководства со стороны съезда уже стала вполне очевидной, на места была разослана телеграфная директива ЦК с требованием «добиться в ближайшее время резкого перелома хлебозаготовок», однако предписанные меры сами по себе еще


515
не были откровенно чрезвычайными и отбрасывающими принципы нэпа: «перебросить потребительские товары с городских рынков в хлебозаготовительные районы», «ускорить взыскание всех платежей с деревни» (налогов, госстраха, кредитов)... Были среди них и не очень ясные требования, подлинный смысл которых прояснится позднее: «Принять организационные мероприятия сверху донизу, направленные на усиление завоза хлеба со стороны крестьянства»; «разослать ответственных работников на места... для принятия там же на месте всех необходимых мероприятий и для наблюдения...» {см. док. № 17).
Сталинский триумф на XV съезде ВКП(б), исключившем из партии не только Троцкого и Зиновьева, но и всех активных деятелей оппозиции, сразу же развязал руки для слома нэпа и радикального решения всего узла социальных и экономических проблем командно-репрессивными методами, столь отвечавшими природе сталинизма. В 20-х годах их можно было называть методами «военного коммунизма» и связывать с угрозой новой войны, поскольку самое явление сталинизма еще не обнаружилось с достаточной полнотой и самостоятельностью. Однако сходство здесь было формальным и сводилось к разверсточной системе государственных хлебозаготовок, введенной, как известно, еще царизмом.
Сталинская система репрессий с самого начала приобретала более широкий, практически всеобщий характер, особенно в деревне, где находилась основная масса человеческих и материальных ресурсов страны. Мы публикуем совместный циркуляр сибирских органов суда, прокуратуры и крайисполкома от 21 декабря 1927 г. об обеспечении «быстрейшего расследования и жесткости репрессий в отношении всех антисоветских выступлений кулацкой части деревни» в условиях приближающейся кампании по перевыборам советов (док. № 19). Такого рода документы не были продуктом местного творчества. Они лишь доводили до сведения исполнителей указания, полученные от высших инстанций. Перевыборы советов по всей стране были перенесены с начала 1928 г. на 1929 г. из-за массового недовольства населения, особенно деревни, начавшейся «чрезвычайщиной».
22 декабря 1927 г. на первом же заседании избранного после XV съезда Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение: «Назначить завтра, 23 декабря, в 11 часов утра внеочередное заседание Политбюро для обсуждения вопроса о хлебозаготовках и экспорте хлеба»48. Названное заседание Политбюро (протокол № 2) создало комиссию для составления на основе обмена мнений в Политбюро «проекта постановления о хлебозаготовках», «проекта директивы ЦК местным парторганизациям...», а также наметить состав уполномоченных по хлебозаготовкам для «посылки на места» {см. док. № 20). 24 декабря все перечисленные документы были приняты {см. док. № 22, 23, 24). Однако 5 и 14 января 1928 г. появились новые директивы по тем же вопросам хлебозаготовок {см. док. № 32, 38), каждая из которых была новым шагом на пути к «чрезвычайщине». Все названные директивы, а также основные сопутствующие им документы публикуются в настоящем сборнике. Это позволяет нам ограничиться характеристикой особенностей их содержания, тональности и оформления.
Директивы от 24 декабря 1927 г. были подготовлены комиссией, в состав которой входили не только Микоян и Рудзутак, но и вскоре оказавшиеся «правыми уклонистами» Томский и Фрумкин, председателем комиссии был А. Д. Цюрупа, знающий дело хлебных заготовок и достаточно самостоятельный деятель (в интересующее нас время тяжело больной, с марта 1928 г. практически ото¬


516
шедший от дел, а в мае умерший). Подготовленные этой комиссией документы были направлены на мобилизацию внимания и активности местных парторганизаций для проведения хлебозаготовительной кампании в условиях сохранявшихся рыночных отношений: «переброска промтоваров в деревню» (до 70-80 % их наличного объема) в целях усиления «именно заготовок хлеба», ускорение взимания «задолженности крестьянства» по налогам, кредитам и т. п., увеличение «выпуска товаров широкого рынка» промышленностью и т. п. Административные меры ограничивались регулированием товарно-денежного обращения в целях увеличения государственных хлебозаготовок и, следовательно, не выходили за рамки нэпа. В этих рамках наркому торговли СССР (Микояну) предоставлялось «право дачи непосредственных распоряжений местным областным и губернским органам». Стоит сказать и о том, что директивы от 24 декабря 1927 г. отдавались от имени Политбюро {см. док. №22 и 23).
Более радикальными и заметно опережающими директивы Политбюро оказались сопутствующие им распоряжения Наркомторга СССР и ОГПУ, рассылаемые по каналам связи ОГПУ, что, естественно, существенно поднимало силу воздействия наркомторговских директив на всю местную администрацию. Телеграмма Наркомторга «всем губотделам» от 23 декабря, т. е. за день до принятия решений Политбюро, начиналась словами: «Перелома хлебозаготовок в Вашем районе нет. Примите решительные меры к усилению хлебозаготовок, жесткому проведению [в] жизнь наших директив...» И хотя конкретные задания в циркуляре Наркомторга не выходили за рамки конкретных задач в завтрашних директивах Политбюро, предписывалось действовать «...совершенно твердо, жестко, не смущаясь никакими другими соображениями...» {док. № 21). Требование «не смущаться никакими другими соображениями» было одним из главных в системе сталинского руководства, и теперь, 23 декабря 1927 г. оно было предъявлено всему аппарату хлебозаготовок. Ниже мы еще столкнемся с собственно сталинской формулировкой этого принципа.
29 декабря 1927 г. Наркомторг в телеграмме «всем внуторгам» впервые выдвинул требование «проверить наличие излишков, возможность покупки хлеба у колхозов, совхозов, других общественных организаций (кооперации и ККОВ. - В.Д.)...» {см. док. № 27). Задача проверки «наличия излишков», как видим, была поставлена уже в декабре 1927 г., хотя и в ограниченных масштабах - в общественных хозяйствах, где предполагались более или менее значительные хлебные запасы и где проверка не вызвала бы прямого протеста. Однако с середины января 1928 г. эту проверку распространяют на крестьянские хозяйства в поиске объектов применения статьи 107 Уголовного кодекса РСФСР.
В тот же день - 29 декабря 1927 г. - был сделан еще один шаг к прямому государственному насилию в организации хлебозаготовок. ОГПУ разослало по своей сети местных органов телеграмму, которой им предписывалось «обратить исключительное, сугубое внимание проведению [в] жизнь директив Союзного Наркомторга... [За] всякое уклонение [от] выполнения этих директив Вам надлежит виновных привлекать к ответственности». Резко расширялся объем информации, собираемой и сообщаемой наверх органами ОГПУ {док. № 28).
Пройдет еще каких-то пять дней, и 4 января 1928 г. ОГПУ разошлет практически всем своим территориальным органам телеграфное распоряжение о прямом и непосредственном участии в хлебозаготовках именно в собственном качестве карательных органов: «Предлагается немедленно... произвести аресты


517
наиболее крупных частных хлебозаготовителей и наиболее злостных хлеботорговцев... срывающих конвенционные заготовительные и сбытовые цены», как и вообще нарушающих правила транспортировки и торговли. Задание носило своего рода боевой характер: «Следствие провести быстро, доказательно. Дела направьте [в] Особое совещание. Результаты влияния [арестов на] рынок сообщите немедленно»* (док. №31). Направление дела в Особое совещание означало его рассмотрение и вынесение приговора во внесудебном порядке. Распоряжение № 6715 подписал зампред ОГПУ Г. Г. Ягода, но написано оно явно под диктовку И. В. Сталина. Его исполнение началось незамедлительно и повсеместно. Во всяком случае, уже 12 января ОГПУ разослало по тем же адресам «Дополнение», в котором предлагалось отобранный у частников хлеб передавать госзаго- товителям или кооперации по установленным ценам, переводя деньги в Финотдел ОГПУ (док. №35).
Хлебозаготовками занялся сам Сталин, что сразу же выдвигало на передний план характерное командно-репрессивное решение проблем, хотя бы они были связаны с трудом и нуждами основной массы населения страны. 5 января 1928 г. Политбюро была принята и 6 января разослана от имени ЦК ВКП(б) и с подписью Сталина новая директива парторганизациям о хлебозаготовках. И тональностью, и содержанием она принципиально отличалась от постановлений, подготовленных комиссией Цюрупы и ориентированных, как мы отмечали выше, на стимулирование сбыта зерна крестьянином-производителем. В сталинской директиве от 5 января 1928 г. это программное, собственно нэповское средство преодоления кризиса хлебозаготовок сведено к частному моменту: «промтоварная масса не поставлена на службу хлебозаготовкам». Главными стали чисто административные требования: «Темп работы местных организаций недопустимо медленный, спячка еще продолжается, низовой аппарат еще не раскачался, ...рычаги власти и партии не приведены в движение... Крестьяне-коммунисты, советский и кооперативный актив не продали всех своих излишков, совхозы и колхозы также не весь товарный хлеб вывезли...». Все это, оказывается, свидетельствовало о забвении местными организациями «основных революционных обязанностей перед партией и пролетариатом» (док. № 32).
В тот же день - 4 января 1928 г. - в районы развитых кожевенных промыслов (практически вся европейская часть России и Белоруссии) было разослано подписанное Ягодой распоряжение местным органам ОГПУ: «по получении настоящей] почто- телеграммы произведите по согласованию с мест[ными] парт- и соворганами массовую операцию на кожевенно-сырьевом рынке. Операции должны подвергаться: 1. Владельцы сырьевых торговых фирм... 2. Крупные маклеры-посредники. 3. Спекулянты-заводчики, скупающие кожсырье для перепродажи. Более крупных заводчиков арестовывать... лишь при абсолютной гарантии продолжения бесперебойной работы производства и не нарушая интересов рабочих. 4. Лжекооперативные артели, спекулирующие кожсырьем. 5. Должностные лица из гос. и кооп. организаций, содействующие вышеуказанным группам из личной корыстной заинтересованности».
Следствие надлежало провести «по окончании операции и “в кратчайший срок”», следственные дела переслать «для заслушивания и вынесения приговора в Особое совещание при Коллегии ОГПУ», а «результаты влияния операции на рынок» немедленно сообщить в ЭКУ49. Более конкретная разработанность программы «массовой операции» на кожевенном рынке служила образцом для таких же, но более массовых «операций» на хлебном рынке.


518
Констатируя, что со времени директивы от 14 декабря «прошло больше трех недель, а перелома нет никакого», директива от 5 января требовала «добиться решительного перелома в хлебозаготовках в недельный срок (!)... причем всякие отговорки и ссылки на праздники и т. п. ЦК будет считать за грубое нарушение партийной дисциплины» (док. № 32).
Партийным организациям на местах предписывалось «принять к твердому исполнению годовое и месячные задания Наркомторга», все его «текущие директивы... выполнять без промедлений», «...в строжайшей точности и в срок». В целях «изъятия (!) денежных накоплений из деревни» предлагалось «установить максимально ускоренные сроки всех платежей крестьянства казне... добиваться досрочных (!) взносов всех платежей, ...срочно установить дополнительные (!) местные сборы на основе законов о самообложении» и т. п. Наконец, «при взыскании недоимок по всякого рода платежам применять немедленно жесткие кары (!), в первую очередь, в отношении кулачества (но, значит, не только кулачества!! - В.Д.). Особые репрессивные меры необходимы в отношении кулаков и спекулянтов, срывающих с.-х. цены» (там же).
Далее следовали требования «мобилизовать немедля все лучшие силы» партийных организаций; «установить личную ответственность руководителей» организаций, участвующих в заготовках, «немедля отстраняя тех из них, которые не проявят способности и умения добиться успеха»; развернуть в печати «длительную кампанию по хлебозаготовкам, ...не допуская, однако, паники в крестьянских массах и городах». Директива завершалась грозным предупреждением о том, что «промедление в исполнении этой директивы и недостижение в недельный срок (!) реальных успехов в смысле решительного перелома в хлебозаготовках может поставить ЦК перед необходимостью замены нынешних руководителей парторганизаций» (там же).
Мы специально столь подробно изложили содержание первой собственно сталинской директивы по хлебозаготовкам, ибо в ней фактически впервые была изложена программа принципиально нового отношения к крестьянству, слома нэпа и широкого применения репрессий в деревне, отнюдь не ограниченной кулаками и спекулянтами. Началось создание командно-репрессивной системы управления.
Вслед за директивой от 5 января 1928 г. в спешном порядке принимались конкретные решения, направленные на ее осуществление в заданном характере. Политбюро ЦК ВКП(б) «опросом», т. е. без обсуждения по существу, 7 января приняло «предложение тт. Молотова и Сталина», обязывающее правительство РСФСР «выработать срочно и опубликовать не позднее 8 января (?!) декрет о крестьянском самообложении», 8 января союзному Наркомторгу было предписано «в случае малейшего невыполнения нарядов Украиной немедленно (!) докладывать Политбюро для немедленного (!!) принятия партийных мер взыскания»; 9 января признано «необходимым немедленную поездку на места по делам хлебозаготовок»: Орджоникидзе - в Сибирь, Молотова - на Урал, Микояна - на Северный Кавказ, Кубяка - в Казахстан (см. док. №37).
Важно отметить, что местные партийные и государственные организации не сразу приняли директиву от 5 января 1928 г., прежде всего требование о широком применении репрессий в деревне. События 1918-1922 гг. еще не были забыты, и местные работники опасались массового сопротивления крестьянства.


519
В этом отношении очень характерной была реакция на сталинскую директиву Сибирского крайкома партии.
7 января 1928 г., на второй день по получении сталинской директивы, «всем окружкомам ВКП» было разослано письмо, начинавшееся с указания на связь трудностей хлебозаготовок с «убеждением крестьянства [в] неизбежности войны», являющейся «результатом неумной агитации» (см. об этом выше). Крайком предлагал такой «агитации и панике» противопоставить «трезвые соображения о благоприятных метеорологических видах [на] урожай», о необходимости мобилизации хлебных и денежных ресурсов «для своевременного обеспечения крестьянства [к] весне» средствами производства и предоставление помощи для «все новых [и] новых слоев деревни» и т. д.5() Ни намека на применение репрессий, ни угрозы в адрес местных работников в письме не было.
В тот же день Сибкрайком ответил Москве и на обвинение в невыполнении декабрьских директив Политбюро, суть которых состояла в развертывании торговли промтоварами на селе. Как отмечалось выше, программа экономического стимулирования сбыта зерна производителем обеспечивала действительное решение проблемы хлебозаготовок и сохранение нэпа. Однако она требовала, конечно, времени и усилий не только на местах, но и в центре. Ни за две-три недели, ни тем более за неделю, да еще силами лишь местных организаций проблему хлебозаготовок разрешить, конечно, было нельзя. Телеграмма С. И. Сырцова на имя А. И. Микояна от 7 января была достаточно выразительной: «Несмотря [на] Ваши заверения своевременной отгрузке товаров Сибкрай, поступление товаров абсолютно ничтожно. Командированные нами уполномоченные крайкома [обнаружили] полное отсутствие товаров [на] местах... Вы сообщаете отгрузке 122 вагонов, что не соответствует нашим проверенным сведениям. Аппарат Наркомторга продолжает путать разнарядки, чем срывает все наши меры первоочередному усилению снабжения промтоварами... хлебозаготовительным районам»51.
Аналогичной, судя по всему, была реакция на сталинскую директиву и во многих других местах. Не удивительно поэтому, что 10 января ОГПУ разослало телеграмму своим органам в хлебозаготовительных районах, потребовав от них «тщательно наблюдать за выполнением директив» (были перечислены все пункты названного документа) и сообщать о «недочетах выполнения» трехдневными (!) сводками и почто-телеграммами (док. № 34). Введение контроля системы ОГПУ за выполнением сталинских директив местными партийными организациями не могло не сказаться на их поведении, в том числе и в далеком Новосибирске. 13 января Полномочное представительство ОГПУ и прокуратура Сибирского края разослали на места циркуляр, предлагавший использовать статью 107 Уголовного кодекса РСФСР для привлечения к суду держателей крупных запасов хлеба (скупщиков, мельников и др.)52. Было ли это распоряжение сибирских организаций инициативным, или ему предшествовало какое- то указание из центра, покажут дальнейшие исследования. Однако прибывший в Новосибирск через пять дней Сталин говорил о применении 107 статьи «в других краях и областях», где оно якобы «дало великолепные результаты». И спрашивал: «почему... у вас, в Сибири, оно должно дать якобы плохие результаты...?»53 Впрочем, окажись Сталин в другом районе, примером «великолепных результатов» могла бы служить и Сибирь.


520
14 января на места последовала новая директива ЦК ВКП(б) «Об усилении мер по хлебозаготовкам», подписанная опять Сталиным и служившая разъяснением и подтверждением директивы от 5 января. Утверждалось: «Доказано, что 2/3 наших ошибок по хлебозаготовкам надо отнести за счет недочетов руководства. Именно поэтому решили мы нажать зверски (!) на наши парторганизации и послать им жесткие директивы о мерах поднятия хлебозаготовок». Не сказано ни слова о том, где и кем, в каких документах «доказано»? И можно ли кризис хлебозаготовок объяснить «недочетами руководства»?
Еще более значительным было разъяснение самой сути новой политики в деревне: «Многие из коммунистов думают, что нельзя трогать скупщика и кулака, так как это может отпугнуть от нас середняка. Это самая гнилая мысль из всех гнилых мыслей, имеющихся в головах некоторых коммунистов. Дело обстоит как раз наоборот. Чтобы восстановить (?) нашу политику цен и добиться серьезного перелома, надо сейчас же ударить по скупщику и кулаку, надо арестовывать спекулянтов, кулачков и прочих дезорганизаторов рынка и политики цен. Только при такой политике середняк поймет, что... спекулянт и кулак есть враг Советской власти, что связывать свою судьбу с судьбой спекулянтов и кулаков опасно, что он, середняк, должен выполнить перед рабочим классом свой долг (?!) союзника» (док. №38).
Как видим, задача борьбы с кулаком, как не только держателем хлеба, но как с врагом Советской власти была поставлена Сталиным со всей определенностью 14 января 1928 г. перед сталинской поездкой в Сибирь.
Напомнив, что до весенней распутицы остается два с половиной - три месяца, директива провозглашала: «Нажим нужен здесь отчаянный... Хлебозаготовки представляют, таким образом, крепость, которую должны мы взять во что бы то ни стало. И мы ее возьмем наверняка, если поведем работу по-большевистски, с большевистским нажимом». В этой связи сообщалось: «На Урал выехал уже Молотов. В Сибирь выезжает сегодня Сталин» (док. № 38).
Поездки членов высшего руководства на места в качестве уполномоченных CTO-ЦК партии по хлебозаготовкам составили особую страницу в истории трагедии, которая развертывалась в деревне и с начала 1928 г. вступила в стадию «чрезвычайщины». В этих поездках Сталин и его ближайшие сторонники преподали местным руководящим кадрам уроки массового применения команднорепрессивных методов. Конечно, не все уполномоченные высшего ранга оказались пригодны для роли учителей в школе сталинизма. Так, Н. А. Угланов - кандидат в члены Политбюро и член Оргбюро, один из секретарей ЦК и секретарь Московского комитета партии, командированный в Поволжье, по прибытии на место назначения, занялся изучением общей ситуации на хлебном рынке, а не задачей организации немедленного «перелома» в ходе хлебозаготовок. В докладе по итогам командировки Угланов сводил причины «неуспешного хода хлебозаготовок» к таким обстоятельствам, как «пестрота урожая», «недостаточный и несвоевременный завоз промтоваров в деревню», «ошибочность решений, принятых в августе-сентябре о повышении кондиций с заготовленного хлеба, что... привело к фактическому снижению заготовительных цен на хлеб», «воспоминания о голоде 1921-1922 гг.», «разговоры о войне» и лишь в самом конце этого перечня была названа «вялость в работе местных советских и партийных организаций»54.


521
Больше того, вместо форсирования сдачи хлеба крестьянством государству Угланов предлагал нечто прямо противоположное - образование местных семенных фондов: «В целях охвата плановым порядком имеющейся тенденции крестьянства к закупке хлеба для обеспечения семенным материалом к предстоящей посевной кампании, я считаю необходимым утвердить решение ЦИКа Немреспублики о создании местного семенного фонда в 300 тыс. пуд., образуемого обложением 5 % наиболее мощных хозяйств.
Встретившись с массовой закупкой зерна самим крестьянством Самарской губ., я предложил Самарскому губкому и губисполкому провести аналогичные мероприятия. В Самарской губернии постановлено создать фонд в 1 млн пуд. В основу организации этого фонда положены несколько иные принципы: облагаются все хозяйства с доходностью выше 150 р., причем применяется прогрессия, аналогичная проводимой при начислении окладов по с/х налогу»55.
Объективный анализ экономических факторов хлебозаготовительного кризиса и путей его преодоления в рамках нэпа содержался в докладе заместителя наркома финансов СССР М. И. Фрумкина, являвшегося в первой половине января 1928 г. уполномоченным ЦК партии и СТО на Урале. Этот анализ убедительно приводил «к выводу, что основными причинами, вызвавшими неудовлетворительный ход хлебозаготовок, являются цены и промтовары». К тому же, как выяснилось при объезде хлебных округов Урала и беседах с местными жителями, реальный урожай основных культур оказался «значительно ниже данных хлебофуражного баланса ЦСУ и Уралплана». Соответственно и предлагавшиеся Фрумкиным меры носили сугубо экономический характер. В докладе, написанном 19 января, было невозможно отрицать уже задействованные административные меры, однако там не только утверждалось, что экономическое стимулирование должно иметь «превалирующее значение», но приводились обстоятельные расчеты в пользу именно такого решения проблемы. Там доказывалось так же, что «усиленный нажим на самообложение и на заем» затрагивает «не только кулаков, но и всю середняцкую массу». Наконец, в прямой полемике с Молотовым Фрумкин предлагал снизить план хлебозаготовок для Урала с 41 млн пудов до реальной, по его подсчетам, величины в 39 млн пудов (док. № 53).
В. М. Молотов, начавший 1928 г. уполномоченным по хлебозаготовкам на Украине, должен был срочно ехать на Урал и в Башкирию. Как говорилось в его отчетном докладе, и там, и там он в порядке «особой ударности работы» добивался «соответствующего отношения к делу хлебозаготовок», прежде всего увеличения планов заготовок, в частности, для Урала до 44 млн пудов (док. № 58).
Доклад В. М. Молотова от 25 января 1928 г. публикуется нами без каких- либо сокращений, несмотря на характерные для этого деятеля многословие и бюрократический формализм изложения. Доклад одного из наиболее активных представителей сталинского руководства позволяет увидеть не только официальную интерпретацию политического курса, но и методы его осуществления, а в чем-то и его сущность. И на Украине главной задачей уполномоченного по хлебозаготовкам было увеличение плана. Молотов начал решение задачи с проверки хлебофуражного баланса Украины на примере весьма хлебного Мелитопольского округа. Там первоначально «соглашались на план в 17,5 млн пудов» и «решительно возражали» против задания в 21 млн пуд. «А после этого мне, правда, не без значительного настояния, удалось добиться согласия... на при¬


522
нятие плана в 23 млн пудов... Из этого видно, насколько неправильными и притом грубо преуменьшенными были на Украине... исчисления хлебофуражного баланса, и, в частности, исчисления хлебных излишков». В результате Политбюро ЦК КП(б)У «пришло 30 декабря к единодушному решению, приняв план в 265 млн пудов» (взамен прежнего плана Украины в 245 млн пудов).
Методы Молотова не ограничивались «боевой критикой недостатков» парторганизаций и «советско-кооперативного аппарата», а включали «и более широкое применение «показательных» репрессивных мер в партийном и советском порядке». Эти методы, как отмечалось в докладе, вызывали со стороны отдельных руководящих работников «нападки», доходившие «до обвинений в авантюризме, дезорганизации хлебозаготовок» и даже «терроре по отношению к советскому [и] кооперативному аппарату»... Сталинская «революция сверху» только начиналась, и местные руководители еще осмеливались открыто высказывать свое мнение высокому начальству, за что, однако, уже получали разбирательство в партийном порядке и предупреждение «об исключении из партии за повторение подобного отношения к делу». В этой связи следует оценивать и недовольство Молотова работой суда и прокуратуры, которые «...отлично “помнят” о статьях закона, якобы защищающих спекулянта, кулака, разгильдяя и т. п. и нередко “забывают” о законах Соввласти против спекуляции, против нарушителей революционной законности, против разгильдяев и бюрократов». Молотовский террор по отношению к низовому аппарату выражался в партийных взысканиях, снятии с должностей, отстранении от работы и отдаче под суд работников, занятых непосредственно хлебозаготовками, сбором налогов и т. п. (док. №58).
Большое место в докладе Молотова занимал вопрос о кулаке, по которому хлебозаготовки должны были нанести удар особой силы, включающий применение «жестких репрессий - арестов, штрафов, суровых судебных кар». Возражения «местных товарищей» против использования репрессий, которые неизбежно затронут и середняков, Молотов объявил «кулацким уклоном», основным «перегибом» (?!) в проведении партийной линии, гораздо большим нежели «нажим... в сторону середняка и даже бедняка». Возвращаясь к этому вопросу на Урале, Молотов с редкой откровенностью разъяснял подлинное значение удара по кулаку: «Решительные меры против кулачества дадут понять и середнякам, имеющим хлеб, необходимость строгого выполнения обязанностей перед государством, устранят иллюзии о возможности спекулятивного вздутия цен и вообще будут способствовать поднятию авторитета советских органов в деревне» (док. № 58). Суть этой позиции, по свидетельству Фрумкина, очень точно выразил сам Молотов в одном из выступлений на Урале: «Надо ударить по кулаку так, чтобы перед нами вытянулся середняк» (док. № 110). Проблема союза рабочего класса и крестьянства как социально-политической основы советского строя и движения к социализму снималась полностью. Острие командно-репрессивного режима направлялось против крестьянства.
Особое значение имела, разумеется, поездка в Сибирь И. В. Сталина (18 января - 4 февраля 1928 г.), которая должна была послужить образцом правильного и успешного руководства. В сборнике даются основные сталинские документы, относящиеся к этой поездке. Впервые они были опубликованы на страницах «Известий ЦК КПСС» в 1991 г. (см. док. № 43-49). Их лейтмотив: «...страшно запоздали с заготовками, ...можно наверстать потерянное при зверском нажи¬


523
ме и умении руководить» (док. № 45). Именно здесь были введены в действие применительно к хлебозаготовкам статьи Уголовного кодекса в качестве юридического обоснования широкого использования репрессий: статья 107 против частных скупщиков-хлебников и держателей хлебных запасов, в основном крестьян; статья 105 против «пособников спекуляции из низового аппарата» и статья 60 против недоимщиков при взимании налогов и других платежей (док. №46 и др.). В докладах Фрумкина и Молотова не содержалось упоминания об этих статьях. Пожалуй, именно Сибирь явилась местом рождения 107-й, а затем и других статей УК как юридического основания для репрессий при проведении хлебозаготовок.
Ст. 107 Уголовного кодекса РСФСР, принятого в 1926 г., имела в виду спекулянтов и перекупщиков. С января 1928 г. она стала применяться и к «держателям хлеба», в том числе к крестьянам-производителям, отказывающимся сдавать имеющийся у них хлеб заготовителям по явно заниженным ценам. Новая трактовка ст. 107 не сопровождалась необходимыми юридическими разъяснениями и ограничениями, что с неизбежностью приводило к расширенным толкованиям и произволу в практике ее применения (см. док. № 43,44,46,67, 77, 82,86-90 и др., а также примечания №51,52,53 и др.). Циркуляры Наркомюста по поводу применения ст. 107 в хлебозаготовках появились лишь 23 февраля и 8 марта (см. док. № 82, примечание № 75). Использование при проведении хлебозаготовок других статей УК (60-й, 105-й, 111-й и даже 58-й, относящейся к государственным преступлениям) точно так же начиналось с произвольной практики, сопровождавшейся массовыми «перегибами» (см. док. № 82,95 и др., примечания № 52, 61, 74, 76 и др.).
Документы о деятельности Сталина в качестве уполномоченного по хлебозаготовкам в Сибири позволяют выяснить механизм возникновения и распространения «перегибов» при проведении на местах «единственно правильной» политики центра... Утром 25 января Сталиным была разослана весьма колоритная телеграмма руководству 8 сибирских округов: «Могу ли сообщить Москве, что ваш округ не сдрейфит и готов выполнить честно план заготовок... Дайте ответ обязательно сегодня. Сталин»56.
Вечером того же 25 января по прямому проводу из каждого округа отвечали трое (секретарь окружкома партии, председатель окрисполкома и начальник окруправления ГПУ). Задания оказались резко увеличенными. Вот ответ из Минусинска: «Наш план 2 800 000 пудов [считаем] реальным. Нам дали 4 026 000 пудов. Будем выполнять применением всех мер. До сих пор перелома нет». Тулунский округ на задание в 2 928 000 пудов ответил: «Максимально сможем заготовить 2 200 000 пудов». Красноярск, получивший задание в 3 660 000, заявил: «Выполним максимально 3 млн пудов», а Иркутск при таком же задании сообщил: «При максимальном напряжении 2 100 000 обеспечим выполнение», напомнив при этом о том, что их «прежний план» составлял 1 750 000 пудов. Однако нашлись и такие руководители округов, которые не «сдрейфили». Из Канска отвечали: «5 062 000 [пудов] беремся выполнить»; из Ачинска (при задании в 5 856 000 пудов): «Все силы мобилизованы, подчинены этой задаче. Заверяем нашей готовности иметь 100 % плана. Подтянем весь низовой аппарат»; наконец, из Томска: «Округ готов. Задание будет выполнено»57.
Уличный жаргон сталинской телеграммы («сдрейфили» - «не сдрейфили») лишь маскировал требование «выполнять (задание, план. - В.Д.) применением


524
всех мер», не останавливаясь перед прямым насилием, или, как это было сказано в цитированной выше телеграмме от 23 декабря 1927 г., «не смущаясь никакими другими соображениями» - моральными, политическими, хозяйственными...
Последовавшая затем поездка Сталина по сибирским округам имела своей задачей мобилизовать все силы на выполнение резко повышенных планов хлебозаготовок, поощряя тех, кто «не сдрейфил», и принуждая «сдрейфивших». Центральным моментом в сталинской поездке по местам были совещания руководителей округов* и принятие решений, носивших характер боевого приказа. Резолюцию совещания семи восточных округов в Красноярске 1 февраля 1928 г. Сталин послал телеграфом в ЦК партии в качестве «наиболее типичной», а на деле в качестве образца осуществления политики в деревне (да и не только в ней). Вот основные положения этой резолюции: «План заготовок выполнить безусловно и полностью». Используя в этих целях ст. 107 УК, «организовать удар (!) по спекулянту и кулаку, взвинчивающим цены, не выпускающим товарного хлеба на рынок». И то, и другое обвинение можно было предъявить любому крестьянину, отказывающемуся сдавать хлеб госзаготовителям по заниженным ценам. Поэтому не имели реального значения отговорки: «удар по кулаку вести на основе советской законности», не допускать «антисередняцкого уклона и... продразверсточных настроений». Здесь же было предложено «передать бедноте 25 % конфискованного у кулаков хлебного излишка в долгосрочный кредит, как семенной фонд». Для понимания наступающего нового времени и новых норм деятельности особое значение имел заключительный пункт резолюции: «Организацию нажима на хлебозаготовительном фронте считать ударной задачей партийных и советских организаций, а самый нажим продолжать вплоть до полного выполнения плана заготовки»59 (курсив мой. - В. Д.).
С принятием этой резолюции 1 февраля 1928 г. в официальный язык, а тем более в язык партийной пропаганды прочно вошло выражение «хлебозаготовительный фронт», с наибольшей точностью отражавшее характер новых взаимоотношений государства и крестьянства. Вслед за сталинскими директивами от 5 и 14 января эта резолюция должна быть отнесена к группе документов, положивших начало, во-первых, перехода к политике раскулачивания и, во-вторых, введения прямого произвола и насилия в практическую деятельность местных партийных и советских организаций в деревне при выполнении очередных заданий сверху - всего того, что получило наименование «перегибов». Не случайно именно в начале 1928 г. и прежде всего в практике хлебозаготовок возникло и быстро вошло в обиход местных партийно-советских работников выражение «Лучше перегнуть, чем недогнуть!»
Отметим очень характерный факт. Известно, что большевикам, как и вообще революционным деятелям, было внутренне присуще стремление к постоянному контакту с широкими массами, особенно к выступлениям на разного рода собраниях, митингах и т. п. Вполне естественно, что с прибытием Сталина в Красноярск 1 февраля к нему обратилась цеховая партячейка железнодорожных мастерских с просьбой выступить «с докладом на рабочем собрании». Сталин ответил отказом, ссылаясь на то, что «приехал неофициально (?) для инструктирования товарищей в порядке внутреннем. Выступать теперь открыто на массовом собрании - значит превышать свои полномочия и обмануть (?!) ЦК партии». (Курсивом выделены слова, подчеркнутые в сталинской записке)58.


525
Среди местных работников системы управления как в партийном, так и в государственном аппарате было немало горячих голов, внутренне расположенных к командно-репрессивным действиям. Документы сборника показывают и этот тип деятелей на разных уровнях руководства. Назовем среди них обширную стенограмму совещания о форсировании хлебозаготовок, состоявшегося 24 апреля 1928 г. в ЦК партии (см. док. № 95). Весьма колоритный приказ начальника волостной милиции от 19 марта 1928 г. показывает как командные распоряжения о борьбе со скупщиками на хлебном рынке трансформировались в сплошной «перегиб» (см. док. № 78).
Нажим на крестьян «вплоть до полного выполнения плана», каким бы грубым и безобразным он ни был, объявлялся перегибом только тогда, когда вызывал массовые жалобы или открытые протесты. Но даже и в этом случае весной 1928 г., а практически никогда (за исключением борьбы с «головокружением от успехов» в марте - апреле 1930 г.) руководством не осуждался и тем более не пресекался. В этом отношении очень показательно заявление В. М. Молотова на упоминавшемся совещании 24 апреля 1928 г. В связи с задачей нового «нажима» в деревне, местные руководители немало говорили о неизбежности перегибов, особенно о применении ст.107 к хозяйствам с хлебным запасом ниже нормы в 1800-2000 пудов, вплоть до 700-800 и даже 300 пудов, т. е. к хозяйствам отнюдь не кулацкого или торгово-скупочного типа. Вот рассуждение по поводу перегибов из заключительного слова Молотова: «По части того, что было много посылок из центра для проверки перегибов, нельзя сказать, что их было очень много... Мы не могли пойти на расширение применения 107 статьи. Наоборот, мы опубликовали решение о том, что применять 107 статью можно в отношении таких хозяйств, которые имеют 2000 пуд. запасов. Но я не помню случая, чтобы ЦК привлек хотя бы один местный орган за нарушение этой статьи» (док. №95).
Сам термин «перегибы» оказался очень удобным для сваливания ответственности за негативные последствия осуществлявшейся политики с авторов этой политики на практических исполнителей, хотя неизбежность всего того, что называлось «перегибами», была изначально очевидной. «Перегибы» становятся органическим свойством командно-репрессивной политики, поскольку провозглашаемые ею цели находятся в прямом противоречии с методами достижения этих целей. Непосредственное и быстро растущее участие в осуществлении сталинской политики карательных органов - ОГПУ, НКВД, суда и прокуратуры - в равной мере довлело и над крестьянством как объектом политики хлебозаготовок, и над местной властью как исполнителем этой политики. Поэтому документы карательной системы приобретают особенное значение для выяснения практики «чрезвычайных» заготовок. Именно они позволяют установить динамику и масштабы репрессий «на хлебозаготовительном фонте», их результативность и последствия.
Наверное, не случайно первой (во всяком случае, из найденных нами) информацией, поступившей в ОГПУ, о результатах репрессий, связанных с деревней, оказалась докладная записка по Уралу от 21 января 1928 г., написанная на второй или третий день после отбытия оттуда Молотова. Сообщалось, что «арестовано по области частников-хлебников 68 человек», частных кожевников - 171 и «мануфактуристов» - 137. У некоторых из хлебников были обнаружены до 10 000 пудов, но у всех арестованных было изъято до 70 000 пудов,


526
т. е. в среднем всего по 1000 пудов хлеба. К операции по «частникам-кулакам», скупающим хлеб, на Урале приступили с 10 января, результаты еще не были известны. Тем не менее местный уполномоченный ОГПУ счел необходимым «отметить, что нажим из области на округа по подталкиванию хода заготовок вызвал во многих из них нервность аппарата, и это передалось в районы (деревню). Такая нервность вылилась прежде всего в репрессивные меры против низового советского аппарата, в частности сельсоветов, председатели которых в массовом (!) порядке отдаются под суд. В Пермском округе отдано под суд до 96 человек работников низового аппарата. В Ишимском округе до 40 человек {см. док. № 54). Известно, что на Урале после пребывания там Молотова было отстранено от работы 1157 местных работников, из которых многие были исключены из партии и отданы под суд60. Таков был механизм возникновения и распространения «перегибов».
Справки с мест о ходе «массовых операций» ОГПУ систематически стали поступать после 4 февраля, когда московский центр разослал требование о представлении «телеграфно» соответствующих сведений {док. № 62). В этот день возвратился из командировки в Сибирь И. В. Сталин. Сразу началась работа над выяснением первых итогов хлебозаготовок по-новому, завершившаяся 13 февраля рассылкой специального обращения ЦК ко всем парторганизациям страны. Во всяком случае, 8 февраля Экономическое управление ОГПУ подготовило докладную записку о проведении «массовых репрессий» на хлебном рынке. По приблизительным подсчетам, в крупнейших хлебозаготовительных районах за месяц было арестовано около 3000 частных хлебников. Размеры «тайных складов хлеба» в отдельных случаях достигали 4000-5000 пудов, а иногда даже 10 000-20 000 пудов. Однако сообщалось и о складах в 500-1500 пудов, далеко не достигавших норм, установленных для применения 107 статьи. Общий вывод, сформулированный в записке, был вполне определенным: «частник, таким образом, с хлебозаготовительного рынка... снят». ЭКУ сообщало и первые сведения о «ходе противокулацкой операции»: в Сибири арестовано 136 человек, на Урале - 80 {см. док. №67).
«Противокулацкие операции» оказались, однако, намного сложнее по сравнению с операциями против хлеботорговцев. Разобщенность городского населения позволяла ОГПУ проводить аресты частных торговцев или владельцев производственных заведений, вроде кожевенных мастерских, в обычном для себя порядке. Вполне самостоятельно (хотя и по согласованию парт- и госруко- водством соответствующего уровня) местные органы ОГПУ проводили аресты, конфискации имущества и выносили приговоры о тюремном заключении или высылке и т. п. Таким же образом пытались решать и судьбы кулаков, первыми попавшими под удар чрезвычайщины. Когда сомневающийся в правильности новой политики Л. М. Заковский обратился в Москву с запросом об оформлении приговоров по кулацким делам, то 7 февраля в Новосибирск последовало короткое напоминание с подписью Г. Г. Ягоды: «Согласно положения, при ПП существует тройка, где поставьте дела кулаков и спекулянтов-хлебников. Протоколы вышлите для санкции ОГПУ» {док. № 66). Однако уже 10-11 февраля на места, включая Новосибирск, за подписью того же Ягоды последовало распоряжение: «...арестов кулаков деревни... силами ОГПУ не производить, но оказать содействие органам милиции и прокуратуры в их выявлении. Дела их ставить в суде». Непонявшим разъяснялось: «Дела частников, спекулянтов, скупщиков


527
[в] обычном порядке [пересылайте в] Москву [на] Особое совещание. Дела кулаков... передавать [в] суд» {док. №68и№ 69).
В тесно связанной общинно-соседскими узами деревне обыски и аресты, конфискации имущества, разорение отнюдь не кулацких хозяйств не проходили незамеченными, вызывали открытые протесты и сопротивление не только пострадавших, но и деревни, сельского общества в целом. Нужна была хотя бы видимость соблюдения правопорядка. Затем и потребовались манипуляции и со 107 и 60 статьями УК, и с «перегибами». Поручение «противокулацких операций» милиции, прокуратуре и суду переносило ответственность за их проведение на местные власти - на исполнителей.
Мы еще вернемся и к практике «противокулацких операций», и к крестьянскому сопротивлению. Здесь нам важно отметить, что «разделение труда» между карательными органами объясняет наличие в документах ОГПУ полной отчетности по операциям против частных торговцев и ограниченность таковой по операциям против кулаков. В сборнике публикуются итоговые сведения о карательных акциях против «спекулятивных элементов» по стране в целом на начало апреля 1928 г.: было арестовано 6794 частника (и их служащих), в том числе 4018 на хлебном рынке, 1833 на рынке кожевенного сырья, 667 на мануфактурном рынке и т. д. {док. № 84).
Более полное и конкретное представление о составе репрессированных на самом начальном этапе «чрезвычайных» хлебозаготовок дают местные данные, включающие подчас и сведения суда и прокуратуры. В Северо-Кавказском крае «на 15 марта по линии органов арестовано кожевников - 134, хлебников - 2638... Хлебники по социальному признаку: торговцев-спекулянтов - 400, кулаков - 1303, середняков - 297, бедняков - 42... Из числа 2638 направлено в Особое совещание - 328 и в суд 1600. По 107 ст. УК привлекалось 1287, в том числе 749 кулаков... По данным крайпрокуратуры и суда, всего по краю за время кампании по 15 марта осуждено 4225, в том числе торговцев-спекулянтов - 778 кулаков и арендаторов - 1186, середняков - 1312, бедняков - 308, служащих и прочих - 634. Решения в отношении середняков и бедняков сводились в большинстве к штрафу [и] “условному оправданию”» {см. док. № 92).
По сравнению с Северным Кавказом явно «отставала» Украина, где «итоги оперативной работы» по хлебозаготовкам на начало апреля ограничивались арестом 1726 частников, в том числе 174 хлебников. У последних было изъято и передано заготовителям 250 тыс. пудов хлеба (в среднем по 1400-15 000 пудов). Кроме того, было арестовано за спекуляцию хлебом - 90 кулаков органами ОГПУ и 150 кулаков следственными органами прокуратуры, за агитацию - 180 кулаков и за террор - 29 {док. № 91).
Ограничения в применении 107 ст. крупными держателями хлеба не соблюдались с самого начала и не могли соблюдаться в условиях усиливавшегося день ото дня нажима сверху. Известная сталинская директива «всем организациям ВКП(б)» от 13 февраля 1928 г., утверждавшая, что «развернувшаяся хлебозаготовительная кампания уже увенчалась первой решительной победой», содержала требование: «Неослабно продолжать кампанию усиления хлебных заготовок и добиться выполнения годового плана хлебозаготовок во что бы то ни стало» (курсив мой. - В.Д.). Это требование просто перечеркивало «ограничительные» пункты директивы: «решительно устранять перегибы и извращения...», «продолжая нажим на состоятельные, особенно кулацкие, слои деревни, применять


528
облегчения и льготы в отношении бедноты, а также в необходимых случаях в отношении маломощных середняков»; 107 статью применять «на практике в отношении злостных элементов из числа владеющих излишками в 2 тысячи и более пудов товарного (!) хлеба, ...ни в коем случае не задевая этими и подобными им мерами середняцкую часть крестьянства» (указание о том, что речь идет о запасе товарного хлеба, предполагало неприкосновенность запаса, необходимого для потребления семьи, посева и корма скота). Нажим на местные партийные, советские и кооперативные организации резко усиливался включением в директиву ЦК требования чистки их состава: «в ходе заготовительной кампании» «изгонять из них чуждые и примазавшиеся элементы, заменяя их выдержанными партийными и проверенными беспартийными работниками»61.
«Во что бы то ни стало» - значит «не смущаясь никакими другими соображениями», не останавливаясь перед всем тем, что называлось «перегибами и извращениями»... Именно в этом направлении развивалась политика самих директивных органов. 1 марта Политбюро отклонило, например, «просьбу о снижении мартовского плана хлебозаготовок» Башкирского обкома (а также Северо-Кавказского крайкома!) и подтвердило требование «принять к исполнению мартовский план Наркомторга» (док. № 73). О последствиях этого решения можно судить по сообщению, прозвучавшему на совещании 24 апреля в ЦК: в Башкирии по 107 статье состоялось 484 «дела», итогом которых явилось взыскание 144 тыс. пудов хлеба - в среднем на хозяйство по 370 пудов (док. № 95).
По приговорам судов и троек, коим предшествовали обыски, изымалась основная часть обнаруженного запаса. Остававшегося хлеба не всегда хватало, чтобы хозяйство могло дотянуть до урожая. Обзор заявлений и жалоб в Президиум ВЦИК от осужденных по делам о хлебозаготовках на 15 марта 1928 г. показывает, что с самого начала среди них оказывалось немало середняков и бедняков, имевших всего по 170,135 и даже 82 пуда хлеба (см. док. № 77). Конечно, жалобы в высшие инстанции государственной власти отражают чаще всего крайние случаи «перегибов и извращений», однако они не были исключительными и к тому же не ограничивались конфискацией только хлебных запасов.
В форме штрафа по ст. 107 у хозяйства, случалось, отбирался скот, включая рабочий, сельскохозяйственный инвентарь, постройки. Заявление из Курской губернии: «На 12 человек семьи оставили 1 корову и старую лошадь... Сеять нечем». В приговоре суда отмечалось: «среднезажиточный, из 846 пудов наличия хлеба конфисковано 700 пудов, одна лошадь и одна молодая корова». В заявлении из Актюбинской губернии дается описание суда, которое заканчивается недоуменным вопросом осужденного: «А за что же..?» и ответом судьи: «У нас цель раскулачить вас» (док. № 77). Речь шла еще не о раскулачивании как «ликвидации кулачества как класса», провозглашенной Сталиным 27 декабря 1929 г. Однако слово «раскулачивание» прозвучало, и движение в этом направлении уже началось. Посредством изъятия «излишков» хозяйственного имущества крестьянин из кулака, вообще зажиточного, превращался в середняка или даже бедняка.
Следует, пожалуй, сказать о происхождении слова «раскулачивание», поскольку историкам подчас приходится слышать упрек: «Зачем вы пользуетесь сталинской терминологией?» На самом деле это слово родилось в крестьянской среде во время революции (хотя нельзя исключить и его более раннего бытования, параллельно со словом «кулак»). Обозначалось этим словом осущест¬


529
вление уравнительных стремлений крестьянства частичной экспроприацией средств производства и передачи их обедневшим, разорившимся в годы войны хозяйствам62. С переходом к нэпу это слово вышло из употребления, но не забылось и зазвучало вновь с самого начала сталинской «революции сверху».
Раскулачивания подобного рода в феврале - марте 1928 г. не были единичными случаями. Иначе едва ли Наркомюст РСФСР стал бы в секретном циркуляре «О судебной практике по делам о хлебозаготовках» от 28 марта 1928 г. разъяснять, что «штраф должен применяться со строгим учетом экономической мощности данного крестьянского хозяйства. Как мера социальной защиты он должен быть чувствителен, но ни в коем случае не должен вести к разрушению хозяйства» (курсив мой. - В. Д.). Больше того, уже «конфискованное имущество крестьянского хозяйства» - домашние вещи, «живой и мертвый инвентарь», необходимые для ведения хозяйства своими силами, - «должно быть возвращено». Это требование распространялось и на «кулацкие слои деревни» в пределах имущества, связанного «с ведением крестьянского хозяйства» (см. док. № 82).
31 марта местным органам ОГПУ был разослан циркуляр Секретнооперативного управления - одного из главных в системе ОГПУ «О принятии мер в связи со случаями извращения классовой линии советским аппаратом при проведении массовых кампаний в деревне». Там отмечались «многочисленные факты неправильных действий низового соваппарата, носящих нередко характер произвола (насильственное принуждение к вывозу хлеба, приобретению займа и т. п. путем избиений, угроз оружием, высылкой, арестом ОГПУ и т. д.)». Предлагалось «обратить особое внимание на все случаи подобного рода» и «привлекать к ответственности лиц, виновных в указанных незаконных действиях», вплоть до ареста «в особо серьезных случаях» (док. № 83).
Конечно, на принятии этих циркуляров сказывалось приближение весеннего сева и необходимость обеспечить его проведение. Однако сам факт их появления свидетельствовал о том, что фактическое разорение крестьянских хозяйств и раскулачивание в феврале - марте 1928 г. приобретали опасные масштабы.
Описание происходившего в деревне хлебных районов на протяжении января - марта 1928 г. нарушения элементарных крестьянских прав, прежде всего прав производителя распоряжаться производимым им продуктом, разорения крестьянских хозяйств, попавших под удар чрезвычайных хлебозаготовок, потрясающих фактов произвола и насилия над крестьянином дается во многих документах. Отметим среди них две группы документов: информационные материалы ОГПУ (см. док. № 36,42,54,61, 76,80,99,106 и др.), и обзоры крестьянских писем красноармейцам - своим сыновьям, призванным в армию (см. док. № 56,60, 72,85 и др.). Эти весьма различные и даже противоположные по происхождению и характеру источники дают, пожалуй, реальную картину и того, что происходило в деревне, и того, как это воспринималось деревней.
Информационные материалы ОГПУ представлены в настоящем сборнике в основном сводками сведений о текущих событиях, имеющих политическое значение, месячными обзорами политического состояния страны в целом, а также докладными записками и справками с мест о выполнении распоряжений высшего руководства. Информсводки и обзоры представлялись крайне ограниченному кругу лиц в составе высшего руководства, которые должны были знать все о происходящем в стране, о настроениях и поведении населения. Функциональное предназначение названных информационных материалов объясняет их


530
высокую достоверность и полноту содержащихся в них сведений о событиях, которые плохо отражены в других сохранившихся источниках. Конечно, как и всякий источник, сводки и обзоры ОГПУ пронизаны идеологическими установками своей системы. Сопротивляющиеся сталинской политике крестьяне именуются «кулаками», «антисоветскими элементами», «террористами» и т. п. Информация, содержащаяся в этих документах, разумеется, подлежит проверке и научной критике, однако по крайней мере до середины 30-х годов она в целом выдерживает эту критику63.
Обзоры крестьянских писем своим сыновьям, призванным на военную службу, составлялись Особыми отделами, представлявшими систему ОГПУ в армии, а также армейскими политотделами. Их предназначение также состояло в информировании высшего руководства о настроениях красноармейской массы, формировавшихся главным образом на почве деревенской жизни и, естественно, прямо и непосредственно зависевших от благополучия родного дома. Уже первые документы о настроениях красноармейской среды в январе-марте 1928 г. сообщали о «потоках писем» из деревень разных районов страны с жалобами: «нэп ликвидируется», «возвращается разверстка 1920 года», «выкачивают весь хлеб», «хлеб берут весь... будем голодать»... Заметно меняющееся настроение красноармейской массы, отклонявшейся от официальной большевистской идеологии, находит отражение в политической терминологии: в документах 1928 г. речь идет о «крестьянских настроениях», в 1929 г. это определение будет признано «расплывчатым» и заменено другим - «чисто кулацкие настроения, отражающие в основном классовые интересы капиталистических элементов деревни». За эволюцией этих определений обнаруживается изменение в тональности писем из деревни, в которых описание нарастающего насилия все больше сопровождается призывом к красноармейцам «вмешаться», «прекратить насилие», «нас защищать»...64
Объявленная Сталиным по возвращении из Сибири «первая решительная победа» не только не привела ко второй и последующим «победам», но, напротив, очень скоро обернулась поражением: навязанные сверху завышенные планы ни в феврале, ни в марте не выполнялись, а с начала апреля обернулись резким спадом. 19 апреля Политбюро принимает решение о разработке новых директив местным организациям «для повышения хлебозаготовок» и о созыве совещания представителей мест для разработки «плана мероприятий» (док. № 94). Мы уже не раз обращались к стенограмме этого совещания, состоявшегося 24 апреля пол руководством Молотова и Микояна. Там зафиксированы и требования, предъявленные от имени ЦК руководителям местных властей. Вот концовка высту ¬ пления представителя Автономной республики немцев Поволжья:
«Курц. Я должен сказать... что 1 200 тыс. пудов есть такое задание, которое выполнить будет почти невозможно... Мы выполнили 4 100 тыс. пудов по хлебозаготовкам... Мы полагаем, что 300 тыс. пудов есть тот максимум, который мы можем выкачать из нашего крестьянства.
Молотов. Только 300 тыс.? Знал бы, я бы вам слова не давал.
Курц. ...я обязан здесь заявить, как это ни плачевно для нас...
Молотов. Вашу речь придется передать в ЦКК. Что же, вы четверть берете плана!
Курц. Если единственным выходом для выполнения плана будет передача речей всех в ЦКК, то, видимо, придется передать мою речь в ЦКК.


531
Молотов. Здесь мы говорим не о всех, а о вас».
Приведем характерные угрозы, прозвучавшие в заключительном слове А. И. Микояна, адресованное всем участникам совещания: «Имейте в виду, если не поправите, придется более жесткие меры применять. Ведь определенно установлено, что хлеб есть... Если не возьмем мерами мягкими, придется более жесткие меры применять».
В. М. Молотов добавил к своему рассуждению о «перегибах» пояснение: «Одну только меру мы категорически отклоняем - это всякие попытки повышения цен» (док. № 95). Следовательно, все остальные меры допустимы, даже если они на официальном языке называются «перегибами и извращениями».
Принятая Политбюро 25 апреля 1928 г. директива «Об усилении хлебозаготовок» по существу воспроизводила аргументацию и требования сталинских директив от 5 и 14 января. Так же ответственность за «угрозу срыва достигнутых успехов» возлагалась на местные организации, в которых «развились демобилизационные настроения, вместо безусловно необходимого устранения перегибов (!) полный отказ от мер нажима в отношении верхушки деревни (!)» и т. д. Те же указания «на безусловную неотложность проведения» директив, начинающихся с требования «принять к точному исполнению месячные планы заготовок на май - июнь...»; «мобилизовать партсилы...»; «усилить нажим на кулацкую часть и частников...» и т. д. (док. № 96).
Невыполнимость заданий и поэтому «крайне неудовлетворительный ход заготовок в апреле и мае» привели к появлению заданий Политбюро на июнь и даже июль (соответственно 32 млн и 26 млн пудов), с указанием Наркомторгу «исходить из этих цифр как минимума, разверстав планы на места с превышением». Вновь по районам рассылались члены ЦК «для усиления хода хлебозаготовок» (док. № 103).
Начавшая было спадать волна насилия вновь обрушилась на крестьянство, но с еще большей силой и более разрушительными последствиями. Обзор заявлений и ходатайств, поступивших во ВЦИК до 1 июля 1928 г., содержит общий вывод о том, что в весенних кампаниях хлебозаготовок, сбора налогов и самообложения, реализации облигаций госзаймов деревню захлестнуло «море беззакония» (док. № 115). Конечно, авторы обзора не могли знать, что это определение будет больше соответствовать ситуации весны 1930 г., что описываемое ими - всего лишь первые шквальные удары... Они находили конкретное выражение в тех же «перегибах»: «Случаев привлечения к ответственности по 107 ст. за не- вывоз хлеба в размерах до 500 пудов и не перечесть, а за майскую кампанию приговоры говорят о лишении свободы и конфискации за десятки пудов хлеба» (док. № 115).
В условиях нарастающего насилия начинает обнажаться механизм «перегибов». Его главной пружиной являлась статья 111 УК РСФСР, которая стала применяться «по отношению к работникам государственного, общественного (партийного? - В. Д.) и кооперативного аппарата», проявившим «расхлябанность, головотяпство, бездействие и халатность» (док. № 82 и др.). Авторы обзора крестьянских заявлений и жалоб во ВЦИК со всей определенностью сформулировали вывод об источнике насилия в деревне: «При таком нажиме сверху низовой аппарат не церемонится ни с кем: ему некогда, он не хочет сесть на скамью подсудимых за халатное отношение». Больше того, это начинали понимать и крестьяне. В том же обзоре сообщалось: «В некоторых заявлениях вы¬


532
сказывается мысль о том, что эти головотяпства мест согласованы с центром» (док. № 115).
Как видим, объяснение «перегибов и извращений» при осуществлении партийно-государственной политики «головотяпством мест» в официальном языке появилось не в 1930 г., а с первых же шагов сталинской «революции сверху» - весной 1928 г. Противоречие между словом и делом ставило исполнителей в двусмысленное и ложное положение. Не все могли выдержать это противоречие, о чем свидетельствует, в частности, публикуемое нами письмо в ЦКК от районного работника И. М. Савечина, откомандированного на хлебозаготовки в деревню и раздираемого противоречиями между тем, что пишут в газетах и в чем обвиняют исполнителей, с одной стороны, и что от них на деле требуют - с другой: «...приходишь в недоумение. Газета говорит одно, а на местах говорят совершенно другое». К 5 мая, когда писалось это письмо, задания по хлебозаготовкам были получены районом в четвертый раз - «...на сей раз никак не выполнимые. После всего этого можете, товарищи, судить: правильно ли, неправильно [ли] мы делаем... Но все равно нас обвинят в халатном отношении к работе». Савечин просил «высший парторган... написать мне все или плохое, или хорошее для того, чтобы рассеять мои верные или неверные мысли» (док. № 98). На совещании в ЦК 24 апреля представитель Курской губернии сообщил о том, что «...у нас некоторые работники от этой работы заболели. Есть... один работник, который... сидит в психиатрической больнице и все время составляет пятидневки, как они выполняются» (док. № 95).
Сталинская политика нуждалась в исполнителях, способных беспрекословно выполнить любое задание. Чистка кадров от неспособных принять такую систему отношений в партии, в государственном аппарате, как мы видели, началась уже в январе 1928 г., причем с самых «низовых» - с деревенских. Превращение ВКП(б) из политической партии в организацию командно-репрессивной системы, отличающейся жесткой подчиненностью нижестоящих органов вышестоящим, принятием директив и распоряжений верхов как боевых приказов, не подлежащих обсуждению, запрещению любой оппозиции к руководству. Уничтожение «объединенной оппозиции» было решающей предпосылкой для сталинской «революции сверху», однако в составе партийно-государственного руководства еще сохранялись силы, оказавшие сопротивление слому новой экономической политики и переходу к «чрезвычайным», т. е. насильственным методам решения социально-экономических проблем, замене партийной и советской демократии (при всей ее специфике и ограниченности) командно-репрессивной диктатурой новой бюрократии, практически сталинским самовластием.
В сборнике публикуется ряд выступлений партийно-государственных работников разных уровней и рангов с анализом действительных последствий «чрезвычайщины» для деревни и для общества в целом, с принципиальным отрицанием насилия над крестьянством, в защиту новой экономической политики. К числу таких документов относится письмо С. И. Загуменного в январе 1928 г., выступление на партпленумах И. Ф. Кучмина в марте, ряда украинских работников в июне, и, как это не покажется странным, полномочного представителя ОГПУ по Сибирскому краю Л. М. Заковского в июне (см. док. № 44,110, 113у 117 и др.). О выступлении Заковского следует заметить, что в качестве деятеля ОГПУ он активно выполнял все требования руководящих центров, хотя, как отмечалось выше, не был сторонником использования ОГПУ в деревенских


533
репрессиях. В докладе на пленуме Сибкрайкома ВКП(б) о политическом положении в деревне, отрицательные последствия принудительных хлебозаготовок и применения 107 ст. были обрисованы Заковским настолько полно, что секретарь крайкома Р. И. Эйхе оказался вынужденным выступить с возражениями (док. № 113).
Особый интерес среди публикуемых нами документов этого рода представляют три обращения в ЦК М. И. Фрумкина - старого большевика, активного участника революции, в 1928 г. замнаркома финансов СССР: доклад от 19 января, о котором уже шла речь, письмо в Политбюро от 15 июня и записка в ЦК и ЦКК от 5 ноября (см. док. № 53, 110 и 134). Выдающееся значение этих документов выявляется при полной публикации их текстов в составе основных документов того времени. Выступления Фрумкина выделяют прежде всего конкретный анализ возможностей сельского хозяйства и пагубных последствий «чрезвычайщины», точность и смелость политических выводов, прежде всего необходимости «...вернуться к XIV и XV съездам», т. е. вернуться к нэпу, решительно отбросив сталинские командно-репрессивные методы. «Установка, взятая в последнее время, - говорится в письме от 15 июня, - привела основные массы середнячества к беспросветности, бесперспективности. Всякий стимул улучшения живого и мертвого инвентаря, продуктивного скота парализуется опасением быть зачисленным в кулаки. В деревне царит подавленность, которая не может не отразиться на развитии хозяйства». Таков результат анализа сложившейся в деревне ситуации. Практический вывод из этого анализа актуален и для времени постсоветской аграрной реформы, когда разрушение действующих форм производства проводится по идеологическим причинам, не считаясь с последствиями: «...дать себе ясный отчет, что каждый миллион пудов хлеба, от какой бы группы он ни поступил бы, укрепляет диктатуру пролетариата, индустриализацию, каждый потерянный миллион пудов хлеба ослабляет нас».
Важно отметить еще одно свидетельство Фрумкина: своим письмом он пытался «обратить внимание Политбюро на те моменты, которые заострены во внимании сотен и тысяч членов партии, о которых... говорят при каждой встрече» (док. № 110).
Политическое значение выступлений М. И. Фрумкина подтверждается тем, что они вызвали официальные ответы Молотова и Сталина. Ответы Молотова не публиковались прежде, и поэтому мы их воспроизводим полностью. Оценка их содержания отметит, во-первых, отсутствие реальных аргументов и, во- вторых, тональность начальственного разноса и политического разоблачения «правого уклониста» (док. № 58 и 112). Сталинский ответ от 20 июня 1928 г. был опубликован в «Сочинениях» и достаточно известен. Фрумкин представлен в нем защитником кулачества65. На обстоятельную записку с анализом статистического материала, свидетельств о последствиях чрезвычайных мер и критического анализа попыток решить зерновую проблему на путях создания в кратчайший срок совхозов и колхозов, представленную в ЦК и ЦКК 5 ноября 1928 г., ответом были партийные проработки и снятие с должности заместителя наркома финансов СССР.
Главную роль в сопротивлении сталинской «революции сверху» и слому новой экономической политики сыграли Н. И. Бухарин, А. И. Рыков, М. П. Томский и их сторонники. Их противостояние сталинизму началось намного раньше, но недооценивалось ими самими, поскольку все внимание и все силы были


534
сосредоточены на борьбе с «левой оппозицией», покушавшейся, как им представлялось, на новую экономическую политику и союз с крестьянством. Далеко не все известно еще о положении и отношениях в высшем руководстве ВКП(б) в 1926-1927 гг.; наверное, не все удастся выяснить и дальнейшим исследованием, но мы видели, что на протяжении 1927 г. шли одно за другим столкновения между сталинской и бухаринской группами в высшем руководстве, не выходившие на поверхность, главным образом, из-за «совместной защиты» нэпа от «левых»... Возможность открытого обсуждения, а тем самым и коллективной разработки и корректировки политики сохранялась до конца 1927 г., когда Бухарин и его сторонники, уступив сталинскому давлению, проголосовали за исключение из партии Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и других лидеров «объединенной оппозиции». Это была трагическая ошибка и вина Бухарина, которые дорого стоили и партии, и самому Бухарину: в политическом руководстве исчез сложившийся «баланс сил», обеспечивавший постановку и обсуждение реальных проблем, возникавших перед обществом, возможность выбора политических решений. Сталинская группа получила безраздельное большинство, позволившее ей перейти к решительному слому режима внутрипартийной демократии, к установлению сталинского самовластия. С этого момента и сам Бухарин, и новая экономическая политика, которую он отстаивал, были обречены на поражение.
Именно тогда стала складываться «бухаринская альтернатива» - несталинский вариант осуществления индустриализации страны и социалистического преобразования крестьянской экономики, основанной на сохранении и развитии новой экономической политики. Однако столкновение и борьба бухаринской и сталинской позиций не исчерпывалась вариантами решений тех задач, которые возникли перед страной к концу 20-х годов. За ними стояло нечто неизмеримо большее - принципиальные различия в понимании нового общества, его сущности, путей его созидания. За ними стояли также глубочайшие различия в отношении к целям и средствам, к власти и массам, к собственному назначению. Во всем этом противоборствующих разделяла пропасть. Л. Б. Каменев в своей злополучной записи разговора, имевшего место 11 июля 1928 г., был точен, передавая слова Бухарина: «Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших у нас разногласий с Вами». И это действительно так.
Обратившись к бухаринским выступлениям накануне XV партсъезда и к решениям самого съезда, мы не найдем принципиальных перемен ни в трактовке пути к социализму, ни в направлении и характере политики. По существу, речь шла о продолжении и развитии (а не пересмотре) осуществлявшейся политики, в том числе в кооперировании деревни и в регулировании социально-классовых процессов. Объективно оценивая положение в деревне, Бухарин приходил к выводу, что в середине 20-х годов «кулак абсолютно вырос», но одновременно выросли и возможности «ограничения эксплуататорских тенденций со стороны кулака»66. В реализации этих возможностей и должно было состоять наступление на кулачество. Конкретно предполагалось: 1) «уточнение и улучшение» прогрессивно-подоходного обложения «в смысле уловления всех доходов кулаков»; 2) борьба с нарушениями национализации земли, прежде всего с куплей-продажей земельных наделов; 3) сокращение сроков аренды «для тех, кто не возделывает сам землю» (не более 3-6 лет); 4) «за прекращение выделов на отруба», если они ведут к созданию хозяйства «кулацкого типа»; 5) «строгое


535
соблюдение» законов о наемном труде в кулацких и крестьянских хозяйствах. Более последовательно и активно должна была проводиться линия на защиту интересов бедняцко-середняцких слоев при землеустройстве, в работе кооперации и т. п. Наконец, Бухарин высказался в поддержку давно обсуждавшегося решения о лишении кулака права голоса в земельных обществах67 - в крестьянских общинах. «Наступление вместе с середняком на кулака»68 само по себе должно было служить гарантией его «мирно-хозяйственного» характера.
В бухаринской интерпретации и была принята политика наступления на кулачество на XV съезде ВКП(б). Речь шла о том, чтобы «развивать дальше (!) наступление на кулака и принять ряд новых мер, ограничивающих развитие капитализма в деревне»69. В самой формулировке подчеркивалась преемственность политики до и после съезда. В решениях разъяснялось, что ограничение роста капиталистических элементов призвано обеспечить их относительное сокращение при «возможном еще абсолютном росте». Сущность деревенской политики и здесь формулировалась в позитивном плане: «постоянное повышение материального и культурного уровня жизни беднейшего и среднего крестьянства при решительном ограничении эксплуататорских тенденций кулака»70. Ни в бухаринской постановке вопроса, ни в съездовских решениях не было ничего, что сулило бы через месяц-другой применение «чрезвычайных мер» - насильственного изъятия продукции, а подчас и средств производства, обысков, арестов и судов...
Хлебозаготовительный кризис зимы 1927-1928 г., конечно, создавал угрозу планам промышленного строительства, осложнял экономическое положение и в городе, и в деревне. Этим объясняется заявление Н. И. Бухарина на пленуме ЦК в июле 1928 г. о том, что «мы вынуждены были прибегнуть к чрезвычайным мерам». Однако там же содержится и заявление о том, что «мы могли бы прибегнуть к другим рецептам, если бы подумали гораздо раньше об этом, на несколько месяцев раньше...» (док. №117). Думается, что предполагавшееся в июле - августе 1927 г. повышение цен на основные зерновые культуры могло бы послужить «рецептом» если не решения проблемы, то, во всяком случае, ее смягчения и, главное, сохранения доверия к политике хлебозаготовок в крестьянской среде.
По доступным источникам нет возможности конкретно проследить действительное отношение Бухарина и Рыкова к практике чрезвычайных мер на первоначальном этапе. Однако то немногое, что отразило их позицию в официальной документации, в сборник включено и отражает наличие двух линий мероприятий, наметившихся с самого начала в виде двух комплексов директив - от 24 декабря 1927 г. и от 5-14 января 1928 г. Первый из них, как мы видели, включал главным образом систему экстренных экономических мер, не разрушавших нэп, второй был ориентирован на решительное и преимущественное использование административно-репрессивных мер. 20 января СТО, председателем которого был А. И. Рыков, принял постановление о плане хлебозаготовок на январь-март и о разработке мер по их усилению. В то же время Госплан СССР и союзный Наркомторг обязывались представить в первой половине марта доклады «о подготовке хлебной кампании 1928/29 г.», причем «специально разработать вопросы об усилении стимулов предложения хлеба и о методах заготовок хлеба» (док. №59),
13 февраля опросом членов Политбюро был принят текст директивного письма местным парторганизациям «Первые итоги заготовительной кампании...», о


536
противоречиях в содержании которого уже говорилось. В публикуемом документе сообщается, что проект директив был выработан «комиссией т. Рыкова» (см. док. № 70). Ознакомление с материалами к данному заседанию Политбюро обнаруживает, во-первых, состав комиссии: Рыков, Сталин, Молотов, Микоян и Бухарин, голосование в которой заведомо обеспечивало одобрение сталинской позиции, а наделе и единогласие; во-вторых, тексты документа, подготовленные Микояном, сохранились лишь в окончательном варианте и поэтому не несут никаких следов участия других членов комиссии71. Между тем цитированные выше слова Молотова на совещании 24 апреля 1928 г. в ЦК о том, что они «не могли пойти на расширение применения 107 статьи» относятся именно к тексту директив, разработанных комиссией Рыкова и повысивших норму неподсудных хлебных запасов в крестьянском хозяйстве с 1800 до 2000 пудов. Наконец, разосланные в конце марта распоряжения НКЮ и ОГПУ о необходимости исправления и недопущении впредь «перегибов и извращений» при проведении хлебозаготовительной, налоговой и т. п. кампаний, отражали позицию Рыкова, как главы правительства СССР.
Коренные расхождения в позициях Н. И. Бухарина и И. В. Сталина открыто выявились при первом же обсуждении итогов трудной зимы 1928 г. на апрельском Пленуме ЦК ВКП(б). Характер и объем настоящего издания не позволяет публиковать материалы партийных пленумов. В данном случае мы можем оценить столкнувшиеся позиции по их выступлениям после апрельского пленума, опубликованным «Правдой» 18 и 19 апреля. Для Сталина кризис хлебозаготовок объясняется выступлением выросшего и окрепшего в условиях нэпа кулачества против Советской власти, так же как «шахтинское дело» (первый неправедный судебный процесс над «вредителями») было якобы свидетельством выступления против Советской власти технической интеллигенции - агентуры мирового капитала. Вообще все трудности создавались врагами. «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать ни на одну минуту», - так формулировался обобщающий сталинский вывод о том, что происходило в стране. Соответственно этому средства преодоления трудностей заключались в беспощадном уничтожении «классовых врагов», среди которых на первом месте стояли кулаки72.
Бухарин при анализе тех же явлений делал акцент на имевшихся недостатках и ошибках в работе власти: «Мы знаем, что главнейшие рычаги хозяйственного воздействия находятся в наших руках, и овладение этими рычагами делает нас непобедимыми с точки зрения внутренних отношений, если только мы не будем делать крупных ошибок. Кулак же представляет опасную силу в первую очередь постольку, поскольку он использует наши ошибки». Уроки зимы 1928 г. он видел в том, что она выявила недостатки, лежащие в сфере управления обществом - «в нас самих»73. Отсюда и альтернатива: сталинской линии перенесения центра тяжести на насилие в борьбе с врагами (если их не было, то они создавались с помощью чрезвычайных мер и «дел» вроде шахтинского), на административноволевые методы вообще противостояла бухаринская линия на совершенствование работы партии и государства, на осуществление индустриализации страны и кооперирование сельского хозяйства в меру созревания объективных и субъективных условий, при сохранении и совершенствовании экономического механизма, складывавшегося в годы нэпа.


537
Первое открытое изложение двух принципиально различных позиций не привело к корректировке партийно-государственной политики. Напротив, сталинское выступление послужило идеологическим обоснованием для новой волны «чрезвычайщины», еще более разрушительной и еще менее результативной, вызвавшей в разгар весенних посевных работ резкое усиление крестьянских протестов, а вместе с тем и рост критических настроений в партии. Письмо Фрумкина было лишь одним из проявлений критики в адрес новой политики. Еще более выразительным было письмо Бухарина Сталину от 1-2 июня 1928 г.: «...Мы и вся партия, - говорилось там, - не имеем никакого целостного плана. Действуем хуже, чем сверхэмпирики грубейшего образца». Из письма мы узнаем, что Бухарин «делал робкие попытки еще до пленума (апрельского. - В. Д.) поставить общие вопросы. Их провалили». Он констатирует, что чрезвычайные меры «уже превратились, переросли в новую политическую линию, отличную от линии XV съезда» - и настаивает на выяснении необходимости этого поворота. В этой связи давался перечень важнейших вопросов, без ответа на которые невозможно проведение сколько-нибудь продуманной политики. «Если все дело в кулаке, то как же с 900 миллионами, которые теперь признаются мифическими? - спрашивал Бухарин. - А если хлеба у нас вообще мало, то как же нас “ре- гульнул” кулак? Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на их машинизацию? И правильно ли вообще, что колхозы у нас должны расти на нищете и дроблении? Остается ли курс на вовлечение мелких сбережений или устарел? На подъем индивидуальных хозяйств или это тоже устарело? В чем ошибка Ив. Ник. Смирнова, которую ты критиковал в свое время, в свете новых фактов? И т. д., и т. п.»74
Перед нами узловые вопросы аграрной политики, решение которых предопределяло весь ход общественного развития, все направления и сам характер деятельности партии и государства. Вопросы, которые ставил Бухарин, уже содержали в себе вполне определенные ответы, ибо они относились к выявившимся и стремительно нараставшим противоречиям осуществлявшейся политики - противоречиям с действительным положением в стране. К июлю 1928 г. даже тем, кто не знал истории с хлебофуражным балансом, стало ясно, что «хлеба у нас вообще мало» и что кулацкая «хлебная стачка» не могла породить кризис хлебозаготовок, а тем не менее сталинская установка на борьбу с кулаком и на коллективизацию становилась определяющей генеральную линию, отодвигала в сторону и даже отменяла и развитие кооперации («курс на вовлечение мелких сбережений»), и «подъем индивидуальных хозяйств». С этим именно связан и вопрос об ошибке И. Н. Смирнова, выдвигавшего еще в 1925 г. предложение о переходе к коллективизации крестьянских хозяйств, подвергшегося сокрушительной критике со стороны Сталина и исключенного из партии в конце 1927 г. как активного деятеля «объединенной оппозиции».
Не получил Бухарин ответа на свои вопросы, не были услышаны и его настоятельные предложения разработать план «кампании к осени», т. е. план проведения хлебозаготовок, осеннего сева и т. п.
В сборнике помещены обширные тексты выступлений'Сталина, Бухарина и Молотова на июльском Пленуме ЦК ВКП(б). Это исключение из общего правила связано прежде всего с тем, что там завершался первый акт деревенской трагедии, были приняты меры к возрождению новой экономической политики и нормализации обстановки в деревне. Из названных трех выступлений раньше


538
было опубликовано только сталинское, да и то в сильно сокращенном и исправленном виде. Выступления Бухарина и Молотова ранее не публиковались.
Казалось, восторжествовала позиция Бухарина и его сторонников: отменялись чрезвычайные меры, подтверждалось сохранение нэпа, прежде всего установки на подъем мелких и средних индивидуальных крестьянских хозяйств, на широкое использование и развитие товарно-рыночных связей в экономике. Были даже повышены, (хотя и незначительно) заготовительные цены на хлеб. Большая часть резолюции пленума «Политика хлебозаготовок в связи с общим хозяйственным положением»75 была написана рукой Бухарина. Однако, как потом с горечью писал он сам: «Резолюция июльского пленума - в части отношения к индивидуальному середняцко-бедняцкому хозяйству - на деле осталась только “литературным произведением”»76.
Во-первых, уже на самом пленуме сталинской группе удалось выхолостить критику своей политики в деревне, представить эту критику излишне заостренной и чрезмерной. Особую роль в этом сыграли сталинские назначенцы с мест - секретари краевых и областных партийных комитетов зерновой полосы, выступившие с ответом на «разговоры» об ухудшении настроений в деревне, доходившем до открытых демонстраций и вооруженных восстаний, о начавшемся сокращении посевных площадей под зерновыми культурами. А. А. Андреев, ничего фактически не отрицая, заявлял, что «все товарищи, работающие со мной на Северном Кавказе», не считают возможным «делать какие-нибудь пессимистические выводы насчет того, что мы имеем в деревне... будто бы какой-то сплошной антисоветский фронт». Он разъяснял, что «обострило у нас положение» не насилие при проведении хлебозаготовок, а «громадное поражение озимого клина» (в результате вымерзания посевов бесснежной зимой). М. М. Хатаевич решился на прямое очковтирательсто, утверждая, что в Средне-Волжской деревне после чрезвычайных мер все стало «много лучше, чем в прошлом году», что в целом по области «посевные площади... выросли на 15,6 %, а в Оренбуржье - на 30 %». В этом же духе высказались Б. П. Шеболдаев (Нижняя Волга), Ф. И. Голощекин (Казахстан) и некоторые другие77. Критике «чрезвычайщины» противостояла не сила логики аргументов и фактов, а сила дезинформации и «организационной машины».
Во-вторых, с самого начала «революции сверху» выявилась одна из важнейших особенностей сталинской политики: на практике осуществлялось отнюдь не то, что было принято руководящими (по уставу) партийными органами. Именно в связи с судьбой решений июльского Пленума ЦК Бухарин заявил на заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК 30 января 1929 г., что «фактическая линия проводится вопреки этим резолюциям, по инструкциям и речам товарищей, по-своему понимающих обстановку» {док. № 156).
В речи Сталина на июльском пленуме, где говорилось об отмене чрезвычайных мер, как о чем-то само собой разумеющемся, было дано идеологическое обоснование их неизбежности и необходимости, предопределившее главное содержание всей последующей сталинской политики в деревне. Во-первых, сохранение и использование в целях индустриализации страны «ножниц цен», при которых крестьянство «переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары от промышленности... и недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты... Это есть добавочный налог на крестьянство в интересах подъема индустрии, обслуживающей всю страну, в том числе и крестьянство. Это есть


539
нечто вроде дани, нечто вроде сверхналога...» {док. №117). Истинный смысл сталинского «лозунга дани», взимаемого с крестьянства в пользу индустриализации, был проанализирован в заявлении Бухарина от 30 января и заявлении Бухарина, Рыкова и Томского от 9 февраля 1929 г. Бухаринская расшифровка дани как «военно-феодальной эксплуатации крестьянства» была и теоретически, и политически вполне обоснованной. В самом деле нельзя иначе назвать систему изъятия продукции у самостоятельного производителя посредством насильственных (вплоть до применения военной силы) заготовок и обложения непосильными налогами. «Дань есть категория, ничего общего не имеющая с социалистическим строительством», - утверждал Бухарин. Эта принципиальная оценка получила дальнейшее развитие в заявлении трех: «Дань есть категория эксплуататорского хозяйства. Если крестьянин платит дань, значит он данник, эксплуатируемый и угнетенный, значит он, с точки зрения государства, - не гражданин, а подданный». Обращалось внимание на то, что Сталин «не только приравнял отношения пролетариата и крестьянства к отношениям эксплуататорского типа, но взял наиболее жесткую форму эксплуатации («дань») (док. №156 и 157).
Бухарин и его сторонники понимали, что в условиях индустриализации крестьянину неизбежно приходится переплачивать в пользу промышленности - «это возможно будет еще долгое время, хотя мы должны напрячь все усилия к быстрой ликвидации такого положения». В заявлении трех напоминались ленинские определения тягот деревни в пользу города как «ссуды», «кредита», подлежащих оплате78, и решительно отвергалась система дани. «Можно ли соучастие крестьянства в строительстве промышленности обозначать как дань?», - спрашивали они. И отвечали: «Это вздорно, неграмотно и политически опасно. Какой же союз с середняком можно наладить, если считать его за данника?.. Если смотреть на дело с точки зрения дани, - тогда, разумеется, нечего заботиться ни о мере обложения, ни о снабжении деревни и т. д.». Лозунг дани, отмечалось в заявлении, воспринимался «как идеологическое увековечивание» чрезвычайных мер (док. № 157).
Второе идеологическое «открытие» Сталина на июльском Пленуме ЦК ВКП(б) состояло в утверждении о все большем обострении классовой борьбы на пути общества к социализму: «...по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства» (док. №117).
Истинная суть сталинского «открытия» была понята и обнажена во всей ее неприглядности Н. И. Бухариным. Приведем здесь его высказывание по этому поводу из речи на апрельском Пленуме ЦК в 1929 г.: «Это странная - чтобы не сказать больше - “теория”... провозглашает такой тезис, что чем быстрее будут отмирать классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов не будет!» Говорил Бухарин и о том, к каким действительным последствиям неизбежно ведет сталинская политика обострения классовой борьбы: «...у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми»79. Этот вывод был, к сожалению, пророче¬


540
ским: сталинская «революция сверху» сопровождалась и фактической гражданской войной против крестьянства, и голодом, унесшим миллионы жизней.
Обстоятельность характеристики документов сборника о хлебозаготовках зимы и весны 1928 г., явившихся первым актом деревенской трагедии, связана с тем, что в них с достаточной конкретностью и ясностью раскрываются и складывание критической ситуации в деревне, и намечавшиеся варианты ее преодоления, и ввод в действие командно-репрессивного механизма, и взаимодействие «чрезвычайных мер», «головотяпства мест» и «перегибов»... Все то новое и в жизни, и в языке деревни, что мы привыкли связывать с событиями начала 1930 г., мы находим в документах, относящихся к началу 1928 г. И отнюдь не в зародышевом состоянии, хотя масштабы их в 1928 и 1930 гг. были, естественно, совершенно различны. Ставшая сразу знаменитой 107 статья УК, положила начало раскулачиванию в деревне. И хотя после июльского Пленума многие из пострадавших возвратились домой и смогли вернуть часть конфискованного имущества, они не смогли в полной мере восстановить свое хозяйство. Раскулачивание началось...
Последующий комплект документов, связанных с хлебозаготовками, мы не имеем возможности рассматривать с подобной обстоятельностью. Мы вернемся к ним в связи со следующим этапом раскулачивания в апреле - июне 1929 г. Здесь же перейдем к краткой характеристике документов о коллективизации крестьянских хозяйств, которой было суждено в дальнейшем - с зимы 1929-1930 гг. - стать основой всей деревенской трагедии.
Советской историографии была навязана официальной идеологией связь широкого развертывания колхозного строительства с решениями XV парт- съезда, который даже именовался «съездом коллективизации» (по аналогии с XIV съездом - «съездом индустриализации»). На самом деле позднейшее определение принятых XV съездом решений по вопросам сельского хозяйства как «курса на коллективизацию» просто приводило в соответствие с последующей практикой, придавало решительность и главенствование тому, что в решениях съезда занимало достаточно скромное место. Речь шла о более широком и направленном кооперативном развитии деревни «как через процесс обращения, так все больше и через реорганизацию и объединение самого производства в крупное обобществленное хозяйство на основе новой техники (электрификация и т. д.) Съезд отдавал себе отчет в том, что в реальной деревне налицо имелись лишь «ростки обобществленного сельскохозяйственного труда»80.
По данным кооперативных организаций, на 1 октября 1927 г. по Союзу ССР имелось 17 267 колхозов (товариществ по общественной обработке земли, артелей и коммун), объединявших до 400 тыс. крестьянских хозяйств (около 1,5 % их общего количества). Ростки обобществленного труда имелись и в более широкой сети простейших производственных кооперативов - машинных, семеноводческих, мелиоративных и др. Официально зарегистрированных товариществ этого типа насчитывалось 18 555, а участвовавших в них крестьянских хозяйств - 700 тыс. (около 3 %)81. В условиях экономического роста, механизации труда, внедрения интенсивной агрокультуры простейшие производственные кооперативы могли послужить своеобразной переходной формой между мелкими единоличными хозяйствами и крупными коллективными. Однако для этого нужно было время и значительные средства, особенно для технического переоснащения крестьянского труда.


541
В условиях социально-экономического расслоения деревни, которое не могло быть устроено уравнительными переделами земли и мерами государственной помощи, коллективные формы хозяйства привлекали в наибольшей мере бедняцкие слои населения, не имевшие или почти не имевшие необходимых средств производства, рабочего скота в первую очередь. Вполне естественно, что колхозное движение в послереволюционной деревне имело специфический бедняцкий облик. Это обстоятельство определило и постановку колхозного вопроса в документах Комиссии по подготовке тезисов о работе в деревне для XV партсъезда. Речь шла не о самостоятельной, а тем более не о главной задаче аграрной политики, а о подготовке «условий к более широкому развитию коллективизации и крупного хозяйства в деревне». Из целевых установок организации колхозов называлось прежде всего «ограничение капиталистической эксплуатации», относящейся именно к беднейшим слоям населения (см. док. №11 и 12).
Курс на коллективизацию вырастал из практики «чрезвычайных» хлебозаготовок и с самого начала был подчинен их задачам, а не задачам глубочайшего преобразования условий жизни и труда основной массы населения, ее перехода к новым общественным отношениям (см. док. № 70, 71, 73 и др.). Характерно, что команда о включении существующих колхозов и создании новых в практические задачи местных организаций была дана в директивном письме ЦК «О весенней посевной кампании» от 1 марта 1928 г. И дана была директива о коллективизации на языке «чрезвычайщины»: «ЦК подчеркивает, что вся работа местных парторганизаций по проведению посевной кампании будет расцениваться в зависимости от успехов в деле расширения посевов'и коллективизации крестьянских хозяйств» (см. док. № 74).
Приравнивание весенней посевной кампании 1928 г., включая организацию колхозов, к «чрезвычайным» хлебозаготовкам в работе партийногосударственного аппарата подтверждается прежде всего конкретной практикой - главным средством решения задач и здесь был нажим (при некоторых различиях в его форме и степени). Приведем свидетельство из Сталинградской губернии: «...заведующий Котельниковским районным земельным отделом заявил: “Что ни день, то телеграмма от окружного земельного управления и по партийной линии - создавай колхозы. Ну и гнали в ударном порядке. Вот теперь и расхлебывай”». Многие из них «[ненадежны», останется от них малая часть. Одного агронома представитель окружного земельного управления так информировал: «Раз по плану стоит организовать шесть артелей, так надо и организовать. Если уже на крайний случай из шести пять развалятся, то все же одна останется» (см. док. № 131). Немало подобной информации поступало и из других районов страны.
Важно, однако, отметить, что «чрезвычайщина» весенней посевной кампании и ставшей ее частью - организации колхозов не была всего лишь практикой мест. Она была не только порождена партийной директивой, но даже юридически оформлена специальным циркуляром Наркомюста РСФСР (а значит, и аналогичными документами юридических ведомств других республик). Совершенно секретный циркуляр «О работе органов юстиции в период весенней посевной кампании» от 19 марта 1928 г. требовал «...такого же темпа работы, такой же мобилизации всех сил, как и при проведении хлебозаготовительной кампании... Необходимо вести решительную борьбу со всеми случаями расхлябанно¬


542
сти, волокиты и бездействия в органах, на которые возложено непосредственное проведение и обслуживание кампании (земорганы, кооперативы, общества сельхозкредита и т. п.).
...Применяйте те же методы (!) выявления преступной небрежности и разгильдяйства советских органов и антисоветской работы кулачества и обеспечьте четкую работу судебно-следственных органов в смысле быстрого продвижения дел и применения надлежащей репрессии». Этот красноречивый документ был подписан наркомом юстиции и главным прокурором республики Н. М. Янсо- ном {док. № 79. См. также док. № 82,96,97,107). В этом ряду документов должно быть названо и постановление Наркомторга СССР от 14 мая 1928 г., устанавливавшее, что «все товарные излишки колхозов (как и совхозов. - В. Д.) по зерновым культурам рядового посева и маслосеменам урожая 1928 г.» должны сдаваться кооперативным центрам, работающим по договорам с госзаготовите- лями {док. № 100). Ознакомление с этими документами и сведениями о том, что происходило тогда в деревне, объясняет и распространенные в партийной среде требования «Вернуться к XIV и XV съездам» {док. № 110 и 134), и связь курса на коллективизацию с хлебозаготовками, сразу же придавшие «чрезвычайный» характер и работе по организации колхозов.
В советской историографии, в том числе и пишущим эти строки, 1928— 1929 гг. выделялись в «период непосредственной подготовки коллективизации», которому уделялось особенное, может быть, наибольшее внимание, поскольку «перегибы и извращения» еще не приняли характер прямого насилия и не исчерпывали практики колхозного строительства, поскольку еще сохранялся известный простор для поиска путей и форм организации крупного коллективного производства в сельском хозяйстве. «Чрезвычайщина» оказывала, конечно, извращающее влияние, но тем не менее еще продолжалось развитие кооперации, широко использовались возможности организации простейших производственных объединений и различных форм коллективного хозяйства - тозов, артелей и коммун. Начавшееся создание тракторных колонн и машинно- тракторных станций открывало пути ускорения технического перевооружения сельскохозяйственного труда.
Не удивительно, что и в исследованиях, и в документальных публикациях кооперативно-колхозное строительство 1928-1929 гг. получило довольно широкое, а с учетом литературы 80-90-х годов и разностороннее освещение. В Приложении к настоящему сборнику дана полная библиография документальных изданий по истории коллективизации за последние 40 лет. Обращение к названным там публикациям дает большой конкретный материал о росте, «приливах и отливах» колхозного движения в 1928-1929 гг. Это позволило составителям ограничиться включением в настоящий сборник обобщающих документов, дающих представление о ходе и результатах процесса коллективизации в целом. Для 1927/28 г. это доклад НК РКИ СССР правительству о состоянии и перспективах колхозного строительства от 11 сентября 1928 г. и Сводка материалов Отдела по работе в деревне ЦК ВКП(б) по этой же теме, датируемая по их содержанию концом октября 1928 г. {док. № 124 и 131). Их отличает полнота (на соответствующую дату) и достоверность сведений, аналитический характер содержания, затрагивающего не только вопросы объединения крестьян в колхозы, но и организации их производства. Отметим в этой связи особенность документальных источников о коллективизации в 1928-1930, да и в последующие


543
годы: и составители документов, и те, кому эти документы были адресованы, интересовались тогда почти исключительно объединением крестьянских хозяйств в колхозы и практически утрачивали к ним интерес, как только крестьянин проходил через колхозные ворота. Поэтому так мало отложилось в архивах и библиотеках материалов о внутренней жизни колхозов тех лет, даже об их производственной деятельности, об организации труда и распределения.
Документы 1928 г. еще несут в себе заряд серьезной критики практики и результатов осуществляемой политики. И в том, и в другом из названных документов мы находим очень важный вывод о том, что главнейшей задачей на дальнейшее должно быть не создание новых колхозов, не увеличение их численности, а «организационное и хозяйственное закрепление всех организованных до сего времени коллективных объединений... Но если мы этого не сделаем, мы рискуем скомпрометировать самую идею коллективизации в глазах крестьянства и на долгие годы затормозить дальнейшее развитие колхозного строительства» {док. № 124). То же можно прочесть и во втором документе: «Если мы не закрепим достигнутых в этом году успехов, то можем подорвать и дальнейший количественный рост коллективизации» {док. № 131). Дополнением к этим, основным по колхозной теме, документам является справка об организации и работе кооперативных тракторных колонн в 1928 г., убедительно продемонстрировавших эффективность связи хозяйственной реорганизации с технической реконструкцией, перспективу создания действительно крупного коллективного хозяйства на новой машинно-тракторной базе {см. док. № 135).
Особенное место среди документов этой группы занимает «Докладная записка Отдела о работе в деревне ЦК ВКП(б) о взаимоотношениях сельсоветов и земельных обществ» (октябрь 1928 г.). Как известно, земельное общество 20-х годов представляло собой традиционное российское сельское общество - крестьянскую общину, из ведения которой были исключены и переданы сельскому совету функции местного управления и налогового обложения. Формально в ведении земобществ оставалось регулирование землепользования крестьянских хозяйств, объединенных соседством по селениям или группам селений. В действительности же использование земли как основы крестьянского хозяйства придавало решающее значение в сельской жизни именно общине. Не случайно в дореволюционное время, когда община была универсальным органом местного крестьянского самоуправления, интегрированным к тому же в систему государственного управления, ее чаще всего называли земельной. В публикуемом документе сельсоветы в массе своей характеризуются «как административный орган» (точнее было бы сказать, как фискально-административный), а земобщества - «как хозяйственная организация», что усиливает ее «влияние и на разрешение других нехозяйственных вопросов, создавая порой своеобразное положение двоевластия, и даже подменяет непосредственную работу сельсоветов» {док. № 132).
На протяжении 1927-1928 гг. был осуществлен ряд государственных мероприятий, направленных на подчинение земобществ сельсоветам, в частности, уже упоминавшееся решение о передаче средств самообложения (одного из источников общинных средств) в распоряжение сельсоветов. Докладная записка Отдела по работе в деревне была представлена Оргбюро ЦК ВКП(б) в связи с подготовкой «Основных начал землепользования и землеустройства», которые радикально облегчали переход к колхозному землепользованию и обеспечива¬


544
ли ему значительные преимущества. В числе нововведений не последнее место занимало прямое подчинение земобществ сельсоветам, которым поручалось «руководство работой», «утверждение постановлений» и т. п. В декабре 1928 г. «Основные начала...» стали законом82.
Как свидетельствует рассматриваемый документ, уже осенью 1928 г. в партийно-государственном руководстве выдвигается требование «немедленной ликвидации земобществ». В этом нет ничего удивительного: община как самоуправляющееся соседское объединение крестьян всегда служила организацией их самозащиты в отношениях с государством, даже будучи интегрированной в систему государственного управления, как это было в дореволюционной России. «Чрезвычайщина» во всех ее видах (хлебозаготовки, сборы налогов и самообложения, распространение госзаймов и т. п.) с самого начала столкнулась с сопротивлением, которому община придавала организованный характер. Именно сходы, в которых на равных правах участвовали все члены земельных обществ, были местом массовых выступлений против насильственных действий власти. Рост массовых крестьянских выступлений, обнаружившийся с самого начала 1928 г., поставил перед сталинским руководством проблему ликвидации земобществ, как в 1905-1907 гг. активная роль общины в революционном крестьянском движении вызвала антиобщинную аграрную реформу Столыпина. Тем более важно отметить осторожную позицию Отдела по работе в деревне, выступившего против «немедленной ликвидации земобществ, выполняющих определенные полезные хозяйственные функции», и пытавшегося ставить «конкретные задачи по использованию земельного общества, в значительной мере связанного с общинным землеиспользованием, в целях усиления производственного кооперирования путем все большего внедрения в деревне кооперативной формы обслуживания тех хозяйственных нужд, которые ныне обслуживаются земельным обществом» (док. № 132)... Подобные проекты можно было предлагать осенью 1928 г., когда еще никто не предполагал возможность «сплошной коллективизации» и «ликвидации кулачества как класса». В 1930— 1931 гг., когда развернулась коллективизация по-сталински, земельные общества были ликвидированы83.
Записка Отдела по работе в деревне представляет значительный интерес в свете давних споров о роли крестьянской общины в коллективизации сельского хозяйства: являлась ли община ступенью «для перехода в высшую форму» и даже «опорным пунктом социалистического преобразования сельского хозяйства», или же ее сущность как традиционной соседской организации крестьян вступила «в непримиримое противоречие с революционным характером и темпом ломки единоличного крестьянского землепользования»? При этом, естественно, не отрицалось значение «традиции коллективизма и взаимопомощи, простейших форм трудовой кооперации» и т. п.84 Сейчас мы добавим к ним еще такой мощный фактор, как общинный архетип русской ментальности. Однако ничто из сказанного не сделало крестьянскую общину ни исходной, ни тем более переходной формой коллективизации крестьянских хозяйств по-сталински.
Однако документы осени 1928 г., подводившие итог первой кампании по коллективизации и сформулировавшие уроки практического опыта, были проигнорированы. Их просто не заметили. Установка на форсирование коллективизации посредством нажима не только сохранилась, но усиливалась, не счита-


545
ясь с возможностями технического и агрикультурного развития, а главное - с готовностью самих крестьян к объединению в коллективном хозяйстве.
Итогам коллективизации к осени 1929 г. посвящены заключительные документы сборника, среди которых мы не могли не дать извлечения из знаменитой статьи И. В. Сталина «Год великого перелома» (док. № 265). В прямом противоречии с действительностью там утверждалось, что в колхозы пошел середняк, что началось «массовое колхозное движение», свидетельствующее об уже свершившемся «великом переломе», хотя, по данным ЦСУ, на 1 октября 1929 г. в колхозах состояло всего 7,6 % крестьянских хозяйств85. Сталинская статья определила содержание доклада Г. Н. Каминского «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», а еще более выступления В. М. Молотова на ноябрьском Пленуме ЦК ВКП(б) 14-15 ноября 1929 г. Молотов заявил, что летом 1930 г. «коллективизирован будет Северный Кавказ, и не одна только эта область», а «основные наши районы»... что успешные хлебозаготовки позволили создать «хлебный запас» («990 млн пудов хлеба в неприкосновенном запасе», т. е. сверх необходимых годовых расходов!), что весной 1930 г. «мы будем иметь исключительно благоприятный для сельского хозяйства период, такой период, которого у нас еще не бывало». Со странным пафосом он восклицал: «...вы подумайте, если большевистская партия будет направлять все свои силы на посевную кампанию. Это будет черт его знает что такое!» (см. док. № 270-271).
Тем не менее на пленуме прозвучала и реалистическая информация: С. И. Сырцов, тогда еще весьма активный сторонник сталинской политики (но скоро оказавшийся в оппозиции), в своем выступлении привел свидетельства с мест, в частности из Хоперского округа - первого округа сплошной коллективизации, о «перегибах и извращениях» при организации колхозов. Сообщение о практике начинавшейся «сплошной коллективизации» было прервано сталинской репликой:
«Что же Вы хотите, все “предварительно” организовать?» (курсив мой. - В.Д.) (док. №272).
Этой знаменательной фразой из стенограммы ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б) заканчивается последний документ, публикуемый в настоящем сборнике. Она очень точно подводит черту прошедшему времени и обозначает начало новому. В самом деле нэп со стихией рыночных отношений требовал «предварительной организации» кооперативного развития, создания целой лестницы переходных ступеней на пути крестьян от мелкого индивидуального хозяйства к крупному коллективному. Политика командно-репрессивной системы при решении задач, даже если они связаны с судьбами миллионов людей, в «предварительной организации» не нуждалась. Она представляла собой крайний вариант волюнтаризма.
Сталинское объявление «Великого перелома» не подводило итогов году минувшему - 1928/29-му, а декларировало ломку жизни страны в году предстоящем - 1929/30-м, которому в нашем издании посвящен следующий том. Что же касается 1928/29 г., то он был прямым продолжением и нагнетанием той «чрезвычайщины», которая ведет свое начало с первых дней января 1928 г. Ослабление государственного насилия над крестьянством после июльского Пленума ЦК выразилось в некотором повышении заготовительных цен на хлеб, освобождении из мест заключения середняков и бедняков, осужденных по статье 107 УК, а также в повторяющихся циркулярах НКЮста о недопущении на¬


546
рушений законности в практике хлебозаготовок {см. док. № 118, 120, 126 и др.). Однако даже в относительно благополучные первые месяцы хлебозаготовок из урожая 1928 г. «перегибы и извращения» не прекращались, о чем свидетельствовали и повторяющиеся циркуляры юридических органов, и продолжающиеся массовые крестьянские выступления с протестом, которые без крайней необходимости не случаются.
«Чрезвычайщина» продолжала тяготеть над крестьянством. И после июльского пленума ЦК оно не поверило в перспективность индивидуального хозяйствования и стало свертывать производство до уровня потребностей семьи и хозяйства. Об этом свидетельствуют публикуемые в сборнике сводки ОГПУ, обзоры о «крестьянских настроениях» в армии и весьма убедительное письмо Сталину от В. Г. Яковенко - активного участника революции, побывавшего наркомом земледелия РСФСР и сохранившего связи с родным краем {см. док. № 129).
В июле 1928 г. сталинское руководство отменило «чрезвычайные меры» на время и лишь ожидало момента для их возобновления, ничего не предпринимая для преодоления последствий «чрезвычайщины» и исправления «крестьянских настроений». Сознательная бездеятельность власти в практическом осуществлении аграрной политики, принятой на июльском пленуме, вынудила Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и М. П. Томского потребовать отставки накануне Пленума ЦК ВКП(б) в ноябре 1928 г. в знак протеста и в качестве последнего средства отстаивания своих позиций. В заявлении от 30 января 1929 г. Бухарин напоминал о событиях минувшей осени: «Перед ноябрьским пленумом я повторно, в третий, в десятый раз говорил о крайне тревожном положении и с перспективами хлебозаготовок, и с вопросом о посевных площадях, предсказывая воспроизводство трудностей и даже их обострение, если не сделать ударения на хозяйственно-политический мир с середняком. Мне отвечали, что на Украине, например, крестьяне с фонарями, с величайшим энтузиазмом, по ночам распахивают поля, и что только маловеры, паникеры и т. д. думают иначе. Все же удалось и здесь после огромной борьбы принять обгцую резолюцию, существенным пунктом которой было место: одной из центральных задач является стимулирование индивидуального бедняцко-середняцкого хозяйства. Однако после принятия резолюции (единогласно принятой...) “практика” и вся кампания пошли по другому руслу: вышеупомянутое место “выскочило”. О нем “забыли”... В результате... мы имеем значительное сокращение озимых (данные ЦСУ - по всему СССР на 5 %, по Украине - до 12 %) и тяжелейший хлебный кризис, плюс тяжелое положение с иностранными платежами...» {док. № 156).
А. И. Рыков и М. П. Томский присоединились к этому заявлению и тем самым подтвердили сказанное в нем. Еще более обстоятельно и четко противоборствующие взгляды на положение в стране и пути дальнейшего развития были изложены в заявлении Бухарина, Рыкова и Томского от 9 февраля 1929 г. Их позиция исходила из последовательно проводимого принципа: «...по отношению к мелким и мельчайшим крестьянским хозяйствам пролетариат ведет политику не вытеснения, не пожирания, не разорения, а подъема и социалистической переделки» {док. № 157). Все их выступления 1928-1929 гг. противостояли сталинскому курсу на слом нэпа и широкое использование административнорепрессивных мер по отношению к крестьянству, отстаивали идеи осуществле¬


547
ния социалистических преобразований в интересах трудящихся, их сознательными усилиями.
Будем надеяться на полную публикацию материалов пленумов ЦК ВКП(б) и сопутствующих им материалов за 1928-1929 гг., что позволит, наконец, раскрыть процесс ломки нэпа как экономической системы и как государственной политики. Изучавшаяся часть документов, опубликованные раньше и публикуемые в данном сборнике, позволяет говорить о том, что сопротивление группы Н. И. Бухарина имело реальное значение, что именно оно задержало утверждение в деревне режима «чрезвычайщины» с ее катастрофическими последствиями, которые будут раскрываться документами последующих томов нашего издания.
Новая волна «чрезвычайщины» на хлебозаготовках в деревне стала подниматься в ноябре 1928 г. после завершения упоминавшегося пленума ЦК с его компромиссными решениями, «навязанными» бухаринской группой. Первая директива о мероприятиях по усилению хлебозаготовок была принята 29 ноября 1928 г. от имени ЦК и СНК и рассылалась за подписями Рыкова и Сталина. По составу намечаемых мероприятий директива не выходила за рамки нэпа (как и цюрупинские от 24 декабря 1927 г.), завершалась напоминанием о совершившемся переходе «в текущую кампанию на нормальные методы заготовок». И тут же требовала от местных организаций «обеспечить этими методами во что бы то ни стало выполнение намеченного годового плана хлебозаготовок» (курсив мой. - В. Д.). Это кричащее противоречие между «нормальными методами» и «во что бы то ни стало» снималось конкретным указанием: «выполнение намеченного годового плана... может быть обеспечено лишь при безусловном проведении намеченных заготовительных планов на ноябрь и декабрь» (док. М 138). Если учесть, что директива начиналась сообщением о «резком падении заготовок в ноябре» и была датирована 29 ноября, то станет ясно: механизм «перегибов и извращений», не останавливавшийся и в июле - ноябре, должен был заработать с утроенной энергией.
Еще до общей директивы на места были командированы решением Оргбюро ЦК «руководящие работники для временной работы в хлебозаготовительных районах» (док. М 130), на места стали рассылаться циркуляры и распоряжения о борьбе с кулацким террором, а затем уже и о проявлении «непоколебимой твердости по отношению к дезорганизующим хлебный рынок скупщикам и спекулянтам, с применением всех мер, вытекающих из закона», т. е. из все той же 107 статьи. В перечне дезорганизаторов хлебного рынка назывались также «кулак со злостным укрывателем хлеба» (см. док. № 128, 137, 140, 145, 147, 148 и др.). 11 января 1929 г. постановлением СНК СССР и Политбюро ЦК (но уже без личных подписей) годовой план централизованных хлебозаготовок был увеличен на 43 млн пудов (док. № 152). 24 января особым (т. е. особо секретным) постановлением Политбюро было решено «накопить в продолжение января - апреля 1929 г. секретный неприкосновенный фонд в размере 25 млн пудов (пшеница, рожь)». 27 июня также особым постановлением Политбюро в хлебозаготовках из урожая 1929 г. предлагалось увеличить объем этого фонда до 100 млн пудов (док. № 154,211).


548
По размаху и силе удара вторая волна «чрезвычайщины» в деревне оставила далеко позади первую волну уже в первые месяцы 1929 г. Однако до политической расправы над «правыми» на апрельском Пленуме ЦК и ЦКК\ директивам и циркулярам центральных ведомств была присуща внутренняя противоречивость, связанная с постоянными напоминаниями о «революционной законности», о «недопустимости применения принудительных мер» к бедняцко- середняцким слоям... Поражение «правых» в партийно-государственном руководстве практически открывало для командно-репрессивной системы полную свободу действий. Правда, ей пришлось затратить некоторое время на устранение формально-юридических помех в виде правовых норм нэповского времени, однако теперь уже не было политической силы, способной защитить это право.
В конце марта на территории Сибири, Урала и Казахстана началась экспериментальная проверка новых методов хлебозаготовок, воспроизводящих разверстку «твердых плановых заданий» по селениям и разжигающих классовую борьбу при распределении «поселенного плана хлебозаготовок» между дворами (см. постановление Политбюро «О мерах усиления хлебозаготовок» от 20 марта 1929 г. — примечание М 186). В ряду первых же последствий новых методов оказалось и резкое усиление крестьянского сопротивления, вплоть до массовых протестов (см. док. М 179, 180 и 181). Однако это обстоятельство не остановило распространение «урало-сибирских методов» на все районы хлебозаготовок, сопровождающегося резким усилением репрессивного начала в этих методах.
Начало мая ознаменовалось принятием постановления СТО о заготовке в мае, июне и июле, т. е. до сбора нового урожая, 55 млн пудов продовольственных культур (рожь и пшеница) «в качестве обязательного минимального задания» (док. № 185). Выполнение «минимального задания» предполагалось обеспечить новыми методами заготовок. Еще до принятия постановления СТО А. И. Микоян разослал по прямому проводу на места, во-первых, предупреждение о том, что 7 мая им будут сообщены порайонные задания, и, во-вторых, распоряжение о незамедлительном введении «методов заготовок [на] основе доведения планового задания до села и привлечения сельской бедняцкой [и] середняцкой общественности» к его выполнению. Подробно расписывалось, как надлежало действовать: преподать сверху «точный размер задания каждого (!) села» (как это делалось при продовольственной разверстке военных лет); «по принятии общим собранием граждан села... поселенного плана хлебозаготовок», этим же собранием «выбирается особая комиссия» из бедняцко-середняцкого актива для распределения заданий «по отдельным хозяйствам». При этом «прежде всего выделяется из всей массы крестьянства кулацкая верхушка, на которую возлагается определенное обязательство [на] продажу хлеба для выполнения поселенного плана. Остающееся... количество хлеба распределяется между остальной частью крестьянства». Сдатчики, не выполняющие наложенное на них обязательство, «должны привлекаться к суду или подвергаться другим видам взысканий (денежный штраф и пр.)» (док. № 184). Как следует из документов, связанных с этим распоряжением, на местах сразу же устанавливался «не судебный, а административный порядок наложения штрафа» и «пятикратный размер штрафа» ** Выступления Сталина и Бухарина на апрельском Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) опубликованы (см.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. М., 1949. С. 1-107; Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 253-308).


549
при отказе от выполнения задания (док. № 186, 188, 189 и др.). И то, и другое находилось в полном противоречии с нормами действующего права.
Записка Н. В. Крыленко, ставшего наркомом юстиции и генеральным прокурором РСФСР, в Секретариат И. В. Сталина и его же телеграмма прокурорам (док. № 187 и 188) несколько задержали превращение новых методов хлебозаготовок в общую систему. Однако 27 июня 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное решение о признании «целесообразным установление порядка доведения плановых заданий по хлебозаготовкам до отдельных сел и деревень» и утвердило подготовленные комиссией Политбюро конкретные решения, изложенные в форме принятого в тот же день постановления ВЦИК и СНК РСФСР «О расширении прав местных Советов по содействию выполнению государственных заданий и планов» (док. №210,212). С этого момента стали законом и административный порядок наложения штрафов, и их пятикратный размер «по отношению к наложенной повинности или заданию». И это — «в первый раз», а «во второй раз» — лишение свободы и принудительные работы до одного года (док. №212).
Практика применения новых репрессий, получившая у крестьян название «кратирование», открывала новый этап в процессе раскулачивания, начатый с использования 107 статьи УК РСФСР. Ликвидация хозяйств, попавших в разряд кулацких, приняла открытый и законченный характер, поскольку никакое хозяйство не могло выдержать пятикратного изъятия средств, когда и однократное задание для него было непосильным. Следующий шаг в истории раскулачивания состоял в снятии его связи с выполнением или невыполнением того или иного «задания» — в переходе к ликвидации хозяйства, отнесенного к кулацким, без каких-либо дополнительных поводов и мотивов. Это произойдет очень скоро — в январе-феврале 1930 г.
Рождение и практика «урало-сибирских методов» хлебозаготовок и их результатов не были предметом специальных исследований ни в советской, ни в постсоветской российской историографии. Тем более важно отметить работу известного японского историка Ю. Таниучи, впервые показавшего их действительную сущность и значение86. Документы нашего сборника дают представление о действительной практике «кратирования» как метода хлебозаготовок и как способа раскулачивания летом и осенью (по октябрь) 1929 г. Процессы хлебозаготовок и раскулачивания слились и стали основным направлением государственного насилия над крестьянством, определявшим все последующее развитие деревенской трагедии. Конфискация хлебных запасов, а часто и производственного имущества, считавшаяся «перегибами и извращениями» местных властей, с введением «кратирования» стала нормой и даже прямым требованием официальной политики.
«Перегибы и извращения» не исчезли и продолжали выполнять уже обнаружившуюся «регулирующую» функцию в отношениях местной и центральной власти. Когда масштабы «перегибов» на местах породили такой поток информации наверх, что не замечать его было уже невозможно, Политбюро в очередном решении «О ходе хлебозаготовок» от 5 ноября 1929 г. поручило Кагановичу и Сырцову «составить проекты писем отдельным районам по отдельным конкретным случаям», не назначив никаких сроков представления этих проектов (док. № 268), тогда как в считавшихся важными случаях давались сроки не в днях, а в часах.


550
Нагнетанию обстановки грубого нажима на крестьянство и растущего применения репрессий в сильнейшей степени способствовало сокращение плановых сроков на проведение хлебозаготовок из урожая 1929 г.: с самого начала местным организациям было предъявлено требование «обеспечить полное выполнение плана» в январе (с отсрочкой в отдельных случаях до конца февраля), а в конце октября особой директивой ЦК с подписью Сталина был назначен более короткий и точный срок — 1 декабря 1929 г. (док. № 223, 224, 260 и др.). В этом же направлении действовало быстрое умножение числа уполномоченных по хлебозаготовкам из «ответственных работников» областного и краевого масштаба, а частью и из московского центрального аппарата. На ударную кампанию по хлебозаготовкам в мае — июле было мобилизовано 200 человек, а на кампанию, развертывавшуюся в августе — 2500 человек (док. № 195, 228). Эти уполномоченные, во-первых, служили образцом командно-репрессивного поведения и, во-вторых, руководили деятельностью местных организаций и работников в заданном направлении. А направление было задано таким потоком директив ЦК ВКП(б) и Политбюро, какого еще не случалось: от 15 и 29 августа, от 5,13 и 20 сентября и сразу две от 3 октября (см. док. № 224,232,233,237,239,247 и 248). К этому перечню директив следует добавить распоряжения и требования в письмах и телеграммах ЦК республиканским, краевым и областным организациям, циркулярах Наркомторга, ОГПУ и Наркомюста, наиболее важные из которых публикуются в сборнике.
Специально остановимся на первом постановлении Политбюро — от 15 августа. Оно определило не только общее направление, но и тональность всех последующих директив, а тем самым и деятельности системы партийногосударственных организаций, связанных с деревней. Первая из них не только отражала позицию Сталина, но фактически была и написана им самим, о чем свидетельствует недавно опубликованное его письмо Молотову от 10 августа 1929 г. Основные требования этого письма почти дословно вошли в текст постановления. В данном случае авторство многое объясняет и поэтому мы приведем основные положения именно из письма: «...если мы в самом деле думаем кончить заготовки в январе-феврале и выйти из кампании победителями», то должны, прежде всего, «дать немедля директиву органам ГПУ открыть немедля репрессии в отношении городских (связанных с городом) спекулянтов хлебных продуктов (т. е. арестовывать и высылать их из хлебных районов), чтобы держатели хлеба почувствовали теперь же... что хлеб можно сдавать без скандала (и без ущерба) лишь государственным и кооперативным] организациям]». По поводу «всех уличенных в конкуренции хлебозаготовителей» и «уличенных в задержке хлебных излишков или продаже их на сторону руководителей колхозов» предлагалось немедленное отстранение от должности и предание суду. Во всех этих случаях активная роль отводилась ОГПУ87.
Нарастание государственного насилия в форме прямых репрессий (аресты, суды, высылки и т. п.) сопровождались усилением роли карательных органов, выдвижением на передний план ОГПУ. Если в 1928 г., как мы видели, еще пытались ограничить непосредственное участие ОГПУ в операциях, связанных с хлебозаготовками в деревне, то с осени 1929 г. именно этот орган политических репрессий начинает играть главенствующую роль и здесь, причем не в качестве органа защиты от политически враждебных сил и действий, например, соответствующих форм крестьянского сопротивления. ОГПУ поручается осуществление репрессий в хозяйственной сфере и к тому же против не запрещенной законом деятельности.


551
Государственное насилие не могло не вызвать сопротивления и протеста со стороны крестьянства, документальные отражения которых занимают большое место в настоящем сборнике. О них говорят практически все информационные материалы с мест, в особенности сводки ОГПУ. Впервые исследователь получает возможность составить сколько-нибудь целостное представление о крестьянском сопротивлении сталинской политике в 1928-1929 гг. - о той борьбе, которая развернулась тогда в основном «на хлебозаготовительном фронте». Советская историография не занималась темой крестьянского сопротивления после перехода к нэпу и в силу идеологических запретов, и по недоступности документальных материалов, полностью засекреченных. Для западной историографии советского общества, напротив, эта тема всегда была одной из важнейших. Накопленный материал и опыт дали весьма ценные результаты, среди которых следует назвать исследование Л. Виолы крестьянского сопротивления насильственной коллективизации88. Введение в научный оборот нового документального материала позволяет говорить о начавшемся новом этапе в изучении крестьянства советского времени.
Нужно учитывать, что с самого начала сталинской «революции сверху» все сведения о крестьянском сопротивлении, особенно о массовых протестах, стали строжайше засекреченным достоянием ОГПУ. (Исключение составляли данные о «кулацком терроре», которые, напротив, передавались в прессу как свидетельства классовой борьбы.) Уже 23 января 1928 г. всем полномочным представительствам и губотделам ОГПУ было разослано распоряжение «в случае возникновения групповых или массовых антисоветских выступлений ...[в] связи с хлебозаготовками», во-первых, сообщать в центр «телеграфно» и, во-вторых, «следствие [по] этим делам вести только органам ОГПУ... Дела направлять в коллегию ОГПУ» {док. № 52). Аналогичное распоряжение было послано 13 апреля 1929 г. в связи с экспериментальной проверкой «урало-сибирских методов» {см. док. М 180).
Крестьянские протесты против насилия наглухо скрывались не только от общественности, но и от членов политического руководства, не входящих в сталинскую группу. Вот очень характерный обмен репликами во время речи Бухарина на июльском пленуме. Приведя сообщения о фактах насилия над крестьянами и крестьянского негодования (демонстрации, обращения к рабочим, свыше 150 массовых выступлений и т. п.), Бухарин заключает: «...Факты нужно знать наперед, и каждый такой факт регулировать.
Ворошилов: Кем это отрицается? Кого ты убеждаешь?
Бухарин: Я не знаю, кем это отрицается, но знаю только, что сам я об этом узнал только вчера... Специально для этого дела потребовалось, чтобы я два дня в ГПУ просидел.
Ворошилов: Я об этом знал по долгу службы.
Косиор: За что Вы его посадили в ГПУ? (Смех).
Менжинский: За паникерство. (Смех)» ( см. док. № 117).
Число массовых выступлений, как показывает последующая отчетность, оказалось намного больше. Чтобы предупредить попытки итоговых подсчетов по публикуемым документам, как и в целом по документам текущего учета, в данном случае за 1928-1929 гг., мы публикуем здесь таблицу из обобщающего доклада ОГПУ, подготовленного в марте 1931 г., где содержатся проверенные сведения по всей территории СССР (названный доклад будет опубликован полным текстом в приложении ко II тому нашего издания.)


552
Крестьянские выступления в 1928-1929 гг. (по итоговым данным ОГПУ)
Месяцы
Массовые выступления
Тер
pop
Листовки
1928 г.
1929 г.
1928 г.
1929 г.
1928 г.
1929 г.
Январь
10
42
21
642
70
246
Февраль
10
22
48
329
90
129
Март
11
55
23
351
72
222
Апрель
36
159
31
247
66
237
Май
185
179
51
546
64
242
Июнь
225
242
43
851
74
228
Июль
93
95
77
474
61
127
Август
31
69
76
757
46
86
Сентябрь
25
72
103
1167
31
130
Октябрь
25
139
135
1864
58
230
Ноябрь
33
108
216
1295
105
286
Декабрь
25
125
203
570
108
228
Всего за год
709
1307
1027
9093
845
2391
Примечание: За 1926 и 1927 годы, вместе взятые, зафиксировано всего 63 массовых выступления, из них 22 в Сибири.
Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ. Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 4.
Данные о массовых выступлениях, терроре и листовках не следует суммировать, поскольку и акты террора, и распространение листовок имели место и в ходе массовых выступлений, однако динамика каждого из названных видов выступлений очень точно корреспондирует с «приливами и отливами» насилия. Главное свидетельство таблицы: с января 1928 г. выступления крестьян во всех учитываемых разновидностях никогда полностью не прекращались, поскольку и «нажим» на крестьянство со стороны командно-репрессивной системы управления полностью не прерывался. Нужно отметить, наконец, что учитываемые ОГПУ виды выступлений не исчерпывали все формы политической активности крестьянства. Выступления отдельных крестьян на сходах или каких-либо других собраниях с критикой советской политики и деятельности тех или других органов власти, с призывом к созданию крестьянских союзов по типу политических партий или профессиональных союзов в статистику ОГПУ не попадали, хотя в информационных сводках фиксировались постоянно и обстоятельно.
Документы о конкретных крестьянских выступлениях 1928-1929 гг. показывают отнюдь не активное антисоветское движение, не кулачество в классовой борьбе, хотя элементы всего этого имелись. Идет ли речь о листовках, частушках и т. п. (см. док. № 105, 172 и др.), или о массовых выступлениях в селениях разных мест (см. док. № 193, 209,214,219 и др.), перед нами возникает картина не агрессивного нападения на органы власти и ее представителей, а протеста и самозащиты от насильственных действий власти и исполнителей этих действий. Тем не менее сталинское руководство готовилось к более широкому и активному противодействию деревни. Во второй половине 1928 г. была начата чистка рядов Красной Армии от «классово-чуждых элементов», среди которых были названы и «кулацкие элементы», и «сознательно проводящие кулацкое влияние». «Крестьянские настроения» в красноармейской среде были переименованы в «кулацкие»... (док. № 158 и др.). Найденными нами документами был зафиксирован случай привлечения войсковой команды для подавления «мест¬


553
ного крестьянского волнения», однако дело обошлось без использования военной силы (см. док. № 193).
В реакции командно-репрессивной системы на крестьянское сопротивление главное место занимал вопрос о терроре. Единственным средством борьбы с этим злом признавался ответный террор. 3 января 1929 г. Политбюро приняло особое постановление, требующее «обеспечить максимальную быстроту осуществления репрессий в отношении кулацких террористов». Была признана целесообразной публикация информации о террористических нападениях на совпартработников в деревне и «о репрессиях за эти нападения» (док. № 145). По сводке газетных материалов за апрель — июнь 1929 г. (док. № 222) можно видеть, что речь идет не о единичных сообщениях и, судя по данным таблицы, они не сказались на динамике террористических актов за эти месяцы.
Последующее нарастание государственного насилия в деревне и все большая роль репрессий сопровождалась возрастанием роли карательных органов, прежде всего ОГПУ. 3 октября 1929 г. Политбюро была принята специальная «Директива ОГПУ и НКЮстам» (наркоматам юстиции всех союзных республик), которая предписывала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на совпартработников и другие (!) контрреволюционные выступления...», осуществляя эти меры, «когда требуется особая быстрота... через ГПУ», т. е. во внесудебном порядке (док. № 248). «Быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков» осенью 1929 г. обеспечивались и ранее принятыми постановлениями (от 3 января и др.). Как сообщалось в справке ОГПУ для Политбюро ЦК ВКП(б) на 4 октября, по очень неполным данным, уже было «подвергнуто репрессиям 7817 человек», в том числе «примерно 60 % кулаков» (док. № 256). «Кратирование» и расправа с «твердозаданцами» — теми, кто получил повышенное задание по сдаче хлеба, не требовали особенной быстроты. Директива от 3 октября 1929 г. была направлена в скорое будущее деревни... Она называлось «сплошная коллективизация и ликвидация кулачества как класса».
Примечания
1 Труды 1-го Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве 1-10 сентября 1913 г. Постановления съезда. Киев, 1913. Вып. 1. С. 4-5.
2 См.: Вылцан М. А., Данилов В. П.у Кабанов В. В., Мошков Ю. А. Коллективизация сельского хозяйства в СССР: пути, формы, достижения. М., 1982. С. 20.
3 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 38. С. 200, 201.
4 Там же. С. 208.
5 Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. М., 1919. С. 15-16, 24,301,303-305.
6 См.: Бухарин Н. И. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз // Избранные произведения. М., 1988; Бухарин об оппозиции Сталину. Интервью с Б. И. Николаевским //Социалистический вестник. 1965. № 4. С. 89-90; Данилов В. П. «Бухаринская альтернатива» //Бухарин: человек, политик, ученый. Сб. ст. М., 1990. С. 94-102.
7 Правда. 1925. 6 марта.
8 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 54. С. 195.
9 См.: Левин М. Режимы и исторические процессы в России XX в. // Куда идет Россия?.. Социальная трансформация постсоветского пространства. Международный симпозиум 12-14 января 1996 г. М., 1996. С. 7.
10 См.: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 18-31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 263-264. См. также с. 39, 326-327, 491.


554
11 См.: Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг.). Ч. 2. М., 1929. С. 7.
12 Российский центр хранения и изучения документов новейшего времени (далее - РЦХИДНИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 1627. Л. 1-2.
13 РЦХИДНИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 2. Л. 13.
14 См.: Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. Сб. статистических сведений к XVI Всесоюзной партконференции. М., 1929. С. 340-342.
15 Центральный архив Федеральной службы безопасности (далее - ЦА ФСБ). Ф. 66. Оп. 1.Д. 164. Л. 194-195.
16 Российский государственный архив экономики (далее - РГАЭ). Ф. 1562. On. 1. Д. 533. Л. 24-25. См. также л. 15,24,26 и др.
17 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 72. Д. 187. Л. 2-3.
18 См.: Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. Сб. статистических сведений к XVI Всесоюзной партконференции. М., 1929. С. 340-342.
19 См.: Бухарин Я. Я. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 299.
20 РЦХИДНИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 52. Л. 34.
21 ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 491. Л. 184, 251, 252, 560; Д. 492. Л. 123,179,199.
22 ЦА ФСБ. Ф. 66. On. 1. Д. 174. Л. 327.
23 Там же. Д. 172. Л. 571.
24 Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ). Ф. 353. Оп. 16. Д. 6. Л. 18.
25 См.: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 72. Д. 187. Л. 2-3; Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. С. 340-342; Ежегодник хлебной торговли. № 1. М., 1928. С. 9.
26 См.: Советская внешняя политика. 1917-1945 гг. (Поиски новых подходов) / Под ред. Л. Н. Нежинского. М., 1992. С. 71-76.
27 См.: Виноградов В. К. «Зеленая лампа» //Независимая газета. 1994. 20 апреля.
28 Архив Президента Российской Федерации (далее - АП РФ). Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 2,4 об.
29 Там же. Л. 2-3.
30 Там же. Л. 5.
31 В протоколе заседания Политбюро № 109 (особый № 87) оно было названо «экстренным». См.: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 35.
32 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 6; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 35.
33 Там же.
34 См. примечание № 9 в настоящем томе.
35 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 22.
36 Там же. Л. 8.
37 Там же. Л. 11.
38 Там же. Л. 13-14.
39 Там же. Л. 25.
40 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 52-53.
41 ЦА ФСБ. Ф. 66. On. 1. Д. 174. Л. 224.
42 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп. 162. Д. 5. Л. 63-64.
43 Сталин И. В. Соч. Т. 9. М., 1948. С. 322.
44 ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 383. Л. 92.
45 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 120. Л. 47.
46 ЦА ФСБ. Ф. 66. On. 1. Д. 172. Л. 571-576.
47 См.: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 661. Л. 2; Д. 662. Л. 3.
48 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 664. Л. 3.
49 ЦА ФСБ. Ф. 66. On. 1. Д. 187. Л. 6.
50 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 120. Л. 47.
51 Там же. Л. 48.
52 См.: Ильиных В. А. Государственное регулирование с/х рынка Сибири в условиях нэпа (1921-1928 гг.). Новосибирск, 1998. С. 43.


555
53 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. М, 1949. С. 8.
54 См.: док. № 24; ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 495. Л. 919, 951.
55 ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 16-19. Л. 23-24.
56 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 119. Л. 50.
57 Там же. Л. 49-58 об.
^Там же. Л. 104-105.
59 Там же. Л. 99-101.
60 См.: Лимонов Г. А. Борьба партийных организаций Урала за преодоление хлебозаготовительных трудностей в 1927-1928 гг. // Труды Уральского политехнического института. Сб. 86. Свердловск, 1957. С. 106.
61 Сталин И. В. Соч. Т. 11. М., 1949. С. 16-19.
62 См.: Данилов В. Я. Коллективизация... // Переписка на исторические темы. Диалог ведет читатель. М., 1989. С. 386-387.
63 См. вводные статьи к изданию: «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы: в 4 т. Т. 1.1918-1922 гг. М., 1998. С. 7-53.
64 См.: Красная армия и коллективизация деревни в СССР (1928-1933 гг.): Сб. документов. Неаполь, 1996. С. 26-28,82-192.
65 См.: Сталин И. В. Соч. Т. И. М., 1949. С. 116-126.
66 Бухарин Я. И. Об итогах объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Доклад на собрании актива Ленинградской организации ВКП(б) 26 октября 1927 г. Избр. произв. С. 323,324.
67 Бухарин Я. И. Избр. произведения. С. 339-340.
68 Бухарин Я. Я. Очередные задачи партии. Доклад на XVI Московской губернской партконференции 20 ноября 1927 г. М.; Л., 1928. С. 32.
69 КПСС в резолюциях... Т. 4. С. 63.
70 Там же. С. 46.
71 См.: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 715.
72 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 63-64.
73 См.: Бухарин Я. И. Путь к социализму. Избр. произведения. Новосибирск, 1990. С. 261-265.
74 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 726. Л. 93.
75 КПСС в резолюциях... Т. 4. М., 1984. С. 348-354.
76 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 726. Л. 50.
77 Там же. Д. 375. Л. 33, 35, 37,41 и др.
78 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 77-78 и сл.
79 Бухарин Я. И. Проблемы теории и практики социализма. С. 264.
80 КПСС в резолюциях... С. 261, 299.
81 См.: Кооперативно-колхозное строительство в СССР: 1923-1927: Документы и материалы. М., 1991. С. 13-19.
82 См.: Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917— 1954. М., 1954. С. 306.
83 См.: Данилов В. Я. Об исторических судьбах крестьянской общины в России // Ежегодник по аграрной истории. Вып. VI. Проблемы истории русской общины. Вологда, 1976. С. 132-134.
84 О дискуссии 50-60-х годов по проблемам общины и коллективизации см.: Проблемы аграрной истории советского общества. Материалы научной конференции 9-12 июня 1969 г. М., 1971. С. 233.
85 Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. Изд. 2-е. М.; Л., 1931. С. 22-23.
86 См.: Taniuchi Yu. Decision-making on the Ural-Siberian Method //Soviet History, 1917-53. St. Martin’s Press, N. Y., 1995. P. 78-103.
87 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг. Сб. док. М., 1995. С. 141-143.
88 Viola L. Peasant Rebels under Stalin. Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. Oxford University Press, N. Y., Oxford, 1996. 312 p.


ВВЕДЕНИЕ.
СОВЕТСКАЯ ДЕРЕВНЯ В ГОДЫ «БОЛЬШОГО ТЕРРОРА»
Разговор в номенклатурной семье.
Сынок (со смущением): Скажи, папа, а был ли 37-й год, или после Зб-го года сразу наступил 38-й?
Папа (очень довольный): Ты, сынок, задал трудный вопрос, на который сейчас никто ответить не может. ...Но мыслишь ты в правильном направлении!
(Советский анекдот конца 1950-х гг.)
За последние 10-12 лет, когда стали доступными документы, связанные с репрессиями советского времени, многое сделано в изучении их характера и масштабов, начиная с революции и Гражданской войны до конца сталинского режима. Свой вклад в исследование этой большой и сложной темы внесли и предыдущие четыре тома настоящего издания - «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание». В совокупности они охватывают время с 1927 по 1936 г., когда сталинский террор с наибольшей силой проявился именно в деревне - и в коллективизации, и в раскулачивании, и в хлебозаготовках... Последний - V- том содержит документы о положении советской деревни в 1937-1939 гг., на которые приходится время «Большого террора» и его «отмены». Вошедшее в литературу наименование событий 1937-1938 гг. «Большим террором» нельзя признать вполне удачным. Точнее было бы именование этих лет «Апогеем сталинского террора» или «Апогеем большого террора», начатого в июне 1927 г. и прекращенного в марте 1953 г. Не случайно в литературе встречаются определения событий 1937-1938 гг. и как апогея террора1. Главное, разумеется, состоит не в наименовании времени, а в неизменном глубоком внимании общественной мысли и исторических исследований к потрясшей советское общество кровавой трагедии тех лет.
Первый опыт составления библиографии «Большого террора» (1937- 1938 гг.), охватывающей издания до 2000 г. включительно, содержит почти 250 названий2. Литература на эту больную тему продолжает расти, и V том в издании «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939 гг.», как мы надеемся, займет в этой литературе свое место в ряду документальных свидетельств об основной массе жертв сталинского террора - крестьянстве. Среди документальных изданий необходимо отметить прежде всего «Книги памяти жертв политических репрессий»*, имеющие исключитель¬
* Их называют также «Расстрельными списками...», «Покаяниями...», «Белыми книгами...», «Мартирологами...»


557
но важное общественное и научное значение. Для документов, публикуемых нами, эти книги неоднократно обеспечивали возможность проверки исполнения приговоров, позволяли отразить действительную судьбу многих жертв террора в именных комментариях - одном из труднейших приложений документальных изданий.
Обращаясь к собственно историческим исследованиям и сливающимися с ними сборникам документов по проблемам «Большого террора», необходимо, прежде всего, отметить значительность объема выполненной работы, охватывающей практически всю страну3. Основное внимание исследователей сосредоточено на политической направленности и политических последствиях террора, на его организации через выколачивание «признаний» у жертв террора, наконец, на создание обстановки всеобщего страха и безгласного подчинения командно-репрессивной диктатуре вождя. Особое место занимают исследования масштабов террора по числу человеческих жертв и по демографическим последствиям, раскрывающие роковую роль сталинской диктатуры в судьбе советского общества. Среди работ этого направления выделяются демографические очерки «Население России в XX веке», где приводятся основные сведения о жертвах репрессий и их отражении в динамике населения страны вплоть до 1939 г. включительно.
По каждому из названных аспектов можно было бы сказать и о достижениях, и о необходимости продолжения исследований для пополнения наших знаний о масштабах и последствиях террора, его характера как сущности сталинизма. Можно привести немало фактов, которые подтвердят необходимость дополнительных исследований в этом направлении. Ограничусь характерным примером: в названной книге численность «кулацкой ссылки» за 1930-1931 гг. дается по справке ГУЛАГа: 381 173 семьи с населением 1 803 392 человека4. Однако имеются и другие, заметно отличающиеся данные. Отдел центральной регистратуры ОГПУ, осуществлявший общий учет результатов деятельности этого учреждения, в справке о выселении кулаков с начала 1930 г. до 30 сентября 1931 г. общую численность «спецпереселенцев» определяет в 517 665 семей с населением в 2 437 062 человека5. Различие в приведенных показателях объясняется прежде всего тем, что отнюдь не все спецпереселенцы находились в ведении ГУЛАГа. Нужно учитывать также, что «кулацкая ссылка» не исчерпывалась «спецпереселенцами». Работоспособные мужики из семей, раскулаченных «по первой категории», как их обозначило постановление ЦК от 30 января 1930 г., если не попадали под расстрел, то направлялись «зэками» в лагеря ГУЛАГа. Только за февраль-апрель 1930 г. их оказалось 123 716 человек6. Нам придется столкнуться еще с рядом случаев сталинского террора, жертвы которых остаются неизвестными, требующими специального исследования.
Для понимания сущности «Большого террора» 1937-1938 гг., его особенностей в целях и средствах необходимо напомнить о некоторых фактах предшествующего времени, в той или иной мере отраженных в предыдущих четырех томах настоящего издания. Речь идет о возникновении сталинской программы террора и ее реализации до 1937 г.
В литературе распространены представления, связывающие сталинский террор с «красным террором» эпохи Гражданской войны. Определенная связь здесь действительно имеется, однако она ни в какой мере не исчерпывает ни происхождения, ни сущности сталинского террора. Больше того, уже в самом


558
начале выявляется их принципиальная разнонаправленность. Известна полемика в среде большевистских лидеров весной 1925 г. по поводу возможности «прямого революционного действия» в экономических преобразованиях сельского хозяйства. Н. И. Бухарин в докладе на апрельском Пленуме ЦК партии выступал против взглядов «некоторых товарищей», «чудаков», считавших возможным провести «насильственное экспроприирование кулака», «объявить крестьянской буржуазии “Варфоломеевскую ночь”, осуществить “вторую революцию”» - «добавочную революцию по деревенской линии». Назывались даже сроки: «через два года»7.
В сталинском архиве хранится неопубликованная рукопись Бухарина «Еще раз к вопросу о нашей политике в деревне», где давался ответ на критику его апрельского доклада и развивалась программа кооперативного развития всех социальных слоев крестьянских хозяйств того времени как условие общего экономического подъема8. В статье были четко сформулированы вопросы политики в деревне, вызывавшие споры в партийном руководстве: «...ведем ли мы сознательно линию на обострение классовой борьбы в деревне, на разжигание ее? Держим ли мы курс на “вторую революцию” в деревне? Держим ли мы сознательно курс на повторную экспроприацию сельскохозяйственной верхушки? Совершенно ясно, что это было бы абсолютно неизбежным результатом общей линии на разжигание, на обострение классовой борьбы». Ответ Бухарина на эти вопросы противостоял сталинской позиции: «Я вовсе не стою за обострение классовой борьбы в деревне. Мы должны действовать так, чтобы путем хозяйственных мероприятий, в первую очередь через кооперацию, двигать вперед основную массу крестьянского населения»9.
Ни на пленум ЦК, ни тем более в печать спор не был вынесен, что вполне соответствовало сталинской манере. Но именно через два года - в 1927 г. - Сталин начнет «вторую революцию», в которой особое место будет занимать «добавочная революция по деревенской линии». Выступления против сталинской «революции сверху», «повторной экспроприации деревенской верхушки» и «разжигания классовой борьбы» предопределили судьбу Бухарина, Рыкова и их сторонников уже тогда, хотя физическая расправа над ними была проведена десятилетие спустя, когда реального влияния в политике они уже не имели, но все их предупреждения и пророчества сбылись в полной мере. Политическая расправа с «правыми» на февральско-мартовском Пленуме ЦК в 1937 г. наносила последний удар по большевизму и придала террору всеобщий характер. Так начинался апогей «Большого террора».
Официальная версия «массовых операций» ОГПУ летом 1927 г. связывала их с возникшей угрозой войны: разрыв правительством Англии дипломатических отношений с Советским Союзом в мае, убийство советского посла П. Л. Войкова в Варшаве 7 июня, а также взрыв бомбы в партийном клубе Ленинграда в тот же день потребовали принять решительные «ответные меры». Документы, относящиеся к тому времени, позволяют составить представление о действительном характере первого опыта сталинских репрессий и полностью отклонить ее официальную версию.
В июне-июле 1927 г. Сталин находился в Сочи, благодаря чему развертывание событий оказалось документально зафиксированным по дням и часам. Поздним вечером 7 июня из Москвы пришла шифровка, сообщавшая об убийстве Войкова: «...сегодня Варшаве на вокзале... русским монархистом...» Ответ


559
последовал незамедлительно: «Чувствуется рука Англии. Хотят спровоцировать конфликт с Польшей. Хотят повторить Сараево...» Предлагалось проявить «максимум осмотрительности» по отношению к Польше и сделать заявление о том, что «общественное мнение СССР считает вдохновительницей убийства партию консерваторов в Англии»10. В действительности никакой угрозы войны в 1927 г. не было, и все это понимали.
Истерия по поводу внешней опасности нужна была сталинскому руководству для расправы с любой оппозицией и сосредоточения всей полноты власти в собственных руках. Общепризнанной оппозицией в послереволюционной России были остатки монархических и вообще белых сил - остатки ничтожно малые и слабые, о чем свидетельствовала вся социально-политическая обстановка после Гражданской войны. Однако их враждебность советскому строю не нуждалась в доказательстве. Именно поэтому они стали первым объектом сталинских репрессий. Шифрограмма Молотову об этом свидетельствовала весьма ярко: «Всех видных монархистов, сидящих у нас в тюрьме или в концлагере, надо немедля объявить заложниками. Надо теперь же расстрелять пять или десять монархистов, объявив, что за каждую попытку покушения будут расстреливаться новые группы монархистов. Надо дать ОГПУ директиву о повальных обысках и арестах монархистов и всякого рода белогвардейцев по всему СССР с целью их полной ликвидации всеми мерами. Убийство Войкова дает основание для полного разгрома монархических и белогвардейских ячеек во всех частях СССР всеми революционными мерами. Этого требует от нас задача укрепления своего собственного тыла»11.
Сталинская директива поступила в ЦК ВКП(б) в 8 час. 40 минут 8 июня и в тот же день не только превратилась в решение Политбюро, но и начала осуществляться ОГПУ на практике. Вечером 8 июня шифрограммой от Молотова Сталин получил «сегодняшнее решение Политбюро»: опубликовать «правительственное сообщение о последних фактах белогвардейских выступлений с призывом рабочих и всех трудящихся к напряженной (!) бдительности и с поручением ОГПУ принять решительные меры в отношении белогвардейцев». ОГПУ предлагалось «произвести массовые обыски и аресты белогвардейцев» и не дожидаясь завершения этих операций, а сразу же «после правительственного сообщения опубликовать сообщение ОГПУ с указанием в нем на произведенный расстрел 20 видных белогвардейцев...» Более того, Политбюро ЦК ВКП(б) решило «согласиться с тем, чтобы ОГПУ предоставило право вынесения внесудебных приговоров вплоть до расстрела (!!) соответствующим ПИ (Полномочным представительствам ОГПУ. - В.Д.)... виновным в преступлениях белогвардейцам»12.
В принятых 8 июня 1927 г. решениях был представлен весь набор мер для развертывания массовых репрессий, точнее - для введения в действие уже созданного и подготовленного к этому действию репрессивному механизму. 9 июня 1927 г. в «Правде» появляется правительственное обращение, 10 июня - сообщение коллегии ОГПУ и приговор, принятый во внесудебном порядке, о расстреле 20 человек из «монархической белогвардейщины», приведенный в исполнение 9 июня, т. е. на второй день после ночной шифрограммы Сталина.
В ставших доступными документах ОГПУ сообщалось, что «во время июньской операции» было проведено до 20 тыс. обысков и арестовано 9 тыс. человек. Оказалось, что основные операции ОГПУ были проведены в деревне зерновых


560
районов - на Украине, в центральном Черноземье, на Дону и Северном Кавказе, но не только в них. Арестам подвергались прежде всего «бывшие» - бывшие помещики, бывшие белые, особенно вернувшиеся из-за границы («репатрианты»), а также «кулаки и буржуи», «торговцы», «попы и церковники»... В общественном мнении деревни аресты связывались чаще всего с военной опасностью: «...будет на днях война», «...война скоро будет объявлена», «...война, очевидно, начата»...13 Есть все основания полагать, что 9/10 арестованных составляли жители деревни. К сожалению, мы еще не знаем ни численности, ни состава, ни судеб людей, пострадавших в первой волне сталинских репрессий. В докладной записке В. Р. Менжинского в Политбюро ЦК ВКП(б) о результатах «операции» от 19 июня 1927 г. говорилось: «ОГПУ предполагает число расстрелянных ограничить сравнительно небольшой цифрой, передавая дела главных шпионских организаций в гласный суд»14. Гласных судов не было, но репрессии не ограничивались расстрелом двадцати «сиятельных», как их немного позже поименует Сталин.
Прекращение «операций» ОГПУ в какое-то ограниченное время не было запланированным. Во всяком случае, 26 июня 1927 г. в ответном письме И. В. Сталина В. Р. Менжинскому, обратившемуся с просьбой об указаниях по поводу проводимых «операций», речь идет не об уже выполненном или завершающемся поручении, а о продолжении и развитии только-только начатого. «За указаниями обратитесь в ЦК, - говорилось в сталинском письме. - Мое личное мнение: 1) агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них все же останутся, 2) повальные аресты (!) следует использовать для разрушения английских шпионских связей, для [внедрения] новых сотрудников из арестованных... и для развития системы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов, 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду по линии английского шпионажа...» В пунктах 4-м и 5-м говорится о «публикации показаний» арестованных и уже расстрелянных, что «имеет громадное значение, если обставить ее умело...» Наконец, в пункте 6-м предлагалось «обратить внимание на шпионаж в Военведе, авиации, флоте»15.
Перед нами в основных чертах программа «Большого террора», осуществленная в 1937-1938 гг. Однако слова о «повальных арестах», о «показательных процессах», об иностранном «шпионаже» и т. п. относились автором письма не к будущим, тем более отдаленным временам, а к настоящему.
Среди главных задач оказался и разгром внутрипартийной оппозиции, т. е. собственно большевистской оппозиции диктатуре новой бюрократии. Расправа с «объединенной оппозицией» мотивировалась теперь также военной угрозой. Речь шла пока еще «всего лишь» об исключении Троцкого, Зиновьева, Каменева и других оппозиционеров из состава ЦК партии. 14 июня «тов. Молотову и для всех членов Политбюро» посылается шифровка: «Узнал о решении отложить вопрос до съезда. Считаю решение неправильным и опасным для дела... Нельзя укреплять тыл (!), поощряя гнусную роль дезорганизаторов центра страны. (Это Троцкий-то, сыгравший выдающуюся роль в победе и над белыми, и над иностранными интервентами?! - В. Д.)... Ввиду равенства голосов прошу вновь поставить вопрос в ближайшие дни и вызвать меня... В случае неполучения ответа трехдневный срок (!) выезжаю в Москву без вызова»16.
17 июня Молотов сообщает о том, что делом «о дезинформаторах» занимается ЦКК - «оценка будет дана, но вывод из ЦК не принят»17. Это означало, что


561
Бухарин, Рыков и Томский опять проголосовали против вывода из ЦК Троцкого и Зиновьева. Сталинская ярость пронизывает каждое слово ответа, посланного в тот же день Молотову, членам и кандидатам Политбюро, Секретариата ЦК и ЦКК: «При равенстве голосов по важным вопросам обычно запрашивают отсутствующих. Вы забыли об этом. Я счел уместным напомнить...
1) Курс на террор, взятый агентами Лондона, меняет обстановку в корне. Это есть открытая подготовка войны. В связи с этим центральная задача состоит теперь в очищении и укреплении тыла... чтобы укрепить тыл, надо обуздать оппозицию теперь же, немедля...
4) Исчерпаны давно все средства предупреждения, остается вывод из ЦК обоих лидеров как минимально необходимая мера»18.
20 июня расширенное заседание Политбюро проголосовало так, как требовал Сталин, о чем тотчас же было ему сообщено Молотовым: «Большинством принято решение о выводе из ЦК двоих»19.
Следующий шаг состоял в секретном («особом») решении Политбюро от 24 июня, подтвержденном 27-го, о публикации Обращения ЦК «в связи с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейщины дезорганизовать наш тыл». Обращение предлагалось завершить «практическими выводами» о работе партии, советов, профсоюзов, кооперации «в отношении поднятия обороны и Красной армии». Практическое осуществление программы «укрепления обороны» начиналось с деревни. 6 июля 1927 г. всем Полномочным представительствам и начальникам губотделов ОГПУ было разослано циркулярное письмо о задаче «оперативного воздействия на деревенскую контрреволюцию», поскольку «в ряде районов Союза, особенно на Украине, Северном Кавказе и Белоруссии, Закавказье и на Дальнем Востоке, мы имеем в деревне некоторые элементы, на которые зарубежная контрреволюция сможет опереться в момент внешних осложнений»20.
Нагнетание оборонного психоза имело своей задачей дальнейшее развертывание массовых репрессий как средства осуществления сталинской политики. Однако выполнение программы военизации жизни страны встретило сопротивление в высшем партийном и советском руководстве того времени. Н. И. Бухарин и А. И. Рыков еще до «Недели обороны» (7 июля 1927 г.) добились принятия на Политбюро постановления «О директивах для печати», изменяющих тональность освещения военных вопросов в прессе: значение информации о подготовке войны «со стороны империалистов», конечно, подчеркивалось, однако указывалось, что «сроки развязки неизвестны», а, главное, что «наряду с этим печать должна освещать и подчеркивать (!) все явления в заграничной жизни, которые идут в той или иной мере против развязывания войны или за ее оттяжку», «давать информацию как о воинственно-агрессивных выступлениях буржуазных деятелей и буржуазной печати, так и о выступлениях последних против или за оттяжку войны и против агрессивных мер в отношении СССР»21.
Возвратившийся из отпуска Сталин предпринял попытку дать новый импульс военизации всей внутренней жизни в стране. 28 июля 1927 г. в «Правде» появились его «Заметки на современные темы», начинавшиеся с утверждения «о реальной и действительной угрозе новой войны», как «основном вопросе современности», а «не о какой-то неопределенной и бесплотной “опасности”»22.


562
Однако к этому времени выявился действительно массовый характер антивоенных настроений, перерастающих в пораженческие и охватывающие все слои общества.
Документы ОГПУ свидетельствовали о «пораженческих выступлениях по городу и деревне (рабочие, крестьяне, буржуазно-нэпманские элементы, сельин- теллигенция)», о распространении «рукописных и печатных листовок и воззваний пораженческого характера», о случаях «массового проявления панических настроений: закупка предметов первой необходимости, отказы принимать сов- деньги, распродажа скота и т. п.»23 Сталинскому руководству пришлось отказаться от нагнетания военного психоза, однако «следы» его не могли исчезнуть сразу - население страны слишком хорошо помнило военные бедствия 1914— 1920 гг. Шквал «чрезвычайных» хлебозаготовок в первые дни января 1928 г. сразу же напомнил о недавнем пропагандистском шуме и сказался на поведении крестьян. Сибирский крайком ВКП(б), получив грозное постановление ЦК от 5 января 1928 г. о срыве плана хлебозаготовок, разослал окружкомам телеграфное послание, открывавшееся оценкой последствий военной пропаганды: «Значительным препятствием проведению хлебозаготовок является убеждение крестьянства неизбежности войны ближайшее время, являющееся главным образом результатом неумной агитации военной опасности... Необходимо... создавать [в] среде крестьянства убеждение [в том, что] ближайшее время при условии укрепления экономической мощи государства можем вполне рассчитывать [на] мирное строительство. Голую агитацию военной опасности, готовящихся нападений необходимо прекратить»24.
Затянулось и исключение из партии «объединенной оппозиции» (прежде всего из-за сопротивления группы Бухарина) до пленума ЦК и ЦКК в октябре и XV партсъезда в декабре 1927 г., что также ограничивало сталинские возможности. Развязать репрессии в планируемых масштабах в 1927 г. Сталину не удалось. Однако «массовые операции» против считающихся враждебными социальных групп, особенно в деревне, возобновились с первых же дней 1928 г. «Чрезвычайные» хлебозаготовки сопровождались, как известно, обысками, арестами и судами, не говоря уже о «перегибах», которых руководство не замечало. К началу апреля 1928 г. «массовые операции» ОГПУ против «спекулятивных элементов» сопровождались арестом 6794 человек25, но «массовые операции» и аресты продолжались и в мае - июне. Они были прерваны июльским Пленумом ЦК, но всего лишь до ноября 1928 г., когда хлебозаготовки вновь приняли «чрезвычайный» характер.
Весной 1928 г. состоялся и первый показательный судебный процесс, сфабрикованный ОГПУ по сталинскому заданию и проходивший на всех стадиях под непосредственным контролем генсека - дело о «вредительской организации» инженеров угольных шахт и правления треста «Донуголь» в г. Шахты. «Шахтинское дело» было первым в новом направлении сталинских репрессий и поэтому нуждалось в обсуждении и принятии решений на пленуме ЦК в апреле 1928 г.26 Следующие четыре дела о «контрреволюционном вредительстве» проводились в 1929-1931 гг.: дело «Промпартии», дело меньшевистского «Союзного бюро ЦК РСДРП», дело «Трудовой крестьянской партии» и «Академическое дело» (дело известного историка академика С. Ф. Платонова). Из них на показательные судебные процессы было вынесено рассмотрение дел «Промпартии» и «Союзного бюро». Оба других дела закончились внесудебным вынесением при¬


563
говора, поскольку была совершенно очевидна несостоятельность обвинения из- за отсутствия факта преступления. Все названные «дела» целиком относились к представителям старой (дореволюционной) интеллигенции, не совершавших «измен» и к тому же способных к самозащите на открытом суде. Не случайно и вынесение судами приговоров без расстрелов, которые были заложены в основу сталинской программы показательных процессов (см. цитированное выше письмо Сталина Менжинскому от 26 июня 1927 г.). Среди осужденных в 1928-1931 гг. на 5-10 лет лишения свободы окажется немало расстрелянных в 1937-1940 гг.
Конечно, названные выше процессы не исчерпывали политических репрессий начала 30-х годов. 12 марта 1933 г. газета «Известия» опубликовала, например, постановление Коллегии ОГПУ об аресте 75 работников системы Нарком- зема и Наркомсовхозов, вредительская деятельность которых якобы создала «в стране состояние голода», о приговоре 35 из них к расстрелу, а остальных - к 8-10 годам лишения свободы. Этим сообщением сталинское руководство снимало с себя ответственность за самый страшный голод в истории России.
На показательных судебных процессах 1928-1931 гг. была фактически отработана технология будущих процессов 1936-1938 гг. Сыграли они свою роль и в ряде серьезных изменений действовавшего уголовного права. Отметим абсолютно чуждое принципам и содержанию любого уголовного права введение 8 июня 1934 г. закона об «объективном вменении», в соответствии с которым стало возможным привлечение к ответственности лиц, не виновных и никоим образом не причастных к преступлению, а также усиление системы внесудебного разбирательства - особого совещания при наркоме внутренних дел с подведомственными ему «тройками» (постановления от 10 июля и 5 ноября 1934 г.). Историко-юридические исследования еще в 1950-1960-х годах показали неосновательность утверждений о том, что законодательные основания для массовых репрессий стали создаваться после убийства С. М. Кирова, что первым нарушением принципов законности было Постановление ЦИК и СНК СССР от 1 декабря 1934 г. Продиктованная Сталиным директива об особом порядке расследования и рассмотрения «дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти» не начинала, а завершала подготовку к массовым репрессиям27. Поэтому ее осуществление не потребовало каких-либо дополнительных организационных или юридических мер, началось сразу же и повсеместно.
При ограничении репрессивной политики показательными процессами и объявленными приговорами коллегии и «троек» ОГПУ «Большой террор» неизбежно сведется к событиям 1937-1938 гг. Окажутся отброшенными «массовые операции» ОГПУ в деревне при проведении раскулачивания, ликвидации «контрреволюционных организаций» и «антисоветских групп», подавлении сопротивления заготовкам сельхозпродуктов и т. п. Для тех, кто занимается судьбами крестьянства, составлявшего 80 % населения страны, сталинский террор начался в 1927-1929 гг. и сразу принял масштабы и характер «Большого террора».
В истории сталинского террора особое значение имела директива Политбюро от 3 октября 1929 г., обязавшая ОГПУ и Наркоматы юстиции РСФСР и Украины «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на сов-


564
партработников и другие контрреволюционные выступления (вроде создания повстанческих организаций кулаков и кадрового офицерства...)». Предписывалось в «случаях, когда требуется особая быстрота, карать через ГПУ», не прибегая к судебным органам28. Речь шла о хлебозаготовках с плановыми заданиями «кулацким хозяйствам», которые при невыполнении увеличивались до пяти раз («кратировались»), затем вели к конфискации имущества, ликвидации хозяйства и аресту главы семьи как «спекулянта», а если оказывал сопротивление, то и как «контрреволюционера».
По сведениям на 4 ноября 1929 г., относящимся ко всей стране, численность «арестованных по хлебозаготовкам» достигла 28 344, в том числе «за экономические преступления» - 15 536 человек и за «к/p преступления» - 12 808 человек. «Кулацкий террор», ответом на который представлялись аресты за «к/p преступления», был ничтожен: 71 убийство, 62 ранения, 270 избиений, 164 покушения... Было зарегистрировано также 91 «массовое выступление крестьян», но даже в справке ОГПУ они не назывались контрреволюционными29. Когда составлялись эти справки, до конца года оставалось еще почти два месяца, по истечении которых число арестованных в деревне достигло 47 564 человек30. Это данные системы ОГПУ, без учета арестованных системой Наркомюста. Несоразмерность кары с «преступлением» всегда отличала сталинские репрессии. В данном случае нужно учитывать и начинавшуюся организацию системы концентрационных лагерей, предназначенных для каторжного труда. Основным «поставщиком» рабочей силы для ГУЛАГа на всех этапах его существования была деревня.
Присоединение к кулакам «кадрового офицерства» в директиве Политбюро от 3 сентября 1929 г. не было случайным эпизодом. Оно вошло в политику раскулачивания как основной формы массовых репрессий в деревне, обеспечивая устранение не только кулаков, как нежелательного социального слоя, но и всех тех, кто не приемлет государственного насилия, кто способен к протесту и сопротивлению. Соответственно формулировались с самого начала практические директивы по проведению раскулачивания. 11 января 1930 г. руководство ОГПУ разослало на места сообщение о постановке задачи «удара по кулаку». При этом разъяснялось, что задача не ограничивается кулаками, а включает весь ряд «организаций, группировок, одиночек», относимых к «кулацко-белогвардейско- бандитскому элементу»31. Как видим, не были «извращениями» и «перегибами» расправы в ходе раскулачивания с лицами, не имевшими отношения ни к кулакам, ни к сельскому хозяйству. Операции ОГПУ против к/p и а/с в деревне продолжались, и в очень значительных масштабах. Вот сведения о численности «арестованных по 1-й категории» на 1 октября 1930 г. За первый период операции по раскулачиванию (до 15 апреля) было арестовано 140 724 человека, в том числе кулаков - 79 330 (56,3 %), церковников - 5028, быв. помещиков, фабрикантов «и т. п.» - 4405, а «проч. АСЭ» (антисоветских элементов) - 51 961. За второй период операции (с 15 апреля по 1 октября) было арестовано 142 993 человека, в том числе кулаков - 45 559 (31,9 %). Остальные 97 434 человека, включая и священников, и «бывших», оказались отнесенными просто к АСЭ32.
Чтобы закончить с этой темой, приведем сведения ОГПУ о ситуации в деревне начала 1931 г.: «за один только январь... зафиксировано 36 698 арестованных», из которых «подавляющее большинство» относилось к категории «кулацко¬


565
белогвардейской к/p»33. Для сравнения напомним данные об арестованных с 3 сентября по 4 ноября 1929 г. - 28 344.
Сведения о приговорах арестованным в ходе раскулачивания отрывочны и ограничены. Однако имеющиеся неполные данные о приговорах, вынесенных в системе ОГПУ за 1930 г., свидетельствуют о действительно большом терроре: общее число «прошедших тройки» и «коллегии» - 179 620 человек (в 1927— 1929 гг. это число колебалось между 4,1 и 6,6 тыс. человек), из них было передано в органы НКЮ и освобождено - 14 287 человек (7,9 %), приговорено к расстрелу - 18 966 (10,6 %), остальные отправлены в лагеря и ссылку34. В этой справке недостает сведений о приговорах, вынесенных свыше 100 тыс. арестованным.
Жесточайшей репрессией и по форме, и по существу было и раскулачивание «по 2-й категории», завершившееся бесчеловечным выселением в необжитые районы страны семей, лишенных минимальных условий для жизни и труда, обреченных на гибель десятков тысяч поселенцев, особенно детей и стариков. Организация спецпоселений означала создание в стране второй системы концентрационных лагерей, не столь жесткой по условиям труда и быта, как ГУЛАГ, но по сущности единой с ней. В официальной статистике спецпоселен- цев называется постепенно сокращающаяся численность - с 1,3 млн человек на 1 января 1932 г. до 1 млн на 1 января 1940 г. с ежегодным выбытием и прибытием в среднем по 200-300 тыс. человек (при некотором превышении выбытия в результате смертности и побегов)35.
На судьбе спецпереселенцев мы должны остановиться более обстоятельно, поскольку из них будет формироваться значительная (может быть, большая) часть самого массового контингента репрессированных в 1937-1938 гг. по приказу НКВД № 00447 - основной массы жертв «Большого террора» в целом. Начнем с ныне опубликованного и на русском, и на английском языке письма наркома внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачева о положении спецпоселен- цев на Европейском Севере36. Наверное, он был первым представителем центра, ознакомившимся с действительностью.
За два месяца - с середины февраля, когда отправились в Северный край первые эшелоны с раскулаченными семьями, и до середины апреля, когда там появился Толмачев и описал увиденное в письме Д. 3. Лебедю - заместителю председателя СНК РСФСР, сюда было доставлено 45 тыс. семей, в составе которых насчитывалось 158 тыс. человек, из них трудоспособными оказались всего 36 тыс. Все они были отправлены «в разные места на работу». Нетрудоспособные женщины, дети, старики, больные (122 тыс.) были «размещены в бараках по линии Вологда-Архангельск и Вятка-Котлас»: «Теснота невероятная. Есть места, где на человека приходится У10 м2 площади при постройке нар в несколько этажей (кубатура меньше гробовой). Полов в бараках нет, крыша сделана из жердей и слегка присыпана тающей и осыпающейся землей. Температура не выше 4°, как правило. Вшивость. При скверном питании, а для многих при почти полном его отсутствии, все это создает колоссальную заболеваемость и такую же смертность среди детей».
В письме приводится «Справка о заболеваемости и смертности среди высланных». Вот некоторые данные из этой справки: «По г. Архангельску за март и 10 дней апреля из 8000 детей заболело 6007... Умерло детей - 587. По Северо- Двинскому округу на 12 апреля 1930 г. всего умерло - 784, из них детей - 634. По Вологодскому округу с 29 марта по 15 апреля болело детей - 4850, из них


566
умерло - 677, в том числе только за 12-13 апреля умерло 162... Причем болеют и мрут младшие возраста».
Еще одно место из письма Толмачева: «До сих пор высланные питались своими продуктами, но сейчас их останется на несколько дней и, если не будет налажено снабжение пищей, то начнется сплошная голодовка». Отметим также мнение наркома внутренних дел о том, что положение высланных в Сибири и на Урале «должно быть еще хуже, чем здесь»37.
Осенью 1930 г. В. Н. Толмачев окажется вместе с С. И. Сырцовым в последней антисталинской оппозиции. Но апрельское письмо наркома внутренних дел РСФСР было передано руководству ОГПУ и произвело весьма сильное впечатление. 20 апреля руководство ОГПУ разослало на места меморандум, разрешающий родственникам «высланных кулацких семейств 2-й категории... вывоз детей кулаков с мест высылки на родину». При этом даже предписывалось «разрешать немедленно» ввиду «тяжелых условий пребывания малолетних детей на Севере», разумеется «при согласии родителей» и в возрасте «до 14-ти лет»38. Этот проблеск человечности продержался недолго - наплыв родственников и соседей в районы лагерей и спецпоселений был в принципе неприемлем, поскольку разглашал то, что было строжайшим секретом.
Оперативная группа ОГПУ, непосредственно руководившая раскулачиванием, вывозом и «устройством» на местах, в справке от 12 июня 1930 г. сообщала, что к этому времени на Север было «переброшено» 230 005 человек, из которых с конца апреля, когда потеплело, бежали 14 123 (6,1 %). При этом отмечалось: «Значительно облегчает побег взрослых кулаков отправка детей кулаков на родину»39.
Конечно, спецслужбы не бездействовали. «Наведение порядка» в поведении раскулаченных и высланных семей должен был обеспечить приказ ОГПУ № 223/106 от 10 июля 1930 г., потребовавший от местных органов «повести решительную работу по выявлению незаконно возвратившихся... принятию мер по их задержанию, усилению мер репрессии в отношении их...» Предписывалось также «максимально усилить меры борьбы с бегством кулаков... привлекая к поимке бежавших кулаков милицию и местное население...» за «соответствующее премирование». Особое решение было принято по Северному краю: «Временно, впредь до расселения кулаков... в местах постоянного жительства, в силу особых условий...: а) не допускать приезда к высланным кулакам родственников и зажиточных, б) разрешать входящую к кулакам корреспонденцию только в виде открыток и телеграмм, а также посылок и денежных переводов»40. (Урал и Западная Сибирь здесь не названы, поскольку были практически недоступны для приезда родственников.)
Однако положение «спецпереселенцев», как вскоре стали именовать раскулаченные и высланные семьи, оставалось столь же ужасным, и ОГПУ приходилось вновь разрешать «передачу» детей и стариков нераскулаченным родственникам, что неизбежно сопровождалось побегами. По сведениям на 1 сентября 1931 г., общее число спецпереселенцев составляло 1 365 858 человек, число бежавших (из всех районов их размещения) - 101 650, из которых было задержано - 26 734. В документе, откуда взяты эти данные, перечислялись причины побегов как «массового явления»: «материально-бытовое неустройство- отсутствие (!) питания, произвол администрации... мнения, что их выслали на физическое уничтожение, (!) ...разъединение глав от своих семей и отсутствие


567
должной охраны...»41 Проблема решилась по указаниям ЦК: 29 декабря 1931 г. на места стал рассылаться циркуляр № 290165, которым отменялись все прежние директивы ОГПУ, разрешавшие из-за «большой детской смертности и трудности содержания нетрудоспособных передавать на иждивение и воспитание родственников детей до 14 лет, а также стариков свыше 60 лет». Циркуляр предписывал: «в данный момент, ввиду улучшения положения с устройством спец- переселенцев... массовые передачи детей и стариков не производить, допуская такую передачу только в исключительных случаях» и «только с ведома и разрешения Полномочных представителей ОГПУ»42. Циркуляр от 29 декабря был подписан тем же замначем ГУЛАГа Берманом, что и цитированная выше сводка от 1 сентября, с прямо противоположной оценкой положения спецпереселен- цев.
Для сталинского руководства не было проблемы с вымиранием спецпо- селенцев, о чем свидетельствует чистка ОГПУ от сотрудников, пытавшихся в феврале - мае 1931 г., учитывая печальные уроки 1930 г. и возможности создания спецпоселений, сократить выселение раскулаченных до 90-100 тыс. семей. 20 февраля43 Политбюро приняло продиктованное Сталиным решение, обязывающее ОГПУ за 6 месяцев «подготовить... районы для устройства кулацких поселков тысяч на 200-300 кулацких семейств под управлением специально назначенных комендантов»44. Постановление было выполнено с повторением массового вымирания и бегства спецпоселенцев. Однако такие результаты для Сталина не имели значения. Задания на 1932 г. остались в том же объеме, а на 1933 г. чудовищно увеличены.
В начале февраля 1933 г. из ОГПУ на места были разосланы плановые задания, согласно которым Западная Сибирь должна была принять «до конца навигации» 1 млн спецпереселенцев для расселения в северных районах, в том числе 100 тысяч «для завоза до открытия навигации». Всегда исполнительное руководство Западно-Сибирского крайкома партии заявило, что задание является «совершенно нереальным», что возможно расселение в крае «не более 250-270 тыс. чел.» при условии получения огромных средств «на проведение операции», кредитов и стройматериалов на сооружение поселений, «завоза 25 тыс. лошадей из других краев и республик» (поскольку «в крае имеется резкое снижение количества лошадей»), наконец, обеспечения элементарных условий существования и труда спецпоселенцев. Р. Эйхе 10 февраля обратился по этому поводу лично к Сталину, поскольку знал, что такие «плановые наметки» ОГПУ составляет по указаниям генсека45.
Очевидно, аналогичные отказы принять «плановые наметки» расселить миллион спецпереселенцев в Казахстане и 230 тыс. на Урале и Севере поступили и от партийного руководства названных районов. Во всяком случае, следующий вариант плана выселения по всем районам страны разрабатывался ОГПУ во второй половине апреля. В первом черновом варианте (от 14 апреля) общая численность выселяемых «к/p кулацких и преступных элементов» составляла 306 243 семьи с населением 1 294 500 человек. Последний вариант «Ориентированного плана выселения к/p кулацких элементов в 1933 г.» сокращал общие итоги до 260 тыс. семей и 1 млн человек. Рядом с подписями Г. Молчанова и М. Бермана находится карандашная резолюция: «Утверждаю. Г. Ягода. 2/V.33». На обороте таблицы имеется помета Молчанова: «По распоряжению т. Ягоды в архив... 8/V. ЗЗ»46.


568
Мы не знаем, что произошло с 3-го по 8-е мая 1933 г., но произошло что- то такое, что заставило Сталина изменить курс на форсированное развертывание спецпоселений и соответственно выселение крестьянских семей в нежилые районы страны. Возможно, это было связано с осознанием тяжелейших последствий голода в хлебопроизводящих районах, которые не могли не сказаться на начавшемся весеннем севе. Однако до начала мая продолжалась начатая в январе охота за крестьянскими семьями, бежавшими от голодной смерти с Украины, Северного Кавказа и Поволжья. В соответствии со сталинским постановлением от 22 января 1933 г., беглецов от голода вылавливали и возвращали «в места их жительства», т. е. обрекали на голодную смерть. Выявленные среди них «к/р элементы» отправлялись в концлагеря или спецпоселения Западной Сибири и Казахстана. По сведениям ОГПУ, с октября 1932 г. по май 1933 г. выселялось 33 785 семей «к/p кулацких элементов» с населением в 147 283 человека (многие из них находились в пути или ожидали отправления)47.
Как видим, выселение раскулаченных семей в голодную зиму не прерывалось. Фактом является и то, что несмотря на голод, разрабатывались непосильные для страны планы выселения уже не сотен тысяч, а миллионов крестьян. Поэтому нет оснований для предположения о каком-либо внутреннем прозрении Сталина, которое проявилось в принятии 8 мая 1933 г. директивы ЦК и Совнаркома «О прекращении массовых выселений крестьян, упорядочении производства арестов и разгрузке мест заключения». В этом документе объявлялся состоявшимся разгром «наших классовых врагов в деревне», что создало «новую благоприятную обстановку, дающую возможность прекратить, как правило, применение массовых выселений и острых форм репрессий в деревне». Сталинское руководство выступает вдруг с осуждением практики массовых репрессий: «В ЦК и СНК имеются сведения, из которых видно, что массовые беспорядочные аресты в деревне все еще продолжают существовать в практике наших работников... Арестовывают все, кому только не лень и кто, собственно говоря, не имеет никакого права арестовывать. Не удивительно, что при таком разгуле практики арестов органы, имеющие право ареста, в том числе и органы ОГПУ, и особенно милиция, теряют чувство меры и зачастую производят аресты без всякого основания, действуя по правилу: сначала арестовать, а потом разобраться... Все это говорит о том, что в областях и краях имеется еще немало товарищей, которые не поняли новой обстановки и все еще продолжают жить в прошлом». Однако эти слова тут же перечеркивались «разъяснением», что «классовая борьба в деревне будет неизбежно обостряться, так как классовый враг видит, что... наступили последние дни его существования...»48
Точно таким же было требование «немедленно прекратить всякие массовые выселения крестьян», «допускать» их только в индивидуальном порядке и «только тех хозяйств (т. е. семей. - Автглавы которых ведут активную борьбу против колхозов и организуют отказ от сева и заготовок». Далее следовал перечень 14 «областей», из которых допускается выселение, с указанием «предельных количеств», в сумме составивших «всего 12 тыс. хозяйств»49. «Области» (в их числе Украина, Северный Кавказ, Западная Сибирь, Восточная Сибирь, Средняя Азия и т. д.) охватывали практически всю территорию СССР. Установленный же «предел» выселения на практике был многократно перекрыт: по официальным данным за 1933 г., в спецпоселения поступило из других районов страны 268 091 человек, что примерно соответствовало 67 тыс. семей50.


569
Содержание директивы от 8 мая 1933 г. приводит к выводу о ее появлении в ответ на отказ местного партруководства принять развертывание гигантской системы спецпоселений как «совершенно невозможное». Позиция Западно- Сибирского крайкома выразила общее мнение такого слоя местных властителей, которым Сталин еще не мог пренебречь. Отсюда критические выпады в адрес руководства «ряда областей», требования «немедленного» исправления недостатков и раздраженная тональность. Но фантастические планы выселения в нежилые районы миллионов крестьян с превращением их в полукрепостных- полукаторжан, были отодвинуты в неопределенное будущее. Отказа от спецпоселений не произошло, что означало продолжение выселения, а тем самым и фактического «раскулачивания». Существование спецпоселений требовало постоянного пополнения из-за высокой смертности и массового бегства. Достаточно сказать, что общая численность спецпоселенцев уменьшилась с 1317 тыс. в 1932 г. до 997 тыс. в 1940 г., хотя за это же время прибыло 2176,6 тыс. новых спецпоселенцев51.
Массовое бегство спецпоселенцев было, судя по всему, основным источником в формировании особой группы в населении 30-х годов - группы «беглых кулаков». За 1932-1940 гг. число беглецов из спецпоселений составило 629 042 человека, из коих было поймано и возвращено - 235 120 человек52. «Беглые кулаки» в представлении властей станут силой, пополнявшей отряды «бандитов», ряды «террористов» в деревне и «вредителей» в городах и на стройках. Конечно, к категории беглых кулаков причислялись и беглецы из лагерей ГУЛАГа, но численность их не могла быть сколько-нибудь значительной, поскольку содержание и охрана «зэков» были неизмеримо более организованными и жесткими. По-настоящему «зэки» стали вливаться в «беглое кулачество» в 1936-1937 гг., когда стали истекать сроки их пребывания в лагерях - для первых групп обычно пятилетие. По условиям ГУЛАГовского режима освобожденные «зэки» должны были оставаться на поселении в районах лагерей, где они отбывали сроки наказания, или отправляться к своим семьям в спецпоселения. В действительности большинство из них стремилось вернуться в родные края, что было строжайше запрещено. В районах концентрации лагерей раскулаченные «по 1-й категории» могли составлять преобладающую часть «беглых кулаков». Таким был Красноярский край, где «кулацкая операция» по приказу № 00447 была особенно жестокой.
В общественном сознании и в исторической памяти о 1937-1938 гг. на переднем плане всегда были открытые судебные процессы над большевистской оппозицией сталинизму. Расправа над этой оппозицией, т. е. над подлинными лидерами Октябрьской революции с их устремленностью к социализму, с их творческим поиском путей и средств строительства нового общества, для сталинского руководства стала первоочередной задачей еще в 20-х годах. Именно они были главными врагами сталинизма и подлежали полному уничтожению и поруганию. Специальные исследования последних лет показали наличие широкого ряда социально-политических, профессиональных, религиозных и этнических категорий жертв 1937-1938 гг. Среди них окажутся и многие исполнители сталинской политики, в том числе и террора, что, впрочем, характерно для кровавых диктатур любой масти. Но основной жертвой «Большого террора» оставались мужики - «кулацкий и уголовный элемент».


570
* * *
Сказанное выше не означает, что содержание V тома ограничено документами о репрессиях, проводившихся властью в 1937-1939 гг. против сельского населения. Как и в предыдущих четырех томах, освещается положение деревни, развитие и функционирование колхозов и совхозов, подсобных хозяйств колхозников и сохранявшихся еще единоличных крестьянских хозяйств, их место в сельскохозяйственном производстве и взаимоотношения с государством. Именно состоянию деревни зимой и весной 1937 г. посвящен начальный комплекс документов данного тома. Они сами по себе многое объясняют и в обрушившихся на деревню с июля-августа 1937 г. небывалых репрессиях.
Казалось бы, начало 1937 г. в деревне должно было бы проходить под флагом «Сталинской конституции»*, объявившей о новых правах советских граждан. Кроме информации в прессе об официальных собраниях и митингах, никакого отклика в неофициальной общественной жизни деревни не было. Можно назвать лишь одно исключение - реакция раскулаченных мужиков в трудпосе- лениях и среди беглецов, устроившихся на работу где-либо, чаще в городах. Именно в их среде распространилась надежда на новую жизнь: «В связи с новой Конституцией мы все будем свободными гражданами», «Как только получим паспорта, нужно будет немедленно выехать...» и т. д. Но были и вполне здравые оценки: «Конституция не для нас. Кто управлял, тот и будет дальше управлять, а для трудпоселенцев новая Конституция ничего не дает...» (док. № 9).
Сразу возникла новая волна побегов... Беглецы из раскулаченных, случалось, возвращались в родные селения и требовали вернуть им ранее принадлежавшее имущество, прежде всего дома... Были случаи, например, в Курской области, когда эти требования выполнялись, что отражало определенную растерянность местных властей (док. № 7,38, 111 и 121). Очень характерным был запрос У НКВД по Татарской АССР от 11 января 1937 г.: «Для нас не ясна линия нашего поведения во всех этих случаях в связи с новой Конституцией. Просим разъяснить, остаются ли в силе все данные ранее по этому поводу указания НКВД СССР или нам надлежит руководствоваться соответствующими статьями Конституции в части применения их к этим лицам, как гражданам СССР, пользующимися всеми правами гражданства» (док. №8). Жизнь очень скоро ответила на поставленный вопрос - никакие права гражданства не имели значения для командно-репрессивной диктатуры. Общество, включая крестьянскую его часть, это понимало. И когда в январе 1937 г. проводилась перепись населения, где выяснялся, в частности, вопрос о религиозных верованиях, то реакция деревни была вполне понятной, вытекающей из пережитого: это выявление верующих для их преследования и репрессий вплоть до развязывания новой «Варфоломеевской ночи» (док. № 6, 10, 11 и 12).
Главное в деревенской ситуации начала 1937 г. было связано не с Конституцией и переписью населения, а с последствиями недорода зерновых культур в 1936 г. Документы за 1936 г., опубликованные в IV томе, содержат сведения об
* Название «Сталинская конституция» отнюдь не означает, что автором ее был Сталин. Конституция 1936 г. была разработана специальной комиссией, в составе которой видную роль играли Н. И. Бухарин и Я. А. Яковлев и ряд ведущих юристов. Большинство членов этой комиссии были расстреляны в 1937-1938 гг.


571
этом недороде, поразившем ряд зерновых районов страны, и о том, что тем не менее хлебозаготовки почти сравнялись с урожайным 1935 г.53 Это значило, что фактическим сбором зерна продолжали не интересоваться, хотя информация о неблагополучной ситуации наверху имелась. Важное свидетельство об этом мы находим в письме Л. М. Кагановича от 30 сентября 1936 г., адресованном Г. К. Орджоникидзе: «В хозяйстве дела идут неплохо, конечно, в ряде районов недород оказался большим, чем в начале предполагали. Неважно дело в Поволжье, в Воронежской, Курской областях, но зато не только на Украине, но и в Сибирских краях вышло хорошо. Хотели было мы размахнуться нажимом на хлебозаготовки, но хозяин нас поправил, чтобы горячку не пороли и это, безусловно, правильно. На 25 сент[ября] мы заготовили 1 м[иллиард] 173 милл[иона] пудов, почти 80 % плана, правда, в прошлом году было заготовлено 88 % плана, но это не дает основания смущаться. Иметь на конец сентября 1173 м[иллиона] пуд. - это не так уж плохо, тем более, что мы имеем солидный прошлогодний запас»54.
Решение, принятое «хозяином» и поправившее благие порывы таких исполнителей его воли, каким был Каганович, для деревни означало возникновение продовольственных трудностей изначально в районах недорода, а затем и в урожайных районах, на долю которых пало выполнение общего плана хлебозаготовок. Наличие продовольственных трудностей в деревне отмечалось в спецсооб- щениях местных управлений НКВД уже в октябре-ноябре 1936 г.55 Отсутствие информации о негативных явлениях в жизни страны не только в прессе, но и в документах партийно-государственных учреждений, наверное, нет нужды объяснять в последнем томе настоящего издания. Однако секретная информация местных управлений НКВД дает все же конкретное представление о возникновении и нарастании «продовольственных трудностей», точнее говоря, о степени голодания сельского населения и расширении его географии. Особенность этих спецсообщений была связана с надеждой местных властей добиться помощи от центра.
Первые спецсообщения, датированные январем 1937 г., как правило, содержат сведения о причинах возникновения продовольственных трудностей и реальной ситуации в пораженных неурожаем районах к концу 1936 г. В пострадавших районах, как оказалось, выдача зерна по трудодням (основная форма оплаты труда колхозников) сразу же обрекала их семьи на голод. В Ставрополье, в Благодарненском районе 85 % колхозов выдавали на трудодень по 1 кг зерна, а остальные 15 % - по 1,5 кг. В обоих случаях это означало, что «весь полученный на трудодни хлеб съеден еще в период полевых работ», что имеется «значительное количество семей, совершенно не имеющих хлеба», что «полученная в ноябре продовольственная ссуда сколько-нибудь значительного улучшения не дала», что «...резко повысился спрос со стороны сельского населения на печеный хлеб», который увеличил потребность в хлебе до 9-10 тонн в день, тогда как «район получает до 100 тонн в месяц»... Начался массовый отход на заработки. Из с. Алексеевки ушло около 300 человек. В других районах Ставрополья было не лучше, а часто и хуже: «...из колхозов Труновского района выехало на побочные заработки 1500 чел. ... Из колхоза им. Трунова выехало 130 колхозников, из них 50 с семьями, из колхоза “Большевик” выехало 235 колхозников, в том числе 69 с семьями...» (см. док. №2). Ставрополье не было исключением на Северном Кавказе. В других районах этой хлебной житницы страны положение в точности повторялось (см. док. №41).


572
Спецсообщение Управления НКВД по Оренбургской обл., также датированное 3 января 1937 г., сообщало о возникновении «продовольственных затруднений» в колхозах разных районов, где колхозники получили на трудодень «от 200 до 400» г хлеба, или «от 300 до 500 г...» «В колхозе “Искра” из 58 хозяйств только 3 хозяйства имеют запасы хлеба до урожая 1937 г., 38 хозяйств обеспечены хлебом до марта-апреля 1937 г., 17 хозяйств хлеба вовсе не имеют. Эти хозяйства многосемейные, имеющие по 1-2 трудоспособных...» И т. д. Мы взяли лишь один пример из многих, среди которых есть и более тяжелые по положению колхозников. И в Оренбуржье колхозники «самовольно уходят в отходничество», и «от работы отказываются, мотивируя отсутствием хлеба». Но здесь отмечены и «кулаки», и «бывшие белогвардейцы», и «бывшие церковные старосты», которые ведут «контрреволюционную агитацию». Сообщалось, конечно, что они арестованы и находятся под следствием (см. док. №5).
Спецсообщение УНКВД по Воронежской области не описывало возникновения «продовольственных трудностей», а ограничилось справкой за декабрь 1936 г.: «...отмечено до 100 случаев опухания колхозников и членов их семей на почве систематического недоедания... По далеко неполным данным, из 18 районов за декабрь самовольно ушло в отход около 8 тыс. колхозников. В северной части области... в некоторых селах выбыли из колхозов почти все трудоспособные мужчины...» Отмечались «рост отрицательных настроений» среди колхозников и активизация враждебных элементов деревни, призывающих колхозников «организоваться и не дать вывозить хлеб» и т. д. В районах бывшей Тамбовской губернии «ведется контрреволюционная агитация о том, что “нужно объединиться для борьбы с Советской властью по примеру Антонова”. Активные контрреволюционные элементы репрессируются» (см. док. М 136).
Еще более тяжелым было положение в Курской области. Проведенная выборочная проверка состояния 242 колхозов разных районов установила «напряженное положение», связанное с «резким снижением» стоимости трудодня колхозников: «Во многих колхозах кроме ранее выданного аванса 100-300 г хлеба на трудодень, распределять нечего... многие колхозники не имеют никаких запасов хлеба. В ряде мест хлеб выпекается с примесью суррогатов...» И как во всех пострадавших от недорода районах, «колхозники отказываются выходить на работы...», «уезжают на побочные заработки», «В ряде случаев выезжают с семьями и в колхоз не возвращаются». «Еще хуже» оказалось положение с семенными фондами. Из проверенных 120 колхозов в 64 - «семян совершенно нет», в 19 - имеется до 10 % необходимого количества семян, в 13 - от 20 до 50 %, в 9 - до 75 % и только в 15 колхозах - 100 % (см. док. № 42).
Казалось бы, положение в недородных районах страны, очевидное, например, для Л. Кагановича в сентябре 1936 г. К январю 1937 г. прояснилось еще более и требовало оказания помощи колхозам пострадавших районов и продовольствием для населения, и семенами для предстоящего сева, и фуражом для сохранения скота. Действительно, 14 января 1937 г. Политбюро приняло решение «отпустить колхозам Украины семссуду зерновых культур для ярового сева в размере 4600 тыс. пудов» на условиях возврата из урожая 1937 г. с начислением дополнительных 10 % (см. док. № 40). О продовольственной ссуде в постановлении не упоминалось, но и семенная ссуда была отпущена в порядке исключения. Через всего лишь пятидневку - 20 января Политбюро приняло общее постановление «О семенной, продовольственной и фуражной помощи кол¬


573
хозам», незамедлительно разосланное местному руководству краев, областей и республик: «Считать с 20 января 1937 г. исчерпанным вопрос о семенной, продовольственной и фуражной помощи колхозам. Запретить... впредь обращаться в ЦК и СНК с какими-либо ходатайствами по вопросу об отпуске семенных, продовольственных и фуражных ссуд». Местам предлагалось обходиться ранее отпущенными ссудами и ресурсами самих колхозов (см. док. № 44). Просьбы о ссудах у местного руководства возникали, как совершенно очевидно, при отсутствии каких-либо ресурсов у колхозов и исчерпанности ранее предоставленных ссуд. «Хозяин» вновь «поправил» руководство.
16 января на места был разослан циркуляр Комитета заготовок с/х продуктов при СНК СССР, запрещавший кому бы то ни было из неурожайных районов закупки хлеба на колхозных базарах в урожайных районах, а тем более «перевозки купленного хлеба вагонами или передачи через пункты Заготзерно». Это означало, что любые краевые, областные и республиканские организации и промышленные предприятия лишались возможности закупки зерновых там, где они действительно были в продаже. Что же касается колхозов, колхозников и единоличников, то они могли покупать хлеб «только на колхозных базарах своего или ближайшего района без железнодорожных перевозок» (см. док. № 42). Однако на таких базарах хлеба или совсем не было, или продавался по ценам, непосильным для деревни. Известно, что и деятельностью «Комзага», и его запасами распоряжался только «хозяин» лично, поэтому не может быть сомнений в том, что авторство распоряжений от 16 и 20 января 1937 г. принадлежало Сталину.
Однако и нарастающие продовольственные трудности населения, и отсутствие семян для предстоящего сева заставляли сталинское руководство считаться с действительностью. Спецсообщения управлений НКВД по Западной и Ивановской областям в январе-феврале констатировали как главное «перебои в торговле хлебом», связанные с «резким увеличением спроса на хлеб со стороны сельского населения». В Ивановской области отмечали «наплыв колхозников из соседних районов Ярославской обл. Они скупают хлеб от 40 до 250 кг на человека». В своем Лухском районе из 184 колхозов в 109 на трудодень было выдано менее 800 г, а в 12 хлеб на трудодень вовсе не выдавался (см. док. №47, 48 и 63).
По вопросу о семенных ссудах Политбюро пришлось 31 января принимать новое постановление, разосланное телеграммой местному руководству, которое обязывалось от имени СНК и ЦК «при выдаче семенной ссуды зерновым колхозам и совхозам прежде всего использовать семена местного происхождения, выдержавшие засуху 1936 г., ...допуская в крайнем случае выдачу на посев местные семена со всхожестью от 80-85 %». К «местным семенам» все же дополнялись 40 тыс. т овса, «имеющегося в военных городках Комитета резервов» (см. док. № 49). Полную поддержку в этих условиях нашла инициатива секретаря Кировского обкома партии А. Я. Столяру, запросившего разрешения «использовать 600 тыс. пудов зерна ранее отпущенной продовольственной ссуды на семена» (док. № 54).
Между тем продовольственные трудности нарастали, и в февральских спец- сообщениях УНКВД из пострадавших районов поступает информация о прямых признаках голода. Из Курской обл. 1 февраля сообщалось: «В колхозе им. Горожанкина имеются две семьи, которые уже теперь не имеют хлеба. Члены


574
этих семей от недоедания опухли... В колхозе “Красный май” семья колхозника Нерских состоит из 7 человек... Семья не имеет хлеба, дети опухли от недоедания. В таком же положении семья колхозника Проскурина. В колхозе “8 Марта” имеются три семьи, члены которых опухли от недоедания...» (док. № 52). 15 февраля У НКВД по Куйбышевской обл. сообщило о 10 случаях «смерти на почве голода». Факты опухания даны порайонно: в Свищевском районе - 62, в Старо-Кулаткинском - 55, в Телегинском - 17 и в остальных районах - еще 52. Сообщалось также о фактах употребления в пищу мяса павших животных и различных суррогатов... Вслед за сведениями о погибавших семьях, появлялись новые свидетельства перерастания «продовольственных трудностей» в нечто большее. Во-первых, массовое неорганизованное отходничество: из Головищен- ского района - 6 тыс. человек, главным образом мужского населения, в Инзен- ском районе - свыше 1 тыс. и т. д. Уезжали и семьями, распродав имущество (из Головищенского района 220 хозяйств). Во-вторых, детская беспризорность и нищенство (док. №57).
В спецсообщении по Воронежской обл. от 17 февраля сообщалось: «Случаи употребления колхозниками в пищу разных суррогатов», «от недоедания опухают» (семьями), «резкий упадок трудовой дисциплины, что тормозит подготовку к весеннему севу». Как и в других областях отмечался самовольный выезд не только колхозников, но и руководства колхозов. В заявлении одного из председателей колхозов, поданном «в связи с продзатруднениями» просьба освободить от работы подкреплялась угрозой: «если его не освободят от работы, он все бросит и уедет или покончит жизнь самоубийством» (док. № 62).
Недовольство деревенских масс, когда от населения требовались празднества в связи со «Сталинской конституцией», выражалось в так называемых антисоветских высказываниях, в том числе и в обвинениях в адрес Сталина. В сохранивших память о революции раздавались призывы и такого рода: «...мы голодаем. Давайте бунтовать, громить сельсоветы, магазины и хлебные склады...» (док. №63 и др.).
В таких условиях принятое 14 февраля 1937 г. постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О финансовых льготах колхозам и колхозникам районов, пострадавших от недорода в 1936 г.», подписанное Молотовым и Сталиным, было по меньшей мере запоздалым. Льготы состояли в отсрочке до конца 1937 г. разного рода платежей, которые все равно были невозможны из-за отсутствия реальных средств у колхозов и колхозников. Бросается в глаза отсутствие в перечне районов, получающих финансовые льготы, Ставрополья, относившегося к наиболее пострадавшим. Не было там и других районов Северного Кавказа, Украины, Куйбышевской области (док. № 56). Не являлось реальной помощью и постановление Политбюро от 16 февраля «О хлебозаготовках», передававшее местным властям 20 % закупок (не заготовок!) хлеба для продажи населению по госценам (док. № 59), ибо в 1936 г. при неурожае закупки не могли быть заметными. В марте 1937 г. УНКВД Сталинградская обл., получившей финансовые «льготы», сообщало о делегациях колхозников и трактористов к районным властям с требованием «выдачи хлеба из семенных фондов», о письмах в «Крестьянскую газету» с такими заявлениями: «В газетах пишут о зажиточной, красивой жизни, а на самом деле колхозники подыхают с голода...» Утверждалось, что авторы письма «из зажиточных» и поэтому «ведется расследование». Механик Чернышев на собрании сделал антипартийное заявление и при этом


575
«допускал по адресу вождей партии оскорбительные выражения. Чернышев арестован» (док. № 75).
Продовольственное положение продолжало ухудшаться и не только в деревне, но и в промышленных центрах, даже вокруг столицы. 20 февраля Политбюро оказалось вынужденным принять особые решения о кредите в 16 млн руб. на покупку кормов для скота колхозам Московской области, а также об отпуске Белоруссии 2 тыс. т зернофуража и специально «для продажи в погранполосе» 500 т муки. Было решено также разослать телеграмму «О хлебной торговле» партийному и советскому руководству Ивановской, Горьковской, Московской, Ярославской, Западной, Калининской, Саратовской, Куйбышевской, Воронежской и Курской областей, Татарии, Башкирии и Белоруссии. В этой директиве, подписанной Молотовым и Сталиным, местному руководству поручалось «повседневное наблюдение» и «принятие мер по недопущению перебоев в хлебной торговле и по ликвидации очередей», при этом предписывалось в промышленных городах, фабричных и рабочих поселках «продавать в розницу» и печеный хлеб, и муку. Что же касается сельских местностей, то местному руководству предлагалось установить «суточный лимит продажи хлеба» там, «где вы найдете необходимым»56. Ограбленная деревня оставалась вне «заботы» власти до тех пор, пока время не пришло вплотную к весеннему севу.
Реальное значение для деревни имело постановление СНК и ЦК от 20 марта о снятии «с колхозов и единоличных хозяйств... недоимок, числящихся за ними по зернопоставкам 1936 г.», поскольку погашение так называемых недоимок по зернопоставкам не из реального урожая, а из преувеличенных заданий «хозяина» ставило под угрозу провала весеннюю посевную кампанию. Объявлялось прекращение следственных дел с обвинениями в невыполнении зернопоставок и отмена уже вынесенных приговоров председателям и бригадирам колхозов, а также единоличникам (док. № 96). Выше отмечались случаи отказа от работы председателей и бригадиров. НКВД Украины представило особое спецсообще- ние о многих фактах такого рода (см. док. № 98).
Наступление весны принесло одновременно и нарастание «продовольственных затруднений», и расширение их территории. 3 марта появилось на эту тему спецсообщение центрального ГУГБ НКВД с информацией по названным выше районам, а также по Мордовской и Татарской АССР, АССР немцев Поволжья и Челябинской области. Повсюду «отмечены факты употребления в пищу мяса павших животных, различных суррогатов, опухания колхозников», с добавление сведений о «случаях смерти на почве голода» (в виде примеров), о росте детской беспризорности и нищенстве, о выходах из колхозов (в Рыбинском районе около 400 хозяйств) и «массовом неорганизованном отходничестве»: из Любим- ского района Ярославской обл. еще в 1936 г. - 2180 чел., из Писарского района Мордовии за декабрь, январь и февраль - 2900 чел., из Волковского района Воронежской обл. с июля 1936 г. - 6440 чел. Отсюда «скопление на вокзалах железных дорог населения, едущего за хлебом в городские пункты, создает угрозу распространения эпидемических заболеваний» (речь идет о сыпном тифе, уже проявившемся в разных районах) (док. № 74).
Местные советы и колхозное руководство оказывали всемерное сопротивление бегству мужиков из деревни, но это приходило в противоречие с интересами растущей вширь промышленности, нуждающейся в пополнении рабочей силы. Об этом свидетельствует любопытная записка генерального прокурора


576
А. Я. Вышинского в Президиум ЦИК СССР о положении в Курской области, где «в массовом порядке отказывают колхозникам и единоличникам в выдаче справок на получение паспортов», в том числе и «в целях удержать колхозника от поступления в промышленность». Генпрокурор писал, что «такого рода отказы явно незаконны» (док. № 105). Он, конечно, знал, что деревенскому населению не давали паспортов, чтобы оно не могло разбежаться.
Судя по содержанию публикуемых документов о продовольственном положении, к середине марта пострадавшие от недорода районы стали получать от центра продовольственные ссуды, использование которых было ограничено необходимостью разрешений сверху. 16 марта руководство Куйбышевского обкома запрашивает у Сталина и Молотова разрешение использовать «из продовольственной ссуды, отпущенной краю» (?) 30 тыс. пудов хлеба «для оказания помощи семьям красноармейцев, детям многосемейных единоличников», ссылаясь на «тяжелое положение» и «наличие смертей на почве недоедания». Постановлением Политбюро от 19 марта было дано разрешение «из отпущенных Куйбышевской обл. продовольственной ссуды отпустить» запрашиваемое количество хлеба на указанные цели (см. док. № 81 и 82). «Хозяин» не только давал или не давал пострадавшим районам продссуды, но и разрешал или не разрешал использовать эти ссуды на конкретные нужды! 28 марта руководству Украины и Азово-Черноморского края была отправлена телеграмма Сталина и Молотова с сообщением об увеличении поставок хлеба Комзагом и Наркомторгом для продажи населению, сопровождаемая требованием: «Широко развернуть колхозную торговлю хлебом, устраивая периодически колхозные ярмарки с тем, чтобы за счет усиления вывоза колхозного хлеба (которого не было! - В. Д.) на рынок сократить спрос на хлеб со стороны сельского населения» (док. №90 и 92).
Наступавшая ранняя весна потребовала других решений в обеспечении деревни зерновыми ссудами и других объяснений их запоздания. В Азово- Черноморском крае деятельностью враждебных элементов объясняются факты запоздания с весенним севом: колхоз «31 марта не посеял ни одного гектара, ...не вывезено 150 ц семян»; другой колхоз «срывает сев и особенно яровизацию зерна, ...не завезено ни одного центнера пшеницы»; в третьем колхозе «28 марта вместо 150 ц пшеницы завезено 45, а 30 марта начали сеять неяровизированным зерном» и т. д. (док. № 99). А. А. Андреев и И. М. Клейнер проверяли деятельность Воронежского обкома партии и в числе недостатков «хозруководства» отмечали, что «все еще не роздана колхозам до конца семенная, продовольственная и фуражная ссуда» (телеграмма Сталину от 12 апреля). В то же время из районов, где сев начинается позже, продолжали поступать сообщения о фактах «опухания и смерти в связи с продовольственными затруднениями», употребления различных суррогатов и падали, «роста нищенства, особенно среди детей, которые бросают посещение школ»... (см. док. № 102, 107, 109).
Последствия недорода не исчерпывались продовольственными трудностями и недостатком семенного материала. Публикуемые документы свидетельствуют о больших потерях рабочего и мясомолочного скота. Докладная записка ЦУНХУ Госплана об итогах переписи скота на 1 февраля 1937 г. дает сведения лишь о начальных потерях (см. док. № 104). Документы с мест показывают потери, исчислявшиеся сотнями и тысячами голов скота по районам в пострадавших областях (см. док. № 3, 4, 36, 58, 74, 75, 95 и др.). Приближение весеннего сева


577
вынудило начать и выдачу фуражного зерна в ссуду, не только в столичных и пограничных районах.
4 мая было, наконец, постановлением Политбюро разрешено Комитету заготовок «позаимствовать со складов Комитета резервов 50 млн пудов ржи и пшеницы с возвратом из урожая 1937 г. в августе и сентябре месяцах» (док. № 114). Это позволило засеять почти столько же, сколько было зерновых посевов в 1936 г.: по данным на 10 июня - 90 036 тыс. га (96 % плана) против 90 568 тыс. га (99 % плана) (док. № 123).
Действительно необходимым семенным, продовольственным и даже фуражным ссудам из вполне достаточных запасов (об этом писал Каганович - Орджоникидзе 30 сентября 1936 г.) предшествовали новые решения о более полной и точной «организации работ по определению средней урожайности и валовых сборов». 23 марта 1937 г. решением Политбюро Госкомиссия по определению урожайности и размеров валового сбора зерновых культур при СНК СССР (ЦГК), действовавшая методами примитивных измерений урожая на корню, была ликвидирована. Теперь этим должно было заниматься ЦУНХУ Госплана СССР57.
Измерение «биологического урожая» сохранилось, но решающее значение приобрел строгий учет всех условий и факторов, определяющих валовой сбор зерновых культур, начиная с «видов на урожай» и «проверки данных оперативной (!) отчетности земорганов», поскольку «правильное определение урожайности и валовых сборов предполагает необходимость обязательного учета агротехнических факторов...» ЦУНХУ поручалась «систематическая проверка» отчетности земорганов снизу доверху и «борьба со всякими ее искажениями». «Районная инспектура» ЦУНХУ должна была проверять «данные земорганов» о ходе всех видов работ, а наиболее важных из них по «2 раза». Таким контролем за сельхозработами предполагалось исправить недостатки работы ЦГК, когда «в ряде колхозов в результате безобразной постановки учета или наличия антигосударственных тенденций часть продукции просто не попадает в учет, чем резко снижаются данные об обмолотах... Как правило, в очень значительной части колхозов совершенно безучетно расходуется хлеб во время уборки на корм скоту и птице, не приходуется продукция 2 и 3 сортов, а тем более так называемые озадки» (док. № ПО). Попытки создания повседневного контроля за ходом и результатами сельхозработ были чрезмерными и просто невыполнимыми, тем более в условиях массовых репрессий, обрушившихся прежде всего и больше всего на деревню. Нам придется вернуться к этой теме и в связи с оценкой будущих урожаев, и в связи с репрессиями.
Начиная с 1927 г. репрессии в деревне стали постоянными явлением. Менялись их поводы и масштабы в зависимости от меняющейся ситуации в стране и направленности командно-репрессивной политики. В 1935-1937 гг. основным объектом сталинских репрессий стали остатки большевизма в лице представителей «левой» и «правой» оппозиций, давно разгромленных и выведенных из политической жизни, но мешавших сталинскому режиму самим фактом своего существования и в то же время представлявших возможность переложить на них ответственность за все провалы в экономической политике и за огромные потери в сельском хозяйстве и промышленности, наконец, за кровавые репрессии против «вредителей» и «врагов народа» как из бывших «белых», так и из


578
большевистских деятелей. К ним добавлялись представители старой интеллигенции, занятой в промышленности, земледелии, науке...
Деревня на время отошла на третий план. Во всяком случае, «спецсообще- ния» местных УНКВД «о контрреволюционных проявлениях» в деревне, поступавшие в начале 1937 г., содержали в основном сведения об отказах единоличников от выполнения планов сева и госпоставок, ликвидации ими своих хозяйств и отъезде в город на заработки или совсем на жительство; обработке приусадебных участков вручную, часто впрягая в плуг самих себя, поскольку лошадей не имели. При этом уже в 1936 г. того, кто «таким путем демонстративно вспахал свой огород», в Западной области могли «привлечь к ответственности» (док. № 38). В мае 1937 г. спецсообщение УНКВД Западной области «О фактах контрреволюционных проявлений в ходе весеннего сева» будет посвящено случаям, «когда отдельные колхозники и единоличники вспахивают свои приусадебные участки, впрягшись в плуг вместо лошадей». Колхозница Соболева, получив лошадь на три дня, вспахала 0,42 га своего огорода, а «остальные 0,8 га пыталась вспахать, впрягая себя и двух дочерей (12 и 13 лет). Материалы на Соболеву переданы прокурору». «По всем остальным фактам» велось расследование (док. № 117). Отмечались, конечно, и единичные политические выступления: например, колхозник, настроенный единоличником («середняком, бывшим красным партизаном»), выступил на собрании «с к/p речью в защиту троцкистско-зиновьевского центра». Оба были «арестованы, дело направлено в спецколлегию облсуда» (док. № 38).
С началом весенней посевной кампании «вредительская» деятельность в деревне приняла специфический характер срыва работ по ремонту тракторов и всей другой техники для вспашки земель и посева семян, запоздание с завозом и подготовкой семенного материала (яровизация и др.), плохое качество работ и невыполнение плановых заданий. По сообщениям до апреля-мая во всем этом обнаруживалась «вредительская деятельность троцкистов». 14 марта из Азово- Черноморского края сообщалось, например, что директор одной из МТС Плетнев - «активный троцкист, привел МТС в состояние глубокого прорыва... Ремонт тракторов был произведен с расчетом сорвать весенний сев, вызвав аварии и большой пережог горючего». Это доказывалось использованием при ремонте «негодных запасных частей» и «недоброкачественных материалов». Проверка восьми МТС обнаружила 128 неисправных тракторов из 222. В пяти МТС директорами были «троцкисты», всех их арестовали (док. № 79 и др.). В информации об убийстве комсорга Пашкова в станице Красноармейской совершение террористического акта приписывалось участникам «к/p троцкистской группы», в которой оказались и председатель колхоза, и бригадир, и бывший секретарь парткома, и др. (док. № 84).
Приписывание троцкизму всех недостатков, провалов, преступлений в любой сфере жизни - экономике, политике, культуре - не было основанным на фактах и требующим доказательства о действительной принадлежности троцкизму лиц, арестованных как троцкистов. Это был политический ярлык, обязательный для всех репрессируемых в конце 1936 - начале 1937 г. В этом отношении очень характерно циркулярное письмо Северо-Кавказского крайкома «О борьбе с вредительством» от 10 февраля 1937 г. В письме разъяснялось, что «ликвидация последствий вредительства... может выявить... новых агентов троцкистско-фашистского (?!) лагеря». Особое значение приписывалось «вы¬


579
явлению фактов вредительства в сельском хозяйстве», где «уже вскрыт ряд к/р фашистско-троцкистских организаций, проводивших вредительскую работу в области землеустройства, водного хозяйства и организации кормовой базы». Далее утверждалось, что к трудностям налаживания колхозной жизни в Северной Осетии «приложили руку троцкистско-буржуазно-националистические элементы». Дальше больше: по всей стране троцкисты проводили «массовые убийства, отравления, удушения трудящихся...» (док. № 53). Не удивительно, что и в произволе местного начальства, в арестах председателей сельсоветов и колхозов в ходу были обвинения в принадлежности к «троцкистско-зиновьевскому отребью» (см. док. №113).
В приложении № 1 настоящего тома публикуется официальная «Справка о количестве осужденных членов антисоветских троцкистских организаций и групп с 1 октября 1936 г. по 1 марта 1937 г. В действительности в справке указана численность осужденных работников наркоматов и ведомств, включая и тех, кто никогда не имел никакого отношения к троцкизму. К названной справке мы еще вернемся. Здесь нам важно отметить особенность терминологии документов о терроре начала 1937 г.*
Определения «вредителей» стали пополняться на февральско-мартовском Пленуме ЦК, «разоблачившем» к/p и а/с деятельность «правых», возглавляемых Бухариным и Рыковым, и завершившемся их арестом. Постепенно новая категория «вредителей» стала фиксироваться и в документах о «к/p организациях» в деревне. Характерно в этом отношении спецсообщение «О к/p вредительской деятельности...» в МТС Азово-Черноморского края от 9 мая: агентурноследственные материалы «по вскрытию к/p правого, троцкистского и казачьего подполья» обнаружили значительность их «вредительской работы по срыву сельхозработ и организации саботажа весеннего сева». При этом «устанавливается, что правые особое внимание в своей вредительской работе в деревне уделяли МТС» (см. док. № 116). В дальнейшем их сольют в единый «правотроцкистский блок», действующий совместно с фашистской и шпионской агентурой иностранных государств. Знание терминологии документов о репрессированных лицах и группах помогает в определении не только характера информации, но и времени ее появления.
Обращаясь непосредственно к документам о репрессиях 1937-1938 гг., мы должны остановиться на часто употребляемом в этой связи термине «ежов- щина». Это слово появилось в сталинском окружении, когда задачи «Великой чистки» были выполнены, и ее исполнители своими трупами закрывали могилы 668 305 расстрелянных за время с 1 октября 1936 г. по 1 ноября 1938 г. (см. кн.2). В действительности Н. И. Ежов был исполнителем старательным, активным и
* Нам известны отступления от приписывания «к/p проявлений» троцкизму лишь в документах из казачьих районов. Из Оренбуржья, например, сообщалось о попытках «бывших казачьих авторитетов» сорвать «мероприятия советского казачества»; об арестах «к/p подполья», маскировавшего свою деятельность «под флагом борьбы за религию», а на деле готовившихся поднять восстание в случае войны; наконец, о группе бывших белых, проникших на руководящие посты в колхозах: они и при этом «вели к/р антиколхозную агитацию, вредили и разваливали колхоз...» (док. № 46). Как известно, Троцкому приписывалось расказачивание и поэтому невозможно было приписывать казакам и троцкистам «к/р союз».


580
находившим полную поддержку со стороны «хозяина», пока был нужен. Наверное, иногда он действовал и самостоятельно, но в строго заданном направлении, а может быть, и по устным велениям «хозяина».
Напомним в этой связи, что странная карьера Ежова в 30-х годах целиком определялась Сталиным, включая назначение наркомом внутренних дел с 1 октября 1936 г. с сохранением по совместительству должностей секретаря ЦК и председателя КПК с тем, «чтобы он девять десятых своего времени отдавал НКВД»58. Совмещение трех названных должностей открывало самые широкие возможности для осуществления репрессий и было, конечно, не случайным. НКВД теперь не нуждалось в согласовании репрессий с КПК, а тем более с управлением любых государственных и общественных организаций. Не случайными были восторги Кагановича в цитированном выше письме к Орджоникидзе по поводу замены Ягоды Ежовым: «Это замечательное мудрое (!) решение нашего родителя (!!) назрело и встретило прекрасное (?!) отношение в партии и в стране. Ягода безусловно оказался слабым для такой роли, ...быть политически зрелым и вскрывать своевременно врагов... У Ежова наверняка дело пойдет хорошо»59. Как мы увидим по документам 1937 г., прогноз Кагановича сбывался в полной мере.
Направленность репрессий, их массовый характер и беспощадность были определены задолго до появления Ежова в НКВД. Перечни основных «врагов» повторялись неоднократно на партийных съездах и пленумах ЦК, в закрытых письмах ЦК, адресованных каждому члену партии. Вот как они определялись в закрытом письме ЦК партии от 29 июля 1936 г., т. е. незадолго до назначения Ежова непосредственным руководителем расправы с врагами: «...троцкистско- зиновьевские изверги объединяют в борьбе против Советской власти всех наиболее озлобленных и заклятых врагов - шпионов, провокаторов, диверсантов, белогвардейцев, кулаков и т. д.»60 В соответствии с таким директивным заданием Ежов начал деятельность наркома внутренних дел с «чистки» партийногосударственного аппарата управления, представленного в основном старыми большевистскими кадрами, а заодно и состава специалистов, занятых в экономике, науке, образовании и печати. Результаты этой «чистки» и ее дальнейшее расширение были главной темой выступлений на Пленуме ЦК 23 февраля - 5 марта 1937 г. Самым известным решением этого пленума ЦК было включение в категорию злейших врагов Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и всех «правых», подлежащих с этого момента истреблению, как и те, кого называли «троцкистами», как все, кто не был согласен со сталинским руководством, а тем более противостоял ему.
17 февраля Политбюро утверждало «проекты резолюций по вопросам порядка дня Пленума ЦК ВКП(б)». Среди утвержденных первым значился проект резолюции по докладу Жданова о подготовке к выборам в Верховный Совет СССР, затем по докладу Ежова «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-германско-троцкистских агентов» и по докладу Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных (!) двурушников в парторганизациях». Не были утверждены резолюции по докладам Орджоникидзе и Кагановича о «вредительстве, диверсиях и шпионаже»... соответственно в Наркомтяжпроме и Наркомате путей сообщения. Докладчики обязывались «установить окончательный текст проекта постановления на основе принятых Политбюро поправок и дополнений»61. Каганович выполнил требования «хо¬


581
зяина». Орджоникидзе же, как известно, на другой день - 18 февраля - застрелился (или был убит). К сожалению, едва ли когда-нибудь станет известным, что действительно происходило в верхах 17 и 18 февраля*.
Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК ныне опубликованы, что позволяет нам ограничиться включением отдельных выступлений, затрагивающих деревенские проблемы (см. док. №67-71). Отметим все же, что пленум начался 23 февраля с доклада Ежова «Дело Бухарина и Рыкова»62, который не значился в «порядке дня» 17 февраля. Для нашего издания особый интерес представляет выступление Ежова 1 марта 1937 г. по докладам Молотова (заменившего Орджоникидзе) и Кагановича. Оно было продолжительным и сопровождалось одобрительными репликами Сталина. Нами публикуется лишь часть этого выступления, важная для понимания характера и масштабов репрессий на новом этапе. Во-первых, Ежовым выдвигалось требование руководителям всех ведомств и наркоматов сделать «конкретные выводы... из уроков вредительства, диверсии и шпионажа». Как оказалось, «хозяйственники вредительство не только не вскрывали, не только не проявили инициативу в этом деле, но... многие из них тормозили разоблачение вредителей», оказывали противодействие «аресту вредителей, диверсантов, шпионов и т. д.». «Часто вредителей и диверсантов берут под защиту во имя выполнения производственной программы», не понимая, что «вредители... должны на 70-80 %, по крайней мере, делать хорошее дело», иначе их разоблачат и «посадят». К этим утверждениям Сталин добавил пояснение, что вредитель «будет копить силы к моменту войны, когда он навредит по-настоящему» (док. №71).
Во-вторых, Ежов сообщал отдельные сведения о численности осужденных Военным трибуналом и Особым совещанием НКВД «членов антисоветских троцкистских организаций и групп» из работников центральных и местных ведомств за время с 1 октября 1936 г. по 1 марта 1937 г. (см. док. № 71). В архиве сохранилась справка с полными сведениями «по центральному и местному аппарату» практически всех наркоматов и приравниваемых к ним ведомств. Обращаясь к сведениям этого документа, мы узнаем, что за первые пять месяцев руководства НКВД Ежовым было осуждено 2116 человек, из которых 585 являлись работниками Наркомтяжпрома, 233 - работниками Наркомпроса, 137 - Наркомата путей сообщения, 102 - Наркомзема... К последним следует добавить 35 сотрудников Наркомсовхозов и какое-то число связанных с сельским хозяйством работников партийного и советского аппарата, редакций и
* В сохранившейся стенограмме доклада Ежова «Об итогах пленума ЦК ВКП(б)», с которым он выступал на собрании актива ГУГБ НКВД 19 марта 1937 г., имеется свидетельство о весьма важном несогласии Орджоникидзе со Сталиным: «Тов. Сталин считает необходимым разбить гнилую теорию, что не может быть вредителем тот, который хоть раз сделал одно доброе дело, т. е., развивая это положение, он отвечает на настроение многих наших партийных и хозяйственных руководителей, которые, примерно, рассматривали положение с вредителями таким образом. Тут, кстати сказать, и покойный Серго Орджоникидзе в этих делах допускал некоторые ошибки, о чем т. Сталин счел нужным сказать на пленуме, несмотря на все его уважение и дружбу к Орджоникидзе, а именно говорил о некоторых ошибках, когда некоторые рассматривали это таким образом: “какой он вредитель, он у меня построил прекрасный завод, он не только выполняет, но и перевыполняет план, не может быть такой вредителем”» (ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 20. Л. 23-24).


582
издательств, ВУЗов и других ведомств (см. Приложение № 1). В публикуемом нами выступлении Ежов уточнил: приводимые цифры «не являются итоговыми», поскольку имеется «значительное количество арестованных, дела которых еще не закончены...» (док. № 71). Молотов в заключительном слове по докладу огласил сведения той же справки, сообщив при этом, что арестовывались также работники и Наркомата обороны, и Наркоминдела, и самого НКВД63.
Наконец, в-третьих, Ежов должен был специально остановиться на вопросе о репрессиях в системе Наркомзема, где «вскрыт целый ряд троцкистских групп и групп правых, которые проводили большую вредительскую и диверсионную работу в сельском хозяйстве» (док. № 71). Как и в случае со «статистикой», зачитывались сведения из справки «Наркомзем Союза СССР», составленной в НКВД ко дню выступления наркома на пленуме. Этот документ сохранился и публикуется нами вслед за материалами пленума ЦК*. Мы обращаемся сразу к тексту названной справки, поскольку в выступлении лишь кратко пересказывались содержащиеся там сведения о «контрреволюционных террористических организациях троцкистов и правых», их «вредительстве» и «диверсиях» в Нар- комземе СССР, республиканских и областных земельных управлениях.
Однако и в справке нет никаких реальных свидетельств, подтверждающих действительное существование, например, «Украинского троцкистского террористического центра», который в 1935 г. дал «задание сорвать урожай зерновых и технических культур» и провести ряд других «вредительских мероприятий»: «в ряде районов ими была сорвана уборка комбайнами, уборка производилась косилками»; «задерживался ремонт тракторов» и т. д., что привело в 1936 г. «к большим потерям урожая» (о недороде в 1936 г. зерновых и других культур в справке не упоминается). Такого же рода обыденные трудности и ошибки, связанные с новизной техники, ее невысоким качеством, перебоями в снабжении горючим, химикатами, семенами в условиях недостаточной подготовленности участников сельскохозяйственных работ были неизбежными, созданными форсированием и принудительностью преобразований. С подобными ситуациями нам еще придется столкнуться и в дальнейшем.
В справке был назван и главный организатор «диверсионно-подрывной работы троцкистов и правых... во всех отраслях сельского хозяйства» - А. И. Му- рал ов, являвшийся с 1933 г. по 1936 г. первым заместителем наркома земледелия СССР и с 1935 г. до ареста 20 июня 1937 г. еще и президентом ВАСХНИЛ. «Вредителями» оказались и агроспециалисты, в частности, сотрудники Всесоюзного института зернового хозяйства во главе с академиком Тулайковым, разработавшие «вредительскую теорию мелкой вспашки, которая преследовала цель засорить совхозные и колхозные поля вредными сорняками и снизить урожайность хлебов». Эту «вредительскую теорию» поддержали в Наркомземе. И больше того, как утверждалось в справке, при встрече с Бухариным в 1934 г. Тулайков «получил от него установку о необходимости хозяйственного развала колхозов и поддержки кулацкого саботажа хлебозаготовок» (док. №72). В действительности все было наоборот - необходимость мелкой вспашки была навязана Ту-
* Подробные справки по другим учреждениям, подвергшимся «чистке» в октябре 1936 г. - феврале 1937 г., также сохранились. Их включение в научное исследование представляется очень важным для воссоздания подлинной картины перерастания сталинского террора на стадию апогея.


583
лайкову и другим агроспециалистам сталинским руководством в целях максимального расширения совхозной пашни недостаточной и по количеству, и по качеству тракторной техникой.
Точно так же обстояло дело с отказом от землеустройства в начале 30-х годов, когда форсированная коллективизация создавала колхозы с неполным охватом крестьянских хозяйств отдельных селений (точнее - земельных обществ), с постоянно менявшимся их составом в периоды «приливов» и «отливов». С завершением коллективизации ошибочность отказа от землеустройства стала очевидной. Сталинское руководство, которое «никогда не ошибалось», расправилось и с этими очередными «вредителями» (см. док. № 72), которые на деле лишь выполняли его требования о форсировании коллективизации.
Перед нами характерный документ репрессивного механизма 1937 г. В нем нет ни слова правды, все перевернуто. Проблемы и трудности, созданные сталинской политикой, представлены результатом злонамеренных действий «вредителей». Ответственность за разрушительные распоряжения возлагается на исполнителей. Уничтожению подлежат и критики власти, и соучастники ее действий. Не менее характерным для ежовских выступлений на пленуме и после пленума на собрании «актива» в НКВД было обращение к инструкции ЦК от 8 мая 1933 г., о которой говорилось выше. Разъясняя содержание директивы ЦК, Ежов утверждал, что «практика массовых арестов на местах» осуждалась из-за того, что она «не вскрывает действительного врага». (Судьба пострадавших не врагов не интересовала никого ни в 1933, ни в 1937 гг.) С полным основанием Ежов говорил, что «речь шла не об ослаблении борьбы. Наоборот, речь шла о ее усилении»64.
Решающее слово было, конечно, за Сталиным. В докладе, с которым он выступал - 3 марта, - со всей определенностью формулировалась в качестве главной задачи на предстоящее время выявление и уничтожение «вредителей, диверсантов, шпионов и т. д.» Утверждалось, что «агенты иностранных государств, в том числе троцкисты, проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты», в результате чего их «работа... задела в той или иной степени все или почти все наши организации - как хозяйственные, так и административные, и партийные». Отсюда следовал генеральный вывод: «...нынешние вредители и диверсанты, каким бы флагом они не маскировались - троцкистским или бухаринским, давно уже... превратились в беспринципную и безыдейную банду профессиональных вредителей, диверсантов, шпионов, убийц. Понятно, что этих господ придется громить и корчевать беспощадно, как врагов рабочего класса, как изменников нашей Родины»65.
Именно в направлении, заданном «хозяином», развертывались события по стране в целом на протяжении почти двух лет. Сталинское руководство сделало очень крупный шаг на пути к массовому террору, во-первых, расширив состав «вредителей», «диверсантов» и «шпионов» включением так называемых правых, к которым было легче причислять инакомыслящих и недовольных условиями жизни; во-вторых, устранив такое препятствие для обвинений во «вредительстве» и т. п., каким является высокое качество и результативность повседневной работы. И в том, и в другом аспекте карательные органы получили самые широкие возможности для произвола.
Тем не менее Сталин еще не испытывал уверенности в полной поддержке массовых репрессий со стороны членов ЦК и даже Политбюро. События на


584
июньском Пленуме ЦК это предположение подтвердят. Об этом же свидетельствует и решение Политбюро от 14 апреля 1937 г. о создании при Политбюро постоянной комиссии «в целях подготовки... а в случае особой срочности - и для разрешения - вопросов секретного характера... в составе тт. Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича Л. и Ежова». Для «успешной подготовки... срочных текущих вопросов хозяйственного характера» была создана другая постоянная комиссия «в составе тт. Молотова, Сталина, Чубаря, Микояна и Кагановича Л.»66 Создание специальной комиссии Политбюро для срочного решения «секретных вопросов» с участием Ежова означало появление высшего органа руководства политикой и практикой террора. В дальнейшем нам придется столкнуться с большим комплексом «срочных» решений Политбюро о проведении массовых репрессий над крестьянством по стране в целом. В протоколах, где фиксировалось принятие этих решений, вообще отсутствует указание участников, обязательное в протоколах Политбюро. Чаще всего там нет и подписи «Секретаря ЦК». Там же, где она наличествует, это всегда подпись Сталина.
С новым решением организации сталинского руководства репрессиями совпало выдвижение на уровень Политбюро или Постоянной комиссии проблемы «вредительства» в Наркомземе и Наркомсовхозов. Инициатива принадлежала А. Я. Яковлеву - одному из самых верных сталинистов, неизменно служившему «хозяину», начиная с разноса хлебофуражного баланса ЦСУ в декабре 1925 г. Способность сразу принять и исполнять сталинские представления и решения объясняют назначение Яковлева председателем комиссии по темпам коллективизации в ноябре-декабре 1929 г., а затем и непосредственным руководителем коллективизации в качестве первого наркома земледелия СССР (с декабря 1929 г. по апрель 1934 г.), впоследствии возглавившего сельхозотдел в ЦК и, следовательно, сохранявшего руководящую роль в аграрном секторе экономики...
13 апреля Политбюро приняло «предложения т. Яковлева: Поручить НКВД установить и арестовать лиц, являющихся... авторами приведенных в записке с/х отдела ЦК ВКП(б) вредительских документов НКЗ и НКСовхозов... чтобы от них исходя, начать распутывать организацию по вредительству в с/х». Так возникло постановление «О вредительстве в Наркомземе и НКСовхозов», открывшее начало еще более жестокой расправе с теми, кто по сталинским указаниям и решениям создавал колхозно-совхозную систему (док. № 103), Записка сельхозотдела ЦК не найдена, и нам неизвестны приведенные там документы. Однако мы знаем нечто другое и очень важное для понимания того, что началось по предложениям Яковлева 13 апреля 1937 г.: ровно через пол года - 12 октября - он был арестован, признал все «вредительские преступления» в сельском хозяйстве, совершенные под его руководством. 29 июля 1938 г. он был расстрелян, как, наверное, и авторы «вредительских документов», о которых говорилось в «предложении т. Яковлева» 13 апреля 1937 г.
Аресты руководящих деятелей сельхознаркоматов проводились в основном в июне 1937 г., когда посевные работы закончились и, главное, вплотную приближался новый пленум ЦК, призванный окончательно подавить сопротивление террору внутри ЦК и создать обстановку для проведения массовых репрессий. Участникам пленума, состоявшегося 23-29 июня, были розданы «материалы» НКВД, показывающие «общую картину заговора» и «конкретную антисоветскую деятельность разоблаченных фашистских групп». В числе


585
13 «главнейших» групп, названных в сохранившемся плане доклада Ежова, была и «вредительская правотроцкистская группа в органах Наркомзема и Нарком- совхозов» (см. док. № 370 722). Сохранился и «материал» НКВД - «Контрреволюционная организация правых в системе Наркомзема СССР». Составление этого документа приходилось на дни после ареста одного из трех заместителей наркома и до ареста второго: первым был арестован Ф. А. Цылько - 11 июня, вторым - А. И. Муралов - 20 июня и третьим - А. И. Гайстер - 27 июня. Всего на день составления справки (между 11 и 20 июня) было арестовано 70 работников системы управления сельским хозяйством страны, среди которых вместе с одним из заместителей наркома оказались руководящие работники и специалисты в самом Наркомземе СССР и в его республиканских, краевых и областных учреждениях (док. №370 711).
Вредительская деятельность арестованных наркомземовцев, направленная «на подрыв колхозов» и «восстановление колхозников против Советской власти», доказывалась такими обвинениями, как, например, организация в 1936 г. «перемола сортовых семян, в результате чего... до 20 млн ц сортовых семян были сданы как рядовое зерно»; «умышленное распространение среди скота эпизоотии путем заражения ящуром, чумой, сибирской язвой...», «вредительского плана финансирования МТС, по которому хорошо работающие МТС ставились в худшие условия по сравнению с плохо работающими...» (там же). И здесь, как и в справке НКВД для предыдущего пленума, мы видим объявление преступлениями природных бед, негативных фактов объективного порядка, исполнения планов и приказов высшей власти и прямых выдумок.
Заметим, наконец, что в обеих справках НКВД по Наркомзему назывались фамилии отдельных арестованных. Ни в одном случае они не совпадали. Правда, и там, и там говорилось об А. И. Муралове как главном вредителе, но он оставался еще на свободе. Данные справок об арестованных (102 и 70) недостаточны для определения их в общей численности, поскольку июньская справка содержит сведения не с 1 марта, а с 13 апреля. В отсутствии связи двух документов одного учреждения по одной теме проявилось, на наш взгляд, и характерное для психологии террористов стремление преуменьшать число их жертв.
Материалы июньского Пленума ЦК по главной теме практически не сохранились. Немногое, что известно о происходившем на этом собрании, вполне объясняет отсутствие стенографической записи выступлений Г. Н. Каминского и И. А. Пятницкого - это были героические выступления против террора, в защиту Н. И. Бухарина и других большевистских деятелей, над которыми готовилась расправа. Выступавшие знали, что они обречены на гибель. Но точно так же не сохранились ни стенографические записи, ни тексты докладов, включая главный, с которым выступал Ежов.
О содержании доклада Ежова можно судить по его сохранившимся планам. Публикуемый нами второй вариант плана носит характер тезисов, прошедших через сталинские руки. Явно продиктованным сверху был тезис о новом преступлении «правотроцкистской» организации, прибегавшей к «вредительской порче заготовленного хлеба, а также к систематическим срывам снабжения городов продуктами первой необходимости» (док. № 370 622). Это обвинение будет пущено в ход Сталиным в августе-сентябре 1937 г. и станет поводом для расправы не только в верхах, но и в низах.


586
В сохранившейся стенограмме докладов и выступлений последних дней работы пленума для настоящего издания представляет интерес доклад М. А. Чернова «О мерах улучшения работы МТС», сделанный 29 июня. Наряду с обязательными для наркома сообщениями об успехах и достижениях сталинской политики, в докладе говорилось о реальных проблемах: о «крайне запущенном» состоянии финансового хозяйства, о путанице с оценкой и использованием натуроплаты, об огромных перерасходах средств местным руководством... Упомянул Чернов и о вредителях, «засоривших аппарат Наркомзема, его плановый отдел, пролезшие к руководству (мои заместители оказались вредителями)...», однако не сваливал на них всю ответственность за трудности и нерешенные проблемы. Обращают на себя внимание не очень ясные выпады в адрес Чернова со стороны Р. И. Эйхе, на которые были даны конкретные ответы (док. № 370629). Последующее развитие событий обнаружило роковое пересечение их судеб. 7 ноября 1937 г., по завершении сельскохозяйственных работ, Чернов был арестован, как один из главных вредителей, и 15 марта 1938 г. расстрелян. Место наркома земледелия занял Эйхе, но не надолго - 29 апреля 1938 г. он сам будет арестован, а потом и расстрелян.
Официальная версия расправы с наркомземовцами (как и со всеми другими жертвами террора) основывалась на материалах следственных допросов, которые носили специфический признательный характер. Юридическая оценка следственным материалам и приговорам того времени дана реабилитацией практически всех осужденных и репрессированных лиц за отсутствием факта преступления. Когда-нибудь историкам откроется возможность исследовать следственные дела того времени и раскрыть процесс перехода обвиняемых от самозащиты к признаниям в несовершенных преступлениях или в действиях, совершенных по директивам и прямым приказам тех, кто теперь расправлялся с исполнителями этих директив и приказов.
Выше отмечались особенности обвинений во «вредительстве», предъявляемых работникам системы Наркомзема в справках НКВД, представленных двум пленумам ЦК в марте и июне 1937 г. (док. №72 и 370 711). Нами публикуется также обширная «Докладная записка о вредительстве в сельском хозяйстве Союза ССР», составленная в НКВД по следственным материалам 1937-1938 гг. Записка составлялась в январе 1939 г. по «заданию» А. А. Андреева, предполагавшего использовать сведения этого документа в выступлении на XVIII партсъезде. В дошедших до нас текстах этого выступления из записки НКВД не использовано никаких сведений и примеров67. Но документ НКВД, составленный по материалам в основном 1937 - начала 1938 гг., сохранился и публикуется нами в приложениях к документам 1-й книги.
Приведем ряд типичных «признаний», показывающих задачи сталинской политики репрессий в системе управления сельским хозяйством:
Агроном Орлов: «...деятельность к/p организации, участником которой я являюсь, была направлена на срыв реализации директив партии и правительства... Директивы эти доводились до низовых органов в искаженном вредительском виде... В то же время... создавали видимость борьбы за генеральную линию партии и требовали... безоговорочного выполнения наших вредительских заданий... Малейшие попытки протеста... пресекались, применялись самые жестокие “партийные и юридические санкции”...»


587
....Месяцев (с/х отдел Госплана): «По заданию Гайстера и Верменичева я составлял планы, которые задерживали переход колхозников на правильные севообороты. Осуществлялось это путем установления в плане повышенных проектировок по зерновым культурам...»
Планово-финансовый отдел НКЗ: «В 1937 г. ...был очищен от вредителей. Но на смену старым вредителям Чернов подобрал новых... Эти новые вредители... так усложнили решение вопросов в Наркомземе, что одно это уже обеспечило им срыв мероприятий правительства».
Бурнашов (НКЗ): «Реализация этих вредительских планов снабжения МТС орудиями... производилась через Госплан СССР. Мотивируя недостатком металла, Госплан резко сокращал как раз производство прицепных орудий, создавая этим диспропорцию в снабжении МТС тракторами и прицепными орудиями».
Молодцов (председатель райисполкома в Тамбовской обл.): «Осенью 1936 г. под видом выполнения государственных обязательств... дали указание всем колхозам о вывозе зерна, в том числе и семенных фондов в хлебозаготовку. Этим мы умышленно сорвали осенний сев... При попытках уклониться от этого указания мы обвиняли председателей колхозов в антигосударственной деятельности, угрожали снятием с работы и отдачей под суд».
Чернов признал, что «вредительство в области землеустройства и введения правильных севооборотов проводилось в системе земорганов по его заданию».
От составителя справки: «В начале 1938 г. Наркомземом СССР был отменен счетный план по колхозному учету как вредительский, а новый план не был дан. В июне 1938 г. Наркомзем вновь запретил колхозам пользоваться старым планом. Колхозы в ожидании нового счетного плана в течение 5-6 месяцев учет и отчетность не вели и денежные средства в колхозах расходовались без всякого учета».
Ермаков (НКЗ): «Яковлев мне сказал: в своей практической работе исходить из принципов вредительского препятствования разработке научных актуальных тем, ...проводить вредительские разработки тем, могущих нанести вред делу животноводства».
Эпштейн (Яковлев?): «Цылько и Гинзбург на протяжении ряда лет настойчиво требовали снижения ветеринарных условий при закупке скота заграницей...» И т. д. (см. Приложение №2).
Приведенных примеров достаточно, чтобы получить представление о действительном происхождении «признаний», являвшихся самооговором, и записанных под диктовку палачествующих следователей на языке обвинения. В самих по себе «признаниях» и последующем уничтожении тех, кому таким образом была навязана ответственность за сталинскую политику, состояла сущность террора 1937-1938 гг. в той части советского общества, которая представляла среду советских и партийных деятелей, работников различных наркоматов и их местных учреждений, научных организаций и даже армии. Здесь соблюдалась хотя бы видимость судебного процесса, начиная со следствия и заканчивая вынесением приговора, объявляемого подсудимому.
Июньский пленум ЦК открыл для сталинского руководства возможности проведения массовых операций, направленных против широких слоев населения, не только так или иначе выражавших недовольство условиями жизни и политическим режимом, но и потенциально опасными по своей национальной


588
принадлежности или социальному прошлому. Уже 3 июля 1937 г. по системе местных органов НКВД был разослан «Меморандум № 267» за подписью Ежова с требованием к 10 июля представить «списки на все семьи лиц, осужденных после первого декабря 1934 г. Военной коллегией Верховного суда... а также списки на социально-опасные семьи лиц, осужденных спецколлегиями судов...» В состав семьи включались «жена, муж, дети» и совместно проживающие «отец, мать, братья и сестры». Сообщалось, что «эти семьи в ближайшее время будут заключены в специальные лагеря»68. Звериной жестокости распоряжение о заключении в лагеря родителей, супругов и детей репрессированных лиц было осуществлено и выполнялось до 50-х годов.
Целая серия специальных приказов НКВД была посвящена проведению национальных операций - репрессиям подозреваемых в шпионаже «германским подданным» (№ 00439 от 25 июля), «Польской организации войсковой» (№ 00485 от И августа), «харбинцев» - бывших служащих КВЖД, в основном русских (№ 00593 от 25 сентября), «перебежчиков» из заграницы (№ 00693 от 23 октября) и др. Как показывают начатые исследования национальных операций, репрессируемыми оказались и политэмигранты, и оставшиеся в СССР бывшие военнопленные, и издавна жившие на советской территории немцы, поляки и другие этнические группы. Операции не ограничивались работающими на оборонных предприятиях и железнодорожном транспорте, как можно было бы понять отдельные формулировки приказов. В действительности эти операции охватывали и советских граждан, включая занятых в «мирной» промышленности, в сельском хозяйстве и разного рода советских учреждениях. С 25 августа 1937 г. по 15 ноября 1938 г. по всем национальным операциям было осуждено 335 513 человек, в том числе приговорено к расстрелу 247 157 человек - 73,7 % от общего числа осужденных69.
Мы упомянули о национальных операциях не только в целях воссоздания хотя бы в самых общих чертах обстановки и масштабов террора. Для документального издания о советской деревне не менее важно отметить, что работники разных сельхозучреждений и, главное, крестьяне становились жертвами репрессий и при проведении национальных операций. Террор против мужиков и в 1937-1938 гг. не ограничивался «кулацкой операцией».
Инициатива и в проведении «кулацкой операции» принадлежала Сталину, о чем свидетельствует написанная им или под его диктовку 2 июля 1937 г. директива: «Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, - являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности». Всем областным, краевым и республиканским партийным органам и органам НКВД предписывалось взять на учет «всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников», наиболее враждебных из них «немедленно» арестовать и расстрелять «в порядке административного проведения их дел через тройки», а остальных выслать в лагеря. Предлагалось «в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу» и «высылке» (док. № 131). Директива была принята Политбюро дословно и единогласно, о чем свидетельствовали собственноручные подписи Сталина, Кагановича, Жданова, Чубаря, Молотова, Ворошилова и Микояна70.


589
На следующий день «всем начальникам управлений НКВД» была разослана подписанная Ежовым директива № 266 с требованием к 8 июля сообщить «телеграфом... количество лиц первой и второй категории с указанием отдельно кулаков и уголовников» (док. № 132). С 5 июля в протоколах Политбюро появляется тема об утверждении состава «троек по проверке антисоветских элементов». Из довольно большого числа протоколов с названной темой мы публикуем первый из них (док. № 133)У а также протоколы, где утверждение состава троек совпадало с утверждением «лимитов» по категориям репрессий (док. № 140, 141 f 143у 144). К этому виду документов можно отнести и записку Н. С. Хрущева И. В. Сталину от 10 июня, в которой предлагались как «лимиты» (очень значительные), так и состав тройки (док. № 142).
Более конкретную информацию по результатам учета «кулаков» и «уголовников» содержали телеграммные донесения в соответствии с директивой № 266, поступившие Ежову 8-9 июля. Нами были найдены всего 7 таких сообщений: из Азово-Черноморского края, Курской, Воронежской, Саратовской, Куйбышевской, Западной и Ленинградской областей (док. № 134-139,145). Их содержание свидетельствовало, что сроки, установленные сталинской директивой, нереальны, что сведения местных УНКВД по группам лиц, подлежащих репрессиям, «ориентировочные», «требующие проверки и уточнения», что продолжается «дальнейшее выявление кулаков и уголовников» и т. д. Сталинское задание «в пятидневный срок представить в ЦК» численность репрессируемых (док. №131) оказалось невыполнимым. Руководство Татарии, например, запрашивало на это даже месячный срок (см. док. № 133).
Невыполнение в указанные сроки директивы «хозяина» не могло пройти бесследно, прежде всего для начальников областных и краевых УНКВД, как и наркомов республиканских НКВД. Среди документов по «Вопросам НКВД», бывших в руках членов Политбюро 10 июля 1937 г., сохранился текст «Постановления Центрального Комитета ВКП(б)», представленный Ежовым. К сожалению, никаких сопроводительных документов в архивном деле не оказалось, однако содержание документа настолько выразительно, что его назначение не вызывает никаких сомнений, а датировка напрямую привязывает его к исполнению директивы от 2 июля 1937 г. Принятым постановлением 13 руководителей местных органов НКВД были отстранены с занимаемых ими постов и заменены другими лицами. При этом четверо из них отстранялись в самой резкой форме: «Снять с должности начальника УНКВД Челябинской области Блат». «...Воронежской области Розонова». «...Татарской АССР Руль» и «...Черниговской области Соколова». По отношению к другим отстраняемым в постановлении употреблялась более мягкая формулировка: «Освободить от работы... и назначить его...» с понижением или «Освободить от работы... отозвав его в распоряжение НКВД СССР». В этой категории были названы: Стырне (Ивановская обл.), Салынь (Омская обл.), Аустрин (Кировская обл.), Зверев (Туркменская ССР), Четвериков (Киргизская ССР), Иванов и Карсон (заместители наркома Внут. дел УССР), Тимофеев (Винницкая обл.), Абугов (НКВД УССР). На каждое освободившееся место тем же приказом назначался другой работник НКВД с явным повышением в должности.
По первой странице документа проводилось голосование «За», как всегда единогласное, зафиксированное собственноручными подписями Сталина, Ворошилова, Кагановича, Микояна, Чубаря, Молотова и секретарской записью


590
«т. Калинин - за». На последней странице имеется пометка: «В п[ротокол] 51/204 от 10/VII37 г. Выписка Ежову»71.
Противодействие массовым репрессиям неожиданно проявилось в самой системе НКВД. Это не удивительно: почти все названные лица были участниками событий 1928-1933 гг. и не хотели повторять кошмары того времени. Для сталинского руководства все они оказались преступниками. «Снятые» с должности начальников сразу же подверглись репрессиям: А. Б. Розанов был арестован 11 июля / расстрелян 7 сентября, И. М. Блат был арестован 13 июля / расстрелян 15 ноября, П. Г. Соколов - 24 июля / 7 сентября, П. Б. Рудь - 26 июля /
15 ноября. Отстраненных от должностей с более мягкой формулировкой ждала та же участь: Р. И. Аустрин был арестован 22 июля / расстрелян 15 ноября, В. А. Стырне - арестован 22 октября / расстрелян 15 ноября, Э. П. Салынь - 10 августа / 26 августа 1938 г. и т. д.72 Исключение составил лишь Тимофеев.
Потребовалось проведение «специального совещания» руководителей региональных НКВД для обсуждения планов и техники проведения операции, а главное - материалов «учета по каждой категории, отдельно кулаков и уголовников». Совещание проводилось «в две очереди», первое из которых было назначено на
16 июля (см. док. № 146). Дата второго совещания неизвестна. На совещаниях не велись ни стенограммы или протоколы, не принимались письменные резолюции*. О том, что говорилось и решалось там, мы знаем очень немного по показаниям участников совещаний на допросах в 1939 г., а также воспоминаниям М. П. Шрейдера. Как ни отрывочны эти свидетельства, они совпадают в сообщении факта обвинений ряда начальников УНКВД в «оперативной инертности» и даже объявлении их «врагами народа». Среди них были и действительно смелые люди - такие, например, как глава УНКВД Омской области Салынь, заявивший на совещании, что в области «не имеется подобного количества врагов народа и троцкистов. И вообще считаю совершенно недопустимым заранее намечать количество людей, подлежащих аресту и расстрелу». Салынь, как и четверо других, был арестован73. На специальных совещаниях прямо разъяснялось, что «определенное количество невиновных людей будет также уничтожено», что это «неизбежно». Больше того, «если во время операции лишняя тысяча будет расстреляна - в этом нет ничего страшного». На вопрос, что делать с заключенными «старше 70 лет», ответ был краток - «расстреливать их»... Прямые угрозы в их адрес, подтвержденные арестами, объясняют, почему они «пытались обогнать друг друга в отчетах о гигантских цифрах количества арестованных»74.
Вопросы и ответы на совещании 16 июля сами по себе свительствовали о том, что руководство местных органов НКВД встретило директиву от 2 июля негативно, что в этой среде было нежелание участия в кровавой расправе с тысячами невинных людей. Однако они понимали, что в разъяснениях Ежова излагались требования Сталина. Ежов заставил аппарат НКВД принять требования «хозяина», и это было отмечено самой высокой наградой. На следующий же после первого совещания день - 17 июля - Сталиным было продиктовано постановление Политбюро от имени ЦИК СССР (протокол ПБ № 51, п. 300): «За выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению
* Когда «кулацкая операция» начнет осуществляться, в документах с мест будут встречаться выражения такого рода: «...операция была мною проведена на основании устных указаний, полученных в Москве» (см. док. № 370 809).


591
правительственных (?!) заданий наградить тов. Н. И. Ежова орденом Ленина». Вслед за этим текстом следовали три собственноручные подписи: «За / И. Сталин, В. Молотов, А. Микоян», а также запись имен, голосовавших опросом: «т. Чубарь - за, т. Калинин - за, т. Каганович - за»75. 18 июля на первой странице «Правды» было опубликовано постановление о награде Ежова вместе с его портретом. В дальнейшем будут отмечены и другие факты высоких оценок Сталиным деятельности Ежова в 1937 г., свидетельствующие о том, что «ежовщина» была всего лишь практикой сталинщины, что расправа с Ежовым в конце 1938 - начале 1939 г. не выходит за рамки сталинской практики устранения исполнителей его политики.
И все же Сталин не мог полностью пренебречь настроениями местных организаций. В этом отношении интересны проведенные А. Гетти сравнительные подсчеты «лимитов» репрессий по категориям кулаков и уголовников, присланных из 40 регионов и утвержденных Политбюро с 5 по 11 июля, и установленных для этих же регионов в приказе № 00447 от 30 июля. Общая численность репрессируемых в этих регионах сократилась на 20 тыс. человек - с 207 тыс. до 187 тыс., причем в основном уменьшилась расстрельная категория. Оказалось, что число подлежащих расстрелу снизилось в 19 регионах, увеличилось в 17 и осталось неизменным в 4. Ссыльная категория уменьшилась в 22 регионах и увеличивалась в 1876. Нет оснований сомневаться в непосредственном участии Сталина в определении численности «подлежащих репрессии» по каждой категории для каждого региона. Сократить на 20 тыс. человек численность уже утвержденной Политбюро, т. е. Сталиным, массы «подлежащих репрессии» мог только он сам, так же как и определить их общую численность в документе, непосредственно продолжавшем директиву от 2 июля.
Подобные акты «ограничения» репрессий и вообще насилия, проводившихся по воле и прямым требованиям Сталина, всегда были в его манере. Напомню в этой связи секретную директиву Сталина «Об опасности увлечения раскулачиванием в ущерб коллективизации» от 30 января 1930 г., в один день с принятием известного постановления Политбюро о переходе к ликвидации кулацких хозяйств77. Никто о названной директиве не вспоминал, поскольку сопротивление раскулачиванию подавлялось, и Сталин смог ограничиться всего лишь осуждением «головокружения от успехов». Еще более показательна в этом отношении упоминавшаяся выше директива ЦК и СНК от 8 мая 1933 г. «О прекращении массовых выселений крестьян...», являвшейся ответом на отказ местных властей от непосильных планов массовых выселений... Главное состоит все же не в эпизоде с сокращением отдельных цифр, и даже не в том, что на практике все эти цифры были перекрыты. Местный произвол имел место, но по существу своему являлся продолжением произвола центра.
Что же представляла собой «кулацкая операция» НКВД, проводившаяся по инициативе Сталина и фактически под его непосредственным руководством? Антимужицкая направленность этой операции позволяла использовать небывало грубые формы террора, предопределенные директивой от 2 июля. Административным (внесудебным) репрессиям подлежали все раскулаченные, отбывшие, как правило, пятилетние сроки в лагерях ГУЛАГа и возвратившиеся в свои родные края. В этом и состояло их «преступление» - они знали и могли сказать о том в сталинском режиме, что противоречило всем нормам человеч¬


592
ности. Приговор каждому выносился без следствия и доказательства совершенных им преступлений.
Конечно, тройки как внесудебный карательный орган не были изобретением 1937 г. Однако права массовых расстрелов, производимых по спискам, без рассмотрения личных дел, до директивы от 2 июля 1937 г. тройки не имели. Не случайным было обращение 17 июля секретаря обкома партии из Бурят-Монголии к Сталину с просьбой разъяснения «пользуется ли... тройка... правами вынесения приговора или будет только проверять списки». Сталинский ответ был кратчайшим: «По установленной практике тройки выносят приговоры, являющиеся окончательными» (док. № 147 и 148).
При сопоставлении заявок на «лимиты», поступивших с мест с 5 по 11 июля, с «лимитами», составленными на совещаниях в НКВД, бросается в глаза странная округленность цифровых показателей по обеим категориям. В первых заявках практически во всех случаях цифры сами по себе свидетельствовали о попытках конкретно определить численность репрессируемых. Приведем примеры: в Карелии 12 человек к расстрелу и 74 человека в ссылку, в Чувашии соответственно - 143 и 877, в Черниговской обл. - 244 и 1379, в Кировской - 368 и 510, в Ярославской - 685 и 1265, в Курской - 1798 и 2986, в Куйбышевской - 1881 и 1259, в Челябинской - 2552 и 5401, в Азово-Черноморском крае - 6644 и 6962 человека и т. д. (док. № 140, 141, 142). Выработанные или продиктованные на совещаниях лимиты были представлены совершенно иными цифрами (примеры приводятся по тем же районам и в том же порядке): 300 и 700, 300 и 1500, 300 и 1300, 500 и 1500, 750 и 1250, 1000 и 3000, 1000 и 4000, 1500 и 4500, 5000 и 8000 и т. п. (док. М 150). Независимо от увеличения или уменьшения «лимитов» приведенные цифры однозначно свидетельствуют об отсутствии их связи с реальными «враждебными элементами», «зачинщиками преступлений» и др. Действительность не имела значения! Задача состояла в массовых расстрелах, которые посеют страх и сами по себе заставят подчиниться и замолкнуть всех.
Подготовка самой массовой операции в сталинском терроре завершилась разработкой приказа наркома внутренних дел «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» от 30 июля 1937 г. В тот же день копия приказа, подписанная М. П. Фриновским, была передана А. Н. Поскребышеву для рассылки членам Политбюро вместе с текстом постановления Политбюро об утверждении «проекта оперативного приказа» (см. док. № 149). 31 июля решение Политбюро состоялось: тексты как приказа, так и постановления были приняты опросом без каких бы то ни было поправок. Протокол Политбюро ЦК ВКП(б) от 31 июля 1937 г. дословно воспроизводит предложенное постановление78, что освобождает нас от повторного воспроизведения текста. Иное дело приказ, текст коего после утверждения подвергся некоторой редакции, полностью сохранившей содержание, но придавшей ему форму приказа. Этот документ был подписан Н. И. Ежовым и стал «Оперативным приказом Наркома Внутренних Дел Союза ССР № 00447»... Первичный текст этого приказа неоднократно публиковался79. Поэтому нами этот документ дается только в окончательном виде (док. № 150).
Обращаясь к содержанию приказа № 00447, отметим, прежде всего, его деревенскую направленность, несмотря на то, что в заголовке говорится о репрессировании не только «бывших кулаков», но и «уголовников и других антисоветских элементов». Текст приказа начинается с определения слоев населения,


593
подлежащих репрессированию: «...в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей, ссылки и трудпоселков. Осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших участников антисоветских вооруженных выступлений. Остались почти нетронутыми в деревне значительные кадры политических партий (эсеров, грузмеков, дашнаков, муссаватистов, иттихадистов и др.), а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых карателей, репатриантов и т. п. Часть перечисленных выше элементов, уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорт и на строительство.
Кроме того, в деревне и городе до сих пор еще гнездятся значительные кадры уголовных преступников - скотоконокрадов, воров-рецидивистов, грабителей и др., отбывавших наказание, бежавших из мест заключения и скрывающихся от репрессий... все эти антисоветские элементы являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых областях промышленности» (док. М 150).
Перед органами госбезопасности ставилась задача «самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов». «Банда» оказывалась очень многочисленной - 268 950 человек, из которых подлежали расстрелу 75 950 человек, заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет - 193 000 человек. Эти цифры оценивались как «ориентировочные», что открывало возможность их увеличения, как это и случилось в действительности. Предупреждения, вроде фразы: «Какие бы то ни было самочинные увеличения цифр не допускаются», не имели реального значения. Они перечеркивались общим требованием, сформулированном в заглавном разделе приказа: «Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне - в колхозах, совхозах, сельскохозяйственных предприятиях и в городе - на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве» (док. № 150). Поэтому и «самочинно», и посредством получения новых «лимитов» сверху, численность репрессируемых увеличивалась повсеместно.
Определение деятельности троек, порядков вынесения и приведения в исполнение приговоров были чудовищными. Достаточно сказать, что «приговоры по первой категории приводятся в исполнение... с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение» (а для приговоренного и самого приговора!). Из текста приказа мы сняли перечень персонального состава троек - многочисленного и постоянно менявшегося. К тому же личные роли и судьбы местных деятелей, оказавшихся в тройках, выходят за рамки деревенской трагедии.
Приказ № 00447 определял точные даты начала операции: «во всех республиках, краях и областях» - с 5 августа, в Узбекской, Туркменской, Таджикской и Киргизской ССР - с 10 августа, в Дальневосточном и Красноярском краях, Восточно-Сибирской области - с 15 августа. В целом на проведение операции отводились 4 месяца. О ее ходе и результатах предписывалось доносить пятидневными сводками (док. № 150).
Выполнение самой массовой операции было обеспечено как мобилизацией сил, так и финансами. 1 августа Совнарком принял «совершенно секретное» по¬


594
становление о выделении НКВД 75 млн руб. «на оперативные расходы» по приказу № 00447 и 10 млн руб. «авансом на организацию лагерей» (док. № 151).
Разработка и принятие решений с полным основанием приводит к выводу не только о непосредственном участии Сталина во всех их стадиях, но и о его фактическом авторстве и директивы Политбюро от 2 июля, и приказа № 00447. При этом записывать указания «хозяина» могли и Поскребышев, и Фринов- ский, и кто-нибудь еще, что не имеет никакого значения. Документы о практике и жертвах этой «кулацкой» операции покажут, что и осуществлялась она под непосредственным руководством Сталина.
Чтобы лучше понять и оценить приказ № 00447 в действии, нужно взглянуть на положение в деревне, которая в июле вступала в стадию уборки урожая и государственных хлебозаготовок. В предыдущие годы документы системы Нар- комзема, хлебозаготовительных органов, партийных учреждений снизу доверху позволяли показать и урожаи с уборочными работами, и хлебозаготовки в их методах и результатах, и даже оставшуюся в деревне часть валовых сборов... В год апогея репрессий после ареста почти всего руководства Наркомзема, собиравшего и обобщавшего сведения по названным выше вопросам, выполнять эту непростую работу было некому. Такое же положение было и в Комитете заготовок, и в ЦУНХУ Госплана СССР. Поэтому мы не смогли найти обобщающие документы 1937 г. о ходе и результатах уборочных работ и заготовок. Итоговые сведения за 1937 г. пришлось собирать и обобщать другим работникам этих учреждений в 1938-1940 гг.
Природные условия 1937 г. в целом были благоприятны для сельского хозяйства. ЦУНХУ Госплана в адресованной Сталину докладной записке «О видах на урожай зерновых культур на 15 июля 1937 г.» сообщало об 11,7 ц с гектара в среднем по стране, что обещало валовой сбор в 1 200 621 000 ц (см. док. № 163). Эти данные были явно завышенными, особенно по единичным хозяйствам. 20 ноября ЦУНХУ вновь вернулось к определению урожая. По 20 районам РСФСР были внесены поправки: лишь в 2 случаях были повышены показатели для совхозов на 0,6-1,6 ц с га, во всех остальных урожайность снижалась для колхозно-совхозного сектора на 0,2-0,8 ц с га, а для единоличного - на 0,6- 1,6 ц с га (док. №371120). К тому же урожай еще надо было собрать и доставить в закрома, между тем продовольственные трудности в деревне продолжали нарастать, охватывая новые районы страны. Чрезмерные государственные хлебозаготовки в неурожайном 1936 г. поставили под угрозу уборку урожая в 1937 г.
Документы о положении и настроениях в деревне обнаруживают сохранявшееся противостояние власти, связанное с условиями жизни. В анонимном письме из Тверской области М. И. Калинину заявлялось: «...обижаемся на всех вас за такую сделанную дороговизну...» и предлагалось «с этого урожая, с 1937 г. ...снизить все существующие цены», прежде всего на хлеб. Из хлебной Сталинградской области местное НКВД 25 июля сообщало о том, что начинавшаяся уборка зерновых культур идет замедленно и отмечена во многих районах хищением хлеба и выступлениями «кулаков и бывших белогвардейцев», которые распространяют «среди колхозников слухи о том, что “после уборки отберут у них весь хлеб”»... Такие же «контрреволюционные проявления в ходе уборки урожая» отмечены были в Саратовской, Воронежской, Курской и Горьковской областях, Азово-Черноморском крае, в Крыму. Конечно, «кулаки и бывшие бе¬


595
логвардейцы» арестовывались, но настроение деревни не улучшалось (см. док. № 152,156,157).
В конце июня возобновились заявки с мест на продовольственную помощь. Постановления об оказании таковой принимались в Политбюро с подписями Сталина, Молотова, Микояна и др. по проектам постановлений, представляемым главой Комитета заготовок И. М. Клейнером. Число таких постановлений Политбюро и их объем не позволяют полностью опубликовать их в рамках нашего издания. Мы ограничиваемся первыми заявками, поступившими от Татарской АССР и Челябинской области, а также соответствующими постановлениями Политбюро. Сообщение о телеграмме обкома Татарии с просьбой о продовольственной ссуде и предложение Комитета заготовок с проектом постановления Политбюро было передано Сталину и Молотову 21 июня. Ответа не последовало до второй телеграммы из Казани, адресованной лично Сталину: «Уборка начнется через дней двадцать, наступило самое тяжелое время...»
5 июля Политбюро проголосовало за предоставление 200 тыс. пудов ржи в качестве продовольственной ссуды с возвратом из урожая 1937 г. (см. док. № 370621, 370703у 370705). В тот же день Политбюро приняло аналогичное постановление
06 отпуске колхозам Челябинской области продовольственной ссуды размером в 100 тыс. пудов зерна (док. №370704,370705). В комментарии к данному блоку документов названы даты принятия постановлений и объемы помощи по всем другим регионам страны.
5 июля 1937 г. Политбюро начало принимать и более широкие постановления, направленные на облегчение положения в деревне и решение накопившихся в сельском хозяйстве проблем. Речь шла о рассрочке, а частью и о списании разных задолженностей колхозов по ссудам и налоговым платежам, снижении норм зернопоставок для колхозов, обслуживаемых МТС (и обремененных натуроплатой), при повышении этих норм для колхозов, не связанных с МТС и др. Первое из них - «Вопросы Свердловской области. Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б)», а также постановления, относящиеся к «Вопросам...» Азово- Черноморского и Западно-Сибирского краев, Украины и Саратовской области включены в сборник. О других постановлениях этого ряда, принятых с 5 по 27 июля, сообщается в комментарии.
Размеры хлебной помощи и снижения норм зернопоставок не решали сразу продовольственных проблем в деревне. Естественно, что первое зерно из нового урожая и колхозники, и единоличники стали размалывать для непосредственного потребления, забыв и «о первой заповеди» (сдать хлеб государству), и о гарнцевом сборе с помола. В циркуляре Прокуратуры, разосланном 20 августа «всем прокурорам» сообщалось «о широком развитии тайного помола зерна» и предлагалось привлекать к ответственности по соответствующим статьям Уголовного кодекса: «За производство тайного помола зерна трудящимися ручным способом для личных потребностей...», «За расхищение гарнцевого сбора», как определялось его расходование на местные нужды, требовалось «привлекать по закону от 7 августа 1932 г.» (док. № 370820).
К тому же в постановлениях по «Вопросам...» обнаруживаются существенные расхождения между «словом и делом». Объявляемое списывание с колхозов задолженности по натуроплате МТС «за прошлые годы» в Западно-Сибирском крае, например, оказалось не полным и 25 августа по ходатайству крайкома Политбюро должно было увеличить этот показатель на 570 тыс. пудов. В одних


596
районах постановления решали «финансовые вопросы», в других о таких вопросах не упоминалось80. Поэтому Политбюро 27 июля и 11 августа должно было принять специальные постановления СНК и ЦК «Финансовые вопросы...» Казахской ССР, Саратовской области, Красноярского края, Восточно-Сибирской области и Башкирии. Из этих дополнительных постановлений публикуется одно - по Саратовской области (док. № 370727), поскольку эта область оказалась раньше других под ударом репрессий.
Репрессии против деятелей партийно-советского управления областного, краевого и республиканского уровня были особым направлением сталинского террора в 1937-1938 гг. и являются самостоятельной темой для исследований. Как правило, они связывались с неполадками в местной экономике и общественной жизни. В Саратовской области разгром руководства был наиболее связанным с сельским хозяйством, что объясняет охват репрессиями управления вплоть до деревенского уровня. Постановление Политбюро «О руководстве Саратовского обкома ВКП(б)», написанное Сталиным и принятое 14 июля опросом, отстраняло А. Криницкого от должности первого секретаря обкома «ввиду неоднократного проявления слабости в деле руководства... и безнадежной слепоты к врагам народа, которыми... оказался окружен». Проведение этого постановления поручалось секретарю ЦК А. А. Андрееву. Больше того, на него возлагалось «руководство Саратовской организацией... до выяснения положения в организации»81. Одновременно было принято постановление «О тов. Яковлеве А.» - уполномоченного КПК по Саратовской области, снимаемого с этого поста «ввиду... непростительной слепоты в отношении врагов народа»82. Криницкий и Яковлев отзывались в распоряжение ЦК и были арестованы по прибытии в Москву.
Можно не сомневаться в том, что принятое 27 июля решение Политбюро о предоставлении финансовой помощи саратовским колхозам было связано с появлением Андреева. Публикуемые нами телеграммы, которыми Андреев и Сталин обменялись 28 июля и 1 августа, показывают, что его деятельность состояла в расправе с «партийно-советским аппаратом». В первой из телеграмм Андреев сообщал о «дополнительном аресте» девяти ведущих работников системы управления и, «кроме того, группы работников облЗУ». «Все они» оказались активными участниками «правоцентристской организации». Далее сообщалось: «...есть десятка два крайне плохих МТС. Решили арестовать и судить директоров по двум из них... Постараемся использовать это для разоблачения правоцентристской низовки в МТС и районах». Запрашивалось разрешение судить их «как противоколхозных правоцентристских вредителей в районе Выездной сессией облсуда, с применением к трем ее участникам... ВМН». Главное преступление заранее приговоренных к расстрелу состояло в медленности и низком качестве ремонта тракторов и комбайнов. Сталинский ответ был незамедлительным: «ЦК согласен...» (док. № 370728 и 370804). Андреев продолжил и разгром Саратовского сельхозинститута. 1 августа в телеграмме Сталину он докладывал: «Арестованный Тулайков... и другие арестованные научные работники...» давали уже показания о «вредительстве» академиков Мейстера и Давида, а также «группы профессоров», «широко связанными [с] директорами МТС, агрономами и земработниками» (док. № 370801). Разгром одного из ведущих научных учреждений негативно сказывался на развитии сельского хозяйства страны три десятилетия.


597
Саратовский эпизод в июле-августе являлся крупным шагом к развертыванию кампании сельских показательных процессов, которые прокатятся по всей стране осенью 1937 г., объясняя широким слоям населения причины продовольственных трудностей, нескончаемой борьбы с кулачеством и врагами народа, невыполнения обещаний лучшей жизни.
Как видим, разработанная в июле 1937 г. политика «кнута» для деревни в форме «кулацкой операции», дополнялась политикой «пряника» крестьянской среды. Дальнейшее развитие деревенских событий в 1937 г. будет связано с переплетением политики «кнута» и политики «пряника» с одной постоянной особенностью этого сочетания: первая всегда выполнялась с превышением, а вторая - с недодачей.
Радикального улучшения уборочных работ тем не менее не произошло, что объясняется запоздалостью положительных мероприятий, их недостаточностью, а также усилившимся недоверием к власти. Докладная записка ЦУНХУ, представленная в СНК СССР 7 мая 1939 г., отмечала, что уборка урожая зерновых культур в 1937 г. «по основной массе районов СССР протекала более замедленно, нежели в 1936 г.», что «вследствие затяжки с уборкой и плохого ее качества во многих колхозах в 1937 г. имели место большие потери зерна», достигавшие в ряде районов «крупных размеров (до 2-3 ц на га)». Отмечались «антикомбайновые настроения, приводившие к явному саботажу комбайнов...» не только из-за плохого владения сложной техникой, но из-за ее низкого качества, необходимости подгребать колосья и т. д. «Тока и разгрузочные площадки должным образом не подготовлялись, хлеб выгружался на стерню, грязнился и затаптывался». Наконец, «учет зерна... поставлен был неудовлетворительно: отсутствие взвешивания зерна, определение веса зерна на глаз и дача неправильных сведений» (заниженных) (см. кн. 2. Док. №390507).
Повсеместное стремление зерновых хозяйств к «занижению видов на урожай», определявших перед началом уборочных работ (на 15 июля) и служивших основой для исчислений обязательств по хлебозаготовкам и натуроплате МТС, отмечалось и документами 1937 г. Докладная записка Винницкого облУНХУ о проверке правильности оценок видов на урожай сообщала, что занижение возможного сбора зерновых с гектара колебалось в разных колхозах от 1,4 ц до 4 ц (док. № 160). УНХУ РСФСР зафиксировало повсеместное занижение урожаев и в совхозах, которые также нуждались в хлебе на предстоящий год, как и колхозы или единоличники (см. док. № 169). На занижение урожаев колхозами Политбюро ответило 29 июля, ужесточив порядки взимания натуроплаты за работы, выполненные МТС. Задолженности колхозов в натуроплате стали взыскиваться решением суда «независимо от суммы иска». В случаях «злостной несдачи» прокуратура обязывалась привлекать «к ответственности по суду» правления колхозов (док. № 158).
Очень тяжелое положение с продовольствием оказалось в Белоруссии. Командированный в Минск Яковлев 21 июля телеграфировал Сталину о том, что «большие очереди за хлебом имелись почти во всех городах и районных центрах», что нарком торговли республики Гуревич «состоял членом к/p организации и хлебные очереди организовал по ее поручению. ...Гуревич был по нашему предложению арестован». Далее сообщалось, что «колхозники многих районов лишены приусадебных участков», «фактически запрещено пасти скот в лесах», «мельницы местного значения разрушены, и крестьяне вынуждены были перей¬


598
ти к ручному домашнему помолу» и т. д. Все названные и другие последствия сталинской аграрной политики приписывались «голодедовской фашистской банде», действовавшей «по заданию поляков» (док. № 155).
Однако приближался август с уже предрешенной самой массовой «кулацкой операцией» в деревне, что требовало дополнения политики «кнута» политикой «пряника». Одним из «пряников» в деревенской политике было постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об оказании помощи колхозному крестьянству Белорусской ССР и о ликвидации последствий вредительства в деле колхозного устройства» от 2 августа 1937 г. Постановление предусматривало и срочное наделение колхозников приусадебной землей, передачу совхозных земель колхозному крестьянству и организацию новых МТС на базе ликвидируемых совхозов, сокращение посевных планов, мясо- и молокопоставок, списание ряда недоимок и даже льготы для единоличников, вступающих в колхозы (док. №161). Аналогичное постановление Совнаркома и ЦК партии 10 сентября было принято по Западной области (док. №173), где начиналась кампания показательных судебных процессов, прокатившаяся следом по всей стране. (Отметим, что в июле по сельскому хозяйству Белоруссии и Западной области не принимались постановления Политбюро.)
Общий для всех деревень страны «пряник» был дан всей деревне 2 августа: постановлением Политбюро снимались «недоимки, числящиеся за прошлые годы» по обязательным поставкам, натуроплате и семссуде по картофелю (док. № 162). Небольшой «пряник» деревня получила 8 сентября, когда СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О льготах престарелым колхозникам и единоличникам». Хозяйства престарелых и нетрудоспособных (мужчины с 60 лет, женщины с 55 лет, дети до 16 лет, калеки и инвалиды 1 и 2 групп) освобождались от уплаты налогов и поставок продуктов, если не имеют других трудоспособных членов семьи, занятых в данном хозяйстве. При этом требовалось обеспечить предоставление указанных льгот за 20 дней (док. № 170), демонстрируя заботу власти о крестьянстве.
Действительно большим «пряником», оказавшим влияние на настроения крестьян и на их отношение к происходившим событиям, явилось сокращение плана хлебозаготовок со снижением норм обязательных госпоставок для каждого района страны. Как отмечалось, непосредственная разработка норм поставок в центнерах с гектара посевной площади проводилось Комзагом и представлялось в Политбюро с подписью Клейнера. Каждое постановление принималось после подписи всеми наличными членами Политбюро, начиная, как правило, с подписи «хозяина».
Общим итогом принятых решений явился государственный план хлебозаготовок из урожая 1937 г., сниженный даже по сравнению с неурожайным 1936 г. Возможности нашего издания не позволяют публиковать обширные документы о планах хлебозаготовок. Мы обратимся сразу к одной из итоговых справок Наркомзема СССР о выполнении планов обязательных поставок зерна государству колхозами и единоличниками в 1935,1936 и 1937 гг. По СССР первоначальный годичный план в 1935 г. требовал от колхозов 799 110 тыс. пудов зерна, в засушливом 1936 г. - 735 150 тыс., а в 1937 г. - всего 586 785 тыс. пудов. При этом выполнение плана было близко к полному в 1935 г. - 798 413 тыс. пудов, естественно, не полному в 1936 г. - 651 371 тыс. и с большим превышением в 1937 г. - 671 594 тыс. пудов. Резко сократились обязательные поставки зерна


599
единоличными хозяйствами: с 63 536 тыс. пудов в 1935 г. до 3510 тыс. пудов в 1937 г., что было связано с практическим завершением коллективизации (Приложение № 3).
Более обстоятельная картина хлебозаготовок, включающая не только обязательные поставки колхозов и единоличников, но и все другие каналы мобилизации хлебных ресурсов будет представлена документами 1938-1939 гг. Здесь же отметим, что основной разработчик июльских решений Политбюро и сниженного плана хлебозаготовок из урожая 1937 г. - И. М. Клейнер был арестован 4 августа как один из главных вредителей в сельском хозяйстве. Предъявленные обвинения не имели отношения ни к продовольственной или финансовой помощи, ни к снижению норм зернопоставок. Однако они были объявлены дважды. 7 августа СНК и ЦК приняли постановление «О приказе Наркомзема СССР и Комитета заготовок от 3 июля 1937 г. “О порядке приемки сортового зерна в кампанию 1937-1938 гг. и порядке складирования сортового зерна на складах Госсортфонда”». В названном приказе, подписанном Черновым и Клейнером, сохранились прежние нормы приема и хранения «товарно-сортового зерна», отвечавшие условиям имевшихся в стране хранилищ. Теперь «во избежание повторения прошлой вредительской практики приемки и хранения сортового зерна» этот приказ отменялся. Наркомзем и Комзаг обязывались «точно руководствоваться» постановлениями СНК СССР от 29 и 31 июля, принятыми через месяц после отмененного приказа (док. № 164). Одного постановления оказалось недостаточно. 11 августа всем партийным, советским и заготовительным органам управления была разослана директива «О ликвидации последствий вредительства в Комитете заготовок при СНК СССР», в которой сообщалось, что Клейнер «разоблачен и арестован как враг народа, организовавший вредительство в области хлебозаготовок, строительства хлебных элеваторов, заготовок и хранения сортовых семян». Ставилась задача «выкорчевать все корешки и ликвидировать все последствия вредительства врага народа Клейнера...» (док. №167). 26 ноября Клейнер был расстрелян. О Чернове в этой директиве не упоминалось. Понятно, нарком земледелия должен обеспечить завершение сельхозработ, что в нашей стране приходится, как известно, на октябрь. Он оставался на свободе до 7 ноября.
Так возникло новое направление репрессий, связанное с проблемами заготовок и хранения не только сортовых семян, но и простого зерна, предназначенного для потребления. Оно окончательно оформилось в последних числах августа - начале сентября. 31 августа партийно-советскому руководству на местах, вплоть до районных уполномоченных заготовительных организаций и заведующих складами, мельницами и элеваторами, была разослана директива «О борьбе с клещом». Все зернохранилища страны «в результате вредительства... оказались зараженными клещом». О том, что хлебозаготовки начиная с 1928 г. не считались с отсутствием достаточного объема и качества хранилищ, что строительство элеваторов и выделение средств на чистку зерна не соответствовало накопленным запасам, в директиве, подписанной Сталиным и Молотовым, не говорилось. Выдвигались требования «борьбы с клещом» под угрозой привлечения «к уголовной ответственности как вредители и враги народа». Эта угроза была подтверждена циркуляром Прокуратуры СССР, разосланной телеграфом 2 сентября и обязавшей местные прокурорские органы по «сигналам неблагополучии складах... [с] зерном немедленно производить расследование, окончанием


600
5-дневный срок, привлекая виновных статье 58-7... как вредителей, врагов народа, обеспечив применение судами жестких мер, вплоть расстрела...» (см. док. № 170 и 171). «Вредительство в хранении зерна» стало темой значительной части показательных процессов, начавшихся в сентябре, и проходивших «по норме» 2-3 процесса на область, край, республику. С расстрельными приговорами.
9 сентября на места был разослан циркуляр Прокуратуры СССР о расследовании дел, связанных с нарушением постановлений СНК СССР об улучшении семенного зерна и о квалификации этой категории преступлений по ст. 58-7 и ст. 109 УК РСФСР (док. № 172). На следующий день Политбюро приняло постановление об отмене «вредительского приказа» Наркомзема от 27 марта 1936 г., снявшего с испытания ряд «ценных сортов зерновых культур». Чернову указывалось «на недопустимое нарушение им государственной и партийной дисциплины» (док. № 173). Над Черновым и такими выдающимися учеными, какими были Тулайков, а в недалекой перспективе и Вавилов, нависала расправа по 58-й статье.
Между тем с 5 августа начиналась самая массовая операция в терроре 1937- 1938 гг. После расправы с начальниками местных УНКВД, не только выступавших против такой операции, но и не проявивших рвения в исполнении директивы от 2 июля, неизбежными были «перевыполнения планов» и в сроках, и в масштабах репрессий. 1 августа УНКВД Западной области докладывало центру не только о полной готовности к действию, но и настоятельно просило увеличить «лимиты» репрессий, установленные в приказе № 00447 по 1-й категории с 5 тыс. до 6 тыс. (док. № 370801). УНКВД по Западно-Сибирскому краю 9 августа сообщало о том, что уже «оперировано» (взято на учет, арестовано?) 12 686, в том числе «кулацкого и контрреволюционного элемента - 9473, уголовников - 3213. Рассмотрено тройкой 1487... Расстреляно 1254...» (док. №370809).
В доступных нам архивных фондах мы смогли выявить далеко не все информационные сообщения с мест о ходе выполнения приказа № 00447, но все, что удалось найти, включено в издание. Именно эти документы дают представление о действительной ситуации в операции массового террора, о позициях и роли руководства - и Политбюро, и НКВД, о действиях исполнителей - местных управлений НКВД и троек. Особое внимание обращает на себя вопрос о требованиях большей части местных органов НКВД дополнительных «лимитов» на репрессии и положительная реакция верхов - лично Сталина. Большая часть обращений с мест содержит такие ходатайства. Протоколы Политбюро содержат положительные решения, чаще всего очень значительные по численности 1-й категории. По разнарядке приказа № 00447 в Красноярском крае подлежали расстрелу 750 человек. 16 августа на Политбюро было принято решение, сформулированное в собственноручной записке Сталина с подписями его и Молотова: «Дать дополнительно Красноярскому краю 6600 чел. лимита по 1 категории» (док. № 370816). 28 августа Политбюро принимает решение: «разрешить Оренбургскому обкому отнести к 1 категории репрессированных 3500 чел.» (док. М 370828). По предыдущему «лимиту» для Оренбуржья в 1-й категории значилось 1500 человек. Отметим в этом ряду документов и телеграмму Сталину и Ежову от Микояна, Маленкова и Литвина 22 сентября из Еревана, в которой содержалась просьба «разрешить расстрелять 700 чел. дашнаков и прочих антисоветских элементов», так как «разрешение, данное на 500 чел. 1 категории, уже исчерпывается». Решение Политбюро было «щедрым»: Армении разрешалось


601
«увеличить количество репрессированных по 1 категории на 1500 чел.» (см. док. №370922,370924).
Заявки местных управлений НКВД и обкомов партии на предоставление дополнительных «лимитов» на расстрелы и высылки в каторжные лагеря, с одной стороны, и удовлетворение этих заявок постановлениями Политбюро, т. е. Сталиным, с другой стороны, оставались главным содержанием документов об осуществлении приказа № 00447 до конца года. (И будут продолжены в документах зимы и весны 1938 г.) В отдельных случаях документы на увеличение «лимитов» подписывались Ежовым (см. док. № 370929 и 371223), что, конечно, отражало укрепление его положения с избранием 12 октября по предложению Сталина пленумом ЦК кандидатом в члены Политбюро83. Однако в целом вся операция до конца декабря проходила, как свидетельствуют публикуемые документы, под личным контролем Сталина и отражала его цели и средства их достижения.
Центр не смог добиться от местных учреждений системы НКВД только одного - пятидневных сводок о ходе операции и ее результатов. Раздраженная телеграмма по этому поводу, разосланная Ежовым 24 августа (док. № 370824), не изменила ситуации. Однако имелась издавна налаженная система статистической отчетности в виде единых по структуре и форме представляемых в установленные сроки таблиц. Мы не можем обращаться к огромному по объему табличному материалу, например, в виде «Сведений о количестве арестованных и осужденных по УНКВД [НКВД] ...области [края, республики] за время с... по...». Для примера публикуются статсводки Западно-Сибирского УНКВД «по массовым операциям» на 4-5 октября (см. док. № 371004, 371005). Когда- нибудь будут проведены исследования таких таблиц по всем районам страны. В рамках данного издания приходится ограничиться сводными таблицами о ходе выполнения приказа № 00447, составлявшихся на определенные даты по всем административным районам и по стране в целом. В совокупности эти таблицы позволяют получить итоговые данные в динамике.
Публикуемые в составе документов 1937 г. сводные таблицы содержат сведения на 15 августа, 30 сентября и на 1 января 1938 г. (точнее, на 31 декабря 1937 г.). В их содержании, прежде всего, обращают на себя внимание графы «Утверждено», в которой приводятся цифры так называемых лимитов на соответствующую дату. В таблице на 15 августа в этих графах, естественно, воспроизводятся данные приказа № 00447 по всем регионам и по стране: 258 950 чел. всего, включая 65 950 по 1-й категории (без 10 000 лагерных зэков, как можно полагать, из-за продолжавшихся в августе работ) и 193 000 - по 2-й категории (док. № 370815). В графе «Утверждено» таблицы на 30 сентября названы уже цифры, превышавшие «лимиты» приказа: 292 561 чел. всего, 98 161 по 1-й категории и 194 400 - по 2-й. В состав рассматриваемых уже были включены 8500 лагерных зэков (док. № 370930), однако и с вычетом этой цифры первоначальный «лимит» по 1-й категории был превышен на 23 711 человек. По данным таблицы на 1 января 1938 г., общий «лимит» поднялся до 573 541 чел., расстрельный - до 251 664, превысив первоначальный в 3,3 раза, и ссыльнокаторжный - до 321 877, увеличенный в 1,7 раза (док. №380101). С самого начала «лимиты» приказа № 00447 не имели реального значения. Численность «подлежащих репрессии» увеличивалась Сталиным через решения Политбюро практически безгранично.
Сводные таблицы содержат отчетные сведения и об осуществлении «кулацкой операции» в соответствии с растущими «лимитами». Второй и третий раз¬


602
делы в графах таблиц содержат данные о численности арестованных и осужденных (приговоренных тройками) по всем административно-территориальным регионам и по стране в целом. Сведения в таблице на 15 августа были еще неполными, тем не менее за первые десять дней выполнения приказа № 00447 уже было арестовано 100 990 чел., т. е. почти по 11 тыс. в день. Тройки успели приговорить 14 305 чел., в том числе 9766 чел. по 1-й категории и 4539 чел. по 2-й (док. № 370815). Преобладание расстрелов в приговорах троек сохранилось и в отчетности на 30 сентября, когда численность арестованных достигла 248 244 чел., из которых получили приговоры 143 339 чел., в том числе расстрельные - 83 600 чел., т. е. уже больше, чем намечалось 30 июля (док. № 370930). За неполные два месяца выполнение приказа по численности репрессированных было близко к завершению. В комментариях к документам октября-декабря содержится информация о значительном увеличении «лимитов» решением Политбюро 20 октября и 25-28 ноября о телеграмме НКВД всем УНКВД от 3 ноября с выражением недовольства «слабым» ходом операции, продлении ее срока до 10 декабря; последующем продлении решением Политбюро работы троек до 1 января и представлении итоговых докладов к 15 января 1938 г.
Итоговая для 1937 г. сводная таблица на 1 января 1938 г. сообщала об аресте 555 641 чел., из коих 553 362 чел. прошли через тройки, что вдвое превышало первоначальный «лимит». Приговоренными к расстрелу насчитывалось уже 239 252 чел., а к ссылке - 314 110 чел. (док. № 380101). Приведенные сведения со всей определенностью свидетельствуют о том, что «кулацкая операция» с самого начала приняла характер массового кровавого террора.
Несомненной ценностью сводных таблиц являются сведения о составе репрессированных по обвинительным разрядам: «бывшие кулаки», «уголовники» и «другой контрреволюционный элемент». Наличие этих сведений по отдельным административно-территориальным районам и в целом по стране дает большой материал для анализа социально-политической направленности и последствий массового террора. Мы ограничимся здесь итоговыми данными за 1937 г. Среди 553 362 чел. осужденных по приказу № 0047 оказалось 243 712 «бывших кулаков», 111 993 «уголовников» и 158 830 «другого элемента». В составе приговоренных к расстрелу 239 252 чел. преобладали «бывшие кулаки» - 105 124 чел. Численность «другого к/p элемента» в этой категории осужденных составила 83 591 чел., численность «уголовников» - 36 063 чел., без определения разряда оставалось 19 828 чел. В приведенные данные не были включены 18 530 чел. приговоренных к расстрелу «по к/p организации РОВС» (Российское общество военнослужащих), судьба которых решалась теми же тройками (док. № 380101). В сводных таблицах по приказу № 00447 не включались графы об исполнении приговоров, хотя в местных сводках такие данные имелись. Знакомство с ними (см. док. № 371004-371005) приводит к выводу о том, что приговоры приводились в исполнение в течение нескольких дней, что исключало возможность пересмотров приговоров, помилований и т. д. К тому времени, когда составлялись сводные таблицы, из осужденных к расстрелу наверняка никого в живых не оставалось.
Дальнейшее развитие операции по приказу № 00447, ее общие результаты и следствия раскрываются документами 1938 г. и соответственно их характеристика будет дана во второй части вводной статьи, открывающей 2-ю книгу V тома настоящего издания.


603
К числу самых крупных и сложных тематических комплексов документов 1937 г. относятся материалы показательных судебных процессов, ураганной волной прокатившихся по сельским районам страны в августе-ноябре. Сложность и важность темы, ее слабое отражение в российской литературе побудили Главную редакцию издания выделить введение к показательным судебным процессам в самостоятельную статью, поручив ее Р. Маннинг, много сделавшей для исследования этой проблемы. Это обстоятельство позволяет во вводной статье к данному тому ограничиться краткой характеристикой состава публикуемых документов.
Исходной являлась сталинская директива от 3 августа 1937 г., потребовавшая проведения «в каждой области по районам по 2-3 открытых показательных процесса над врагами народа» - от районного руководства до работников МТС, которым не удавался быстрый ремонт не очень качественной техники. Крестьянское недовольство сталинской политикой было несомненным, и показательные процессы должны были переадресовать это недовольство на исполнителей политики и даже «мобилизовать колхозников на борьбу с вредительством и его носителями» (док. № 370803, 370804, 380824 и др.). Методы подготовки признательного поведения подсудимых были отработаны. Поэтому уже 16 августа из Свердловска, например, сообщалось: «Все арестованные признались во вредительской деятельности» (док. № 370816).
В комплексе публикуемых нами документов конкретных показательных процессов особое значение принадлежит материалам судилища в Андреевском районе Смоленской области, проходившего с 26 августа по 7 сентября и отмеченного заменой первоначального тюремно-лагерного приговора расстрельным, наличием сталинских телеграмм с требованиями расстрелов и специального постановления ЦК и СНК о льготах для колхозов и колхозников, напрасных обращений осужденных с требованиями о пересмотре приговоров в Верховный суд и просьб о помиловании в Верховный Совет, а от их жен даже к Сталину, наконец, сообщений о приведении приговоров в исполнение (см. док. М 370826- 371010).
Полностью публикуются по текстам местной прессы материалы судебного процесса 18-21 сентября в Северном районе Новосибирской области, которому предшествовал донос 2-го секретаря райкома на первого и на все районное руководство в целом (док. № 370824), а его значению было посвящено письмо Эйхе Сталину, в котором обращалось внимание на «контрреволюционные действия в области животноводства» (док. № 371002 и 371020). Проявленные инициативы и активное участие в проведении репрессий, наверное, сыграли свою роль в скором назначении Эйхе наркомом земледелия СССР. В извлечениях из газетных публикаций даются также материалы показательных судов в Алешкинском районе Воронежской области 30 августа - 6 сентября, в Базковском районе Азово- Черноморского края 10-12 сентября, в Вешкаймском районе Куйбышевской (ныне Ульяновской) области 27 сентября - 2 октября (док. № 370830-370906, 370910-12,370927-371002).
Названные выше документальные материалы политических процессов в сельских районах страны убедительно демонстрируют превращение исполнения строжайше обязательной политики верхов «в преступления троцкистско- бухаринской шпионо-диверсионно-вредительской контрреволюционной орга¬


604
низации». В 1957-1958 гг. практически все осужденные на районных судебных процессах были реабилитированы.
Однако районные показательные процессы не ограничивались рамками большой деревенской политики. Очень скоро они стали использоваться и для «наведения порядка» в особенно трудных звеньях хозяйственной организации. 10 сентября на места была разослана директива Сталина и Молотова о проведении «по области, краю от двух до трех показательных судов над вредителями по хранению зерна» с расстрельными приговорами (док. № 370910). Уже 20 сентября Вышинский докладывал Сталину и Молотову, что «в производстве органов прокураторы» находится 170 дел, что «часть этих дел уже рассмотрена судами», причем 41 человек приговорен к ВМН, а «в отношении 26 чел.» приговоры приведены в исполнение (док. № 370920). 25 сентября Политбюро принимает предложение «о применении расстрела к шести участникам к/p вредительской троцкистской (!) группы на Родничковском элеваторе» в Саратовской области. Через три дня Политбюро утверждает решение о расстреле семи участников вредительства на Балашовском элеваторе (док. № 370925 и 370928). Справка НКВД «о состоянии хранения зерна» по зерновым районам страны, датированная 22 октября, дает представление и о порче зерна, и об арестах работников заготовительных органов, и о судах. На Украине, например, к этому времени было арестовано 706 чел., состоялось 24 процесса, «осуждено... - 85 чел., из них 45 к расстрелу» (док. № 371022). На этом, разумеется, ни порча зерна, ни суды, не закончились.
2 октября 1937 г. Сталиным и Молотовым была принята директива «О вредительстве и показательных процессах в области животноводства». Утверждалось, что «за последний год, в результате вредительства... колхозники лишились сотен тысяч крупного рогатого скота и лошадей, не говоря уже о гибели личного скота». В каком-то странном ажиотаже выдвигалось требование «организовать по каждой республике, краю и области от 3 до 6 открытых показательных процессов с привлечением крестьянских масс и широким оповещением в местной печати» (док. № 371002). На передний план в проведении показательных процессов выдвинулись, естественно, Казахстан и другие районы со значительным животноводством - Оренбуржье, Западная Сибирь, Урал (см. док. № 371004, 371020,371021,371022,371029,371103,371109 и др.).
По характеру и содержанию документы о процессах по животноводству не отличаются от аналогичных документов по зерну. И это вполне объясняет соединение в докладной записке итогов «борьбы с вредительством в системе “За- готзерно” и в области животноводства», представленной Вышинским Сталину и Молотову. По сведениям на 10 декабря, и «по зерну», и «по животноводству» было «привлечено к уголовной ответственности» - 5612 чел., осуждено к расстрелу - 1955 чел. приговор приведен к исполнению «в отношении 1044 чел., осужденных к ВМН» (док. №371219).
Обращает на себя внимание отсутствие сведений о числе жертв главных показательных процессов - политических, начатых на месяц раньше, нежели процессы «по зерну» и на два месяца - нежели процессы «по животноводству». К тому же и число осужденных на политических процессах было больше, а приговоры - более жестокими. Возможно, что осужденные на политических показательных процессах включались в число жертв по приказу № 00447 в качестве «контрреволюционных элементов». Это предположение может быть подтверж¬


605
дено или отвергнуто лишь при исследовании материалов конкретных показательных процессов в тех областных, краевых и республиканских архивах, где сохранились документы как показательных процессов, так и «троек», решавших судьбу жертв приказа № 00447.
Завершает данную книгу небольшой блок документов «Деревня в октябре- декабре 1937 г.» Центральными среди них являются спецсообщения НКВД о фактах негативного с точки зрения власти поведения сельского населения на выборах в Верховный Совет СССР, впервые проводимых как всеобщих и свободных с тайным голосованием. Отмечены случаи выступлений на собраниях и даже голосований колхозников против выдвижения и избрания Сталина, Молотова и других членов Политбюро. Эти случаи завершались арестами (док. №371110 и др.).
Репрессии отнюдь не улучшили ситуацию ни в настроениях деревни, ни в состоянии сельскохозяйственного производства (см. док. № 371222, 371227', 371228 и др.). Напротив, во многом ухудшили и то, и другое. 1938-1939 годы это подтвердят в полной мере.
Примечания
1 См.: Маннинг Р. Массовая операция против «кулаков и преступных элементов» - апогей Великой Чистки на Смоленщине // Сталинизм в российской провинции. Смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и российских историков. Смоленск. 1999. С. 230-254; М. Jansen, N. Petrov. Stalin’s Loyal Executioner People’s Commissar Nikolai Ezhov. 1895-1940. Stanford, 2002. P. 103-104; и др.
2 Binner Rolf, Junge Mark, Martin Terry. The Great Terror in the Provinces of the USSR. 1937-1938. A Cooperative Bibliography. Составители и редакторы V тома «Трагедии советской деревни...» выражают сердечную признательность авторам данной библиографии, любезно предоставивших рукопись столь важной работы.
3 См.: Материалы февральско-мартовского Пленума 1937 г. // Вопросы истории. 1992 (N2 4-5) - 1995 (N2 5-6); Stalinist Terror. New Perspectives. Cambridge, 1993; Адамушка У. Палпычныя рэпрэси 20-50-ых гадоу на Белорусь Мшск, 1994; Массовые репрессии оправданы быть не могут // Источник. 1995. № 1 \Khlevnyuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Soviet History. 1917-1953. London, 1995. P. 158-176; Роговин В. 3. 1937. M., 1996; Маннинг P. Вельский район: 1937 год. Смоленск, 1998; Советское руководство. Переписка. 1928-1941. М., 1999; Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror. Stalin and Self-Destruction of the Bolsheviks. 1932-1939. N. Y., 1999; Решения особых троек приводить в исполнение немедленно // Источник. 1999. № 5; Степанов А. Ф. Расстрел по лимиту. Из истории политических репрессий в ТАССР в годы «ежовщины». Казань, 1999; Власть и общество в СССР: политика репрессий (20-40-е гг.) Сб. ст. М., 1999; Сталинизм в российской провинции. Смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и российских историков. Сб. статей. Смоленск, 1999; ГУЛАГ (Главное у правление лагерей). 1917-1960. Сб. документов. М., 2000; Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2001; Getty J. A. «Excesses are not permitted». Mass Terror and Stalinist Governance in the Late 1930s. // The Russian Rewiew. Vol. 61. № 1. 2002; Полштний терор i тероризм в Украшь XIX-XX ст. 1сторичш написи. KieB, 2002, Jansen М. and Petrov N. Stalins’s Loyal Executioner People’s Commissar Nikolai Ezhov. 1895-1940. Stanford, 2002; Werth Nicolas. Repenser la “Grand Terreur”. L’U. R.S. S. des annees trente // Le Debat. Novembre-decembre 2002. № 122. Paris; и др.
4 Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. 1. 1990-1939. М., 2000. С. 277.


606
5 Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (далее - ЦА ФСБ РФ). Ф. 2. Оп. 9. Д. 79. Л. 2-3.
6 Там же. Оп. 8. Д. 41. Л. 311-321.
7 См.: Бухарин Н. И. Новые задачи в области нашей крестьянской политики // Правда. 1925. 24 апреля; Бухарин Я. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 137-138.
8 Российский государственный архив социально-политической истории (далее - РГАСПИ). Ф. 558. Оп. И. Д. 708. Л. 84-122.
9 Там же. Л. 115-116.
10 Архив Президента Российской Федерации (далее - АП РФ). Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 2,4 об.
11 Там же. Л. 2-3.
12 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 6; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 35.
13 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы: 1927-1939: В 5 т. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999. С. 77-82.
14 Там же.
15 АП РФ Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 22.
16 Там же. Л. 18.
17 Там же. Л. И.
18 Там же. Л. 13-14.
19 Там же. Л. 25.
20 ЦА ФСБ РФ. Ф. 66. On. 1. Д. 174. Л. 224.
21 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 63-64.
22 Сталин Я. В. Соч. Т. 9. М., 1948. С. 322.
23 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 383. Л. 92.
24 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 120. Л. 47.
25 См.: Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 231.
26 См.: «Как ломали нэп». Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928-1929. Т. 1. М., 2000. С. 156-332,325-332.
27 См.: Вопросы Советского государства и права. Сб. ст. М., 1957. С. 290; 40 лет советского права. Т. I. С. 605; Т. II. С. 485-583 и др.
28 См: Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 714.
29 Там же. С. 742-744.
30 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 20. Л. 111-123.
31 См.: Трагедия советской деревни... Т. 2. М., 2000. С. 104.
32 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 329. Л. 252.
33 Там же. Оп. 9. Д. 20. Л. 111-123.
34 См.: Трагедия советской деревни... Т. 2. С. 809-810.
35 См.: Население России в XX веке. Т. 1. С. 279-280.
36 Viola L. A Tale of Two Men: Bergavinov, Tolmachev and the Bergavinov Commission // Europe-Asia Studies. Vol. 52. № 8, 2000. P. 1449-1466.
37 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. On. 9. Д. 20. Л. 309-317.
38 Там же. Л. 284.
39 Там же. Оп. 8. Д. 330. Л. 38-92.
40 ЦА ФСБ РФ. Ф. 66. On. 1. Д. 200. Л. 131-133.
41 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 96-97.
42 Там же. Оп. 10. Д. 509. Л. 79.
43 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 20. Л. 111-123,194-196.
44 Трагедия советской деревни... Т. 3. М., 2001. С. 90.
45 Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933-1938. Сб. документов. Новосибирск, 1994. С. 76-78.
46 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 1309. Л. 2-10.
47 Там же. Л. 17.
48 Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 747.


607
49 Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 748.
50 Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. 1. С. 279.
51 Там же. С. 279-280.
52 Там же.
53 Трагедия советской деревни... Т. 4. М., 2002.
54 Сталинское политбюро в 30-е годы. Сб. документов. М., 1995. С. 148.
55 Трагедия советской деревни... Т. 4. М., 2002. С. 848-911.
56 РГАСПИ. Ф. 17. Он. 3. Д. 984. Л. 5-7.40.
57 Там же. Д. 2099. Л. 20-21.
58 Сталинское политбюро в 30-е годы. С. 149-150.
59 Там же. С. 148.
60 Цит. по докладу И. В. Сталина на пленуме ЦК 3 марта 1937 г. // Сталин И. В. Соч. Т. 14. М., 1997. С. 153.
61 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 2097. Л. 1.
62 Вопросы истории. 1992. N° 4-5. С. 3-24.
63 Вопросы истории. 1994. N° 8. С. 18; № 10. С. 21.
64 См.: Вопросы истории. 1994. N° 10. С. 15; ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 20. Л. 40-41.
65 Сталин И. В. Соч. Т. 14. М., 1997. С. 151,175-176.
66 Сталинское политбюро в 30-е годы. С. 55.
67 См.: XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10-21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 108-110.
68 ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 16. Л. 2.
69 См.: Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 32-33; Репрессии против российских немцев. Наказанный народ. М., 1999.
70 АП РФ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 576. Л. 19-22.
71 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1156. Л. 21-23.
72 См.: Петров Н. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД. 1934-1941. Справочник. М, 1999. С. 81, 94-95,110-111, 204, 210, 225,364,367,373-374,387-388,398,434; Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 933.
73 См.: Шрейдер М. НКВД изнутри. Записки чекиста. М., 1995. С. 41-42; Jansen М. and Petrov N. Op. cit. P. 82-86.
74 Jansen M. and Petrov N. Op. cit. P. 84-85.
75 РГАСПИ. Ф. 17. On. 163. Д. 1157. Л. 57; См. также: Ф. 17. On. 3. Д. 2103. Л. 41-42.
76 Cm.: Getty J. A. Excesses are not permitted. Mass Terror and Stalinist Governance in the Late 1930s. // The Russian Rewiew. Vol. 61. N° 1. 2002. P. 127-128.
77 Трагедия советской деревни... T. 2. С. 131.
78 См. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 21. Л. 116-117.
79 См.: Труд. 1992. 4 июня; Московские новости. 1992. № 25; Getty J. A. and Naumov О. V. The Road to Terror... P. 473-480; и др.
80 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1155. Л. 85,98,102,121,125-126; Д. 1156. Л. 12-20; Д. 1157. Л. 27-30,34; Д. 1158. Л. 62,73-81.
81 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1156. Л. 69-71.
82 Там же. Л. 72.
83 См.: Сталинское политбюро в 30-е годы. С. 157-159.


НЕЗАКОНЧЕННОЕ ВВЕДЕНИЕ КО ВТОРОЙ КНИГЕ V ТОМА «ТРАГЕДИИ СОВЕТСКОЙ ДЕРЕВНИ. 1927-1939»
1938 год начинался как прямое продолжение репрессий, достигших апогея во всех основных направлениях. В феврале-марте этого года состоялся самый крупный политический процесс над последней группой большевистских лидеров - Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым и посаженными рядом с ними на скамью подсудимых очень разными деятелями предшествующего времени. Среди них был и один из персонажей предыдущих четырех томов «Трагедии советской деревни...» - главный исполнитель сталинских репрессий Г. Г. Ягода. Амальгам- ность этого процесса бросается в глаза: на скамье подсудимых и противники сталинской политики, и ее исполнители. 14 марта 1938 г. приговоренные этим судом к смерти Бухарин, Рыков, Ягода и другие были расстреляны. Запомним эту дату, к ней еще придется вернуться и в связи с развитием «кулацкой операции».
Документы, открывающие последнюю книгу, содержат сведения о статистике сталинского террора за время с 1 января 1935 г. (после убийства С. М. Кирова) по 30 сентября 1936 г. (за 21 месяц) и с 1 октября 1936 г. (когда Н. И. Ежов стал наркомом НКВД) по 1 января 1938 г. (за 15 месяцев). Показательны общие итоги: за первые 21 месяц было репрессировано 424 715 человек, в том числе без ареста - 136 567; за последовавшие 15 месяцев апогея террора репрессиям подверглись 1 028 740 человек, в том числе без ареста - всего 25 460. Репрессии в деревне отмечены в строках «Привлеченные за террор»: соответственно 11 018 и всего 2729 человек, «По кулацкой операции», которой не было в первой колонке, зато во второй приведена цифра - 572 081 человек. К ним следует причислить репрессированных «По РОВСу» также только на ежовском этапе - 25 916 (док. № 1). В сумме оказывается, что на долю деревни пришлось 610 730 человек, подвергшихся репрессиям с 1 октября 1936 г. по 1 января 1938 г. Трагедия советской деревни, начавшаяся в 1927 г., достигла максимума жертв и приобрела всесоюзные масштабы в 1937 г.
Казалось бы, задачи, поставленные в приказе № 00447, выполнены и перевыполнены. «Лимиты» превышены более чем вдвое. И все это сталинскому руководству известно. И тем не менее 31 января 1938 г. Политбюро утверждает «дополнительное количество подлежащих репрессии бывших кулаков, уголовников и активного антисоветского элемента» в 22 республиках, краях и областях: общим счетом в 57 200 человек, из коих 48 000 подлежали расстрелу (так называемая 1-я категория) и 9200 высылке в лагеря (док. № 380131). Однако уже на следующий день - 1 февраля - Политбюро увеличило для ДВК «количество подлежащих репрессии» по 1-й категории - 8 тыс. человек еще на 12 тыс. лагерных заключенных, «осужденных за шпионаж, террор, диверсию, измену


609
родине, повстанчество, бандитизм, а также уголовников-профессионалов», пропустив их дела «на тройках по рассмотрению дел бывших кулаков, уголовников и антисоветских элементов» (док. № 380201).
В постановлении Политбюро от 31 января была установлена дата завершения операции по приказу № 00447-15 марта для 22 названных в постановлении регионов, с продлением этого срока для ДВК до 1 апреля. «Во всех остальных краях, областях и республиках» предписывалось закончить операцию до 15 февраля, рассмотрев «все дела в пределах, установленных для этих краев, областей и республик лимитов» (док. №380131).
15 марта - понятная дата для природных и экономических условий страны, где со второй половины марта начинается время подготовки весеннего сева, а на юге часто и весенний сев. К этой дате, как можно полагать, и намечалось завершение основных политических репрессий - и громких судебных процессов, и массовой операции в деревне. Опыт 1937 г. не мог не показать негативных последствий для хозяйственных (да и всех остальных) сторон жизни общества, особенно в деревне. Но и остановить запущенный на полную мощность механизм репрессий было совсем не просто, особенно тому, кто его создал и привел в бешеное действие.
3 февраля на имя Сталина поступила телеграмма из Республики немцев Поволжья с заявкой на «дополнительный лимит на 1 тыс. чел.» Категория не указывалась, но едва ли возможны сомнения в том, что речь идет о расстреле. Резолюция «За. Ст.» (док. № 380203). Это означает, что дополнительный «лимит» был предоставлен. 4 февраля последовала телеграмма из Горьковской области с просьбой об увеличении «лимита» на 5 тыс., в том числе на 3 тыс. по 1-й категории, а также «продлить срок операции до 20 марта» (док. № 380204). Потрясающим по цифрам «дополнительного лимита» для Украины было постановление Политбюро от 17 февраля и с подписью Сталина: к 6 тыс. по 1-й категории, дополнительно предоставленных 31 января, добавилось еще 30 тыс. (!) человек (док. № 380217). Едва ли нами выявлены все аналогичные запросы с мест и все решения Политбюро.
По статистической сводке об арестованных и осужденных по приказу № 00447 на 1 марта 1938 г. всего было арестовано 606 240 чел., по организации «РОВС» - 25 916 и из заключенных в тюрьмах и лагерях - 19 610 чел., что в сумме дает 651 766 человек. К 1 марта было осуждено 612 472 человека, в том числе к расстрелу - 270 685 и к высылке - 341 816 чел. (С дополнениями из осужденных «РОВСовцев» и «зэков» (последних только расстреливали) окажется, что к 1 марта 1938 г. расстрелу подверглись 295 310 человек (док. № 380301) из тех, кого захлестнула волна «кулацкой операции» начиная с 5 августа 1937 г.
15 марта действие приказа НКВД № 00447 не было остановлено или хотя бы ограничено. Напротив, 16 марта Политбюро утверждает предложение Красноярского крайкома «об увеличении количества подлежащих репрессии к/p элементов на 1500 чел.» и «о продлении работы тройки до 15 апреля» (док. № 380316). Аналогичные постановления Политбюро принимает 19 марта для Карелии («по 1-й категории на 600 чел. и по 2-й - на 150 чел.»); 2 апреля для Грузии («по 1-й категории на 1 тыс. чел. и по 2-й категории на 500 чел.»); 14 апреля для Ленин¬


610
градской обл. («по 1-й категории дел на 1500»); 16 апреля для Читинской обл. («о продлении работы Особой тройки до 1 июня и установлении лимита в 3 тыс. подлежащих репрессии...»); 28 апреля вновь для Красноярского края («о продлении работы особой тройки до 15 июня (!) и об увеличении дополнительно лимита по 1-й категории на 3 тыс. чел.»); 29 апреля для Иркутской обл. («...по 1-й категории на 4 тыс. чел.»); 5 мая для Свердловской обл. («на 1500 чел. по 1-й категории»); 10 мая для Омской обл. («по 1-й категории на 1000 чел.») и 13 мая для Ростовской обл. (увеличение лимита «на 5 тыс. чел., в том числе по 1-й категории 3500 чел.») (см. док. № 380319, 380402, 380414, 380316, 380328, 380329у 380505у 380510 и 380513). Нет оснований думать, что названные решения Политбюро исчерпывают предоставление «дополнительных лимитов» после постановления от 31 января, что продолжение «кулацкой операции» после 15 марта всего лишь уступка Сталина давлению с мест.
О возможных планах дальнейшего нагнетания обстановки всеобщего террора свидетельствует очень любопытный документ конца февраля - начала марта - «Проект (?) приказа НКВД о недочетах подготовки и проведения массовых операций на Украине». Документ излагал «недочеты» в проведении таких операций, выявленные оперативной бригадой ГУГБ НКВД с личным участием Ежова во второй половине февраля. В тексте документа бросаются в глаза выражения о работе чекистов «методом массовых операций», о том, что ошибки и промахи тормозят «дальнейший ход и развертывание их», что «слабо учтены для репрессирования категории, предусмотренные приказом № 00447-1937 г.» и, наконец, что «все аппараты У ГБ НКВД УССР находятся в периоде нового этапа массовых операций» и т. п.
Важно отметить, что приказ намечалось разослать не только управлениям НКВД Украины, включая местные, но и наркомам внутренних дел других союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краев и областей РСФСР и Казахстана, а также начальникам оперативных отделов ГУГБ НКВД СССР (см. док. № 380220-380310). Этот приказ был, следовательно, общей программой продолжения и усиления массового террора в стране. Приказ не был разослан по намеченным адресатам и не стал определять дальнейшую динамику террора. Едва ли могут быть сомнения в том, что и появление приказа, и его содержание, и, главное, отказ от введения в действие были связаны со Сталиным, его намерениями и начинающимся пониманием необходимости считаться с их последствиями.
Террор 1937 г. и «методом массовых операций», и показательными судебными процессами не мог не сказаться на положении в деревне и сельхозпроиз- водстве. Первый (и последний) доклад нового наркома земледелия Р. И. Эйхе 18 января 1938 г. на пленуме ЦК о плане с/х работ, полный обязательных ссылок на сталинские указания и разоблачения «вредительства» не мог не отразить реальной ситуации, ибо на него ложилась ответственность за будущий урожай. С восторгом сообщая о сотнях тысяч работающих трактористов, комбайнеров и шоферов, Эйхе напомнил о том, что «большинство этих людей в самом недалеком прошлом не имели никакого представления о моторе, а сейчас тысячи из них (всего лишь! - В. Д.) дают замечательные образцы высокой производи¬


611
тельности труда», но в целом «мощное вооружение сельского хозяйства используется еще очень плохо». Оказывается, «...значительная часть тракторов, пожалуй, большинство (!) работает с плохо отрегулированными карбюраторами», что увеличивало расход горючего на 10 %. «За тракторами, когда они работают, стелется целое облако дыма. Только на этом “маленьком” деле получается колоссальный пережог». Это было уже заявление о низком качестве работы промышленности.
Конечно, говорил Эйхе и о вредительстве, срывавшем «организацию текущего ремонта»: на 5819 МТС имелось 3731 мастерских, из которых лишь 1200 могли проводить капитальный ремонт. «Вредительским актом» было названо снижение стоимости текущего ремонта в расчете «на каждый выработанный гектар мягкой пахоты» с 1 руб. 24 коп. - 1 руб. 44 коп. в 1935-1936 гг. до 52 коп. в 1937 г. И т. д. Сведения такого рода наносили прямой удар по идеологии «вредительства», обосновывавшей сталинский террор. Реальное объяснение трудностей и провалов не только в сельском хозяйстве снимало вопрос о «врагах народа», «вредительстве» и т. п. К тому же в докладе наркома земледелия предлагался переход к интенсификации сельхозпроизводства, что требовало больших расходов, тогда как вся экономическая политика сталинского руководства держалась на выкачивании средств из деревни. После такого доклада судьба Р. И. Эйхе была предрешена. В апреле 1938 г. он был арестован как «враг народа» и «вредитель».
Репрессии, направленные против «вредителей» и призванные навести порядок и ускорить развитие сельского хозяйства, в действительности давали обратные результаты. Очередная ежегодная перепись скота на 1 января 1938 г. показала, что «темпы роста поголовья скота в колхозах в 1936 г. были выше средних по всем категориям хозяйств, а в 1937 г., наоборот, они ниже. В ряде же областей имело место прямое снижение поголовья скота в колхозах... при одновременном, в большинстве случаев значительном, увеличении тех же видов скота в личном пользовании колхозников...» (док. № 380408). Изменения в распределении скота между колхозами и колхозниками резко снижали объем поставок мяса государству, носившие характер налога. 2 февраля СНК СССР принял постановление «Об усилении мясозаготовок», обязывающее всю систему местных властей и Наркомзем «обеспечить полное (!) взыскание всех недоимок по мясопродуктам за 1937 г. в количестве 103 тыс. т скота в живом весе не позже, чем до 15 марта 1938 г., принимая в отношении недосдатчиков предусмотренные законом меры воздействия». 11 февраля Прокуратура СССР разослала по своей системе циркуляр, требовавший обеспечения взыскания установленных еще в 1937 г. штрафов «за невыполнение обязательств» по мясозаготовкам, а также «быстрое прохождение дел, возбуждаемых в отношении недоимщиков как в органах прокуратуры на местах, так и в народных судах» (док. № 380211).
Неожиданной для власти оказалась реакция на массовые репрессии со стороны колхозной деревни - резко усилился отлив из колхозов. По данным областных и краевых земельных отделов за 1937 г., в Калининской обл. вышло из колхозов 12 002 хозяйства и 6993 хозяйства было исключено; в Новосибирской обл. - вышло 22 745 и исключено И 105 хозяйств, на Алтае - вышло 19 848 и


612
исключено 9430 хозяйств. Переписчикам скота был поручен и учет хозяйств, который подтвердил растущий выход из колхозов, причинами которого были: «ослабление работы по организационно-хозяйственному укреплению колхозов и система администрирования по отношению к колхозам, что имело своим результатом выходы и исключения колхозников из колхозов» (док. № 380322).
Система администрирования находила выражение не только в командном управлении со стороны партийно-советского руководства, но и в назначениях председателями колхозов чиновников со стороны, часто не знакомых колхозникам и не знающих не только людей, которыми управляют, но и сельского хозяйства, использующих продукты и средства колхозов в личных интересах и даже присваивающих себе право на репрессии, включая аресты и т. п. Публикуемое «Дело о ликвидации беззакония и произвола в колхозе “13-й Октябрь”» отнюдь не единственное даже в условиях 1938 г. (см. док. № 380203-380429).
Отток крестьян целыми семьями из колхозов вынудил Политбюро и Совнарком 19 апреля 1938 г. принять строжайшее постановление «О запрещении исключения колхозников из колхозов». В тот же день было принято постановление Политбюро и СНК СССР «О неправильном распределении доходов в колхозах», в котором, наконец, признавалось, что «доля денежных доходов, распределяемых на трудодни колхозников, оказывается заниженной, что часто толкает колхозников на поиски денежных заработков вне колхоза, а сами колхозы нередко страдают от недостатка рабочей силы». Устанавливалось, что колхоз «распределяет между колхозниками не менее 60-70 % всех денежных доходов артели» (док. №380419).
Одновременно с мерами сохранения и укрепления колхозов принимались меры ужесточения повинностей крестьян-единоличников. Постановление Политбюро и Совнаркома «О налогах и других обязательствах в отношении единоличных хозяйств» от того же 19 апреля 1938 г. требовало от местных органов власти «...покончить... с практикой попустительства в отношении единоличников и строго следить за точным выполнением единоличными хозяйствами всех государственных обязательств по налогам, зернопоставкам и мясопоставкам и т. п.». С 25 апреля восстанавливался «государственный налог на лошадей». Очень тяжелый. Советские и партийные органы обязывались «не допускать уклонения» единоличников от «всевозможных местных повинностей (дорожные работы, лесовывоз, обслуживание школ, больниц и т. п.)...» (док. № 380419, 380423). Сталинские методы коллективизации и в конце 30-х годов остались принудительными.
Конечно, меры по исправлению разрушительных последствий массовых репрессий только «вкрапливались» в аграрную политику начала 1938 г., не изменяя ее репрессивной сущности. Документы системы НКВД этого времени, прежде всего справки о положении в деревне и ходе сельхозработ, полностью сохраняли характер разоблачения «Вредительско-диверсионной деятельности в сельском хозяйстве» - именно так называлась справка УНКВД Калининской области от 12 марта 1938 г. И начиналась эта справка с общего тезиса, сформулированного в духе еще не разосланного ежовского приказа: «Вредительско-подрывной деятельностью участников правотроцкистской организации были охвачены


613
почти все отрасли сельского хозяйства Калининской области». Вредительство, как оказалось, было обнаружено и «...в планировании посевных площадей», и «...в льноводстве», и «...в области животноводства», и «...в области механизации с/х работ» (как и в 1937 г., «срывалось снабжение МТС запасными частями, горючим, кредитование, ремонт тракторов»), и «...в области землеустройства». Ко всему этому были добавлены «антисоветская деятельность церковников и сектантов», и «сектантская антисоветская организация (антивоенников)», и др. организации «врагов народа» (док. №380312). Справка Оренбургского У НКВД от 25 апреля начиналось с информации о ходе выполнения решений ЦК и СНК, принятых 19 апреля. И здесь назывались уже председатели колхозов, арестованные как «участники правотроцкистской организации». Но главное содержание справки было посвящено вредительству «правотроцкистских элементов в животноводстве», которым приписывались все потери и трудности, без каких бы то ни было сообщений о фактах вредительских действий (см. док. № 380425).
Все же с течением времени информация по каналам НКВД не могла не называть, хотя бы как второстепенные причины, объективные условия и последствия предыдущих репрессий. К числу таких можно отнести Докладную записку НКВД Белоруссии о ликвидации последствий вредительства от 3 апреля 1938 г. (см. док. № 380403). Специально остановимся на справке УГБ НКВД СССР «о недочетах в ходе весеннего сева» по данным на 25 апреля. Справка начиналась с объяснения неудовлетворительного хода весеннего сева «в основном: 1. Продолжающимся вредительством в области сельского хозяйства, организуемым оставшимися еще неразоблаченными... правотроцкистскими и другими враждебными элементами... 2. Слабостью на местах руководства сельским хозяйством... Партийные и советские организации... недостаточно помогают вновь выдвинутым (взамен репрессированных в 1937 г. - В. Д.) работникам на местах...» Отсюда «основные недочеты»: 1) неблагополучное состояние семенных фондов, «2) затяжка и низкое качество ремонта» техники, «перебои в снабжении горюче-смазочными материалами, что приводит к большим простоям...», 3) неудовлетворительное состояние живой тягловой силы и 4) низкое качество посевных работ. И хотя все эти недостатки являлись результатом объективных условий и Пренебрежения реальными возможностями деревни, НКВД вновь «наводило порядок» репрессиями: «...в последнее время ликвидирован в земельных органах, МТС и колхозах ряд антисоветских формирований...» Это они, «правотроцкистские враги народа» после репрессий 1937 г. опять «вредитель- ски запутали севооборот, умышленно срывали ремонт тракторов, ...умышленно выводили из строя трактора, рабочий скот» и т. д. (док. № 380428).
Прошлогодние «штампы» о причинах тяжелого состояния сельского хозяйства, о не только продолжающихся, но часто и усиливающихся потерях находились уже в таком противоречии с действительностью, какое игнорировать было невозможно. Об этом свидетельствует и ряд документов мая-июня 1938 г., отразивших начало ослабления репрессий, включая массовые операции по приказу № 00447. Среди выявленных документов, относящихся к этой операции, с середины мая не нашлось решений о «дополнительных лимитах», столь значительных в апреле - начале мая (см. док. № 380519, 380521-1 и 380521-2). Очень показательна и необычна таблица «Сравнительные данные об аресто¬


614
ванных за апрель-май 1938 г.» системой УГБ НКВД: их численность сократилась с 69 953 в апреле до 39 094 в мае - на 44,1 % (док. № 380701). Составление такой таблицы предполагает общую установку сверху, если не прямое поручение. При этом обращает на себя внимание отступление от обычного разделения репрессированных по соответствующим приказам НКВД, в результате чего арестованные по приказу № 00447 наверняка оказались смешанными с жертвами других приказов.
Сказанное не означает отказа от репрессий или хотя бы перерыва в их применении. Любое выражение недовольства правящим режимом и связанными с ними условиями жизни, особенно публичные выступления и попытки сопротивления подлежали немедленному аресту и расправе. 26 июня 1938 г. проходили выборы в Верховные Советы союзных республик. Настроения деревенской среды накануне и во время выборов нашли отражение в трех сводках НКВД, в которых сообщается об арестах за антисоветские проявления не только в виде поджогов, покушений на избиения и убийства, но и за распространение листовок против выборов и кандидатов, даже за отказ участвовать в голосовании без каких-либо политических заявлений (см. док. № 380622,380627-1,380627-2). Конечно, основная масса избирателей и в деревне проявила «высокую политическую активность» и почти единогласно проголосовала за единственного кандидата в депутаты, что в немалой степени было предопределено страхом и необходимостью демонстрации своего политического единства с властью, вплоть до восхваления «вождя народов». «Культ Сталина» создавался именно в годы апогея сталинского террора. Однако и после выборной агитационной кампании НКВД продолжало сообщать «о террористических и других к/p проявлениях на селе», связанных со все еще существующими «кулацкими группами», «вредительством» и «классовой местью», объясняя этим все убийства, пожары, потери скота и т. п. (док. № 380710).
Свертывание массовых репрессий началось со второй половины мая, когда весенние сельхозработы выявили ее разрушительные последствия. Именно в этой связи был отменен приказ НКВД № 00192, принятый еще в 1935 г. «по изъятию социально-вредных и деклассированных элементов... проводимый с целью предупреждения уголовной преступности». Принятый 21 мая 1938 г. приказ НКВД № 00319 о работе соответствующих троек прежде всего осуждал «извращения», проявившиеся в «осуждении колхозников, хотя и имевших в прошлом приводы и судимости, но вернувшихся к общественно-полезной работе, имевших большое число трудодней, преступной деятельностью не занимавшихся и не связанных с уголовно-преступной средой». Такие факты представлялись «результатом работы... врагов народа... фабрикации приводов и искусственного увеличения привлекаемых лиц, составления заключительных постановлений, не соответствующих материалам дела и т. п.» Это уже являлось прямым воспроизведением работы троек по приказу № 00447. Осуждались также факты «рассмотрения дел, неподсудных тройкам», «осуждение очевидных воров и уголовников, как простых нарушителей паспортного режима», «применение условного осуждения или осуждения к принудработам» и т. д. Тройки, ведавшие изъятием «уголовно-деклассированного элемента», отнюдь не ликвидировались. Напротив, их деятельность становилась более репрессивной, поскольку им предоставлялись права «выносить следующие административные решения: а) о заключе¬


615
нии в лагеря НКВД на срок до 5 лет; 6) о высылке из крупных промышленных городов... на срок до 5 лет». Новый приказ и инструкция данным тройкам, подписанная Вышинским и Фриновским, требовали «строго следить за тем, чтобы решения троек по каждому конкретному делу действительно соответствовали бы степени общественной опасности рассматриваемого лица...», а также более строгого оформления: «...содержали все установочные данные на рассматриваемых лиц, имели подписи членов тройки и прокурора...»1 Выдвижение подобных формальных требований потребовало бы от троек, осуществлявших приказ № 00447, полного прекращения их деятельности. Можно полагать, что в это время в сталинском руководстве возник общий вопрос о прекращении массовых репрессий по так называемым приказам НКВД, в действительности по директивам Сталина, утвержденным Политбюро, т. е. тем же Сталиным. Наступало время, когда Ежов, как рьяный исполнитель сталинской политики «Большого террора», должен был отвечать за преступность этой политики, за массу человеческих жертв. Этим можно объяснить разработку общей статистики репрессий за время с момента назначения Ежова наркомом внутренних дел СССР.
Система таблиц была разработана и составлена как «Сводка Первого специального отдела НКВД СССР о количестве арестованных и осужденных органами НКВД СССР за время с 1 октября 1936 г. по 1 июля 1938 г.» Таблицы, собранные в этой сводке, содержат обстоятельные данные не только о численности репрессированных в целом и по номерам приказов массовых операций, об их этническом и социальном составе, а также об их судьбах, определявшихся приговорами. В настоящем издании публикуются только таблицы или части таблиц, относящиеся к жертвам приказа № 00447, а также ряд таблиц с общими данными, позволяющими определить место «кулацкой операции» в репрессиях 1937-1938 гг. Вот первый пример таких данных: всего с 1 октября 1936 г. по 1 июня 1938 г. было арестовано 1 420 711 человек, в том числе «в порядке приказа НКВД № 00447» - 699 929 человек - почти половина (49,3 %). Мужицкая доля среди расстрелянных была намного значительнее - из 556 259 человек 331 456 (59,5 %). Эти цифры должны были бы явиться предметом для размышления сталинским поклонникам, если бы они размышляли.
В составе 699 929 человек арестованных в «кулацкой операции», оказалось 376 206 «бывших кулаков», 121 863 уголовников и 201 860 «прочих к/p элементов». О том, кто и как попадал в эти категории арестованных по приказу № 00447, говорилось во Введении к документам 1937 г. в 1-й книге данного тома. Здесь обратимся к данным об этническом составе жертв «кулацкой операции» в сопоставлении с таковым общей массы арестованных.
Обращает на себя внимание повышенный удельный вес иностранных групп, особенно польских и немецких групп, в общем составе арестованных лиц по сравнению с составом арестованных по приказу № 00447. Это объясняется тем, что деревенская среда поляков, немцев, финнов, корейцев и ряда других народов подвергалась репрессиям по специальным приказам НКВД: № 00439 от 25 июля 1937 г. о немецкой операции, № 00485 от 11 августа 1937 г. о польской операции, № 49990 от 30 ноября 1937 г. о латышской операции, № 50215 от И декабря 1937 г. о греческой операции и т. д. Исследования социального состава репрес¬


616
сированных по приказам этого ряда еще впереди, но без них нельзя определить действительную массу крестьянского населения, попавших под удары сталинского террора в 1937-1938 гг.
Национальный состав арестованных за время с 1 октября 1936 г. по 1 июля 1938 г. и по приказу НКВД № 00447 с 5 августа 1937 г. по 1 июля 1938 г.
Национальные
Общее число
Удельный
Число арестованных по приказу НКВД № 00447
Удельный
группы
арестованных
вес
вес
Русские
657 799
46,3%
407 721
58,3%
Украинцы
189 410
13,3%
113134
16,2%
Поляки
105 485
7,4%
8687
1,2%
Немцы
75331
5,3%
18 469
2,6%
Белорусы
58 702
4,1%
28 798
4,1%
Евреи
30 542
2,1%
3504
0,5%
Узбеки
21880
1,5%
14 388
2,1%
Латыши
21392
1,4%
987
0,1%
Татары
18 681
1,3%
10 062
1,4%
Казахи
17 496
1,2%
11956
1,7%
Армяне
16 988
1,2%
8241
1,2%
Грузины
16 488
1,2%
2545
0,4%
Иранцы
14 994
1,1%
811
0,1%
Азербайджанцы
13 356
0,9%
9592
1,4%
Эстонцы
11002
0,8%
1429
0,2%
Финны
10 678
0,7%
1490
0,2%
Китайцы
8538
0,6%
196
0,03%
Буряты
7845
0,5%
4732
0,7%
Таджики
7628
0,5%
1759
2,5%
Греки
6565
0,4%
98
0,01%
Корейцы
5161
0,3%
124
0,02%
Башкиры
3996
0,3%
2785
0,4%
Карелы
3676
0,2%
2101
0,3%
Киргизы
3204
0,2%
6070
0,9%
Румыны
2989
0,2%
380
0,05%
Литовцы
2818
0,2%
270
0,04%
Афганцы
2091
0,1 %
58
0,008 %
Японцы
236
0,01%
7
0,001 %
Туркмены
7937
1,1%
Монголы
9
0,001 %
Другие
75 284
5,3%
31589
4,5%
Всего
1420 711
100,0 %
699 929
100,0 %
Составление детальной сводки о численности арестованных и осужденных на 1 июля 1938 г., как своеобразного отчета ежовского руководства НКВД, не означало прекращения массового террора. Репрессии, в том числе по приказу № 00447, продолжались, хотя масштабы их стали сокращаться.


617
Разрушительные последствия «кулацкой операции», проявившиеся во время весеннего сева, с еще большей силой сказались на уборке урожая 1938 г. Засушливое лето потребовало срочной организации уборочных работ и в более широких масштабах. Уже в середине июля появилась докладная записка руководству НКВД «об исключительно серьезных недочетах в уборке урожая», по содержанию в точности повторявшая «вредительство» 1937 г., но в еще больших масштабах. Перечень «недочетов» начинался с «совершенно неудовлетворительного оперативного руководства подготовкой к уборке со стороны НКЗема СССР, республиканских, краевых и областных земельных органов». Как мы видели по документам 1937 г., квалифицированные кадры названных учреждений, имевшие почти десятилетний опыт руководства сельхозработами, входили в первые когорты репрессированных «врагов народа» (док. № 380715).
Следующим «недочетом» оказалось «особенно серьезное положение... с ремонтом комбайнов и тракторов. Почти во всех краях и областях, где уборка уже началась, парк комбайнов и тракторов... не был отремонтирован... значительное количество комбайнов с первых же дней уборки поставлено на повторный ремонт вследствие плохого качества ремонта». Расправа с недостаточно подготовленными директорами МТС, техниками, комбайнерами и трактористами, как с вредителями, привела к их замене вовсе неподготовленными. Массовые потери овладевавшей новой техникой массой работников в сельском хозяйстве привели к тому, что «парк комбайнов полностью не обеспечен ни комбайнерами, ни штурвальными». Ответственность за «прорыв» возлагалась на Наркомзем СССР и областные земельные органы (там же). И хотя в связи с «недочетами» и «прорывами» в сельхозработах не вспоминалось о потерях, причиненных деревне репрессиями, не учитывать этого обстоятельства в практической политике было невозможно.
В телеграмме Ежова от 15 июля, разосланной на места с требованием «немедленно организовать всестороннее агентурное и оперативное обслуживание хода уборочных работ», указывалась не только «деятельность антисоветских враждебных элементов», но и «плохая организация» уборочных работ. Соответственно и задачи органов НКВД на местах определялись и принятием «необходимых мер через местные партийные и советские органы», и выявлением «конкретных виновников, ...с немедленным привлечением их к ответственности» (док. № 380715-1). Мы не располагаем общими сведениями о репрессиях «конкретных виновников» и «антисоветских враждебных элементов», но они имели место, в частности, как показательные судебные процессы. В Новосибирской области, например, с начала августа до середины октября, по газетным сообщениям, состоялось 15 судебных процессов над «врагами колхозного строя» за «срыв уборки урожая и хлебозаготовок»... В ноябре бюро обкома и его секретарь Алексеев будут осуждены за «огульные репрессии», но в сентябре в Новосибирске появился секретарь ЦК Жданов именно в связи с уборочной кампанией, который не мог не знать о судебных процессах (док. № 380921 и комментарий).
Примечания
1 Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (далее - ЦА ФСБ РФ). Ф. 2. On. 1. Д. 421. Л. 41-48.


НЕЗАКОНЧЕННОЕ ВВЕДЕНИЕ КО ВТОРОЙ КНИГЕ III ТОМА ИЗДАНИЯ «СОВЕТСКАЯ ДЕРЕВНЯ ГЛАЗАМИ ВЧК-ОГПУ-НКВД» (1932-1934 гг.)
В официальной сталинской версии события 1932 года в деревне определялись «организационно-хозяйственным укреплением» колхозов и «завершением в основном сплошной коллективизации», о чем было объявлено на Пленуме ЦК партии в январе 1933 г., как о важнейшем достижении первой пятилетки, выполненной за четыре года. На том же пленуме было принято решение о создании Политотделов МТС, осуществлявших не только политическое руководство колхозами, но и политические репрессии через заместителя начальника Политотдела МТС от О ГПУ1. Впервые органы госбезопасности включались в систему непосредственного руководства повседневной жизнью деревни, уже ставшей колхозной и, следовательно, отвечавшей политике государства. И хотя послесталин- ская советская историография смогла сообщить о таких событиях, как «отлив крестьян» из колхозов в начале 1932 г.2, а художественная литература - даже и о голоде 1932-1933 гг.3, но ни происхождения этих событий, ни их масштабов и последствий раскрыть было невозможно из-за строжайшей засекреченности основных документов, относящихся к обстановке в деревне и действительной сталинской политике. Конечно, за последние полтора десятка лет с открытием секретных архивов многое сделано в исследовании коллективизации и раскулачивания крестьянских хозяйств.
Среди документальных изданий последних лет особое место занимает пятитомник «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939 гг.», включающий материалы высших органов власти того времени. Опубликованные там документы 1932-1933 гг. многое объясняют в происхождении голода и гибели миллионов крестьянского населения в районах хлебного производства. Однако конкретная картина происходившего тогда в деревне полнее воссоздается документами ОГПУ как основного исполнителя репрессий, обеспечивавшего выполнение государственных хлебозаготовок «несмотря ни на что». Конечно, начавшееся с 1930 г. свертывание неприятной для сталинского руководства информации сказалось на информационных документах ОГПУ и в 1932-1934 гг. Тем не менее в 1932 г. «отливы» крестьян из колхозов и отказы от выполнения государственных хлебозаготовок были настолько значительны, что ОГПУ практически возобновило систему информационных сводок - систему более полной и регулярной информации о негативном и враждебном в деревне.
* * *
По документам 1930-1931 гг. мы видели, что основные функции ОГПУ в деревне состояли тогда в практическом проведении политики раскулачивания.


619
«Кулаки 1-й категории» арестовывались и отправлялись в лагеря ГУЛАГа (если не приговаривались к расстрелу), а вместе с ними и многие другие «а/с» - овцы и «к/р» - овцы из духовенства, интеллигенции, разных «бывших». «Кулаки 2-й категории» вместе с семьями отправлялись в необжитые еще районы страны для заготовки леса, добычи полезных ископаемых, освоения новых земель, начиная с сооружения спецпоселений в виде бараков, землянок и других жилищ, обрекавших семьи на вымирание, особенно детей и стариков. Были кулаки и «3-й категории», пребывание которых после раскулачивания надлежало разместить в пределах краев и областей их прежнего места жительства4. Их судьба будет решаться в репрессиях 1932 года.
Документы 1931 г. обнаружили необычный эпизод в отношениях ОГПУ и сталинского Политбюро - столкновение, вызванное попыткой руководства ОГПУ ограничить дальнейшее формирование контингента спецпереселенцев реальными возможностями их расселения и трудового использования без их массового вымирания и бегства. По оценке ОГПУ за 1931 г., общая численность спецпереселенцев по стране могла быть увеличена на 90 тыс., максимум на 100 тыс. семей, тогда как Сталин требовал выселения во вновь осваиваемые районы страны 250-300 тыс. семей. В июле этого года решением Политбюро было принято, конечно же, требование Сталина. В августе представители руководства ОГПУ, предлагавшие учитывать опыт 1930 г., были понижены в должности и разосланы в разные регионы страны (Г. Г. Ягода, потерявший на год должность первого зама управляющего ОГПУ)5.
Среди документов 1931 г. опубликованы и разосланная в начале октября сводка ГУЛАГа о скверном положении спецпереселенцев (таком же, как в 1930 г.), и распоряжение от 29 декабря, ограничившее возможности передачи детей и стариков спецпереселенцев их родственникам, ввиду якобы «улучшения положения с устройством»6. Приведенные утверждения настолько не соответствовали действительности, что меньше месяца спустя, а именно 26 января 1932 г. Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) о спецпереселенцах, возглавляемая Я. Э. Рудзутаком, в составе членов были Г. Г. Ягода и Б. Д. Берман, оказалась вынужденной говорить о реальном положения крестьян, выселенных в необжитые места. В приложениях к документам ОГПУ за 1932 г. публикуются два протокола названной комиссии Политбюро, сохранившиеся в материалах руководства ОГПУ и отразившие стремление не принимать на себя ответственность за бесчеловечность. Заседание 26 января 1932 г. было посвящено санитарному и культурно-бытовому состоянию спецпоселений. И то, и другое в целом определялось как «неблагонадежное» ввиду «непроведения хозорганами необходимого строительства жилищ и подсобных помещений» - колодцев, бань, лечучрежде- ний и др. Отмечалась «неудовлетворительная работа» органов здравоохранения, а во многих местах и их отсутствие; «повышенная заразная заболеваемость и неприспособленность контингента спецпереселенцев к суровым условиям необжитых районов», что вызвало «значительно повышенную смертность».
Данные о смертности детей ничем не отличались от данных, приведенных в письме В. Н. Толмачева, написанного 16 апреля 1930 г.7 Вот текст из протокола от 26 января 1932 г.: «Особенно велика смертность среди детей младших возрастов (до 8-ми лет), доходящая в некоторых краях до 10 % их численности в


620
течение месяца. Эта смертность детей зависит не только от общих отрицательных факторов санитарных, бытовых, климатических, но и от недостаточного по количеству и неудовлетворительного по качеству их питания» (Приложение №1).
Комиссия Рудзутака приняла целый ряд решений, обеспечивающих хотя бы самые скромные условия существования для людей - тем более семей, оказавшихся в необжитых местах и обязанных к повседневному труду. Однако эти решения принимались в основном через полгода, а в лучшем случае через 3-4 месяца после разгрузки эшелонов от спецпереселенцев там, где их никто не ждал. Такими были неизбежные результаты сталинских решений, принятых в 1931 г. В январе 1932 г. комиссия Политбюро ЦК признала «необходимым организовать на ближайшие 6 месяцев дополнительное питание наиболее слабых детей младших возрастов (до 8-ми лет) в первую очередь через сеть общественного питания в детяслях, дошкольных учреждениях, специальных детских столовых и путем выдачи на руки». Однако комиссия тут же оказалась вынужденной «установить процент детей до 8 лет, получающих добавочное питание, в 20 % их общего наличия с дифференциацией по краям и районам в зависимости от бытового положения спецпереселенцев. Предложить НКСнабу отпустить для этой цели на 6 месяцев по 50 тыс. полноценных пайков, содержащих необходимые продукты. Состав пайков согласовать с НКЗдравом».
Решения комиссии по другим проблемам условий жизни спецпереселенцев также могли быть лишь первоначальными и частичными: «в краях, пораженных эпидемиями», организовать специальные комиссии из местных представителей; «принять к сведению сообщение НКЗдрава» о посылке его крупных представителей 27 января на Урал и в Казахстан «для принятия необходимых мер по борьбе с эпидемиями» (Приложение № 1).
Наркоматы и хозяйственные органы, использующие труд спецпереселенцев, обязывались своевременно производить строительство для них жилищных и подсобных учреждений, включая санитарные, детские и др. Это важное решение в ряде случаев находило отражение в жизни. Нами публикуется информация в Комиссию о поступивших в марте заявках ряда хозяйственных организаций Средне-Волжского края на предоставление рабочей силы из спецпереселенцев, в совокупности составляющих 2,2 тыс. семей. В заявках сообщалось о жилищном строительстве и других видах обслуживания спецпереселенцев по линии Наркомздрава, Наркомпроса и др. (док. № 11). Однако не стоит утверждать, что соблюдение требований Комиссии стало общим правилом.
Отметим, наконец, и другие решения комиссии Рудзутака, несколько смягчавшие положение спецпереселенцев: возможность «оставлять на местах» семьи бежавших спецпереселенцев, «не имеющих трудоспособных глав», снижать отчисления с зарплаты спецпереселенцев в фонд ОГПУ с 15 % до 5 %. Перед Политбюро был поставлен вопрос о возможности амнистии и восстановлении в правах спецпереселенцев по ходатайствам хозорганизаций, подтвержденным ОГПУ .(см. Приложение № 1).
Совершенно неожиданный поворот требований комиссии Политбюро к условиям жизни и труда спецпереселенцев, признание возможности их «амнистии» и даже своего рода оправдание побегов семей без трудоспособных чле¬


621
нов, выглядит почти героическим противостоянием сталинской позиции, что, конечно, было невероятно. (Несколько ниже мы коснемся ряда изменений в поведении крестьян-колхозников, что могло потребовать хотя бы осторожности и учета тех обстоятельств, которыми раньше пренебрегали). Комиссию Политбюро по раскулачиванию во главе с безоговорочным исполнителем сталинской воли А. А. Андреевым заменила комиссия по спецпереселенцам во главе с Рудзутаком, исполнительным членом Политбюро, но вместе с тем человеком не без самостоятельного мнения. Задачей комиссии оставалось количественное наращивание спецпереселенцев как массы подневольного труда, что требовало от ОГПУ предоставления сведений о численности невыселенных кулацких семей наряду с требованиями сведений о состоянии спецпоселений. Первые справки ОГПУ по состоянию на 25 января и 15 марта не были приняты к рассмотрению Комиссией Рудзутака из-за неполноты сведений. Достаточно сказать, что в этих справках отсутствовали сведения по Украине8.
Публикуемые в этой книге записки руководству деятелей СПО ОГПУ Г. А. Молчанова и Г. С. Люшкова (см. док. М 2, 3, 4, 5) свидетельствуют о готовности системы продолжать выселение «кулацких хозяйств», не дожидаясь выяснения ситуации в целом, на что были направлены требования комиссии Рудзутака. В этом отношении важна спецсправка СПО «О бегстве кулачества с мест постоянного жительства и из пунктов ссылки...» Как констатируется в документе, первые бегут «с целью уклонения от репрессий и выполнения гос- обязательств» (при раскулачивании), а вторые бегут (из спецпоселений) из-за «неудовлетворительных хозяйственно-бытовых условий». По сведениям на 15 марта 1932 г., речь шла о побегах 18 тыс. человек в Северо-Кавказском крае, 22 тыс. в Нижне-Волжском крае, 27 тыс. на Украине, почти 14 тыс. в Казахстане, 6 тыс. в Московской обл. и т. д. (док. №10).
Справка «О количестве учтенных невыселенных кулацких хозяйств по состоянию на 10 апреля 1932 г.» - единственная, принятая к рассмотрению на комиссии Рудзутака. Она публикуется в Приложениях к данной книге, поскольку, во-первых, является наиболее полным и содержательным документом по необычному вопросу, а, во-вторых, послужила основанием для резкого сокращения численности раскулаченных семей, подлежащих высылке в спецпоселения. Общее число раскулаченных, но не выселенных семей на 10 апреля определялось в 321 438. Из них было 85 491 семей, «обеспеченных трудоспособными мужчинами» и «пролезших в колхозы и совхозы»; 51117 семей, «трудоспособная часть которых находится в бегах» и «устроилась на работу в промпредприятия и строительство», проживая в городах; 73 031 семья скрылась «в полном составе... с постоянного места жительства»; 22 788 семей, вовсе лишенных трудоспособных мужчин; 64 495 семей, имевших «в своем составе трудоспособных», но отбывавших «наказания в лагерях или исправительных домах» и «в ссылке», наконец, в составе раскулаченных оказалось 18 750 семей «быв. красногвардейцев», состоящих на службе в армии, и даже «лиц, имеющих особые заслуги перед революцией» (док. № 14у Приложение №3).
10 апреля комиссия Рудзутака рассмотрела данные о численности невыселенных кулацких хозяйств и приняла решение «О выселении кулаков»: «...в те¬


622
чение текущего года выселить 30-35 тыс. семей кулаков, вычищенных из колхозов и раскулаченных», обязавшись в ближайшее время «рассмотреть подробно, какое количество семей», «из каких районов» и «в какие края, области» направить. При этом ОГПУ вменялось в обязанность обеспечить «особо тщательный подход» к выселению, заранее «заключить договора с хозорганами на их трудовое использование» и «представить в Наркомфин Союза сметы на расходы по выселению кулаков» (Приложение №2). Отметим, что за время с 26 января по 10 апреля Комиссия по спецпереселенцам превратилась из органа Политбюро в орган ЦК ВКП(б), в результате чего значение постановлений этой комиссии сразу и намного утратило силу: из решений они стали всего лишь мнением. Характерно, что ни одна из известных нам последующих справок СПО ОГПУ о невысланных кулацких хозяйствах (на 15 июля и 15 октября) для комиссии Рудзутака не была сделана - каждая начата, но не закончена9. Характерно также, что в документах ОГПУ за 1932 г. нам больше не встречались упоминания о комиссии Рудзутака.
Такое сокращение выселения раскулаченных семей, какое предложила комиссия Рудзутака, не было принято ни на верхах, ни в низах репрессивной системы. В том же апреле СПО ОГПУ представило «Ориентировочный расчет переселения кулацких хозяйств в 1932 году», охватывающий все 22 региона своей системы. По этому расчету в стране еще насчитывалось 85 775 кулацких хозяйств «с наличием в них трудоспособных мужчин и глав», из коих предлагалось выселить в течение мая-июня 38 650 семейств (док. № 16). Промедления не было - уже на 13 мая численность «изъятых голов кулацких семей, намеченных к выселению» достигла 17 273 человек. И это без сведений от Украины, Белоруссии, Башкирии, Казахстана и ряда других регионов10. К проблеме раскулаченных семей мы еще вернемся. Главной проблемой 1932 г. стало противоборство власти и крестьянства в целом.
В стране вновь выдвинулся на передний план старый «фронт» борьбы между крестьянством и властью - «борьба за урожай», а точнее - борьба за хлеб, независимо от урожая или неурожая. Практически полностью изъятые за 1928-1930 гг. «невидимые» хлебные запасы крестьян, поставили их в прямую зависимость от урожая данного года. Неплохой урожай зерновых 1930 г., дополненный последними запасами деревни, вычищенными при раскулачивании, позволил сталинскому руководству объявить о получении невиданного урожая, начать небывалый вывоз зерна на внешний рынок (48,4 млн центнеров!). При этом были предоставлены льготы колхозам в очередных хлебозаготовках, а также соответственно увеличены обязательства для единоличников, побуждая их тем самым к коллективизации. Из-за засухи в пяти важнейших зерновых районах страны урожай 1931 г. оказался пониженным, но это не уменьшило план государственных хлебозаготовок, которые стали проводиться как первоочередное задание, выполняемое буквально с первых обмолотов, без оплаты труда колхозников, создания семенного фонда и необходимых запасов для самих колхозов. И вновь за рубеж было экспортировано 51,8 млн ц. К октябрю, когда в России кончается время земледельческих работ, стало ясно, что деревня остается на зиму без хлеба11.


623
В зерновых районах, особенно на Украине, официально называемые «продовольственные трудности» перерастали в настоящий голод, предопределивший основные события 1932 г. в деревне. Этим же объясняется и характер документов ОГПУ 1932 г. - обстоятельные спецсводки о происходящем в деревне. Таких практически больше не будет в информационных документах ОГПУ. Отсюда не следует, что «спецсводки» 1932 г. сравнялись полнотой и точностью сообщений со старыми сводками: сообщения о голоде преуменьшались и часто сводились к отдельным примерам, уход из колхозов приписывался воздействию кулаков, хотя и о фактическом положении дел все же сообщалось.
В первой же публикуемой нами сводке СПО ОГПУ о колхозном строительстве, по данным на 15 января 1932 г., была изложена официальная трактовка новых форм противостояния крестьян государственному насилию. Первая вина возлагалась на «низовые, а в ряде случаев и районные совпарторганизации», которые «вплотную не подошли к вопросу организационно-хозяйственного укрепления колхозов» и проявили «оппортунизм» и «политическую близорукость»... «в несвоевременном (?!) выполнении многими колхозами обязательств перед государством», в неумении «своевременно выявить и разоблачить классового врага»... Отмечались «крайне слабые темпы сдачи хлеба колхозами таких районов, как Украина, ЦЧО, СКК», т. е. основных зерновых районов страны, «слабая организация и учет труда», «уравниловка» и «пое- доцкое распределение доходов», а также «расшатывание трудовой колхозной дисциплины, усиление рваческих тенденций и выходы из колхозов». Все эти пороки, оказывается, «умело используются кулачеством для усиления анти- колхозной деятельности...» (док. № 1). Такова была официальная концепция сопротивления колхозного крестьянства возросшему сверх всякого предела насилию государственных хлебозаготовок.
В действительности вся полнота ответственности за состояние коллективных хозяйств того времени лежала на сталинском руководстве - на насильственной коллективизации крестьянских хозяйств, на безмерном форсировании и подчиненности новых форм производства посторонним для деревни целям, наконец, на полном игнорировании условий крестьянской жизни. Бросается в глаза совершенно искаженная трактовка распределения сельскохозяйственной продукции в колхозах по едокам: «...в организации и учете труда при активном участии кулацко-зажиточных элементов фиксируются многочисленные факты распределения доходов по едокам». Обращалось внимание на «факты распределения доходов по едокам по инициативе правлений колхозов...» (док. № 1). В действительности распределение хлеба по едокам было естественным и необходимым в условиях нагрянувшего голода, когда селение оказывается перед угрозой вымирания. Это было всем известной традиционной нормой сельской жизни. Перед нами характерное для сталинской политики объявление «кулацкой», «контрреволюционной» и т. п. любой попытки самозащиты и протеста населения.
Сообщения о «продовольственных затруднениях» нарастали в сводках ОГПУ с наступлением весны, что соответствовало специфике деревенского голода, поскольку к марту-апрелю никаких запасов хлеба у большинства крестьян обычно не оставалось. Вместе с тем расширялась и территория «продо¬


624
вольственных трудностей», захватывая новые районы - Средней Волги, Урала, Западной и Восточной Сибири, Дальнего Востока и др. (см. док. № 8, 12, 14, 17, 18,19у 21 и 22). В спецсообщении из Уральской области от 8 марта сообщалось, например, о колхозе, где «уже три недели как нет хлеба», «зарегистрированы случаи опухоли на почве голода». В другом колхозе «...появилось массовое заболевание и опухоли», так как «кончился запас... и колхозники, в том числе школьники, сидят голодные. ...со слезами приходят в правление и просят хотя бы фунт хлеба. Между собою говорят: “Надо бросить работу и уходить, куда глаза глядят”» (док. №8).
Из обширной сводки на 1 апреля (док. № 12) приведем сведения, начиная с Северо-Кавказского края. В земледельческих районах к началу апреля общее число голодающих достигло 1869 человек, зарегистрировано «смертей от голода - 8, опуханий - 6, употребления в пищу падали и суррогатов - 45 случаев, покушений на самоубийство - 2». Учтем, что речь идет лишь о зарегистрированных случаях, что само по себе свидетельствовало о неполной информации, ибо несчастья и беды всегда меньше регистрируются властями. Справка о положении в селах Украины начиналась с оговорки «по неполным данным» - в крестьянских семьях к началу апреля было «83 случая опухания от голода, 6 смертей». В ЦЧО хлеб, полученный по 600 грамм на трудодень, колхозники съели к середине февраля и, «не имея средств для его покупки, ходят по дворам и просят милостыню... Отмечены случаи заболевания семей колхозников и опухания детей»... Из Нижнего Поволжья сообщали, что в северных (зерновых) районах с декабря 1931 г. 1230 семей колхозников испытывают «острые продзатруднения», что зарегистрированы 20 случаев опухания, 3 случая смертности и 1 случай покушения на самоубийство (док. № 12).
Сводка о продовольственных трудностях в деревне не могла обойти и связанных с ними потерь в поголовье рабочего скота, остающегося еще основной тягловой силой на сельхозработах. Из-за недостатка кормов падеж лошадей исчислялся в тысячах и даже десятках тысяч голов, а сохранившееся поголовье на Украине оценивалось как непригодное для работ на 50 %. Аналогичным было состояние тягла накануне весеннего сева и в других районах страны (см. док. № 12).
Нарастание конфликта между сталинским режимом и крестьянством стало неизбежным и важнейшим фактором развития деревенских событий в 1932 г. Полуголодное, а местами и голодное существование и колхозного, и единоличного крестьянства, продолжающееся разрушение реального производства ставило сельское хозяйство страны перед катастрофой. Все это не могло не вызвать активного протеста обманутого и ограбленного крестьянства.
Массовые выступления колхозного крестьянства возобновились еще в октябре-декабре 1931 г. Характер этих выступлений первоначально был местным и ограничивался требованиями преодоления угрозы голода. В Нижне- Волжском крае, как сообщала январская спецсводка, было «40 сел, где ежедневно в правления колхозов являются группы колхозников (от 10 до 60 чел.), преимущественно женщины, с категорическими требованиями выдачи хлеба и угрозами расправы по адресу членов правления». Отрицательные настроения проявлялись также в массовых невыходах на работу; в разборах обобществлен¬


625
ного скота и имущества; «неорганизованном», т. е. самовольном отходничестве на заработки в промышленные районы (док. № 1). Выступления такого типа преобладали и в других районах. На Украине, например, за время с 1 октября
1931 г. по 1 апреля 1932 г. ОГПУ насчитывало 259 выступлений, в которых приняло участие 23 039 человека - в среднем по 80-90 участников. «Резкий рост массовых выступлений... в марте» проявился и в количестве выступлений - до 145, и в увеличении численности участников до 300-500 человек в каждом (док. № 12). В приложениях помещена статистическая таблица о массовых выступлениях в деревне с октября 1931 г. по март 1932 г., имевших место в 16 регионах страны, включая Украину, Белоруссию и Казахстан. Данные этой таблицы убедительно показывают, что их рост в деревне был повсеместным (Приложение № 4). В справке СПО ОГПУ от 5 августа приведены сведения за апрель-июнь
1932 г. с оговоркой «по неполным данным»: «Во II квартале 1932 г. отмечается значительный рост массовых выступлений...» - 949 против 576 в I квартале12. Более 1500 массовых выступлений крестьянства за полугодие свидетельствовали, прежде всего, о том, что никаких надежд на продовольственную помощь, тем более на спасение от голода крестьяне не испытывали.
Нельзя не сказать о том, что массовые выступления традиционно сопровождались физическими расправами с местным начальством, что официально называлось «кулацким террором», а также распространением «листовок» и «анонимок», в которых грамотная часть протестующей деревни пыталась объяснить поведение власти («угроза войны» и т. д.) и призвать к активному сопротивлению. И то, и другое в октябре 1931 - марте 1932 гг. приняло весьма массовый характер и оказалось повсеместным, хотя и не достигло уровня предыдущего года (см. Приложения № 7 и № 8).
Требования к местным властям и попытки стихийного овладения колхозными и другими хранилищами зерна и разных продуктов не решали проблему. Реальное спасение значительная часть крестьянских семей искала и находила в традиционном отходничестве на заработки в города и промышленные районы. С коллективизацией отходничество не прекратилось, но получило «организованный» характер и всемерно поощрялось. В крестьянской стране многие работы в городах, в промышленности и на транспорте выполнялись в очень большой мере руками крестьян. Их трудом осуществлялась индустриализация страны и в советское время. Принятое 5 июля 1931 г. постановление ЦИК и СНК СССР «Об отходничестве»13 включало разделы, предусматривавшие льготы для колхозников-отходников и для отходников-единоличников: речь шла о налоговых льготах, об обеспечении семей колхозников-отходников «продовольствием и кормовыми средствами в том же количестве, какое получают колхозники», что предполагало оформление контрактов на работы через правления колхозов.
«Неорганизованным отходничеством» обозначался самостоятельный отъезд на заработки колхозника, часто со всей семьей, без каких-либо обязательств, в том числе без обязательства вернуться. По данным сводки СПО ОГПУ, за январь-февраль 1932 г. «неорганизованно ушло» по 13 районам Одессщины 31 700 колхозников, по 27 районам Днепропетровщины - 89 300, по 13 районам Харьковщины - 4600 и по 5 районам Киевщины - 1120. В сумме это составляло


626
126 720 человек* (док. № 12). Эту цифру СПО ОГПУ повторило в статистической сводке о неорганизованном отходничестве за октябрь 1931 г. - март 1932 г. В примечании к этой статсводке отмечено: «Составлено по неполным данным 12 ПП». Общий итог неорганизованного отходничества колхозников за полугодие на территории всего 12 регионов составил 698 342 человека (Приложение №5).
Система ОГПУ на местах насчитывала более 20 Полномочных представительств и, хотя среди 12, приславших сведения, были ПП Украины, Среднего и Нижнего Поволжья и Московской области, где на стройках находили работу наиболее значительные массы отходников, действительная численность последних была значительно больше. К тому же «отхожие заработки» для крестьян оставались необходимыми не только до уборки нового урожая, но и после (см. док. № 19у 21 у 55)у тем более что в 1932 г. собрано хлеба было не больше, чем в 1931 г., а хлебозаготовки оказались еще беспощаднее14. Поэтому «неорганизованное отходничество» колхозников продолжалось до вылавливания беженцев от голода в 1933 г.
Отходничество на заработки вне колхоза не исчерпывали реакции колхозников на порядки, обрекавшие их на полуголодное и голодное существование. Многие отходники не возвращались в колхозы, что одновременно означало - и в родное село. Публикуемые нами документы отмечают факты невозвращения «неорганизованных отходников», но не сообщают их численности. Для ответа на этот важный вопрос потребуются специальные исследования.
Теперь обратимся к самому решительному и абсолютно отрицающему сталинский режим явлению в колхозной деревне того времени - к массовым выходам из колхозов крестьян, чьи хозяйства были коллективизированы в 1930- 1931 гг. В октябре 1931 г., т. е. в разгар очередных хлебозаготовок, спасением для семей колхозников становился выход из колхозов с изъятием недавно обобществленного скота, прежде всего молочного, земельного участка и инвентаря. Так начинался «отлив из колхозов».
При «выходе» крестьяне должны были подавать в правления колхозов заявления. Примеры наиболее радикальных из них приводились в сводках ОГПУ. Таким было коллективное заявление колхозников с. Кикино Каменского района Средне-Волжского края, ярко воспроизводящее реальные причины обобществления их хозяйств, начинавшееся с сообщения о том, что «добровольного желания о вступлении в члены колхоза не изъявляли, а получилось это под давлением в момент скотозаготовок, когда в нашей деревне разъезжал автомобиль с пулеметами...». Теперь же на опыте крестьяне узнали, что «потребная норма людям, скоту, и на семена, и на другие фонды не учтены, ...норму хлеба вывозят, ничего не оставляя нам, следовательно, можно ли жить при таких условиях? - Ясно, что нет». Результатом этого заявления, прежде всего, был арест «6 кулацких хозяйств» и «подстрекателей к массовому выходу» (док. № 1).
* Отметим, что после сталинских хлебозаготовок в отходничество на заработки отправлялись и единоличники: по 38 районам Украины их оказалось «по весьма неполным данным» 35,2 тыс. человек, оставивших без обработки 58 907 га земли (док. № 12).


627
Статистическая сводка о выходах из колхозов с октября 1931г. по март 1932 г. определяла «по неточным данным 20 ПП»; их общий результат в 253 370 «хозяйств» (семей). Главная неточность состояла в отсутствии данных о выходах в Украине, где «отлив из колхозов» из-за голода был наиболее массовым. В примечаниях к названной статсводке указаны неточности, порожденные, вероятно, какой-то чрезвычайной спешкой (Приложение №6). Совершенно очевидно, что общая итоговая сумма выходов должна быть, по крайней мере, удвоена. Тем не менее мы считаем целесообразной публикацию и такой статсводки, поскольку она может послужить отправной информацией для специального исследования такого важного явления, как массовый выход крестьян из колхозов на первый- второй год после насильственной коллективизации.
После голодной зимы наступает еще более голодная весна. Украинское село кипело от негодования и протеста. «Выход» из колхозов стал принимать характер массовых выступлений - «волынок». С января до середины мая насчитали 668 «волынок», в том числе в марте - 152, в апреле - 282, в первой половине мая - 166. Их основные требования состояли в предоставлении посевного материала (295), хлеба (157) и коров (163). В селах Андрушевка и Париевка Винницкой области крестьяне подняли вооруженное восстание во главе с красным партизаном и бедняком. Органами ГПУ за активное участие в «волынках» было арестовано 840 человек (док. № 17, 23 и др.). Во второй половине мая «волынки» приняли характер прямой борьбы за хлеб, включая «нападения на амбары». «Начиная с 15 мая, ежедневно, правление артели посещают группы женщин по 5-10 чел., требуя хлеба»15. В других селениях «с той же целью» обращались по 60, по 80 и даже по 150 женщин. Были и намерения «отнести детей в сельсоветы»... (док. № 22). «Волынки» были не только на Украине, но и в других районах страны. В Западно-Сибирском крае, как сообщалось в спецсводке от 29 апреля, за январь-март по 14 районам зарегистрированы 22 «массовые волынки» с числом участников в 785 человек. В апреле было «продзатруднениями охвачено 55 районов, из них в острой форме 30 районов». В 500 колхозах отмечались «факты голодания среди колхозников». Отсюда «рост выходов из колхозов и бегство колхозников в города», принявшие массовый характер с февраля 1932 г. (док. №21).
Как известно, в марте у нас приближается, а местами и начинается весенний сев, что заставило сталинское руководство пойти на некоторые уступки колхозникам, учитывая их требования. 26 марта 1932 г. было принято постановление ЦК ВКП(б) «О принудительном обобществлении скота»16, осуждавшее «перегибы», допущенные в отношении молочного и мелкого скота. За колхозниками теперь признавалось право на возврат названных видов скота. Больше того, предлагалось оказывать колхозникам помощь в покупке и выращивании скота. Все ошибки приписывались «классово-чуждым элементам», запугивавшим колхозников угрозами войны и т. п. (см. док. № 25). Что же касается второго постановления - обещания облегченного плана хлебозаготовок с разрешением после выполнения этого плана свободной торговли хлебом, то крестьяне с полным основанием не поверили ни тому, ни другому обещанию. В сводках СПО о настроениях сельского населения в связи с постановлением о хлебозаготовках и колхозной торговле от 5 и 14 июля кулачеству и а/с элементам приписывалось «распространение всевозможных провокационных слухов». Записи дере¬


628
венских оценок ситуации, сделанные практически во всей стране, совершенно едины: «Эти решения в жизнь проведены не будут», «Осенью все равно заберут весь хлеб и оставят колхозников голодными», «Уменьшенный план хлебозаготовок будет велик, так как площадь посева сократится, качество посева плохое, хлеба уродится мало», «Постановления эти - обман», «План уменьшен на 20 %, а поля засеяны на 50 %. Таким образом, у нас дело будет обстоять не лучше, чем в прошлом году». С недоверием деревня отнеслась и к организации «колхозной торговли»: «Сейчас торгуй, а затем тебя раскулачат» (док. № 29,30).
Спецсводки ОГПУ о ходе весенней посевной кампании по состоянию на 25 апреля 1932 г. отмечали «рост отрицательных настроений... как в единоличном секторе, так и среди отдельных групп колхозного крестьянства... Особенно серьезное положение создалось в УССР...», где у единоличников росла «сброска земли», «отказ от ссыпки семян и принятия планов» и даже «ликвидация хозяйств». В колхозном секторе, прежде всего, отмечались «усилившийся в ряде мест выход из колхозов, разбор обобществленного скота и рост неорганизованного отходничества» (док. № 19).
Примечания
1 См.: Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939: Документы и материалы. Т. 3. М., 2001. С. 678-697.
2 Зеленин И. Е. Колхозное строительство в СССР в 1931 -1932 гг. (К итогам сплошной коллективизации сельского хозяйства) // История СССР. 1960. № 6. С. 19-39.
3 См.: Алексеев М. Хлеб - имя существительное; Ивушка неплакучая и Драчуны; Стаднюк И. Люди не ангелы.
4 См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939: Документы и материалы. Т. 3. Кн. 1.1930-1931. М., 2003. С. 71,104-141,180-198,372-375,484-493 и др.
5 См.: там же. С. 31-41, 589-771.
6 См.: там же. С. 772-773, 779-800.
7 См.: там же. С. 301-306.
8 См.: Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (далее - ЦА ФСБ РФ). Ф. 2. Оп. 10. Д. 509. Л. 8, 33.
9 См.: там же. Л. 121, 122.
10 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 509. Л. 114. Подлинник.
11 Данилов В. П. Коллективизация // Переписка на исторические темы. Сб. статей. М., 1989. С. 392-393.
12 См.: Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 440.
13 Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР (далее - Собрание законов... СССР). 1931. № 42. Ст. 286.
14 Данилов В. П. Указ. соч. С. 393.
15 Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 298.
16 Собрание законов... СССР. 1932. № 31. Ст. 190.


Раздел IX
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ РУБЕЖА XX-XXI СТОЛЕТИЙ


СУДЬБЫ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА В РОССИИ
(1861-2001 гг.)*
Выделенный в статье почти полуторастолетний период в истории России отмечен крутыми сдвигами в ее социально-экономическом и политическом строе. На него приходится несколько переломных дат и событий, изменивших направление общественного развития. Одни из них кардинально меняли тип общественного строя, другие были поворотными этапами в его развитии. Это и крестьянская реформа 1861 г., обозначившая переход от феодально-крепостнического строя к буржуазному, и реформаторское законодательство Н. X. Бунге первой половины 80-х годов XIX века, первая русская революция 1905-1907 гг. и порожденная ею столыпинская реформа 1908-1915 гг. Это также и Великая аграрная революция 1917-1922 гг., а затем сталинская коллективизация начала 30-х годов, колхозные реформы Н. С. Хрущева в конце 50-х - начале 60-х годов и, наконец, постсоветская аграрная реформа Горбачева-Ельцина 90-х годов. И тем не менее для истории несчастного российского крестьянства, за счет эксплуатации которого и происходили в России все рубежные события, - это единый период бесконечной трансформации, отнюдь не улучшавший его состояние и не увеличивавший выход сельскохозяйственной продукции.
Одной из главнейших особенностей истории России со второй половины XIX в. стали аграрные преобразования, принимавшие характер то реформ, то революций, но возобновлявшиеся вновь и вновь в среднем через два десятка лет. Отмеченный выше событийный ряд свидетельствует о сложности и крайней болезненности аграрного вопроса в России. Сколько раз его объявляли наконец- то окончательно решенным, а он возникал опять и с еще большей остротой. Сказанное заставляет взглянуть и на целостный процесс развития России последних полутора веков. Исследования, проведенные современниками и историками, позволяют предпринять попытку показать, что перечисленные аграрные «перестройки» - это суть потрясения крестьянской страны, только что вступившей на путь освобождения от крепостничества, а одновременно и на путь индустриально-рыночной модернизации. Не все из этих потрясений были неизбежными, некоторых из них могло бы и не быть. Однако все они своим ха¬
* Это не вполне законченный вариант статьи, которую автор собирался дополнить. В домашнем архиве Данилова имеются наброски настоящей статьи, кончающиеся началом XXI в. После кончины Данилова то ли сокращенный и при этом искаженный издателями вариант этой статьи, то ли один из ее первоначальных авторских вариантов 90-х годов без уведомления и разрешения его наследников опубликован в брошюре «Крестьяноведение». Вып. 5. М., 2006. С. 10-29. Публикуемая в настоящем издании эта статья в намного расширенном варианте передана также для издания в Японии. У правонаследников Данилова и членов редколлегии просьба к читателям на неполноценный опубликованный вариант статьи не ссылаться.


631
рактером, происхождением и результатами связаны с социальными переменами, возникающими в процессе ускоренно проходившей в России буржуазной модернизации. В передовых странах Европы процесс становления капитализма растянулся на столетия, в России он происходил в предельно коротком и спрессованном виде, а потому оказался особенно трудным и болезненным. Если в западноевропейских странах процесс становления капитализма сопровождался революционными выступлениями крестьянства, то для серьезно отстававшей России он оказался просто катастрофическим, особенно для ее крестьянства.
Во второй половине XIX в. Россия, находившаяся в тесных торговых, культурных и политических связях с европейскими странами, не могла более сохранять средневековое общественное устройство с господством крупных феодальных землевладельцев над принадлежавшими им крепостными крестьянами. Изменить общественный строй было тем более необходимо, что начиная с XVIII в. в экономике проявлялись начальные признаки разложения, а по окраинам государства в конце этого века прокатилась грозная крестьянская война. И все время до самой отмены крепостного права отзвуки ее то тут, то там проявлялись по всем крепостническим регионам России. С рубежа XVIII-XIX веков правительство разрабатывало проекты и предпринимало попытки некоторого смягчения крепостного права. Царизм и правительство, состоявшее в основном из крепостников-помещиков, даже в 1861 г. не решились на полноценную отмену крепостного права. Помимо того что наделы (притом сильно уменьшенные) предоставлялись крестьянам за выкуп, в течение двадцатилетнего периода сохранялось временнообязанное состояние с оброком и барщиной, а также земельной общиной, удерживающей крестьян в прежних поместьях. Государственная власть стремилась обеспечить дворянству - этой своей социальной опоре - наименьший урон. Вследствие того что реформа осуществлялась сверху, она не имела таких решительных последствий для крестьянства, как французская революция конца XVIII в. Именно поэтому вскоре после якобы облагодетельствовавшей его реформы крестьянство встало на путь борьбы за свои права на обрабатываемую им землю. Эта мучительная борьба растянулась на вторую половину XIX века и начало века XX, вылившись в две грозные народные революции 1905-1907 и 1917-1920 годов. Хотя после установления советской власти положение крестьянства несколько улучшилось, оно по-прежнему оставалось приниженным классом и главным ресурсом неизбежно продолжавшейся модернизации. После общественного переворота начала 1990-х годов, устроители которого поставили задачу разложить колхозное и совхозное крестьянство на крупных фермеров и рабочих, в российской деревне произошел полнейший упадок, для выхода из которого надо принимать кардинальные меры.
Возвращаясь к пореформенному периоду истории России, необходимо отметить, что подлинными первопроходцами в научном изучении судеб России как страны второго (или даже третьего) «эшелона» перехода к капитализму были исследователи школы А. Л. Сидорова - сам глава этой школы, а также А. Я. Ав- рех, А. М. Анфимов, П. В. Волобуев, М. Я. Гефтер, К. Н. Тарновский. Историки названной школы и их последователи выявили особый путь ускоренного формирования капиталистического уклада в России с первостепенной ролью в этом процессе государственной власти, снабжавшей огромными финансовыми ссудами появлявшихся промышленников и банкиров, а также строившей по собственной инициативе и во многом на собственные средства железнодорожную


632
сеть, ставшую связующим звеном отдельных городских центров и сельскохозяйственных районов России. Но в конечном счете вся модернизационная перестройка экономики страны была оплачена многострадальным крестьянством. Последователями «нового направления» в советской исторической науке справедливо подчеркнута многоукладность российской деревни.
Настоящая статья - не место останавливаться на известном преувеличении исследователями сидоровской школы масштабов и высоты буржуазного уклада в предреволюционной России, но все же хотелось бы подчеркнуть, что, во всяком случае, он не достиг такого уровня, чтобы начать радикально преобразовывать сельское хозяйство. В конце XIX - начале XX в. разрыв между активно росшим промышленным городом и во многом еще традиционной деревней, был налицо. Промышленный уклад не мог оказать решающего влияния на начавшуюся модернизационную трансформацию деревни. Заводские и фабричные трубы нескольких крупных городов возвышались над тогдашним бескрайним крестьянским морем России. Средства на возведение этих промышленных вышек, во многом вкладываемые государством, в конечном счете ложились огромным бременем на традиционную деревню. Крестьянство страдало, конечно, и от кулацкой верхушки деревни, но главным препятствием на его пути к прогрессу выступало сохранявшееся и после реформы 1861 г. крупное помещичье землевладение. Конкретное раскрытие многоукладное™ страны и всего ее общественного строя, к сожалению, сделано лишь немногими исследователями*. В первую очередь среди них следует назвать Анфимова, опубликовавшего серию серьезных исследований по истории пореформенной деревни, и Тарновского с его трудами о многоукладное™ в России.
Тревожные международные отношения наступившего XX в. подталкивали Россию с ее социально-экономической отсталостью на путь догоняющего развития, тем самым усиливая роль и без того гипертрофированной государственной власти. Понимавшее неизбежность реформ самодержавие раздваивалось между поддержкой крупных землевладельцев-помещиков как своей социальной опоры и неотложными интересами промышленной модернизации страны, требовавшей незамедлительных реформ. Ограниченная возможность проведения подобных модернизаторских изменений многое объясняет в ходе и исходе российских реформ. Бросается в глаза сильнейшее воздействие посторонних интересов (государственных, сохранявших свое влияние прежних господствующих классов и т. п.) - посторонних тем задачам, которые реформы были призваны решать. Для государственной власти реформы были вынужденными из-за разного рода политических событий, военными поражениями (война с Японией), социальных конфликтов, отставания в «соревновании» стран, появления новых идеологических устремлений - народнических, либерально-буржуазных или даже социалистических.
Раздвоенность и неполнота действий государственной власти в полной мере проявились уже в особенностях реформы 1861 г., положившей начало ликвида¬
* Немногочисленность этих исследований объясняется тем, что после разгрома историков так называемого «нового направления» в начале 70-х годов, редко кто рисковал выступить с исследованиями на эту тему. А после общественного переворота рубежа 80-90-х годов прошлого века основное внимание исследователей по пореформенной и советской России сосредоточилось в основном на политических проблемах.


633
ции крепостной зависимости крестьян от помещиков. Государственная власть, предоставляя крестьянам свободу от крепостничества, вместе с тем активно защищала интересы дворянства. Если обратиться к историческим реалиям, то перед нами возникает картина растянутого и весьма мучительного для крестьян процесса перехода к действительной свободе и земельной обеспеченности. Из многих ущемлений в пользу их бывших владельцев решающее значение имели выкупные платежи за предоставление им их бывших наделов, причем урезанных (от у5 до у4 доли), и «временнообязанное состояние», т. е. состояние полукре- постной эксплуатации. В подобных условиях ни помещичьи, ни крестьянские хозяйства не вставали и не могли встать на путь хозяйственного подъема и модернизации. Эгоизм дворянства, его неспособность отказаться от феодального права ничего не делать и по большей части хозяйственная бездарность привели к замораживанию системы отношений, которая мыслилась в виде перехода к новому, а во многом оказалась продолжением старого. Неурожаи, голодовки не позволили крестьянам в массе своей начать внесение выкупных платежей, чтобы получить реальную независимость от бывшего господина. «Временнообязанное состояние» затянулось надолго, пока 28 декабря 1881 г. не был издан закон об обязательном выкупе с 1 января 1883 г. Выплата «выкупных» за свободу от помещичьей власти была рассчитана на 49 лет и продолжалась бы до 1931 г. включительно, если бы не крестьянская революция 1905-1907 гг.
С прекращением «временнообязанного состояния» встал вопрос о дальнейших путях и формах развития сельской жизни. И именно тогда министром финансов Н. X. Бунге было предложено предоставить крестьянам возможность свободного выхода из общины и организации отдельного подворно-участкового землепользования, т. е. предоставить им то, что впоследствии стало главным в земельной реформе П. А. Столыпина. Осуществлению этой большой реформаторской идеи весьма способствовали бы меры, осуществленные Бунге в 1882 г., - отмена подушной подати и создание Крестьянского банка, призванного способствовать «распространению частной поземельной собственности между крестьянами» путем покупки земли у помещиков и государства. Об осуществленных и предлагаемых мерах Бунге в нашей историографии не принято говорить как о реформе. Между тем перед нами - практически начатая им крупнейшая аграрная реформа, направленная на создание условий для органического развертывания процессов модернизации крестьянского хозяйства - основной формы сельскохозяйственного производства в России*.
Имеется достаточно оснований считать, что реализация начатой Бунге реформы вполне могла быть успешной. Впереди было достаточно необходимого времени для того, чтобы заложить базу новых социально-экономических структур в деревне, выйти на путь интенсивной модернизации сельского хозяйства. Однако это обрекало бы дворянство на довольно быстрое вытеснение из экономической жизни. За 20 лет «временнообязанного состояния» крестьян своекорыстные помещики ничего не поняли и ничему не научились. Предложения Бунге были отвергнуты. Начиналась полоса контрреформ, усилившая и власть помещиков в деревне, и прикрепление крестьян к земле. «Победоносцев над Россией простер совиные крыла» (А. Блок).
* Отмечу в связи с этим значение основательного и весьма серьезного исследования В. Л. Степанова (Степанов В. Л. Н. X. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998).


634
Характерно, что контрреформы были направлены именно против новых тенденций в аграрном развитии России. Для деревни контрреформы означали задержку на пути модернизации, новое укрепление власти общины над своими членами через ужесточение круговой поруки и ограничение выхода крестьян из нее. Контрреформы вновь усилили фактическое прикрепление крестьянства к земле, что должно было, по мысли царской бюрократии, предупредить образование «язвы пролетариатства» и связанной с ней нараставшей революционной угрозы. В ходе контрреформ (14 декабря 1893 г.) было отменено даже весьма ограниченное разрешение на выход крестьян из общины, содержавшееся во 2-й части ст. 165 Положения 1861 г. Это вполне соответствовало и экономическим интересам помещиков.
Контрреформы были призваны увековечить и прямое политическое господство помещиков в деревне. С введением в 1889 г. института земских начальников жизнь крестьян отдавалась под контроль и управление представителей местного дворянства. Картина положения крестьянства в пореформенной России будет неполна, если не сказать еще о праве административной (т. е. без суда) высылки неблагонадежных крестьян и, наконец, о таком позоре, как сохранявшиеся в деревне телесные наказания, - этом прямом пережитке крепостного рабства.
В результате Россия вступила в XX в. с полукрепостническим режимом в деревне, а следовательно, и с нарастающей необходимостью новых реформ, промедление с которыми делало неизбежным революционный взрыв. Он и произошел, причем произошел именно в деревне. Совершенно неожиданно и для самодержавия, и для революционеров в 1902 г. по черноземной полосе Украины и России прокатилась волна крестьянских восстаний, сопровождавшихся захватами помещичьих земель, поджогами усадеб и т. п. Особенности крестьянских выступлений 1902 г. состояли не только в их массовости и радикализме в отношении к помещикам, но и в небывалой ранее полной отчужденности от власти. Крестьянство утратило какие бы то ни было надежды на улучшение жизни и справедливость при существующем строе. В 1902 г. на историческую арену выступил новый крестьянин - крестьянин эпохи революции. В России начиналась крестьянская революция, на фоне и основе которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая Октябрьскую 1917 г.
Смысл этой самой массовой и подлинно народной революции состоял в проведении широких демократических преобразований, но главное - в ликвидации помещичьего землевладения, сохранявшегося от феодально-крепостнического времени и в целом не способного к модернизации, в замене частной собственности общенародной, т. е. в передаче всей земли тем, кто ее обрабатывает своим трудом, а не живет за счет эксплуатации чужого труда. Такая устремленность крестьянства выявилась со всей очевидностью уже в самом начале 1905 г. и к весне 1906 г. она превратилась в осознанную и достаточно широкую программу крестьянской революции, в значительной мере составленную самими крестьянами. Эта программа была выстрадана во многих массовых, еще бунтарских, выступлениях крестьянства (особенно черноземной полосы). Известное значение для разработки программных установок имело и революционное хождение революционно настроенной интеллигенции в народ. Этому немало способствовали петиционная кампания и массовое составление наказов депутатам, избираемым в Государственную Думу, послужившие для деревни небывалой политической школой - школой осмысления своего положения в обществе и формулирования


635
своих требований к нему. Показательно, что свое реальное положение крестьяне оценивали в наказах такими словами, как: «разорение», «нужда», «голод» и «холод», «несчастное», «безнадежное», «подневольное», «угнетенное»... Их требования в конечном счете сводились лишь к одному: «чтобы вся земля немедленно была объявлена собственностью всего народа» и бесплатно передана «в уравнительное пользование тем, кто трудится на ней»1.
Выступления крестьянских депутатов на заседаниях Государственной Думы (особенно I и II) были пронизаны решительным отрицанием законности помещичьего землевладения. Историческая память деревни еще хранила время, а также последовательность появления на землях крестьян и помещиков, часто с большой точностью. Со времени массовых раздач «в крепость» земель вместе с живущими на них крестьянами прошло немногим больше века. Приведу характерное высказывание одного из крестьян-трудовиков на заседании II Государственной Думы: «Мы знаем, откуда помещики взяли землю. Платили ли они за нее? Обрабатывали ли ее? Еще ни один помещик не сказал: “Я приобрел землю так или иначе и жил на ней раньше крестьян”. Нет, мы, крестьяне, раньше помещиков поселились на земле, сами обрабатывали ее и возделывали собственными руками...»
Крестьянская революция в России с самого начала двигалась именно к такому решению аграрного вопроса. Самодержавная бюрократия пыталась остановить ее уступками и обещаниями. Это выявилось при первом же социальном взрыве в деревне, в результате которого в феврале 1903 г. было провозглашено обещание облегчить крестьянам выход из общины, в марте 1903 г. ликвидирована круговая порука, а в августе 1904 г. отменены, наконец, телесные наказания крестьян (хотя опять-таки не полностью). 1905 год вырвал у крепостников новую и, пожалуй, главную уступку - в ноябре было объявлено о прекращении взимания выкупных платежей с 1907 г. и об уменьшении наполовину их суммы в 1906 г. Недоимку же прошлых лет крестьяне продолжали выплачивать до 1917 г. И все же с одним из наследий «великой реформы» было, наконец, покончено. Это завоевание революции касалось всех крестьян без исключения - бывших помещичьих, удельных и казенных.
Двигателем дальнейшего социального прогресса теперь становилась революция. Сказанное отнюдь не означает согласия с известным утверждением о том, что «реформы есть побочный продукт революции». История свидетельствует о предпочтительности для общества реформаторских решений объективно назревших острых проблем. Революция же приходит, если общество и прежде всего государственная власть оказываются неспособными решать такие проблемы с помощью реформ.
Именно революционный взрыв крестьянства 1902 г. заставил самодержавную бюрократию возобновить реформаторскую деятельность. Вслед за названными частными (хотя и важными) мерами в конце 1904 г. по инициативе министра финансов С. Ю. Витте вспомнили о предложениях Бунге, т. е. о реформе крестьянского землепользования посредством замены общинных порядков деревни подворно-участковыми. На протяжении 1905 г. - начала 1906 г. готовились документы будущей аграрной реформы, вошедшей в историю как столыпинская. Поэтому-то назначенный премьер-министром в июле 1906 г. Столыпин смог уже 9 ноября того же года провести указ, положивший начало названной его именем реформе. Разработка основных законодательных актов, их обсуждение


636
в Государственной Думе и принятие потребовали еще немало усилий и времени. Закон о крестьянском землевладении и землепользовании был принят 14 июня 1910 г., закон о землеустройстве - 29 мая 1911 г. Эти три законодательных акта и составили юридическую основу аграрной реформы в России начала XX века.
Столыпин был последним крупным государственным деятелем самодержавно-помещичьей России, именно в ее интересах эту программу он и пытался осуществить. Надо сказать, что выдвигались и другие программы крестьянской реформы. Так, одна из них была четко изложена в верноподданнической записке П. Л. Балашова - одного из лидеров «Совета объединенного дворянства» - в начале 1906 г. (Кстати, это произошло опять-таки до назначения Столыпина премьер-министром.) Балашов предлагал отдать «крестьянам их земли»», дополнив их незанятой казенной землей на колонизируемых окраинах и той землей, которую помещики захотят продать в порядке «полюбовной» (рыночной) сделки. В связи с этим отмечу также, что и вспыхнувшая вдруг ненависть к общине, и смена по отношению к ней охранительной политики на разрушительную были вызваны заботой не о будущем процветании России, а о сохранении помещичьего землевладения, поскольку в 1902-1906 гг. община проявила себя организатором массовых антипомещичьих выступлений.
При всей своей запоздалости столыпинская аграрная реформа действительно явилась одним из важнейших событий в истории России начала XX в. Она активно содействовала уже происходившему в стране становлению капитализма. Реформа была призвана произвести расчистку крестьянских земель от «слабых» в пользу «сильных», решить, наконец, задачу первоначального накопления капитала в деревне, причем радикальными средствами, прямым разрушением общины.
Такая оценка столыпинской реформы в советской историографии обычно связывалась с ленинской позицией. Взгляды иных политических течений в русской общественной мысли просто игнорировались. Между тем заглянув в произведения, допустим, кадетских авторов, например А. А. Кауфмана, мы обнаружим буквальное совпадение отрицательных оценок и социальных целей реформы и методов ее реализации. Есть все основания говорить, что в общественном мнении России преобладало негативное отношение к столыпинской аграрной реформе. Крестьянством реформа воспринималась не иначе, как насилие. Свидетельств этому очень много и в виде крестьянских жалоб или обращений в прессу, и в виде прямых протестов. Наиболее важным из них, пожалуй, следует признать отказ II Государственной Думы утвердить столыпинский указ от 9 ноября 1906 г., что и привело к ее разгону. Чтобы утвердить указ, потребовался «третьеиюньский государственный переворот» 1907 г. и избрание новой Думы, где голоса крестьянских представителей почти не были слышны. Конечно, все такого рода свидетельства легко представить результатом революционной пропаганды, эсеровского влияния и т. п. Поэтому я сошлюсь на выступление члена Государственного Совета Д. А. Олсуфьева на заседании этого Совета 22 марта 1910 г. На местах наблюдается, говорит Олсуфьев, «отнюдь не созидательный процесс хуторского устройства и личной собственности, а происходит успешный процесс разрушения общины... Бессовестная агитация заставляет крестьян думать, что у них отберут землю, если они не выступят из общины. Этот характер развития... заставляет ожидать скорой реакции на это положение в деревне,


637
ибо неминуемо последует обратное движение маятника». Олсуфьев призывал «к осторожности, к отсутствию излишнего энтузиазма».
Подчеркивая фактическую принудительность столыпинской реформы в области земельных отношений и замедленный характер ее развертывания, мы должны отметить, что принудительность все-таки не приняла всеобщего и исчерпывающего характера, реформаторы не встали на путь безудержного форсирования развала общинного уклада (как это случилось в годы сталинской коллективизации). Больше того, при установке реформы на индивидуальные формы крестьянского землепользования - хуторские и отрубные, не исключалось развитие «прогрессивной общины» и даже организация коллективного земледелия для неимущей части деревни. Крестьянский протест приводил к ограниченности принуждения и использованию различных форм экономической поддержки выделявшихся на хутора и отруба - кредит, кооперативные формы торгового обмена и др. Все эти меры обеспечили рост сельскохозяйственного производства в годы реформы, хотя и замедлявшийся по сравнению с предшествующим периодом и не оправдывавший ожиданий от проводимых Столыпиным мероприятий. Ограбленное реформой 1861 г. крестьянство в массе своей крепко держалось за общину с ее земельными переделами*, а также многими необходимыми хозяйственными и социальными функциями. Вспомним, что после Октябрьской революции 1917 г., не слишком уж срезавшей обуржуазившуюся хуторскую верхушку, российская деревня почти поголовно стала общинной. Этот факт - самая верная оценка рекламируемых «успехов» реформы Столыпина.
Столыпин говорил, что для преобразования России нужны, по крайней мере, 20 лет «покоя». Этого срока было бы явно недостаточно: за 10 лет реформы из общины уходило по самым щедрым расчетам по 1 % крестьянских дворов в год. Общая численность крестьян-подворников выросла с 23 % в 1905 г. до 30-33 % в 1916 г.2 При всем возможном ускорении, времени на проведение реформы потребовалось бы намного больше. Да и «покой» уже был невозможен, ибо Россия не могла не участвовать в Первой мировой войне, что с неизбежностью обрекало народные массы на крайние бедствия, отчаяние и озлобление.
Результатом столыпинской аграрной реформы - осуществись она полностью - явилось бы окончательное поражение крестьянства в борьбе за землю и свободное развитие своего хозяйства, утверждение в России капитализма помещичьего и кулацкого типа, пауперизация основной массы сельского населения. Историки долго еще будут спорить о том, насколько значительными и перспективными были созданные тогда хуторские и отрубные хозяйства как форма сельскохозяйственного производства. Конечно, среди них были и вполне благополучные хозяйства, о которых писалось в официальной прессе, которые посещались чиновниками и даже царем. На основе информации об отдельных «маяках» расписывались и успехи реформы в целом. Однако единственный массовый материал о положении «землеустроенных хозяйств», полученный в
* В природно-климатических условиях России с ее погодной неустойчивостью раздробление земельного надела на доли по возвышенностям и низинным местам позволяло крестьянским семьям ежегодно получать средний урожай. Кроме того, земельные переделы устраняли неравенство в земельном обеспечении, возникавшее из-за разницы в численном составе семей, что во второй половине XIX в. было особенно важно из-за ускорившегося демографического роста деревни.


638
результате их опроса в 1913 г., дает иную картину. На территории 12 уездов, где реформа имела наиболее заметные результаты, из 17 567 хозяйств оказалось 3384 (19,3 %) «опавших» и выбывших из учета. Среди оставшихся на учете 2607 хозяйств не имели рабочего скота, 2364 сдавали свою землю в аренду, т. е. реально не хозяйствовали. Способными наладить рациональное производство были признаны лишь 2315 (16,3%) хозяйств3. Самым массовым социальным продуктом реформы оказались разорившиеся и выбрасываемые из сельской жизни крестьяне, взявшие земельный надел в собственность, чтобы продать его, а также «обратники» из переселенцев (которых, кстати, было немало), т. е. все те, кто утрачивал место в деревне и кого не принимал и не мог принять город.
Практически столыпинская аграрная реформа не могла решить поставленную задачу, потому что было уже поздно. Более того, административнопринудительные методы осуществления реформы только ускоряли революционный взрыв, а ее массовый социальный продукт явился той силой, которая и сыграла активную роль в 1917-1920 гг. Не случайно уже в июле 1917 г. Временное правительство, стремившееся оттянуть решение земельного вопроса до Учредительного собрания, оказалось вынужденным отменить столыпинское земельное законодательство.
В современной исторической литературе усиленно продвигается тезис о том, что в буржуазно-демократических революциях 1905-1907 и 1917 гг. наибольшее, а некоторые авторы говорят - даже и исключительное влияние на крестьянское движение оказали эсеры и другие мелкобуржуазные партии. Однако стоит напомнить, что со времени реформы 1861 г. через отходников, а также родственников, в нараставшем количестве уходивших на заводы и фабрики, крестьянство было связано с формировавшимся рабочим классом. Растущий в городах рабочий класс по своему мировосприятию, психологии, интересам и родственным связям был еще тесно связан с деревенской родней и озабочен ее нуждами. (Вспомним хотя бы немало красочных страниц из дореволюционной художественной литературы о рабочих, постоянно возвращавшихся в отпускное и праздничное время в деревню, чтобы помочь родственникам в хозяйственных делах.) Во второй половине XIX - начале XX веков крестьянство и вышедшие из него фабрично-заводские рабочие были связаны теснейшими узами, их социальная психология и идеология во многом были едины.
Эпоха первоначального накопления капитала во всех обществах неизбежно чревата социальными взрывами. Они имели место во всех странах, когда там совершался этот процесс. Однако, во-первых, в развитых странах Европы эта эпоха пришлась на XVI-XVIII вв., в России же - на рубеж XIX-XX вв., что само по себе резко обострило социальную реакцию на все то, что входит в понятие «первоначальное накопление капитала». В XX в. оказались уже невозможны те способы подавления социального протеста, которые сходили с рук в XVI или XVII вв. Во-вторых, первоначальное накопление не исчерпывало полностью процессов, происходивших в России начала XX в. Здесь мы сталкиваемся с незнакомым западному миру феноменом наложения принципиально разных социальных эпох - эпохи предшествующего первоначальному накоплению капитала натурально-общинного крестьянского мира и эпохи меняющих его развитых форм капитализма в промышленности (во многом заимствованных из передовых стран и создаваемых по инициативе государства и на его средства, которые потом неизбежно выколачивались из крестьянства). Соответственно в России


639
имело место воссоединение двух революционных потоков, один из которых был представлен рабочим классом, восставшим против тяжелой капиталистической эксплуатации (с изрядной примесью добуржуазных форм), а другой - крестьянством, боровшимся против незавершенной феодальной реформы, оставившей крестьянство обезземеленным и прикрепленным к деревенской общине, а потому зависимым от прежних крепостников-землевладельцев. У обоих революционных классов был общий враг - самодержавие, опиравшееся прежде всего на феодалов как на свою главную социальную опору. Если в 1905-1907 гг. эти революционные потоки не полностью совпадали между собой, то в 1917 г. и в Гражданскую войну это был единый фронт против царизма и белогвардейских армий, мощно поддерживаемых из-за рубежа.
Революционные потрясения 1905-1907 и 1917 гг. были взрывами народного отчаяния эпохи первоначального - примитивного и грабительского - накопления капитала, в которые наслоение эпохи промышленного капитализма вносило мощный социалистический потенциал. Отсюда ярко выраженная в этих взрывах не только антифеодальная, но и антикапиталистическая направленность с реализацией в конечном счете не вполне социалистической программы.
Крестьянская революция оставалась основой всего происходившего в стране ив 1917 г.,ив последующие три года. Аграрное движение, начавшееся ранней весной 1917 г., к осени переросло в крестьянскую войну против помещиков и слилось с пролетарской революцией. Как бы ни клеймили нынешние критики Октябрьскую революцию, она совершилась именно как революция народная. И прежде всего она осуществила требования крестьянства - ликвидацию помещичьего землевладения и передачу сельскохозяйственных земель в пользование тех, кто ее обрабатывает своим трудом. Аграрная революция в деревне и нежелание воевать крестьян, одетых в серые шинели, способствовали передаче власти большевикам. Как ни сложно складывались отношения большевиков и крестьянства, фактически они имели характер «военно-политического союза». Крестьянские восстания против советской продразверстки, против разного рода мобилизаций и попыток принудительной коллективизации были постоянным явлением, но лишь до тех пор, пока не появлялась белая опасность. С ее устранением союзники вновь оказывались лицом к лицу.
Крестьянская революция заставила большевиков отказаться от продовольственной разверстки, ввести нэп, признать особые интересы и права деревни. Земельный кодекс РСФСР, принятый в декабре 1922 г., закрепил итоги осуществленной самим крестьянством аграрной резолюции. Социалистическое, а точнее военно-коммунистическое, земельное законодательство 1918-1920 гг. было отменено. Решение земельного вопроса вновь приводилось в соответствие с требованиями крестьянского Наказа 1917 г.
Передача практически всех сельскохозяйственных земель в трудовое пользование крестьянства и уравнительное перераспределение означали, во-первых, «осереднячивание» крестьянских хозяйств, натурализацию производства, а тем самым и ослабление рыночных связей; во-вторых, совершилось возрождение общины, которая в 1927 г. на территории РСФСР охватывала уже 95,5 % крестьянских земель. В известном смысле вслед за Л. Н. Крицманом и рядом других экономистов 20-х годов можно говорить об «экономически реакционных» результатах аграрной революции в России или вслед за М. Л. Левиным - об «архаизации» послереволюционной структуры общества. Однако при


640
этом нельзя забывать, что из аграрной структуры были устранены главные носители архаики - помещики, а также то, что крестьяне, возродившие общинную организацию как защищавший их интересы орган, сами были уже далеко не архаичны. Нельзя отрицать, что с переходом к нэпу возобновился процесс социально-экономического расслоения деревни, но возобновился уже в более мягкой форме, без насильственной экспроприации бедных богатыми. Главное все же состоит в том, что итоги революции в деревне отнюдь не исчерпывались архаизацией. Крестьяне активнее включались в кооперативное движение, участвовали в работе сельсоветов и других советских организаций.
Россия подошла к 1917 г. с развивавшейся системой кооперации и с идеей кооперативного будущего всей страны, особенно деревни. Русское общество нашло в этой хозяйственной форме пути преодоления тех социальных трудностей, которые неизбежно сопровождают перестройку экономики на основе индустриализации. Для модернизации в основном еще аграрной страны особенно важной являлась возможность включения в рыночную экономику с помощью кооперации не только сельской верхушки, но и огромной массы мелких крестьянских хозяйств. Не случайно быстрый рост кооперации в России - явление именно XX века, когда рыночные отношения начали глубоко проникать в толщу крестьянских хозяйств. Процесс кооперирования по Чаянову, а вслед за ним и по Ленину и Бухарину позволял, не разрушая мелкого семейного хозяйства, выделить и организовать на началах коллективного производства те отрасли или работы, где это давало несомненный экономический эффект. Создавалась такая система кооперативного хозяйства, при которой сами крестьяне - в своих интересах и в меру реальных возможностей - определяли степень и формы организации относительно крупного общественного производства. Практика и до-, и послереволюционного времени подтверждала высокие возможности кооперирования крестьянских хозяйств. Это был реальный преобразовательный процесс, который мог послужить действительной альтернативой и первоначальному накоплению капитала «сильными» за счет «слабых», а также и насильственной сталинской коллективизации.
Научная историография по-настоящему смогла обратиться к проблеме альтернатив сталинизму лишь в самом конце 80-х годов. Ельцинский антисоветский переворот с неизбежностью «отбрасывал» эту проблему, всей своей идеологией и практикой утверждая собственную безальтернативность. Напомню конференции середины 90-х годов, проходившие под девизом «Никакого нэпа не было!» Теперь положение изменилось, о чем свидетельствует появившееся пятитомное издание «Как ломали нэп»4, в котором публикуются в полном объеме стенограммы и все сопутствующие документы пяти пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг. Эти материалы вносят ясность в понимание нэпа противостоящими направлениями в руководстве партии и страны, показывают, какие проблемы и как ими ставились и решались, к каким следствиям для страны, для живущих в ней людей вели избиравшиеся тогда пути и средства. Названное издание дает ценнейший материал для исследования одной из узловых проблем в истории советского общества.
Сталинский вариант решения проблем модернизации социально- экономической структуры страны не был единственно возможным и неизбежным, хотя, разумеется, он имеет свое объяснение в отсталости России и в насущной необходимости ее ускоренной индустриализации. Осуществление этого


641
варианта вылилось в перерастание неизбежной для первого послереволюционного периода командно-административной системы управления обществом в бюрократическую командно-репрессивную диктатуру, стоящую над обществом и опирающуюся на демагогию и насилие. В известном смысле можно сказать, что сталинский вариант накопления капиталов для индустриализации путем беспощадной эксплуатации и разорения деревни явился как бы историческим наказанием крестьянству и стране в целом за противодействие объективно необходимому процессу первоначального накопления и товарно-капиталистической модернизации.
Конкретный ход насильственной коллективизации и ее разрушительные последствия сейчас достаточно хорошо известны: раскулачивание и высылка в концентрационные лагеря и спецпоселения наиболее состоятельной и рыночной части крестьянства; система полупринудительного труда для его основной массы; концентрация техники и квалифицированных кадров в системе машинно- тракторных станций, обслуживавших колхозы за весьма высокую натуроплату; отказ от эквивалентного обмена и изъятие колхозной «товарной» продукции государством по заниженным, часто символическим ценам; организованный голод 1932-1933 гг. и полуголодное существование во многие последующие годы; замедленное развитие сельскохозяйственного производства.
Колхозная система оказалась подчиненной государственному диктату и фактически превратилась в организацию по выкачке сельскохозяйственной продукции на нужды промышленного развития, обороны, культуры... И меньше всего она работала на нужды самой деревни. Эта система смогла выдержать жесточайшие испытания войны, обеспечить выход, хотя и неполноценный, сельского хозяйства из полуразрушенного войной состояния, но она не могла привести к необходимому подъему. Кооперативные начала в колхозах были сведены к форме, их способность к саморазвитию не реализовывалась.
Хрущевские реформы 50-х - начала 60-х годов были направлены на постепенный вывод колхозов из-под государственного диктата и создание условий для их развития как самостоятельных хозяйств, действующих в условиях регулируемого рынка. Этому должна была способствовать ликвидация системы МТС и переход с 1959 г. к продаже техники в собственность колхозам. В 1957 г. было объявлено о предстоящей отмене обязательных поставок колхозной продукции государству, а с 1 января 1958 г. проведена отмена таковых с личных подсобных хозяйств. Однако осуществить эту главную реформаторскую акцию в целом Хрущев не посмел, как не пошли на это и все последующие правители Советского Союза, включая Горбачева. Менялись наименования, но сохранялась суть - с крестьянства требовались обязательные поставки продукции государству по заниженным ценам. Эти поставки были отменены лишь с заготовок урожая 1994 г. Иными словами, главное сталинское наследие в советской колхозной системе сохранялось, а тем самым сохранялась и даже нарастала необходимость проведения дальнейших аграрных реформ, которые бы завершали начатое Хрущевым. Поначалу именно так воспринимался и специалистами, и обществом в целом курс на «перестройку» в 1985-1989 гг. Однако вместо надежд на оздоровление положения в сельском хозяйстве общественный переворот принес ему резкое ухудшение. Деревня вновь оказалась разграбленной и разоренной.


642
В 1989 г. в публицистике возникла тема принципиально новой аграрной реформы. В начале 90-х годов ЦК ЦПСС была создана Комиссия по вопросам аграрной реформы под председательством М. С. Горбачева. Я не стал бы упоминать об этой комиссии, если бы не одно важное обстоятельство. Весной 1990 г. в дискуссиях на комиссии началось обсуждение вопросов о замене колхозов и совхозов на хозяйства фермерского типа и, главное, о переходе к частной собственности на землю5. Поэтому я считаю возможным современную аграрную реформу называть горбачевско-ельцинской, хотя практически она началась после августа 1991 г., когда Горбачев уже не имел влияния на ход событий и упомянутая комиссия прекратила существование. (Я не буду касаться здесь принятия 22-23 ноября 1990 г. Верховным Советом РСФСР законов «О крестьянском (фермерском) хозяйстве» и «О земельной реформе», поскольку они не имели реального значения, да и предназначены были лишь для демонстрации готовности республиканских политических лидеров осуществить такие реформы раньше и радикальнее, нежели на это решались лидеры союзные.)
Вопросы «всеобщей фермеризации» сельского хозяйства стали обсуждаться и в прессе, и в научных учреждениях. С достаточной убедительностью специалистами говорилось об отсутствии современной техники для хозяйств фермерского типа, об отсутствии инфраструктуры, о необходимости многообразия хозяйственных форм в соответствии с местными условиями и волею тружеников деревни, о поэтапной перестройке отношений между государством и сельскохозяйственным производителем. Достаточно ясно говорилось и о том, что всеобщая «фермеризация» в современных российских условиях неизбежно будет означать и падение производства, и социальное расслоение, сопровождаемое выбрасыванием из сельского хозяйства огромной массы тружеников, теряющих одновременно и землю, и работу. Однако все эти суждения оказались «гласом вопиющего в пустыне».
Обращаясь к осуществляемой ныне аграрной реформе, нужно прежде всего сказать, что ее сущность определяется и даже исчерпывается заменой одних форм социальной организации сельского хозяйства другими, задачи же роста сельскохозяйственного производства и обеспечения населения продовольствием вообще не ставятся. Все это перепоручается «прекрасному будущему».
Новая, т. е. антиколхозная, аграрная реформа, осуществлявшаяся как «революция сверху», началась взрывом бюрократического экстремизма. 27 декабря 1991 г. появился Указ Президента РФ «О неотложных мерах по осуществлению земельной реформы в РСФСР», которым предписывалось колхозам и совхозам до 1 марта 1992 г. принять решение о замене общественной собственности на землю на частную в любой ее форме - индивидуальной, кооперированной, акционерной. Волна крестьянских протестов и на этот раз заставила реформаторов пересмотреть отведенные сроки и даже разрешить (!) колхозам и совхозам сохранить по воле трудовых коллективов свой правовой статус до следующей зимы.
Зима 1992/1993 г. должна была стать решающим этапом аграрной реформы. 13 января 1993 г. в газете «Известия» была опубликована короткая статья с длинным, но очень выразительным заголовком - «Последний месяц, когда крестьянин еще может сделать выбор; стать хозяином земли или отказаться от этого права». В статье говорилось о начале новой атаки на мужика. Напоминалось, что срок для «переоформления документов на землю» закончился в ноя¬


643
бре 1992 г. и продленный Верховным Советом срок истекает 1 февраля 1993 г., а следовательно, у крестьян «остаются считанные дни». Колхозные и совхозные коллективы, отказавшиеся «принять от государства землю в собственность», должны будут на этом прекратить свое существование и пожинать «последствия такого решения», означавшие три удара и «один парадокс». Первый и наиболее сильный удар приходился по пенсионерам. Они навсегда лишались права на земельную собственность, а могли бы стать «владельцами солидного капитала». Второй удар падал на работников социальной сферы села (учителей, врачей и др.), чей «отказ от раздела земли» означал потерю ими права «стать владельцами земельного капитала». И наконец, третий удар приходился по самим работникам колхозов и совхозов, которые без «перерегистрации своего статуса» и выделения земельно-имущественных паев теряли все, ибо «если пая нет, то его ни наследовать, ни арендовать, ни продать, естественно, нельзя». Парадокс же был изложен в форме предупреждения: «не придется ли в скором времени тем, кто отказывается ныне от собственности, выкупать ее у государства?» Парадоксальной «глупостью» колхозников объявлялось их непонимание главного смысла реформы: сохраняя «свой прежний статус, [они] обрекают себя на положение наемных работников», хотя смысл превращения колхозников в собственников земли как раз и заключался в том, чтобы разделить их на собственников и наемных работников. Статья завершалась грозным предостережением: «Идет последний месяц реорганизации. Еще не поздно одуматься (!) тем, кто принял ошибочное решение».
Открытое давление на работников сельского хозяйства, прямая угроза беспощадного обезземеливания тех, кто еще не «одумался», само по себе обнаружило сущность земельной реформы, подчиненной задачам первоначального капиталистического накопления и проводимой средствами традиционного бюрократического радикализма. Очередная атака на мужика была вновь прервана Верховным Советом, что сыграло свою роль в противостоянии с президентской властью и в печально известных осенних событиях 1993 г.
К этому времени многое прояснилось. Нагляднее всего выявились разрушительные последствия общей экономической политики. «Обвальная» реформа по рецептам «Чикагской школы» означала катастрофический распад всех отраслей народного хозяйства, но тяжелее всего она ударила именно по сельскому хозяйству. Освобождение цен на товары и услуги не только не устранило, но еще больше усилило неэквивалентность обмена между городом и деревней, что обнаружилось сразу же. За 1992-1993 гг. закупочные цены на мясо возросли в 45 раз, на молоко - в 63 раза, а на бензин - в 324 раза, на трактор К-700 - в 828 раз, на трактор Т-4 - в 1344 раза. Исторические оковы, тяготевшие над сельским хозяйством России, не только не снимались, но неизмеримо тяжелели. Все формы сельского хозяйства стали убыточными. Начался катастрофический спад производства. Перед крестьянством и всем обществом возникла проблема выживанияу когда никакие реформы уже невозможны.
Казалось, признанием провала и стремлением исправить ситуацию явился Указ Президента РФ от 27 октября 1993 г. «О регулировании земельных отношений и развитии аграрной реформы в России». Об этом, прежде всего, свидетельствует признание «...многообразия форм собственности на землю, равноправного развития различных форм хозяйствования, самостоятельности сельских товаропроизводителей и усиления государственной поддержки агро¬


644
промышленного комплекса». Соглашались и с тем, что выделение земельных участков для новых форм хозяйств должно проводиться «с учетом требований рационального и компактного землепользования...» Можно было бы сказать: «Наконец-то реформа обретает “человеческое лицо”! Наконец-то работники сельского хозяйства становятся творцами новых форм жизни!» Однако указ этот был скроен по модели «троянского коня», ибо его сердцевина, его сверхзадача состояла именно в разрушении форм хозяйства, объявленных равноправными. Указ объявлял: «Каждому члену кооператива... которому земля принадлежит на праве общей собственности... выдается свидетельство на право собственности на землю... с указанием площади земельной доли...» Этим свидетельством член коллектива может воспользоваться в любой момент «без согласия других собственников» для ведения индивидуального хозяйства, «сдачи в залог и аренду», обмена, получения «стоимостного выражения» и многого другого. На всех языках мира меры такого рода называются развязыванием и поощрением низменных страстей. Не удивительно, что очередная крестьянская зима никак не отозвалась на новый указ.
Весной 1994 г. началось осуществление ускоренного проведения аграрной реформы. В качестве образца была взята «нижегородская модель» - выдача свидетельств о праве собственности на доли, аукцион как способ распределения общего имущества на доли по свидетельствам и сразу же передача аукционного «выигрыша» в натуре собственникам. В апреле-июне правительство России приняло ряд постановлений, направленных на повсеместное осуществление именно этой модели: «О практике аграрных преобразований в Нижегородской области», «О реформировании сельскохозяйственных предприятий с учетом практики Нижегородской области», форсирующих передачу земли в торговый оборот. Однако все эти потуги не нашли активной поддержки в деревне, поскольку их разрушительное воздействие на сельскохозяйственное производство проявилось сразу и самым грубым образом. Не удивительно, что уже в 1995 г. понятие «нижегородская модель» вышло из употребления и вскоре забылось.
Приведем данные официальной статистики, рисующие в целом верную, хотя и весьма смягченную картину происходящего. Поступление машинной техники упало так сильно, что речь пошла о ликвидации современной материально- технической базы в сельском хозяйстве, созданной с таким трудом за предшествовавшие 50-60 лет. В 1990 г. сельскохозяйственное производство получило 143,7 тыс. тракторов, в 1995 г. - 9,7 тыс., поступление грузовых автомашин сократилось за это время с 97,6 тыс. до 4,7 тыс., зерноуборочных комбайнов с 39 тыс. до 4,4 тыс., картофелеуборочных комбайнов - с 4 тыс. до 0,2 тыс., доильных установок - с 23,6 тыс. до 0,4 тыс. Использование минеральных удобрений, в которых всегда испытывался недостаток, уменьшилось с 9,9 млн т. в 1990 г. до 1,5 млн т. в 1994 г. Соответственно изменились и показатели производства земледельческой продукции. Валовые сборы зерновых упали с 116,7 млн т. в 1990 г. до 63,4 млн т. в 1995 г., сахарной свеклы - с 32,3 млн т. до 19,1 млн т., льна- волокна - с 102 тыс. т. до 69 тыс. т. И только картофель дал прирост: с 30,8 млн т. в 1990 г. до 39,9 млн т. в 1995 г. Радоваться этому росту не приходится - увеличение производства «второго хлеба» призвано было возместить растущее недопроизводство зерновых. Характерно, что увеличение производства картофеля происходит на фоне практически полного прекращения использования картофелеуборочной техники. Главным орудием труда в картофелеводстве стала опять лопата.


645
Может быть, наибольшими были потери в животноводстве и производстве мясомолочной продукции. Поголовье крупного рогатого скота уменьшилось с 57 млн на 1 января 1991 г. до 39,7 млн на 1 января 1996 г., свиней - с 38,3 млн до 22,6 млн, овец и коз - с 58,2 млн до 28 млн. Соответственно сократилось производство мяса - с 10,1 млн т. за 1990 г. до 5,8 млн т. за 1995 г., молока - с 55,7 млн т. до 39,2 млн т., яиц - с 48,5 млрд штук до 33,8 млрд6.
Последующие годы также не принесли перемен к лучшему. Напротив, продолжалось дальнейшее падение всех показателей сельскохозяйственного производства, а, следовательно, и дальнейшее ухудшение питания и здоровья населения, рост смертности и снижение рождаемости, депопуляция, т. е. вымирание населения. Несмотря на это, в программах реформаторов до самого последнего времени не прибавлялось ясности о путях и возможностях развития сельскохозяйственного производства. С осени 1995 г. лишь в одном пункте они стали откровенными: никто больше не толковал о «всеобщей фермеризации» или «окрестьянивании» деревни. Напротив, теперь напрямую заговорили о том, что реформа должна превратить одних крестьян в фермеров или сельских предпринимателей, а других отправить «в наемные работники к сельским предпринимателям или фермерам». Появились и еще более откровенные высказывания: реформаторам «нужны не арендаторы и батраки, а эффективные собственники». И именно им все внимание и все средства7. Мы сможем зафиксировать осень 1995 г. в качестве времени, когда постсоветские реформаторы открыто признали своей целью задачу «раскрестьянивания», т. е. ту самую задачу, которую пытался решить Столыпин...
Между тем время шло, а «троянский конь», заложенный в скоро забытом Указе от 27 октября 1993 г., не сработал. Крестьяне в массе своей не встали на путь реализации «свидетельств на право собственности на землю», а в очень большом числе даже и не оформляли их. Не удалось разжечь страсть к собственности по «нижегородской модели». Попыткой новой и, казалось, решительной реализации земельной реформы явился Указ от 7 марта 1996 г. «О реализации конституционных прав на землю». Органам государственного управления сверху донизу было предписано принять меры «к завершению в 1996 г. выдачи... собственникам земельных долей свидетельств на право собственности на земельные доли»; а также на «заключение в течение 1996 г. договоров пользователей земельных участков... (колхозов и др. - В. Д.) со всеми собственниками земельных долей, проводить разъяснительную работу среди сельского населения о правах собственников земельных долей и способах их использования», включающих не только передачу по наследству и выделение земельного участка в натуре для ведения собственного хозяйства, но и право «продать земельную долю, подарить... обменять... передать в аренду» и т. п. Кроме того, предписывалось, в частности, за один месяц со дня публикации указа, т. е. к 12 апреля, «направить всем собственникам земельных долей извещения о порядке получения... свидетельств на право собственности на земельные доли...» При практическом осуществлении этих прав органы власти обязываются «в месячный срок» обеспечивать решение всех вопросов, связанных с выделением земельных долей. Затаенная угроза содержалась и в определении времени сохранения за сельскохозяйственными организациями «невостребованных земельных долей, на которые не поступили заявления на получение свидетельств...», двумя трехлетними сроками.


646
Указ снимал также какие бы то ни было ограничения в размерах концентрации сельскохозяйственных земель в одних руках. Пока это относилось к арендным землям, однако органам местной власти разрешалось скупать земельные доли «в целях пополнения фонда перераспределения земель и передачи (продажи) юридическим лицам и гражданам РФ для производства сельскохозяйственной продукции» (без каких-либо ограничений в размерах земельной собственности).
Наконец, - и это, пожалуй, особенно интересно и важно, - специальный пункт Указа (7-й) разрешал «руководителям и специалистам сельскохозяйственных органов», сельскохозяйственных организаций (колхозов, совхозов и др.) «получить земельные участки в собственность бесплатно для ведения крестьянского (фермерского) хозяйства и использования в иных (!) целях...», причем эти земельные участки, не ограничиваемые по размерам, могли формироваться «за счет свободных земельных паев (?) хозяйств и фонда перераспределения земель»8. Понятия «земельные паи хозяйств» и «фонд перераспределения земель» не были определены и давали возможность для полного бюрократического беспредела на местах. Сельхозэлите предлагалось объединяться в присвоении земельного фонда России. Приватизация земли приняла с этого времени характер открытого ее захвата кланом управляющих. Собственно говоря, он уже осуществлялся на практике, и либеральная пресса определяла новую ситуацию в деревне довольно точно: «Посевная началась с земельного передела»9.
Дело, конечно, не в посевной кампании. Новые собственники земли, особенно из сельскохозяйственной администрации, отнюдь не становились фермерами. Они прекрасно знали, что за один 1995 г. разорилось более 60 тыс. фермеров, что около 10 млн га сельскохозяйственных земель России уже оказались запущенными, не обрабатывались и зарастали сорняками и кустарниками...10
Со времени последней попытки форсировать переход к частной земельной собственности и частным формам производства в сельском хозяйстве прошло свыше пяти лет. Крестьяне не только не воспользовались правом выхода из «крупхозов» (крупных хозяйств - бывших колхозов и совхозов) с землей и хозяйственным имуществом, но, напротив, оказали открытое сопротивление разрушению крупного общественного производства, увидев в этом полное и окончательное раскрестьянивание. Возникшие в небольшом числе частные хозяйства - совсем не похожие на фермерские - не стали реальной альтернативой колхозно-совхозному производству. Их удельный вес в производстве сельскохозяйственной продукции в 1999 г. составлял всего 2,5 %и. Провал аграрной реформы не привел к разработке новых программ восстановления и развития производства.
Можно было бы вспомнить и о помощи Запада в организации современных форм производства в сельском хозяйстве России. Недавно в печати появились сведения о проверке Счетной палатой РФ расходования 240 млн долл., выделенных Всемирным банком по проекту «АРИС» в 1994 г. К концу 2001 г. из этой суммы было израсходовано 117 млн долл, (с дополнением из российского бюджета И млн долл.) на строительство главным образом оптово-розничных рынков и ярмарки «Российский фермер», а также на невероятно щедрую ** Выделено автором.


647
оплату труда иностранных консультантов и российских участников проекта, а также на нецелевые кредиты частным предприятиям (общая сумма долга по кредитам такого рода составила 36,7 млн долл.). К перестройке сельскохозяйственного производства, а тем более к созданию «сильных фермерских хозяйств» - в этом и состояло целевое назначение проекта «АРИС» - использование средств Всемирного банка отношения не имело. Фактически эти средства ушли «никуда»12.
Бездумная, деструктивная политика реформаторов по-прежнему находила выражение в ограничении кредитов и материально-технического снабжения, усилении налогообложения, растаскивании земель, имущества. По сравнению с 1990 г. в России ныне производится не более половины сельскохозяйственной продукции. И это в относительно благополучные в природном отношении годы, без большой войны.
В феврале 2000 г. состоялось Всероссийское совещание по проблемам агропромышленного комплекса, на котором присутствовал тогда исполняющий обязанности президента В. В. Путин. На совещании были оглашены некоторые сведения: размер капиталовложений в сельское хозяйство за минувшие десять лет уменьшился в двадцать (!) раз, объемы производства «существенно сократились» (и наверное, в большей мере, чем об этом сообщается в официальной статистике), смертность в сельских регионах превышает рождаемость в полтора раза. «Это какие-то невероятные цифры!» - сказал исполняющий обязанности президента и отказался от чтения своего доклада13, в котором, как можно полагать, спичрайтеры по установившейся традиции приводили не столь ошеломляющие сведения.
Иногда можно слышать, что положительным результатом аграрной реформы является рост мелкого индивидуального производства, ставшего очень заметным источником снабжения населения картофелем и овощами, - личные подсобные хозяйства колхозников и работников совхозов, садово-огородные участки горожан и проч. По данным на 1999 г., индивидуальных земельных участков на территории Российской Федерации насчитывалось 34,7 млн, тогда как в 1927 г. число индивидуальных крестьянских хозяйств составляло всего только 17 млн; и разумеется, 70 лет назад крестьянские хозяйства давали почти 100 % сельскохозяйственной продукции, а нынешние земельные клочки - 57,2 %14 (главным образом картофель, овощи, мясомолочные продукты). Нет ничего хорошего для развития общества в том, что каждый его член должен выращивать для себя и своей семьи картофель, овощи. Это своеобразное проявление «окрестьянивания» является свидетельством откатывания общества назад, очередным сельскохозяйственным упадком.
* * *
С наступившим новым столетием наметились некоторые сдвиги в лучшую сторону, вселяющие надежду на преодоление катастрофической ситуации в сельском хозяйстве России. Эти сдвиги связаны с признанием новым государственным руководством особого значения аграрной политики и пониманием неоспоримого приоритета крупного товарного производства, в основном сохранившегося в главных зерновых районах страны. В результате за 1999-2000 гг. заметно увеличилось производство тракторов и комбайнов, хотя и не достигло


648
даже уровня 1995 г., а посевные площади, поголовье скота, используемые минеральные удобрения и потребление электроэнергии продолжали сокращаться15. Тем не менее в 2001 г. впервые за десятилетие сельскохозяйственного упадка страна получила 80 млн т. зерна, что превысило объем непосредственного потребления на предстоящий год16. Конечно, в этом достижении свою роль сыграли исключительно благоприятные для зерновых культур погодные условия. Однако первый, хотя и небольшой, проблеск поворота к лучшему в сельском хозяйстве России проявился. Посмотрим, что в дальнейшем сделает новое правительство для исправления катастрофического положения в сельском хозяйстве, которое пока обрекает страну на утрату продовольственной безопасности.
Примечания
1 Крестьянские требования 1901-1907 гг. широко освещались и в современной, и в исторической литературе. Тем не менее важно отметить научное значение документальной публикации Л. Т. Сенчаковой «Приговоры и наказы крестьян Центральной России. 1905-1907 гг.» (М., 2000) как наиболее полной по составу и точной по воспроизведению текстов.
2 См.: Данилов В. П. Об исторических судьбах крестьянской общины в России // Ежегодник по аграрной истории. Вып. 6. Проблемы истории русской общины. Вологда, 1976. С. 103-106.
3 См.: Анфимов А. М. Новые собственники (из столыпинской аграрной реформы) // Крестъяноведение. Теория. История. Современность: Ежегодник. М., 1996. С. 64-65, 80-81.
4 См.: Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.: В 5 т. М., 2000.
5 О работе Комиссии ЦК КПСС по вопросам аграрной реформы см.: Данилов В. Я. Из истории «перестройки». (Переживания шестидесятника-крестьяноведа) // Новый мир истории России: Сб. ст. М., 2001. С. 420-428.
6 См.: Госкомстат РФ. Россия в цифрах. 1995: Краткий статистический справочник, М., 1995. С. 230-245; Госкомстат РФ. Российский статистический сборник.
7 См.: Финансовые известия. 1995. 22 августа; Независимая газета. 1995.10 октября; и др.
8 Российская газета. 1996.12 марта.
9 См.: там же. 19 апреля.
10 Там же.
11 Госкомстат РФ. Российский статистический ежегодник: Статистический сборник. М., 2000. С. 362.
12 Независимая газета. 2001.19 декабря.
13 Там же. 2000.12 февраля.
14 Госкомстат РФ. Российский статистический ежегодник... С. 362,369.
15 Там же. С. 371-372,382,617; Госкомстат РФ. Промышленность России: Статистический сборник. М., 2000. С. 203,262.
16 Интервью министра сельского хозяйства РФ А. В. Гордеева // Независимая газета. 2001.11 октября.


ИЗ ИСТОРИИ «ПЕРЕСТРОЙКИ»
(переживания шестидесятника-крестьяноведа ) *
«Я вновь повстречался с надеждой // - Приятная встреча...» Начинающаяся этими словами песня Булата Окуджавы** пользовалась необычной популярностью в первые годы горбачевской «перестройки», особенно в 1987-1988 гг. Это было время всеобщей эйфории, когда все вдруг поверили в начинающийся переход нашего общества к подлинному социализму и подлинной демократии, неразрывных в своей сущности. Открывавшаяся свобода слова, возобновившееся обсуждение общественных проблем обещали изживание командно-бюрократической системы управления, демонтаж «железного занавеса» и многое другое. Эта эйфория захватила и многих иностранных друзей Советского Союза, с искренней доброжелательностью встречавших давно назревшие перемены. Одним из них был Харуки Вада, оказавшийся в первые перестроечные годы в Москве и с таким пониманием и такой симпатией отразивший общественные настроения и надежды тех лет1. Не было ничего страшного в том, что наши первые встречи с Вада Харуки в Москве, а затем и в Токио, где я побывал осенью 1987 г. (после 20 лет невыездного состояния), обычно начинались запевом «Я вновь повстречался с надеждой...». И запевал именно Харуки.
Приведенная песенная строка имела буквальное значение для шестидесятников, оказавшихся на первом этапе «перестройки» ее авангардом. Именно они вновь повстречались с «прекрасной надеждой»: им казалось, что речь идет о тех самых переменах в обществе, которых они добивались с середины 50-х и до конца 60-х годов, и за которые подвергались идеологическому осуждению и прямым гонениям. Эти перемены в представлениях шестидесятников состояли в полном преодолении сталинского наследия в политическом режиме и экономической организации советского общества, что означало, конечно, и полную ликвидацию репрессивной системы, включая реабилитацию всех жертв сталинского террора, их деятельности и мышления; действительную свободу выборов в органы советской власти; решительное устранение таких факторов внеэкономического принуждения, как, например, обязательные поставки сельскохозяйственной продукции колхозами; введение более широкого и организованного
* Опубликовано в: Новый мир истории России. Форум японских и российских исследователей. М., «АИРО-ХХ». 2001. С. ИЗ.
** Песни Окуджавы выражали настроения и чаяния шестидесятников и поэтому для них было неприятной неожиданностью и даже моментом потрясения одобрение Окуджавой ельцинского расстрела Верховного Совета в октябре 1993 г., а тем более его злорадство по этому поводу. Заметим все же, что он был не единственным, о ком тогда говорили есенинскими словами: «Он малый свой талант // Покрыл большим позором»... а ведь в его биографии были и действительно хорошие страницы.


650
использования товарно-денежного обращения в советской экономике при сохранении государственного регулирования, планирования в первую очередь.
В перечне перемен, к которым стремились шестидесятники, следует назвать и освобождение общественного сознания от ига «догматизма и начетничества», по выражению того времени, обрекавшего на незнание и непонимание того, что происходило в родной стране и в окружающем мире. Ю. В. Андропов, поднявшийся до открытого признания: «Мы не знаем страны, в которой живем», - вселял новые надежды, но не успел претворить их в жизнь.
Первый горбачевский девиз - «Ускорение!», несмотря на ироническую встречу обществом («Куда же еще скорее?!»), создавал обстановку доверия, благодаря широко афишируемым и, казалось, практически осуществляемым мерам в сельском хозяйстве и машиностроении, которые вроде бы открывали реальные перспективы экономического роста. Девизы «Гласность!», азатем и «Перестройка!» были приняты общественностью как отвечавшие потребностям демократизации и даже как начало этого долгожданного и выстраданного процесса. Правда, девиз «Гласность!» с самого начала страдал односторонностью - гласности предавались лишь темные стороны прошлого, современность же оставалась за ее пределами. Эта особенность горбачевской «гласности» была осознана позже, а тогда, в 1987-1988 гг., историки, в том числе и пишущий эти строки, активно включались в исследование ранее запретных тем. Историкам-шестидесятникам для этого не требовалось времени. Они просто вернулись к работе, которая была прервана во второй половине 60-х - начале 70-х годов, которую они с полным основанием считали необходимой и важной для понимания прошлого и выросшего из него настоящего, для «перестройки» общества в подлинно социалистическое. Однако очень скоро - еще до начала 1989 г. - «перестройка» стала принимать совсем иное направление. Вместе с тем менялся и ее характер. Шестидесятничество подверглось пренебрежительной критике за ограниченность понимания пороков советского общества в прошлом и настоящем, а тем более путей в «цивилизационное будущее», наконец, за неспособность усвоить горбачевское «новое мышление».
Когда-нибудь, может быть, представится возможность написать об участии историков-шестидесятников в «гласности» на первых этапах «перестройки». Здесь же ограничусь сказанным как самой общей характеристикой времени, необходимой для понимания весьма важных, на мой взгляд, моментов «перестройки», связанных с решением извечных для России аграрных проблем.
С переходом от «ускорения» и «гласности» к «перестройке» я оказался втянутым в обсуждение и разработку программы новых аграрных реформ, о необходимости которых общество узнало от партийно-государственного руководства на грани 1988 и 1989 гг. Оглядываясь на то время, я могу назвать два обстоятельства, объясняющие неожиданное (для меня) приобщение историка к такой деятельности. Первое из них связано с работами по изучению коллективизации и раскулачивания, которые были начаты историками в конце 50-х - начале 60-х годов и стали раскрывать подлинные масштабы и последствия сталинского насилия над крестьянством. Я был активным участником этих работ, к тому же оказавшим открытое сопротивление их запрещению в 1965-1968 гг., за что поплатился обвинением в «ревизионизме» и даже в «скатывании на позиции буржуазного релятивизма», снятием с должностей (небольших), ограничением возможностей публикации работ, установлением персонального контроля над их содержанием... В ходе работы над проектом новой аграрной реформы я не раз сталкивался с ситуацией, когда от меня ждали осуждения не сталинского


651
насилия при проведении коллективизации и не все еще сохранявшихся остатков сталинской системы в виде обязательных поставок колхозной продукции государству и т. п., а крупного коллективного хозяйства как такового. Иногда и прямо предлагалось выступить с осуждением национализации земли и требованием введения частной собственности на землю и т. д. В этих случаях я, увы, не оправдывал ожиданий партруководства.
Вторым обстоятельством моего включения в работу по проблемам предстоящей аграрной реформы, как мне кажется, было активное стремление к нашему сотрудничеству президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина (ВАСХНИЛ) Александра Александровича Никонова, фактически руководившего всей этой работой совместно с Е. С. Строевым - тогда секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству. С Никоновым мы познакомились осенью 1986 г., когда в связи с вопросом о реабилитации А. В. Чаянова мы оказались первыми консультантами партийных верхов, причем наши взгляды и на творчество Чаянова, и на многое другое в прошлом и настоящем советской деревни оказались очень близки, а в чем-то и совпадали. Наши отношения никогда не выходили за рамки рабочих, но с самого начала они приобрели характер доверия, взаимопонимания и активного сотрудничества. Больше того, в спорах
1989- 1990 гг. о задачах, средствах и сроках предстоящей аграрной реформы мы оказались в одном, отнюдь не горбачевском направлении. В силу своего служебного положения А. А. Никонов должен был исходить из уже принятых наверху решений, о чем в ряде случаев предупреждал меня заранее. Так или иначе, но именно он вовлекал меня в работу по проблемам «перестройки» в аграрных отношениях советского общества. Наконец, он приглашал меня перейти на работу в Аграрный институт ВАСХНИЛ. Это предложение я не мог принять, поскольку не хотел отказываться от профессии историка, но года два (насколько помню,
1990- 1991 гг.) совместительствовал, подготавливая к изданию рукопись книги Л. Н. Литошенко об аграрной революции в России, рукопись, которая сохранилась в Гуверовском архиве. (К сожалению, подготовленная к изданию книга в условиях 1991 -1992 гг. не могла выйти в свет, а после гибели А. А. Никонова для этого не стало реальных возможностей).
Начиная с 1988 г. в прессе, по телевидению и на радио начинает работать «Агитирон» за «коренную перестройку» в сельском хозяйстве на основе замены колхозов фермерскими хозяйствами, за введение частной собственности на землю и даже «окулачивание» деревни. К концу года была создана атмосфера, требовавшая официальной реакции партийно-государственного руководства на постановку проблем «перестройки» в аграрном секторе экономики. Я не знаю, кто и когда потребовал от ведущих аграрников страны представления высшему руководству специальной записки «О концепции аграрной политики КПСС на современном этапе и неотложных мерах продовольственного обеспечения страны». Однако в моем архиве сохранились рукописи «предложений по содержанию записки», написанные между 17-18 и 22 октября 1988 г. Они были написаны мной в спешке по поручению Никонова и с учетом его просьбы отправляться от тех оценок и решений, которые уже приняты руководством, но вместе с тем изложить с возможной в этих рамках ясностью мои представления о мерах, необходимых для реального подъема и развития сельского хозяйства страны. О них нам уже случалось разговаривать, и не один раз.
К сожалению, я не сделал копии с того варианта записки, который был мне показан, поскольку это был рабочий вариант, да и ксерокопировальной техни¬


652
кой мы тогда еще не располагали. По тексту моих «предложений по содержанию записки» видно, что слова «аграрная реформа» в ней еще не употреблялись. Речь шла о «перестройке», но это понятие в языке того времени отнюдь не требовало изменения социально-экономических форм, оно вполне укладывалось в перестройку их функционирования, разного рода связей и т. п. Однако радикализм «Агитирона» в СМИ уже поставил вопрос о возможности осуществления такой «перестройки», которая не останавливается перед разрушениями и потерями сегодня ради подъема и изобилия, которые непременно придут завтра. Вскоре в интеллигентской среде появится поговорка «Чем хуже - тем лучше», отражающая именно такой взгляд на настоящее и будущее страны. Противостояние такому взгляду на «перестройку» во многом определяло содержание «предложений», которые я осмеливаюсь опубликовать как характерный документ из среды шестидесятников, почувствовавших тревогу в связи с меняющимся направлением и характером «перестройки» в сельском хозяйстве - самом больном месте страны со времени сталинской «революции сверху».
«К записке “О концепции аграрной политики КПСС на современном этапе и неотложных мерах продовольственного обеспечения страны”»*
Разработка общей концепции аграрной политики КПСС требует критического осмысления и объективной оценки не только практического опыта первых лет перестройки в деревне, но и всего исторического пути деревни, пройденного за годы строительства социализма. Революционный характер, масштабность и глубина перестройки экономических отношений в сельском хозяйстве не могут быть раскрыты и поняты без выработки новых представлений о социализме. Сохранение в общественном сознании упрощенных стереотипов о социализме объясняет распространение мнений о том, что перестройка в сельском хозяйстве состоит в замене коллективных форм производства системой единоличных фермерских, даже кулацких, хозяйств, о необходимости отказа от национализации земли и т. п. Общая концепция современной аграрной политики КПСС должна внести достаточную ясность в эти и другие вопросы, поставленные перестройкой.
Имея всего два неполных дня на подготовку предложений по содержанию записки, ограничусь кратким изложением соображений по вопросам, связанным с оценкой коллективизации и ее последствий, а также с оценкой выявившихся трудностей перестройки и условий ее дальнейшего осуществления.
Об оценке коллективизации и ее последствий для развития сельского хозяйства
Взамен простой констатации факта утраты в начале 30-х годов темпов развития сельского хозяйства «из-за допущенных перекосов при проведении коллек¬
* На стр. 1 и стр. 6 имеются секретарские пометки: «4 экз.» и неразборчивая подпись в первом случае без указания даты, во втором - с датой: 24.10.88. Все 4 экземпляра машинописи были переданы авторам записки. Я получил назад лишь свой рукописный текст, без 4-й и 5-й страниц, которые где-то затерялись.


653
тивизации» (см. стр. 2 [Записки]), следовало бы сказать о том, что ленинский кооперативный план предусматривал развитие всех форм кооперации в деревне на основе «свободного почина» самих крестьян, в меру осознания ими практической выгоды и осуществления их собственными руками, что система коллективного земледелия должна была создаваться лишь как результат развития всех форм кооперации и лишь на стадии полной машинизации и электрификации сельского хозяйства, что нэп, вводившийся «всерьез и надолго», был рассчитан на строительство социализма экономическими средствами, исключающими применение насилия в отношении к широким слоям населения. Однако сталинским руководством были отброшены ленинские идеи перехода к социализму через кооперацию и о самом социализме как строе «цивилизованных кооператоров». Слом нэпа и системы кооперации, форсированная коллективизация, искусственное обострение классовой борьбы и широкое использование насилия, в особенности [...]
Об оценке трудностей перестройки в аграрном секторе народного хозяйства СССР
Представляется необходимым, прежде всего, подчеркнуть правильность основных направлений перестройки аграрного сектора, намеченных в уже принятых партийных решениях и направленных на повсеместное приведение в действие всех источников пополнения продовольственных ресурсов страны. Была поставлена задача коренных изменений в производственной структуре и деятельности колхозов, совхозов и других агропредприятий на основе полного освоения хозрасчета и подрядных форм организации труда. Перевод на полный хозрасчет и самофинансирование должен обеспечить самостоятельность трудовых коллективов, развязать их хозяйственную активность и инициативу. Подрядная организация труда призвана преодолеть формализм, инертность и шаблон в хозяйственной жизни колхозов, совхозов и агропредприятий, сделать работника подлинным хозяином на земле, на каждом участке трудовой деятельности. Коллективный (бригадный, звеньевой, вообще групповой), семейный, индивидуальный подряд, связанный с арендой земли и других средств производства, оживление всех разновидностей личного подсобного хозяйства позволяют включить в решение общенародной задачи малые экономические формы, выявить и реализовать их потенциальные возможности.
Опыт первых лет перестройки не селе показал весьма высокую эффективность в решении производственных задач мелкогруппового и семейноиндивидуального арендного подряда и вместе с тем значительные трудности в его внедрении, ограничивающие масштабы практического применения. Среди этих трудностей обычно указывают на бюрократические преграды, на неразработанность правовых оснований аренды (сроки, гарантии и т. п.) и на инертность массы, противящейся новому, непривычному. И то, и другое, и третье, конечно, имеет важное значение и должно быть учтено в разрабатываемой концепции аграрной политики партии, однако они не исчерпывают трудностей и препятствий на пути перестройки. Среди них особое место занимает реальное состояние (количественное и качественное) основной массы работников, занятых в сельском хозяйстве.


654
Неблагоприятные социально-демографические сдвиги, связанные с чрезмерной и уродливой урбанизацией, привели к запустению и исчезновению сотен и тысяч деревень, особенно в нечерноземной полосе, к нарушению нормальной половозрастной структуры оставшегося сельского населения, к ухудшению многих других социально-демографических характеристик. Является бесспорным, что отток населения из деревни в город всегда происходил за счет наиболее физически и интеллектуально дееспособной части молодежи. Все сказанное приводит к выводу о необходимости содействия обратной миграции из города в деревню той части населения, которая не утратила реального интереса к сельскохозяйственному труду и проявляет готовность возвратиться в деревню. Это содействие, разумеется, не должно выделять обратных переселенцев в привилегированную группу - условия для трудовой деятельности должны быть равными для каждого типа хозяйств, отрасли производства, местности и т. п.
Оценивая качественное состояние работников современного сельского хозяйства, следует понимать, что за 60-70 лет абсолютного господства крупного колхозно-совхозного производства сменилось 2-3 поколения работников. В результате этого «универсальный» крестьянин, осуществлявший собственными руками весь производственный процесс, давно уже превратился в «частичного рабочего», который знает и может выполнить лишь ту или иную работу (или несколько), а не всю их сумму с необходимым пониманием и умением. Знание всего производственного процесса на профессиональном уровне давно уже стало функцией агрономических и т. п. кадров. Поэтому не следует сводить объяснение пассивного отношения деревни к арендному подряду, к нежеланию трудиться или к боязни «раскулачивания». Здесь гораздо больше неумения - незнания на профессиональном уровне производственного процесса в целом и неспособности силами современной семьи выполнить весь цикл необходимых работ.
О некоторых условиях перестройки в аграрном секторе
Из отмеченных выше объективных трудностей перестройки в сельском хозяйстве следует, во-первых, что семейный и индивидуальный подряды неизбежно будут внедряться очень постепенно и что попытки форсированного его насаждения могут привести к результатам, напоминающим о «сплошной коллективизации». Навязанный работнику непосильный для него подряд породит не «чувство хозяина» и не «любовь к земле», а чувства противоположного свойства. Во-вторых, становится совершенно очевидной необходимость организации обучения самостоятельному хозяйствованию на арендном подряде всех тех, кто проявит к нему стремление (и для сельчан, и для ремигрантов из горожан). Следует думать о создании сети специальных школ (типа Школ крестьянской молодежи 20-х годов) и разного рода курсов. Потребуется немалое время для того, чтобы уровень профессиональной подготовки нашего «фермера» отвечал современным требованиям (речь идет не о тех случаях, когда семейный подряд берет агроном, зоотехник, инженер). Наконец, в-третьих, столь же очевидной представляется предпочтительность коллективного (разных форм и масштабов) подряда, где возможно разделение труда, участие агрономических, зоотехнических или инженерных кадров, использование наличной (реально имеющейся, а не будущей - малогабаритной и т. п.) техники.


655
Никто не может и не должен пытаться сверху, «в плановом порядке», а тем более «директивным указанием» определить, где, какие и в каком соотношении должны применяться формы подряда. Все эти вопросы решит сама жизнь; она лучше учтет условия и возможности, своеобразные для каждого случая. Отсюда следует, что обязательным и важнейшим условием успешной перестройки колхозного и совхозного производства является предоставление подлинного самоуправления трудовым коллективам.
Самоуправление - единственная альтернатива командно-мобилизационной системе управления, обнаружившей свою полную несостоятельность. В наиболее полной мере экономическое самоуправление присуще кооперативам, в которых не только труд, но и средства производства принадлежат коллективу. Именно в этом случае самоуправление становится эффективным средством преодоления отчуждения производителя от средств производства и от его результатов.
Современная аграрная политика КПСС в соответствии с ленинскими идеями о кооперации должна быть направлена на последовательное осуществление глубокой демократизации сельской экономики. Задача состоит в возрождении и развитии колхозов как кооперативных объединений, в перестройке их внутренней структуры и деятельности на кооперативных началах. На этих основаниях перестраивается и совхозное производство. Колхозы и совхозы становятся объединениями первичных коллективов (бригад, звеньев, семей и др.), работающих на подрядных, арендных, вообще хозрасчетных принципах, - своего рода кооперативами кооперативов. Они объединяются с другими колхозами, совхозами и разного рода предприятиями в межхозяйственных кооперативах - производственных, сбытовых, снабженческих и др. Таким образом возникает кооперативная общественно-экономическая структура. Ее создание и развитие (наряду с аналогичными изменениями в промышленности) выведет наше общество на путь практического осуществления ленинской идеи о социализме как строе цивилизованных кооператоров.
Доктор исторических наук {подпись) /В. П. Данилов/
22.10.1988 г.
Результативность сделанных тогда предложений мне не известна. Но участие в обсуждении проблем современного сельского хозяйства страны продолжалось. В мае 1990 г. я 01вазался членом последней советской сельскохозяйственной делегации в США, возглавляемой А. А. Никоновым. Делегация посетила фермерские хозяйства и их кооперативные объединения, частные предприятия и крупные корпорации в штатах Айова и Калифорния, участвовала в научной конференции по проблемам сельского хозяйства в Де-Мойне (центр штата Айова), была принята в Министерстве сельского хозяйства в Вашингтоне. В работе конференции принимали участие и профессора, и фермеры. И американской и нашей профессурой много говорилось о преимуществах организации сельскохозяйственного производства в США, о путях решения аграрных проблем в России, в связи с чем возникала и тема достоинств частного предпринимательства... Фермеры с трибун не выступали, но в перерывах подходили по своей инициативе к членам советской делегации, в том числе и к ее руководству, с весьма доброжелательными пожеланиями, неизменно подчеркивая при этом


656
главное, по их мнению, условие современного развития аграрного производства: хозяйство может быть частным, может быть коллективным, но оно должно быть крупным и обеспеченным современной техникой и современной агрономией. К сожалению, это понимание исходного условия развития сельского хозяйства у нас с порога отбрасывалось в тех дискуссиях по аграрным проблемам, которые приобретали все больший размах и все большую остроту с осени 1989 г. Теперь это были уже дискуссии об общей аграрной реформе.
В научных учреждениях с достаточной убедительностью говорилось об отсутствии современной техники для индивидуально-семейных форм сельского хозяйства фермерского типа, об отсутствии необходимой инфраструктуры, особенно в Нечерноземной полосе России, где пустующие земли могли бы послужить основой для развертывания новых форм производства, о необходимости многообразия хозяйственных форм, создаваемых реформой в соответствии с местными условиями и волей тружеников деревни, о поэтапной перестройке отношений между государством и колхозно-совхозным производством как основе для включения последнего в рыночную экономику и последующую органическую, спонтанную, самодеятельную трансформацию. Наконец, хотя речь шла о будущей реформе, начался практический поиск новых форм производства, в большей мере отвечающих требованиям рынка, прежде всего личной заинтересованности работников в результатах труда, причем не столько в организации труда внутри колхозов и совхозов, сколько в создании индивидуально-семейных хозяйств фермерского типа. Именно тогда на страницах СМИ возник «архангельский мужик» Сивков, создавший на выделенных ему совхозом землях и технике животноводческую ферму, которую успешно (вроде бы) вел семейным трудом. После 1991 г. о Сивкове забыли, но в 1989-1990 гг. он был в центре либерального «Агитирона», демонстрируя наличие в сельской среде фермерского потенциала, готового немедля вступить в дело. Других «маяков» фермерского движения, подобных Сивкову, еще не находилось. Тем не менее стала быстро нарастать демагогическая пропаганда «обвальной» (т. е. катастрофической) перестройки сельского хозяйства на частнособственнической основе.
В общественной обстановке, сложившейся к концу 1989 г., спущенное сверху указание, что основой перестройки сельскохозяйственного производства будет «разгосударствление», выглядело очень умеренным. Оно явилось исходной позицией для работы созданной в начале 1990 г. Комиссии ЦК КПСС по вопросам аграрной реформы, формальным руководителем которой считался М. С. Горбачев (фактическим был Е. С. Строев). В составе комиссии были представлены ученые-аграрники, экономисты, юристы и один историк. Работа комиссии заслуживает специального повествования. Здесь же я ограничусь единственной встречей членов комиссии с М. С. Горбачевым 23 августа 1990 г. За день-другой до этой встречи А. А. Никонов настоятельно рекомендовал мне выступить в ходе предполагавшейся дискуссии с такой трактовкой «разгосударствления» как основы всеобщей аграрной реформы, которая предупреждала бы или хотя бы ограничивала ее разрушительные последствия. Пожелание я принял, подготовил выступление, напечатал его текст на машинке. Однако встреча проходила совсем не так, как предполагал А. А. Никонов.
Собравшихся перед залом заседаний Секретариата ЦК КПСС членов комиссии обходил зав. сельхозотделом ЦК КПСС И. И. Скиба и с каждым в отдельности о чем-то обменивался двумя-тремя фразами. Мне он доверительно


657
сказал, что я могу получить слово для выступления, если выскажусь за введение частной собственности на землю и включение ее в товарный оборот. Услышав в ответ, что я против того и другого, Скиба сразу утратил ко мне интерес и тут же с той же доверительностью повел разговор с кем-то другим. На заседании выступавшие уверяли в необходимости частной собственности на землю и в своем единодушии с генсеком, выразившим при открытии встречи сожаление, что нет у него такого орудия земельных реформ, каким располагал Столыпин, - землеустроительных комиссий. Их поддержал оказавшийся там Н. П. Шмелев, горячо требовавший перехода от слов к делу в замене национализации земли частной земельной собственностью. При этом он позволял себе в нетерпении стучать кулаком по столу. (Как говорили потом знающие участники встречи: «Не иначе как по поручению генсека»). Лишь иронические, а часто и резковатые реплики В. А. Стародубцева противостояли организованному «давлению» мнений и рекомендаций на генсека, который соглашался с каждым (впрочем, не исключая и Стародубцева). Строев и Никонов в своих выступлениях вопроса о земле вообще не касались. Об организации фермерских хозяйств они говорили как об эксперименте. Большинство членов комиссии оказались лишь слушателями. Встреча явно не удалась. Больше времени у Горбачева для разговоров с комиссией не нашлось.
Конечно, положение генсека коммунистической партии сковывало возможности «реформаторских» высказываний и действий М. С. Горбачева. Генсек компартии не мог быть «капитализатором». Он мог лишь обладать «демократическими наклонностями» и «уступать» давлению мнений и рекомендаций разных комиссий, совещаний, известных специалистов. Организация же нужных мнений и рекомендаций в аппарате ЦК КПСС, как мы видели, была отработана до совершенства.
Текст непроизнесенного выступления у меня сохранился. Его содержание, как мне кажется, небезынтересно для характеристики предпоследнего этапа «перестройки».
Об аграрной реформе
Направление аграрной реформы найдено - разгосударствление. На этой основе предполагается провести перестройку производственных отношений в деревне. В последнее время все больше внимания привлекает один из путей ее осуществления - приватизация собственности. Однако в понимании и толковании приватизации ясности нет. Чаще всего ее толкуют упрощенно и грубо - раздел всего в частную собственность, замена всех форм обобществленного производства индивидуальными, вплоть до перехода от крупного производства к мелкому. На мой взгляд, важно с самого начала сказать, что сама по себе приватизация совсем не исключает различных форм производства и их кооперации, вплоть до коллективного хозяйства.
В принципе кооперативная (и в том числе колхозная) собственность представляют собой групповую разновидность частной собственности, хотя, конечно, при этом она приобретает существенно новое качество. Генетически и в нашей стране кооперативная собственность являлась частной (в деревне, как правило, семейной) до сталинской коллективизации. Кооперативы, включая колхозы,


658
являлись добровольными и самодеятельными объединениями самостоятельных производителей-собственников, которые соединили свое хозяйственное имущество частично или полностью. Их вклады в общественное имущество носили паевой характер и оставались их собственностью - они могли взять свой пай при выходе из объединения или при его распаде. Решение вопроса о паевом капитале членов современных колхозов будет одним из наиболее важных и сложных в процессе приватизации колхозной собственности. Без этого немыслимо возрождение кооперативной природы колхозов и органического развития той их части, которая сохранится после реформы. В совхозах, созданных в 50-70-х годах из колхозов, вопрос о паевом капитале также может возникнуть. Лишь в совхозах, не имевших крестьянских предшественников, приватизация может реализоваться через продажу земли и средств производства (разумеется, если государство сочтет нецелесообразным сохранение того или иного совхоза).
Однако решение задачи разгосударствления экономики отнюдь не исчерпывается приватизацией. И приватная собственность, в том числе семейноиндивидуальная, может великолепно подчиняться государственному диктату. Об этом убедительно свидетельствует история самых различных стран. Огосударствленная экономика и представляющая ее командно-административная система сохраняются в сельском хозяйстве постольку, поскольку над колхозами и совхозами продолжают довлеть государственные обязательства в реализации продукции, «диктатура» промышленности в снабжении средствами производства и т. д. Пока не проведено освобождение колхозов (а в пределах хозрасчета и совхозов) от прямого вмешательства любых органов управления, нельзя ожидать активной перестройки их производственной структуры, рыночной ориентации производства, а тем более содействия широкому выделению мелкогрупповых и семейно-индивидуальных форм хозяйствования. Пока этого не произошло, колхозные председатели и совхозные директора не превратятся из представителей бюрократического аппарата в представителей трудовых коллективов.
Разгосударствление экономики и ее переориентация на рынок предполагают предоставление подлинного самоуправления трудовым коллективам работников сельского хозяйства. В этом состоит, на мой взгляд, главное направление перестройки производственных отношений в колхозах и совхозах.
До тех пор, пока труженики сельского хозяйства не вступят в свои права и не станут сами решать, что, как и когда делать, - до тех пор реформа будет им сш/- скаться сверху, а в ее осуществлении особенную роль будет выполнять аппарат управления с характерным пристрастием к команде и нажиму, а среди поборников реформы неизбежно появится немало горячих голов, призывающих сразу и в обязательном порядке «взять и все разделить».
Между тем опыт истории - опыт вполне практический - показывает со всей убедительностью, что попытки форсированного проведения сверху аграрной реформы приведут с неизбежностью к результатам, сопоставимым с результатами «сплошной коллективизации». Столыпин, как известно, просил для осуществления аграрной реформы 20 лет, а ведь он не останавливался перед силовыми приемами.
Речь идет о всеобъемлющей реформе аграрных отношений в стране. Она не может ограничиться «разовым» действием, например, еще одним земельным законом, законом о приватизации или чем-то еще в этом роде. Реформа требует


659
огромной созидательной работы на протяжении достаточно продолжительного времени, образующего своего рода переходный периоду точнее, период осуществления реформы. Эта созидательная работа должна состоять и в налаживании производства современной техники для различных форм хозяйства (семейноиндивидуальных, мелкогрупповых, крупных, коллективных и др.), и в строительстве современной инфраструктуры (ее отсутствие во многом объясняет слабый интерес к аренде пустующих земель в Нечерноземье), и в организации обратной миграции из города в деревню той части населения, которая не утратила реального интереса к сельскохозяйственному труду, и в создании продуманной системы обучения самостоятельному хозяйствованию всех тех, кто проявит к этому стремление, и, разумеется, в решении огромного комплекса проблем жилищного и культурно-бытового строительства.
Аграрная реформа призвана обеспечить не возвращение к мелкому крестьянскому (натурально-потребительскому, по своей сущности), а движение вперед к современным формам крупного производства, способным к динамичному развитию и приспособлению к постоянно меняющимся производственнотехническим и рыночным условиям конца XX - начала XXI века. Совершенно очевидна поэтому необходимость ориентации всей работы по осуществлению реформы на молодежь и соответствующей перестройки производственнотехнического и специального (среднего и высшего) образования.
Сказанное не означает, что реформа может претворяться в жизнь лишь по мере создания всех материальных, организационных и других условий, что ее реализация отодвигается. Есть и в современной деревне те, кто, по выражению А. А. Никонова, «хочет, умеет и может». И для них должны быть уже сейчас созданы условия - правовые и экономические в первую очередь. Однако реформа в целом имеет в виду основную массу работников, сельское хозяйство в целом.
Не может быть сомнений в том, что аграрную реформу нужно осуществлять энергично и без промедления, однако осуществлять ее нужно с пониманием реальных условий и возможностей, прежде всего с пониманием необходимости продуманной и созидательной работы, огромных сил и средств. Необходима научная разработка комплексной программы, необходимо вместе с тем научное обеспечение ее осуществления.
23 августа 1990 г.
Современная «столыпиниана»
Высказывания генсека на встрече с Комиссией заставляют обратиться еще к одному очень важному для понимания происходившего обстоятельству: над аграрной реформой с самого начала витал и продолжает витать идеализированный, раскрашенный в светлые тона образ Столыпина, не предвещая ей ничего хорошего. Когда-нибудь исследователи общественного сознания времен «перестройки» не без удивления отметят активное распространение советскими СМИ легенды о Столыпине, который «хотел отдать землю крестьянам», учредить демократические институты и тем самым спасти Россию от бед и несчастий революции... Идеологи либерального толка стали видеть в Столыпине «надежду страны» - деятеля, пришедшего «с мощной идеей экономического обновления державы» и начавшего «очень плодотворный процесс», который возрожда¬


660
ется ныне, когда сложилась «в какой-то мере сходная ситуация»... Столыпинская аграрная реформа стала изображаться прообразом горбачевской аграрной «перестройки». Начавшаяся с 1988 г. «столыпиниана» в 1990-1991 гг. достигла масштабов массовой идеологической кампании, апогеем которой можно считать появление в одной из центральных газет 12 мая 1991 г. панегирика «Столыпин и Горбачев: две реформы “сверху”»2. Такая статья о генсеке в какой бы то ни было газете без его ведома и согласия появиться не могла, а появившись вызвала бы и у самого демократического генсека хотя бы реплику о несогласии и бестактности подобных отождествлений.
Историки-профессионалы не могли не ответить на использование истории в идеологической кампании, поразившей их своей несообразностью и полным противоречием всему тому, что провозглашалось целями и средствами «перестройки». И конечно же, это были шестидесятники. В 1988 г. завершил работу над рукописью своего последнего исследования Арон Яковлевич Аврех - крупнейший специалист по истории государственной политики России столыпинского времени3. Это была книга, специально посвященная теме «П. А. Столыпин и судьбы реформ в России». А. Я. Аврех обратился ко мне с просьбой быть редактором этой книги и написать к ней предисловие. Он успел сдать рукопись в Политиздат незадолго до своей смерти в декабре 1988 г. Автор видел лишь начало идеологической кампании по возвышению Столыпина и его аграрной реформы, но смог сразу оценить остроту и значение возникшей проблемы и отозваться раскрытием действительного содержания столыпинских реформ, их подчиненности помещичьим интересам, их административно-принудительных методов и их ничтожных результатов. Именно поэтому издание книги задержалось почти на три года4, причем содержание подверглось грубому издательскому редактированию и изъятиям не отвечающих новым идеологическим установкам текстов. Я вынужден был отказаться от участия в издании настолько искаженной книги покойного автора. Написанное мною предисловие «Книга А. Я. Авреха и современная столыпиниана (от редактора)» было издательством отклонено.
Еще более печальной оказалась судьба последней работы Андрея Матвеевича Анфимова - выдающегося исследователя аграрного развития России и, в особенности, крестьянства в конце XIX - начале XX в., одного из главных представителей «нового направления», подвергнутого в 70-х годах идеологическому осуждению и погрому со стороны «правильно понимавших». В 1991 г. Анфимов закончил работу над книгой о столыпинской аграрной реформе - «Реформа на крови». Это было очень точное название, поскольку реформа была вызвана первой русской революцией и проводилась после ее подавления. Издательства потребовали изменить название книги. Второе название было очень спокойным и не менее точным - «П. А. Столыпин и российское крестьянство», но рукопись ни одно издательство не приняло.
А. М. Анфимова также уже нет среди нас. Его коллегам удалось опубликовать особенно важный раздел исследования «Новые собственники» - крестьянские хозяйства, выделившиеся из общины, по данным единственного массового обследования, проведенного в 1912 г.5 Положение «новых собственников» не дает никаких оснований для восторгов по поводу успехов столыпинской аграрной реформы, а вместе с тем и надежд на издание анфимовской книги в обстановке продолжающейся «столыпинианы».
В сложившейся ситуации не удивляет идеологическая нетерпимость новоявленных либерал-демократов, тем более что в массе своей они вышли из той же


661
партноменклатуры. Больше всего поражает другое - полное незнание истории родной страны и нежелание знать ее. В случае со столыпинской аграрной реформой это особенно бросается в глаза: во-первых, автором ее был Н. X. Бунге, пытавшийся начать еще в 80-х годах XIX в. проводить как органический процесс выделение из общины индивидуально-семейных хозяйств при поддержке со стороны государства, но без принуждения. Имеется достаточно оснований полагать, что начавшаяся тогда реформа могла быть успешной. Впереди было время, необходимое для того, чтобы заложить основы новых социально- экономических структур в деревне, выйти на путь интенсивной модернизации сельского хозяйства. Однако это обрекало бы дворянство на вытеснение из экономической жизни деревни. Предложения Н. X. Бунге были отвергнуты. Началась полоса контрреформ - «Победоносцев над Россией простер совиные крыла» (А. Блок).
О реформе, начинавшейся в 80-х годах XIX в., вспомнили в 1904 г. под давлением крестьянского движения и начали готовить ее осуществление другие лица. В частности, землеустроительные комиссии, о которых вдруг вспомнил генсек 23 августа 1990 г., также были созданы до назначения премьер-министром Столыпина. Аграрная реформа, проводившаяся Столыпиным, слишком опоздала. История не оставила для нее необходимого времени (оно было у Н. X. Бунге). Но здесь уже, к сожалению, ничем помочь нельзя. Руководство «перестройкой» не только не знало прошлого, но и знать не хотело. В этом проявилась и специфика официальной трактовки «гласности», проявившейся уже в 1988 г., и нараставшая в дальнейшем из года в год...
Между тем «перестройка» приобретала все более радикальный и неуправляемый характер. На поверхность политической жизни выдвигается ельцинская группа, оказавшаяся во главе Верховного Совета РСФСР. Ее выделяла, прежде всего, решительность и быстрота в решении любых проблем. Никаких обсуждений, особенно с участием инакомыслящих. Все уже ясно. Решения принимаются сразу и в полном объеме. 22-23 ноября 1990 г. Верховный Совет РСФСР (расстрелянный Ельциным 3-4 октября 1993 г.) практически без обсуждения принял законы «О крестьянском (фермерском) хозяйстве» и «О земельной реформе». Реального значения эти законы не имели, да и предназначались лишь для демонстрации готовности осуществить любые реформы раньше и радикальнее, нежели Горбачев.
Записка в Комиссию М. С. Горбачева
Комиссия ЦК КПСС по вопросам аграрной реформы продолжала существовать, хотя сколько-нибудь активная работа после 23 августа 1990 г. стала невозможной. Попытка обсуждения ельцинских аграрных законов не получилась, поскольку они уже были фактом. Весной 1991 г. неожиданно для членов Комиссии им было предложено представить свои соображения по вопросам «перестройки» в сельском хозяйстве в Комиссию ЦК КПСС по разработке новой Программы КПСС, председателем которой, естественно, был М. С. Горбачев. Для меня это был повод высказать свое понимание уже начатой аграрной реформы и тех элементарных, на мой взгляд, условий, которые могут предупредить разрушение сельскохозяйственного производства в стране. Записка, переданная по назначению 24 марта 1991 г., публикуется полным текстом:


662
«К аграрному разделу Программы КПСС
Начавшаяся в нашей стране аграрная реформа развертывается по пути разгосударствления собственности на средства производства и производимую продукцию, а тем самым и организации сельскохозяйственного производства в целом. Перестройка производственных отношений в деревне исходит поэтому из признания экономически равноправными формами хозяйствования наряду с колхозами и совхозами различных организаций арендаторов, кооперативов, крестьянских хозяйств и, наконец, личных подсобных хозяйств граждан.
Одним из путей разгосударствления организации производства является приватизация собственности. В современных обсуждениях и спорах очень часто это понятие толкуется упрощенно и грубо - раздел всего в частную собственность, замена всех форм производства индивидуальным, вплоть до перехода от крупного производства к мелкому. Поэтому важно подчеркнуть, что приватизация сама по себе вовсе не исключает самых различных форм организации производства и его кооперирования, вплоть до коллективного хозяйства. В принципе кооперативная (в том числе колхозная) собственность представляет собой групповую разновидность частной собственности, генетически является частной. Таковой она была и в нашей стране до сталинской коллективизации. Кооперативы, включая колхозы, являлись добровольными объединениями самостоятельных производителей-собственников, которые соединяли свое хозяйственное имущество частично или полностью. Их вклады в общественное имущество носили паевой характер и оставались их собственностью - они могли взять свой пай при выходе из объединения или его распаде. Решение о паевых вкладах членов современных колхозов является одним из наиболее важных и сложных в процессе приватизации колхозной собственности. Без этого немыслимо возрождение кооперативной природы колхозов и их органического развития в дальнейшем.
Однако решение задачи разгосударствления экономики не исчерпывается приватизацией. И приватная собственность, в том числе семейноиндивидуальная, может быть подчинена государственному диктату, о чем убедительно свидетельствует история разных стран. Огосударствленная экономика и представляющая ее командно-административная система сохраняются в сельском хозяйстве постольку, поскольку над колхозами и совхозами продолжают довлеть государственные обязательства в реализации продукции, «диктатура» промышленности в снабжении средствами производства и т. д. Система этих отношений не может быть изменена сразу. Требуется продуманная, последовательно осуществляемая политика свертывания государственного заказа и организации рынка сельскохозяйственной техники. Пока этого не произошло, нельзя ожидать активной перестройки производственной структуры, рыночной ориентации производства, а тем более содействия широкому выделению мелкогрупповых и семейно-индивидуальных форм хозяйствования со стороны колхозов и совхозов. До тех пор колхозные председатели и совхозные директора не станут действительными представителями трудовых коллективов.
Разгосударствление экономики и ее переориентация на рынок предполагает предоставление подлинного самоуправления трудовым коллективам работников сельского хозяйства. В этом состоит главное направление перестройки производственных отношений в колхозах и совхозах. Труженики сельского хозяйства должны наконец вступить в свои права и сами решать что, как и когда делать.


663
Речь идет о всеобъемлющей реформе аграрных отношений в стране. Она не может ограничиться «разовым» действием, например, земельным законом, законом о приватизации или чем-то в этом роде. Реформа требует огромной созидательной работы на протяжении достаточно продолжительного времени, образующего своего рода переходный период или, точнее, период осуществления реформы. Эта созидательная работа должна состоять и в налаживании производства современной техники для различных форм хозяйства (семейно-индивидуальных, мелкогрупповых, крупных коллективных и др.), и в строительстве современной инфраструктуры (ее отсутствие во многом объясняет слабый интерес к аренде пустующих земель в Нечерноземье), и в организации обратной миграции из города в деревню той части населения, которая не утратила реального интереса к сельскохозяйственному труду, и в создании системы обучения самостоятельному хозяйствованию всех тех, кто проявит к этому стремление, и в решении огромного комплекса проблем жилищного и культурно-бытового строительства.
Аграрная реформа призвана обеспечить не возвращение к мелкому крестьянскому хозяйству (натурально-потребительскому по своей сущности), а движение вперед к современным формам крупного производства, способным к динамичному развитию и приспособлению к постоянно меняющимся производственнотехническим и рыночным условиям конца XX - начала XXI века. Совершенно очевидна поэтому необходимость ориентации всей работы по осуществлению реформы на молодежь и соответствующей перестройки производственнотехнического и специального (среднего и высшего) образования.
Сказанное не означает, что реформа может претворяться в жизнь лишь по мере создания всех материальных, организационных и других условий. Правовые и экономические условия для диверсификации сельскохозяйственного производства должны быть созданы без промедления. Однако самое энергичное осуществление аграрной реформы должно опираться на понимание ее реальных условий и возможностей.
(В. П. Данилов)
24.03.1991 г.»
Заканчивая на этом статью об участии шестидесятника-крестьяноведа в горбачевской «перестройке» и его переживаниях, хочу принести извинения читателю за публикацию тех старых текстов, в которых излагались, как мне казалось и тогда, само собою разумеющиеся и очень общие мысли. Но и сейчас, когда разрушительные реформы уже состоялись и в сельском хозяйстве, и в промышленности, когда страна и живущие в ней люди оказались в условиях выживания, мне как историку представляется важным сказать: как у сталинского руководства при проведении «сплошной коллективизации» не было права оправдываться ссылками на «новизну» хозяйственных форм, на «неизведанность путей», на «сопротивление классового врага» (= консервативных сил), так и у руководства постсоветской аграрной реформы нет никаких оснований для подобных оправданий. На самом же деле в обоих случаях с самого начала все было известно.
И обращаясь к событиям тех времен, я спрашиваю себя: почему и как все это получилось? И нахожу лишь один ответ: мы все так ждали перемен, которые вдруг были объявлены и даже, как казалось, практически начаты. И поэтому так доверились и так обманулись!
15 октября 2000 г.


664
Примечания
1 См.: Вада Харуки. Россия как проблема всемирной истории. Избранные труды. М., 1999. С. 247-295.
2 См.: Неделя. 1991. 6-12 мая. № 19.
3 Назову лишь основные работы: Аврех А. Я. Царизм и третьеиюньская система. М., 1966; он же. Столыпин и третья Дума. М., 1968; он же. Распад третьеиюньской системы. М., 1985.
4 См.: Аврех А. Я. П. А. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991.
5 Анфимов А. М. Новые собственники (из итогов столыпинской аграрной реформы) // Крестьяноведение. Теория, История. Современность. Ежегодник. 1996. М., 1996. С. 60-95.


АГРАРНАЯ РЕФОРМА В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ (ВЗГЛЯД ИСТОРИКА)
Политические события, связанные с борьбой за власть в современной России, захлестнули, отодвинули в тень все остальное, особенно на страницах прессы и телевидении. Все же жизнь не позволяет забыть о себе. И среди таких реальностей в числе первых нужно назвать судьбу аграрной реформы, начатой в декабре 1991 - январе 1992 г.
Многое казалось достаточно ясным, особенно когда речь шла о прошлом. Процесс деколлективизации начался всюду, где имела место коллективизация, и какие бы нарекания ни вызывали намерения и практика реформаторов, слом коллективного земледелия казался неотвратимым, а сопротивление ему - обреченным на поражение. Немало говорилось о возрождении крестьянства и как социального слоя, и как образа жизни. На это была направлена и идеологическая подготовка реформы: коллективизация была раскрестьяниванием, деколлективизация будет окрестьяниванием деревни.
Прошло немного времени, и оказалось, что все невероятно усложнилось, ясное стало весьма туманным, ожидаемый ход событий прервался и, может быть, надолго. Общество в целом вдруг осознало, что начатая полтора года тому назад аграрная реформа провалилась. Крестьяне не только не воспользовались правом выхода из колхозов и совхозов с землей и хозяйственным имуществом, но, напротив, оказали открытое сопротивление разрушению крупного общественного производства, увидев в этом полное и окончательное раскрестьянивание. Возникшие в небольшом числе частные хозяйства совсем не похожи на фермерские и не стали реальной альтернативой колхозно-совхозному производству. Однако провал аграрной реформы отнюдь не означает, что ее результаты ограничиваются малым удельным весом частных форм производства. Разрушительным оказалось ее воздействие на сельское хозяйство в целом.
Новая аграрная реформа названа демократической, однако с самого начала ее практического осуществления она приняла характер бюрократической «революции сверху», призванной в течение одной зимы сменить социальные формы сельскохозяйственного производства в огромной стране.
Можно было бы с горечью иронизировать по поводу тяготения над российским крестьянством злого рока зимних месяцев - от декабря до марта. В самом деле, в декабре 1918 г. Всероссийский съезд земельных работников провозгласил лозунг коллективизации крестьянских хозяйств. Энтузиасты коллективного земледелия попытались претворить его в жизнь, не останавливаясь перед «некоторым революционным принуждением». Ответом были крестьянские восстания. В марте 1919 г. прозвучало ленинское требование «Не сметь командовать!» Насилие было осуждено. Пришло понимание, что лишь те изменения в жизни деревни ценны и правомерны, которые осуществляются самими крестьянами в собственных интересах.


666
Казалось, что уроки декабря 1918 - марта 1919 г. должны оградить деревню от нажимно-административных реформ в дальнейшем. Однако прошло каких- то десять лет, и 27 декабря 1929 г. провозглашается курс на сплошную коллективизацию и раскулачивание. Практика сплошной коллективизации в январе- феврале 1930 г. вызвала такую волну протеста (вплоть до восстаний), что в марте пришлось «пробить отбой», свалив всю вину за «перегибы» на местных чиновников. Правда, с января 1931 г. насильственная коллективизация вновь становится официальной политикой, осуществляемой как «революция сверху» уже до полного завершения.
Новая - антиколхозная - аграрная реформа также началась со взрыва бюрократического экстремизма, вновь предпринимающего одну за другой «зимние атаки» на мужика. 27 декабря 1991 г. появился президентский указ «О неотложных мерах по осуществлению земельной реформы в РСФСР», которым предписывалось колхозам и совхозам до 1 марта 1992 г. принять решения о замене общественной собственности на землю на частную в любой ее форме - индивидуальной, кооперированной или акционерной... Волна крестьянских протестов (к счастью, не поднявшаяся до уровня восстаний) и на этот раз заставила пересмотреть отведенные сроки и даже разрешить (!) колхозам и совхозам сохранить по воле трудовых коллективов свой правовой статус до следующей зимы. Как видим, за случайным совпадением дат кроется нечто совсем не случайное.
Зима 1992-1993 гг. должна была стать решающим этапом аграрной реформы. 13 января 1993 г. газета «Известия» опубликовала короткую статью с длинным, но очень выразительным заголовком - «Последний месяц, когда крестьянин еще может сделать выбор: стать хозяином земли или отказаться от этого права». Статья объявляла начало новой зимней атаки на крестьянина. В ней напоминалось, что срок для «переоформления документов на землю» закончился в ноябре 1992 г., что продленный Верховным Советом срок истекает 1 февраля 1993 г. и, следовательно, у крестьянина «остаются считанные дни». Гамлетовский вопрос «быть или не быть» оказался поставленным перед крестьянином с предельной остротой. Колхозные и совхозные коллективы, отказавшиеся «принять от государства землю в собственность» и на этом прекратить свое существование, пожинают «последствия такого решения». Три удара и «еще один парадокс». «Первый и наиболее сильный удар - по пенсионерам», которые «навсегда лишаются права на земельную собственность», хотя могли бы стать «владельцами солидного капитала»; «второй удар - по работникам социальной сферы села» (учителям, врачам и др.), чей «отказ от раздела земли» означает потерю права «стать владельцами земельного капитала». Наконец, «третий удар - по самим работникам колхозов и совхозов», которые без «перерегистрации своего статуса» и выделения земельно-имущественных паев теряют все, ибо, «если пая нет, то его ни наследовать, ни арендовать, ни продать, естественно, нельзя». «Парадокс» же, оказывается, состоял в предупреждении: «Не придется ли в скором времени тем, кто отказывается ныне от собственности, выкупать ее у государства?» Парадоксальной глупостью колхозников объявлялось их непонимание главного смысла реформы: сохраняя «свой прежний статус, [они] обрекают себя на положение наемных работников». (Словно «земельный капитал» навязывается пенсионерам, учителям, врачам, работникам колхозов и совхозов не для того, чтобы они быстренько его утратили и превратились в наемных работников, безработных, нищих и т. п.!) Статья завершалась грозным предостережени¬


667
ем: «Идет последний месяц реорганизации. Еще не поздно одуматься (!!!) тем, кто принял ошибочное решение».
Открытое давление на работников сельского хозяйства, прямая угроза беспощадного обезземеливания тех, кто еще не «одумался», само по себе обнаруживало сущность развертывающейся в постсоветском обществе земельной реформы, подчиненной задачам первоначального капиталистического накопления и проводимой средствами традиционного бюрократического радикализма.
Оригинальной, пожалуй, является лишь перемена оценки роли местных руководящих работников: на этот раз их обвиняли не в «перегибах» правильной политики, а в организации «сопротивления» ее осуществлению.
Публицистическая атака на колхозно-совхозное руководство началась еще в 1989-1990 гг., когда их окрестили «новыми помещиками», всеми силами сопротивляющимися выходу крестьян «на свободу». Ниже мы еще остановимся на вопросе о действительной роли управленческого слоя деревни в современной аграрной реформе. Здесь же отметим, что поведение колхозно-совхозного руководства предопределялось их положением в административно-командной системе государственного управления. Колхозы, не говоря уже о совхозах, с самого начала 30-х годов не были самоуправляющимися, подлинно демократическими, хозрасчетными организациями, поскольку над ними всегда довлели государственные задания (как бы их ни называли: поставки или заказ) в сбыте продукции, «диктатура» промышленности в снабжении средствами производства и т. п., вплоть до указаний сверху «что, сколько и когда» сеять и убирать. Председатели колхозов и директора совхозов были, прежде всего, государственными чиновниками, выполняющими государственные предписания. Однако среди них и тогда было немало людей, кровно связанных с деревней, осуществлявших и защищавших (насколько это было возможно) ее интересы. Не случайно, конечно, что с началом деколлективизации слой колхозно-совхозных руководителей стал быстро расслаиваться на «прихватизаторов», использующих служебное положение в корыстных целях, и тех, кто пытался спасти сельское хозяйство от полного развала.
Особого внимания заслуживают раздраженные инвективы по поводу инертности и консерватизма деревенских масс, противящихся новому, прогрессивному. Сердитый оклик «Одумайтесь!» лишь один из многих. Здесь мы сталкиваемся, прежде всего, с нежеланием понять состояние, интересы и возможности реформируемой социальной среды.
Неблагоприятные социально-демографические сдвиги, связанные с десятилетиями грубого подчинения сельского хозяйства интересам промышленности, привели к чрезмерной и уродливой урбанизации, к запустению и исчезновению сотен и тысяч деревень, к нарушению нормальной половозрастной структуры оставшегося сельского населения, прежде всего к его резкому постарению. Поэтому для всего Нечерноземья и многих других районов России одним из условий успеха аграрной реформы, направленной на возрождение и подъем сельского хозяйства, становится содействие обратной миграции из города в деревню той части населения, которая еще не утратила интереса к сельскохозяйственному труду и проявляет готовность возвратиться к нему.
Результаты первых социологических исследований хода аграрной реформы показали, что почти 2/3 первых индивидуальных хозяйств были созданы горожанами, однако среди них оказалось очень мало «идеалистов-возрожденцев», ре¬


668
шивших вернуться к сельскохозяйственному труду и сельскому образу жизни. Основная их масса представлена «фермерами-коммерсантами» и «фермерами- предпринимателями». Для первых собственное сельское хозяйство - «лишь форма обретения высоких доходов за счет посреднической и другой неаграрной деятельности». Сельскохозяйственная деятельность вторых целиком ориентирована на наемный труд и чаще всего не связана с переездом на жительство в село. Обе эти группы отличаются быстрым обрастанием привилегиями, тесными связями с местной администрацией, нечистоплотными доходами, хищническим отношением к земле и т. п. Все это приводит, как правило, к острому конфликту их с местным населением*.
Судьбу аграрной реформы решают собственно сельские жители, прежде всего работающие в колхозах и совхозах. Именно их настроения и поведение решают судьбу аграрной реформы. На их плечи пали все трудности и неурядицы в развитии советского сельского хозяйства, все беды и проблемы деревни. Прежде всего их нужно понять.
За 60 лет абсолютного господства крупного колхозно-совхозного производства сменилось 2-3 поколения его работников. «Универсальный» крестьянин, осуществлявший своими руками весь производственный процесс и несущий ответственность за конечный результат хозяйственной деятельности в целом, успел превратиться в «частичного рабочего» крупного производства, который выполняет лишь те или иные виды работ. Знание этого производственного процесса на профессиональном уровне стало функцией образованных специалистов (агрономов и др.). Поэтому не следует объяснять пассивное отношение деревни к созданию хозяйств фермерского типа нежеланием по-настоящему трудиться или боязнью раскулачивания. Главное здесь - незнание на профессиональном уровне производственного процесса в целом и неспособность силами современной семьи (измельчавшей и усеченной) выполнить весь цикл необходимых работ. Конечно, есть и в современной деревне «мастера на все руки», которые уже сейчас могут вести хозяйство собственными силами. Но мы говорим об основной массе работников.
Неизмеримо более активный интерес к организации частных форм хозяйства в деревне проявили специалисты и руководящие работники колхозов и совхозов. Им и принадлежит главная роль в приватизации сельскохозяйственного производства. Два качества объясняют их роль: во-первых, относительно высокая профессиональная подготовка, наличие чаще всего сельскохозяйственного образования, знание общей экономической и производственной ситуации не только в колхозе и совхозе, но и в районе, области и т. д., а во-вторых, личная включенность в систему административно-хозяйственных связей, наличие личных контактов с работниками кредитных, снабженческих, ремонтных и других подобных организаций и учреждений. Ни теми, ни другими качествами не обладают рядовые колхозники и рабочие совхозов. В руках специалистов и руководящих работников оказалось 4/5 кредитов, выделенных в 1992 г. на организацию фермерских хозяйств.
* Староверов В. И. Современное российское крестьянство и фермерство // Крестьянское хозяйство: история и современность. Вологда, 1992. С. 169-175.


669
Принципиально различны возможности незаконного присвоения земель и имущества у рядовых работников и у бюрократии. Журналистское расследование тамбовского скандала обнаружило, что весной 1992 г. областная администрация на уровне представителя российского Президента и его ближайшего окружения, а вслед за ними и районные власти незаконно выделили и присвоили (оформив соответствующие постановления и акты) плодороднейшие участки из колхозных земель и принудили колхозы обрабатывать эти участки, а полученный с них доход перечислять на счета новых «фермеров» (речь идет о сотнях тысяч и миллионах рублей)*.
Нет никаких оснований полагать, что речь идет о «частном случае». Напротив, «случай» выплеснул на страницы газет сведения о типичном поведении чиновников времен первоначального капиталистического накопления. Эта особенность современной аграрной реформы обнаружилась сразу же после президентского указа от 27 декабря 1991 г. Пресса негодовала по тому поводу, что в пригородах Оренбурга за несколько недель чиновники ликвидировали работавшие совхозы, поделив их земли на дачные и «фермерские» участки. В 1993 г. даже газета «Известия» оказалась вынужденной осуждающе высказаться о чрезмерных масштабах «перелива власти в собственность», когда некий районный администратор в Нижегородской области выступает как «разрушитель не только колхозов, но общественной морали», отождествляя своей деятельностью «рынок с беззаконием и безнравственностью»... Нижегородский губернатор Б. Немцов - прославленный в прессе реформатор - взял этого деятеля под защиту - ибо он «развивает фермерство... Конечно, участие в фермерских делах его родственников создает некоторую напряженность, хотя формально нарушений нет. Есть жизнь, и есть законы. Для людей, оказывается (?!), нравственные принципы иногда более значимы, чем законы. Но... я не могу руководствоваться чисто нравственными соображениями. Не могу - и все». Фигуры этих администраторов стали типичными для современной России, и праворадикальная газета покритиковала их лишь постольку, поскольку на референдуме в апреле 1993 г. население управляемого таким образом района решительно высказалось против Ельцина и ельцинских реформ**.
Первые же шаги аграрной реформы показали ее использование аппаратом управления в собственных интересах. Аппарат с успехом реализует свою монополию на управление экономикой и на систему общественных связей в целом - ту монополию, которая была основой командно-административной системы и которая сохраняется ныне.
Из сказанного следует, что аграрная реформа, призванная создать условия для подъема сельскохозяйственного производства на основе свободного и эффективного труда, должна начинаться с предоставления подлинного самоуправления трудовым коллективам работников колхозов и совхозов и подлинной свободы выбора хозяйственных форм (без угрозы обезземеливания, если не поторопятся «одуматься»). До тех пор, пока труженики сельского хозяйства не вступят в свои права (признаваемые и советским правом) и не станут сами решать, что, как и когда делать, до тех пор реформа будет проводиться в порядке
* Кожемяко В. Номенклатурные фермеры // Правда. 1992. 26 дек.
’* Максимова Э. Кость, которую хватает сильнейший // Известия. 1993.7 авг.


670
«революции сверху», а в ее осуществлении решающая роль будет принадлежать аппарату управления с его корыстным интересом и пристрастием к команде и нажиму.
Вопросы аграрной реформы, ее задач и способов проведения активно обсуждались и в широкой прессе, и в научных учреждениях, и в специальных комиссиях на протяжении 1990-1991 гг. При этом с достаточной убедительностью говорилось об отсутствии современной техники для индивидуально-семейных форм сельского хозяйства фермерского типа, об отсутствии необходимой инфраструктуры, особенно в Нечерноземной полосе России, где пустующие земли могли бы послужить основой для развертывания новых форм производства, о необходимости многообразия хозяйственных форм, создаваемых реформой в соответствии с местными условиями и волей тружеников деревни, о поэтапной перестройке отношений между государством и колхозно-совхозным производством как основе для включения последнего в рыночную экономику и последующую органическую, спонтанную, самодеятельную трансформацию. Наконец, хотя речь шла о будущей реформе, начался практический поиск новых форм сельскохозяйственного производства, в большей мере отвечающих требованиям рынка, прежде всего личной заинтересованности работников в результатах труда. Причем этот поиск охватывал как организацию труда внутри колхозов и совхозов, так и создание индивидуально-семейных хозяйств фермерского типа. Весьма перспективными были, например, проекты развития фермерских хозяйств с участием добросовестных зарубежных организаций - французских, голландских, американских и др. Некоторые из этих проектов уже начинали практически осуществляться.
Во всяком случае, как у сталинского руководства при проведении «сплошной коллективизации» не было права оправдываться ссылками на «новизну» хозяйственных форм, на «неизведанность путей», на «сопротивление классового врага» (= консервативных сил), так и у руководства постсоветской аграрной реформы нет никаких оснований для подобных оправданий. На самом же деле в обоих случаях с самого начала все было известно.
Правда, нельзя забывать, что уже в 1990-1991 гг. и в прессе, и на разных обсуждениях стала быстро нарастать демагогическая пропаганда «обвальной», т. е. катастрофической, перестройки сельского хозяйства на частнособственнической основе. Не была исключением и Комиссия по вопросам аграрной реформы, формальным руководителем которой считался М. С. Горбачев (фактическим был Е. С. Строев). На единственной встрече с членами Комиссии, среди которых был и автор этих строк, Горбачев поделился лишь сожалением: нет у него такого орудия аграрной реформы, каким обладал Столыпин, - землеустроительных комиссий... Идеализированный, раскрашенный в светлые тона образ Столыпина витал и продолжает витать над аграрной реформой Горбачева - Ельцина, не предвещая ей ничего хорошего.
Все же тогда говорилось и о реальном опыте истории, с достаточной убедительностью показывающем, что попытки форсированного проведения сверху аграрной реформы с неизбежностью приведут к результатам, сопоставимым с результатами «сплошной коллективизации». (Теперь многие говорят, что к еще худшим!) Столыпин, как известно, просил у истории для осуществления аграрной реформы 20 лет, а ведь он не останавливался перед силовыми приемами. К тому же столыпинская реформа вовсе не предполагала всеобщую унифика¬


671
цию форм сельскохозяйственного производства в масштабах огромной страны, отличающейся крайним разнообразием природных, экономических и социокультурных условий. Правовые порядки отнюдь не демократической России не исключали возможность создания таких форм хозяйства и землепользования, которые реформой вовсе не предусматривались, например коллективных.
Столыпинская аграрная реформа была призвана произвести расчистку крестьянских земель от «слабых» в пользу «сильных» и ускорить таким образом капиталистическую перестройку сельского хозяйства России. Беднейшие слои сельского населения обрекались на массовое разорение, на безработицу и бездомность. Этот социальный результат реформы выявился очень скоро и стал предметом внимания и заботы не только социалистов.
В начале сентября 1913 г. в Киеве состоялся I Всероссийский сельскохозяйственный съезд, собравший агрономов, ученых-экономистов, земских деятелей, правительственных чиновников, предпринимателей и др. Программа съезда охватывала основные проблемы аграрного развития России и все же в ней нашлось место, причем в числе первоочередных, для доклада А. Н. Минина «Агрономия и землеустройство в их отношении к деревенской бедноте». Больше того, съезд принял по этому докладу решение, с которым полезно познакомить современников постсоветской реформы. Подчеркивая, что задачей агрономии является «обслуживание всех слоев земледельческого населения», съезд признавал сосредоточение ее сил на обслуживании «по преимуществу относительно обеспеченных землей слоев населения», поскольку они «являются наиболее способными к сельскохозяйственному прогрессу». Тем не менее съезд обращал внимание и на необходимость решения проблем, возникавших перед беднейшими слоями деревни: «Группы мельчайших хозяйств включают в себя главную по численности часть сельскохозяйственного населения... создание устойчивости в материальном положении этих групп составляет вопрос первейшей государственной важности, развитие же обрабатывающей промышленности не дает надежды на безболезненное поглощение обезземеливающегося населения». Поэтому съезд считал «настоятельно необходимым принятие ряда мер широкого социально-государственного характера, направленных к приданию хозяйственной устойчивости названным группам хозяйств». В качестве главнейших мер назывались расширение и упорядочение земельного обеспечения, организация широкого кредита, «специально приспособленное» к нуждам бедняцких хозяйств агрономическое обслуживание. Постановление Всероссийского сельскохозяйственного съезда заканчивалось следующим обращением к агрономическим и землеустроительным органам и к правительству: «Одно из первых мест должна занять организация товариществ для совместного использования земли как собственной, так и особенно арендной, путем коллективной обработки ее. Роль землеустройства в отношении этих товариществ должна заключаться в выделении при развертывании земель маломерных участков к одному месту и возможно ближе к селениям, на что Съезд обращает внимание правительства. Роль же агрономии будет состоять в самой широкой пропаганде самой идеи товариществ и в проведении ее в жизнь»*.
‘Труды 1 Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве 1-10 сентября 1913 г. Постановления съезда. Киев, 1913. Вып. 1. С. 4-5.


672
Как актуально звучит призыв в наши дни (и не только, конечно, в «колхозной» части) - не забывать о судьбе тех, кого аграрная реформа выбрасывает из жизни! («Сплошная фермеризация» выбросит из современного сельского хозяйства очень большую часть занятого в нем населения и тем самым возвратит деревню к социальным проблемам начала XX в.)
Главным фактором провала современной аграрной реформы в России явилась сама политика реформаторов - бездумная, деструктивная. Открыто враждебное отношение к действующим формам сельскохозяйственного производства, требование их ускоренной ликвидации находили выражение в ограничении кредитов и материально-технического снабжения, усилении налогообложения, бесчисленных практических помехах, растаскивании земель и имущества... Это были удары не просто по колхозам и совхозам, а по сельскому хозяйству в целом, по населению страны, по самой реформе. Но и фермерские хозяйства - позитивная программа реформы - не нашли реальной поддержки у государства - ни материально-технической, ни организационной, ни агрономической. Если не говорить о «номенклатурных фермерах», которые умеют позаботиться о себе сами за чужой счет, то большая часть крестьян, пытающихся создать индивидуально-семейное хозяйство, оказались брошенными на произвол судьбы и чувствуют себя на грани финансового краха. Выходцы из колхозов «держатся на плаву» благодаря производственным связям с ними, а подчас возвращаются в их состав. В условиях «всеобщей фермеризации» прекратились даже начатые перед этим опыты по созданию фермерских хозяйств с участием иностранных организаций*. Для реформаторов новые формы производства в сельском хозяйстве оказались глубоко безразличными**.
Приведем сведения и о перерегистрации старых форм производства. Из неполных 26 тыс. колхозов и совхозов около 2 тыс. до сих пор этого не сделали, 8 тыс. сохранили прежний статус (вместе они составляют около 40 %), И тыс. (около 43 %) объявили себя товариществами с ограниченной ответственностью, что считается лишь формальным переименованием, 2,3 тыс. (около 9 %) стали сельскохозяйственными кооперативами и акционерными обществами, которые представляют собой переходные формы. Лишь 972 колхоза и совхоза (меньше 4%) превратились в ассоциации фермерских хозяйств.
Однако судьба аграрной реформы лишь частный случай в отношении нынешнего руководства ко всему, что происходит в стране (кроме, разумеется, власти). «Обвальная» экономическая реформа, проводимая по рецептам «чи-
* См.: Коновалов В. Эксперимент показал: мы живем не в Голландии // Известия. 1993. 21 августа.
** Мы сознательно отказались от использования в докладе каких-либо количественных показателей «перестройки» сельского хозяйства - настолько они неполны, условны, недостоверны. Статистические публикации отсутствуют. По разрозненным же соображениям прессы можно было бы привести следующие данные на осень 1993 г.: общее число индивидуальных хозяйств, называемых фермерскими, на территории Российской Федерации превысило 260 тыс., их земельная площадь - 11 млн га, посевная - около 6 млн га. Средний размер такого хозяйства составляет 42 га всех земель, 22 га - посевы. Их удельный вес в производстве определяется разными величинами - 2 %, 3 % и более, но реальнее самые малые из этих величин.


673
кагской школы», означала катастрофический распад всех отраслей народного хозяйства, но тяжелее всего она ударила именно по сельскому хозяйству.
Освобождение цен на товары и услуги не только не устранило, но еще больше усилило неэквивалентность обмена между городом и деревней, поскольку государство продолжает назначать цены на сельскохозяйственную продукцию. Оглашенные Аграрным союзом России данные потрясают: за 1992-1993 гг. закупочные цены на мясо возросли в 45 раз, на молоко - в 63 раза... но на бензин - в 324 раза, на трактор К-700 - в 828 раз, на трактор Т-4 - в 1344 раза... Исторические оковы с сельского хозяйства России не только не сняты, но неизмеримо потяжелели. Есть, конечно, и обратный результат: с осени 1993 г. стали останавливаться тракторные заводы и заводы сельскохозяйственного машиностроения. Под вопрос поставлены сельскохозяйственные работы будущего года. (Сокращавшееся за последние годы снабжение деревни новой техникой уже привело к тому, что, например, в составе используемых комбайнов 2/3 отработали по 7 и более лет.)
Не менее разрушительной для российского сельского хозяйства во всех его формах оказалась неоплата государством сданной ему сельскохозяйственной продукции. На 10 декабря 1993 г. долг государства крестьянам составил 1 триллион 800 миллиардов рублей*. Этих средств было бы достаточно, чтобы сохранить уровень производства, имевшийся на 1990-1991 гг., не допустить снижения оплаты труда в 2-3 раза, по сравнению с другими отраслями народного хозяйства и т. п.
Все формы сельского хозяйства стали убыточными. Начался катастрофический спад производства. По сравнению с 1990 г., в России ныне производится 40 % зерна, 45 % растительного масла, 50 % мясопродуктов, 53 % молокопродуктов...** Особенно резкое сокращение наблюдается в животноводстве: поголовье скота и его продуктивность упали до уровня 60-х - начала 70-х годов. На глазах беспомощных работников гибнут птицефабрики и животноводческие комплексы, строившиеся в 60-80-х годах. Дальнейший спад в растениеводстве рядом экспертов связывается с появлением нового фактора - с возникшим недостатком посевного материала. Многие хозяйства остались вообще без семян (1110 из бывших колхозов и совхозов) или заготовили их в пределах 60 % потребности (2100)***.
Все это происходит в относительно благополучные в природном отношении годы, без стихийных бедствий и войны! Перед обществом возникла проблема выживанияу когда никакие реформы уже невозможны.
Иногда можно слышать, что положительным результатом аграрной реформы является рост мелкого индивидуального производства (личные подсобные хозяйства колхозников и работников совхозов, садово-огородные участки горожан и проч.), ставшего заметным источником снабжения населения картофелем и овощами. По данным за 1993 г., индивидуальный сектор в целом имеет примерно 20 % пашни, производит до 80 % картофеля, до 55 % овощей, до 36 % мяса,
См.: В Минсельхозе подготовлен доклад об очередной катастрофе в сельском хозяйстве // Новая ежедневная газета. 1993. 22 декабря.
Финансовые известия. 1993. 20-26 августа.
Новая ежедневная газета. 1993. 22 декабря.


674
до 31 % молока. В действительности распространение мелкого индивидуального производства на деле является результатом - и свидетельством! - разрушения крупного товарного производства и общего кризиса в сельском хозяйстве, откатывания его назад - к семейно-потребительскому уровню. Нет ничего хорошего для развития общества в том, что каждый его член должен выращивать для себя и своей семьи картофель, овощи... Аграрная реформа призвана обеспечить не возвращение к мелкому и мельчайшему натурально-потребительскому производству, а движение вперед - к современным формам крупного производства, способным к динамичному развитию в постоянно меняющихся производственно-технических условиях конца XX - начала XXI в.
Свидетельством провала не только первоначального замысла аграрной реформы, но и самой ее сущности является указ от 27 октября 1993 г. «О регулировании земельных отношений и развитии аграрной реформы в России». Об этом говорит прежде всего признание «...многообразия форм собственности на землю, равноправного развития различных форм хозяйствования, самостоятельности сельских товаропроизводителей и усиления государственной поддержки агропромышленного комплекса». Об этом говорит и согласие с тем, что выделение земельных участков в натуре должно проводиться «с учетом требований рационального и компактного землепользования...» Можно было бы воскликнуть: «Наконец-то, реформа обретает “человеческое лицо!” Наконец-то, работники сельского хозяйства становятся творцами новых форм жизни!..» Однако в деревне указ не вызвал доверия, ибо скроен он по модели «троянского коня», ибо его сердцевина, его сверхзадача состоит именно в разрушении объявленных равноправными различных форм хозяйства. Указ объявляет: «Каждому члену коллектива... которому земля принадлежит на праве общей собственности... выдается свидетельство на право собственности на землю... с указанием площади земельной доли...» Этим свидетельством член коллектива может воспользоваться в любой момент «без согласия других собственников» для ведения индивидуального хозяйства, «сдачи в залог и аренду», обмена, получения «стоимостного выражения» (продажи?) и многого другого. На всех языках мира меры такого рода называются развязыванием «низменных страстей», а в нашем случае - еще и форсированием разрушения сельскохозяйственного производства.
Реформа в сфере сельского хозяйства необходима, однако речь должна идти о всеобъемлющей реформе аграрных отношений в стране, требующей огромной созидательной работы на протяжении достаточно продолжительного времени. Целеустремленная и опирающаяся на широкую поддержку со стороны государства (не только кредиты, но и обеспечение производства современной техникой, строительство инфраструктуры и т. п.) реформа даст положительный результат лишь при условии полной свободы выбора форм хозяйства (семейноиндивидуальных, мелкогрупповых, крупных коллективных и др.). Быстрых успехов не будет, поскольку потребуются годы только на восстановление потерь 1991-1993 гг.
Конечно, нельзя исключить и наихудший из возможных вариантов развития: установление режима диктатуры и радикализацию провалившихся реформ, в том числе аграрной, с помощью насильственных мер... Результатами этого будет резкое усиление социальных потрясений, полный распад сельскохозяйственного производства и моровой голод, от которого не спасут Россию ни фермеры штата Айова, ни ковбои Middle West’a.


О ПРОИСХОЖДЕНИИ И ХАРАКТЕРИСТИКЕ ТРУДНОСТЕЙ В ПОСТСОВЕТСКОЙ АГРАРНОЙ РЕФОРМЕ
13 января этого года московская газета «Известия» опубликовала короткую статью с длинным, но очень выразительным заголовком - «Последний месяц, когда крестьянин еще может сделать выбор: стать хозяином земли или отказаться от этого права». Автор этой статьи В. Я. Узун напоминает, что двухлетний срок для «переоформления документов на землю» закончился в ноябре 1992 г., что продленный срок истекает 1 февраля 1993 г. и, следовательно, у крестьянина «остаются считанные дни». Гамлетовский вопрос «быть или не быть» поставлен перед крестьянином с предельной остротой. Колхозные и совхозные коллективы, отказавшиеся «принять от государства землю в собственность» и на этом прекратить свое существование, пожинают «последствия такого решения» - три удара и «еще один парадокс». «Первый и наиболее сильный удар - по пенсионерам» - они «навсегда лишаются права на земельную собственность», а могли бы стать «владельцами солидного капитала»; «второй удар - по работникам социальной сферы села» (учителям, врачам и др.), чей «отказ от раздела земли» означает потерю права «стать владельцем земельного капитала»; наконец, «третий удар по самим работникам колхозов и совхозов», которые без «перерегистрации своего статуса» и выделения земельно-имущественных паев теряют все, ибо «если пая нет, то его ни наследовать, ни арендовать, ни продать, естественно, нельзя». Обнаруженный В. Я. Узуном «парадокс», оказывается, состоит в том, что при дальнейшей приватизации (которая все равно неотвратима) еще не известно, «не придется ли в скором времени тем, кто ныне отказывается от собственности, выкупать ее у государства?» Парадоксальной глупостью колхозников, включая руководителей колхозов, объявляется их непонимание того, что, сохраняя «свой прежний статус, [они] обрекают себя на положение наемных работников». (Словно «земельный капитал» навязывается пенсионерам, учителям, врачам, работникам колхозов и совхозов не для того, чтобы они быстренько его утратили и превратились в наемных работников, безработных, нищих и т. п.?)
Статья завершается грозным предостережением: «Идет последний месяц реорганизации. Еще не поздно одуматься (!!!) тем, кто принял ошибочное решение». Открытое давление на работников сельского хозяйства, прямая угроза беспощадного обезземеливания тех, кто еще не «одумался», само по себе заслуживает внимания, ибо многое характеризует в той земельной реформе, которая развертывается в постсоветском обществе. Перед нами проявление - и обоснование! - традиционного бюрократического радикализма, который принимает самые крайние формы, когда речь заходит о деревне.
Можно было бы с горечью поиронизировать по поводу тяготения над российским крестьянством злого рока зимних месяцев - от декабря до марта. В самом


676
деле в декабре 1918 г. Всероссийский съезд земельных работников провозгласил лозунг коллективизации крестьянских хозяйств. Энтузиасты коллективного земледелия попытались претворить этот лозунг в жизнь, не останавливаясь перед «некоторым революционным принуждением». Ответом были крестьянские восстания. В марте 1919 г. прозвучало ленинское требование «не сметь командовать!» Насилие было осуждено. Пришло понимание, что лишь те изменения в жизни деревни ценны и правомерны, которые осуществляются самими крестьянами в собственных интересах. Казалось, что уроки декабря 1918 г. - марта 1919 г. должны гарантировать деревню от нажимно-административных реформ. Однако прошло каких-то десять лет, и 27 декабря 1929 г. провозглашается курс на сплошную коллективизацию и раскулачивание. Практика сплошной коллективизации в январе - феврале 1930 г. вызвала такую волну протеста (вплоть до восстаний), что в марте пришлось «пробить отбой», свалив всю вину за «перегибы» на местных чиновников. Правда, с января 1931 г. насильственная коллективизация вновь становится официальной политикой, осуществляется уже до полного завершения, как «революция сверху».
Новая аграрная реформа названа демократической, однако это не спасло ее от бюрократического экстремизма, вновь предпринимающего одну за другой «зимние атаки» на мужика. 27 декабря 1991 г. появился президентский указ «О неотложных мерах по осуществлению земельной реформы в РСФСР», которым предписывалось колхозам и совхозам до 1 марта 1992 г. принять решения о замене общественной собственности на землю на частную в любой ее форме - индивидуальной, кооперативной или акционерной... Волна крестьянских протестов (к счастью, не поднявшаяся до уровня восстаний) и на этот раз заставила пересмотреть отведенные сроки и даже разрешить (!) колхозам и совхозам сохранить по воле трудовых коллективов свой правовой статус. Есть, однако, опасность возвращения с начала февраля с. г. к прерванной атаке реформаторов на деревню по аналогии со сталинской схемой действий в 1930-1931 гг.
Оригинальной, пожалуй, является лишь перемена оценки роли местных руководящих работников: на этот раз их обвиняют не в «перегибах» правильной политики, а в организации «сопротивления» ее осуществлению.
Публицистическая атака на колхозно-совхозное руководство началась еще в 1989-1990 гг., когда их окрестили «новыми помещиками», всеми силами сопротивляющимися выходу крестьян «на свободу». Ниже мы еще остановимся на вопросе о действительной роли управленческого слоя деревни в современной аграрной реформе. Здесь же отметим, что поведение колхозно-совхозного руководства предопределялось их положением в административно-командной системе государственного управления. Колхозы, не говоря уже о совхозах, с самого начала 30-х годов не были самоуправляющимися, подлинно демократическими, хозрасчетными организациями, поскольку над ними всегда довлели государственные задания (как бы их ни называли: поставки или заказ) в сбыте продукции, «диктатура» промышленности в снабжении средствами производства и т. п., вплоть до указаний сверху, «что, сколько и когда» сеять и убирать. Председатели колхозов и директора совхозов были прежде всего и главным образом государственными чиновниками, выполняющими государственные предписания. Во многих отношениях они остаются таковыми и до сих пор.
На начальных этапах аграрной реформы еще говорилось об отсутствии современной техники для относительно небольших хозяйств - для индивидуально¬


677
семейных ферм в первую очередь, об отсутствии необходимой инфраструктуры, особенно в нечерноземной полосе России, где пустующие земли могли бы служить основой для развертывания новых форм производства. Нарастающий развал экономики в целом отодвигает решение этих проблем в неопределенное будущее. Форсирование и радикализация аграрной перестройки в таких условиях только усугубит катастрофическое состояние сельского хозяйства.
Особого внимания заслуживают раздраженные призывы по поводу инертности и консерватизма деревенских масс, противящихся новому, прогрессивному. Сердитый окрик «Одумайтесь!» из этого ряда высказываний. Здесь мы сталкиваемся, прежде всего, с нежеланием понять состояние, интересы и возможности формируемой социальной среды.
Неблагоприятные социально-демографические сдвиги, связанные с десятилетиями грубого подчинения сельского хозяйства интересам командно- административной системы, привели к чрезмерной и уродливой урбанизации, к запустению и исчезновению сотен и тысяч деревень, к нарушению нормальной половозрастной структуры оставшегося сельского населения, прежде всего к его резкому постарению. Поэтому для всего Нечерноземья и многих других районов России одним из условий успеха аграрной реформы, направленной на возрождение и подъем сельского хозяйства, становится содействие обратной миграции из города в деревню той части населения, которая не утратила интереса к сельскохозяйственному труду и проявляет готовность возвратиться к нему. Результаты первых социологических исследований хода аграрной реформы за 1991 г.1 показали, что почти 2/3 первых индивидуальных хозяйств были созданы горожанами, однако среди них оказалось очень мало «идеалистов-возрожденцев», решивших вернуться к сельскохозяйственному труду и сельскому образу жизни. Основная их масса представлена «фермерами- коммерсантами» и «фермерами-предпринимателями». Для первых собственное сельское хозяйство «лишь форма обретения высоких доходов за счет посреднической и другой неаграрной деятельности».
Сельскохозяйственная деятельность вторых целиком ориентирована на наемный труд и чаще всего не связана с переездом на жительство в село. Обе эти группы отличаются быстрым обрастанием привилегиями, тесными связями с местной администрацией, нечистоплотными доходами, хищническим отношением к земле и т. п. Все это приводит их, как правило, в острый конфликт с местным населением.
Не более у3 хозяйств единоличного типа было организовано собственно сельскими жителями, среди которых отнюдь не преобладали «выходцы из колхозов и совхозов». Между тем именно их настроения и поведение решают судьбу аграрной реформы. На их плечи пали все трудности и неурядицы в развитии советского сельского хозяйства, все беды и проблемы деревни. Нужно их понять.
За 60 лет абсолютного господства крупного колхозно-совхозного производства сменилось 2-3 поколения его работников. «Универсальный» крестьянин, осуществляющий своими руками весь производственный процесс и несущий ответственность за конечный результат хозяйственной деятельности в целом, успел превратиться в «частичного рабочего» крупного производства, который выполняет лишь те или иные виды работ. Знание всего производственного процесса на профессиональном уровне стало функцией образованных специалистов (агрономов и пр.). Поэтому не следует объяснять пассивное отношение деревни


678
к созданию хозяйств фермерского типа нежеланием по-настоящему трудиться или боязнью раскулачивания. Главное здесь незнание на профессиональном уровне производственного процесса в целом и неспособность силами современной семьи (измельчавшей и усеченной) выполнить весь цикл необходимых работ. Конечно, есть и в современной деревне «мастера на все руки», которые уже сейчас могут с успехом вести хозяйство фермерского типа. Но мы говорим об основной массе работников.
Неизмеримо более активный интерес к организации частных форм хозяйства в деревне проявили специалисты и руководящие работники колхозов и совхозов. Им и принадлежит главная роль в приватизации сельскохозяйственного производства. Два качества объясняют их роль: во-первых, относительно высокая профессиональная подготовка, наличие чаще всего сельскохозяйственного образования, знание общей экономической и производственной ситуации не только в колхозе и совхозе, но и в районе, области и т. д.; во-вторых, личная включенность в систему административно-хозяйственных связей, наличие личных контактов с работниками кредитных, снабженческих, ремонтных и других подобных организаций и учреждений. Ни теми, ни другими качествами не обладают рядовые колхозники и рабочие совхозов. Социологические обследования по итогам 1991 г. показали, что в руках специалистов и руководящих работников оказалось 4/5 кредитов, выделенных на организацию фермерских хозяйств. У фермеров же из крестьян и рабочих хозяйства создавались в основном на личные средства.
Принципиально различны возможности незаконного присвоения земель и имущества у рядовых работников и бюрократии. Журналистское расследование тамбовского скандала обнаружило, что весной 1992 г. областная администрация на уровне представителя российского президента и его ближайшего окружения, а вслед за ними и районные власти незаконно выделили (оформив соответствующие постановления и акты) плодороднейшие участки из колхозных земель и принудили колхозы обрабатывать эти участки, а полученный с них доход перечислять на счета новых «фермеров» (речь идет о сотнях тысяч и миллионах рублей2). Нет никаких оснований полагать, что речь идет о «частном случае». Напротив, «случай» выплеснул на страницы газет сведения о типичном поведении чиновников во времена первоначального капиталистического накопления и, естественно, не забывающих о собственных интересах. Это обнаружилось сразу же после президентского указа от 27 декабря 1991 г. Пресса и официальные лица (например, вице-президент А. В. Руцкой) негодовали по тому поводу, что в течение каких-то недель чиновники ликвидировали работавшие совхозы в пригородах Оренбурга, поделив их земли на дачные и «фермерские» участки.
Первые же шаги аграрной реформы показали ее использование аппаратом управления в собственных интересах. Аппарат с успехом реализует свою монополию на управление экономикой и на систему общественных связей в целом - той монополии, которая была основой командно-административной системы и которая сохраняется ныне. Именно бюрократическая приватизация колхозных и совхозных земель и имущества встретила сопротивление деревни.
Из сказанного следует, что аграрная реформа, призванная создать условия для подъема сельскохозяйственного производства на основе свободного и эффективного труда, должна начинаться с предоставления подлинного самоуправления трудовым коллективам работников колхозов и совхозов и подлинной


679
свободы выбора хозяйственных форм (без угрозы обезземеливания, если не поторопятся «одуматься»!). До тех пор пока труженики не вступят в свои права (признаваемые и советским правом) и не станут сами решать, что, как и когда делать, - до тех пор реформа будет проводиться в порядке «революции сверху», а в ее осуществлении решающая роль будет принадлежать аппарату управления с его корыстным интересом и пристрастием к команде и нажиму.
Опыт истории - опыт вполне практический - показывает со всей убедительностью, что попытки форсированного проведения сверху аграрной реформы приведут с неизбежностью к результатам, сопоставимым с результатами «сплошной коллективизации». Столыпин, как известно, просил у истории для осуществления аграрной реформы 20 лет, а ведь он не останавливался перед силовыми приемами.
Речь идет о всеобъемлющей реформе аграрных отношений в стране. Она не может ограничиться «разовым» действием, например, еще одним земельным законом или чем-то еще в этом роде. Реформа требует огромной созидательной работы на протяжении достаточно продолжительного времени, образующего своего рода переходный период, точнее: период осуществления реформы. Эта созидательная работа должна состоять и в налаживании производства современной техники для различных форм хозяйства (семейно-индивидуальных, мелкогрупповых, крупных коллективных и др.), и в создании продуманной системы обучения самостоятельному хозяйствованию всех тех, кто проявит к этому стремление, и, разумеется, в решении огромного комплекса проблем жилищного и культурно-бытового строительства. Совершенно очевидна поэтому необходимость ориентации всей работы по осуществлению реформы на молодежь и соответствующей перестройки производственно-технического и специального (среднего и высшего) образования.
Аграрная реформа призвана обеспечить не возвращение к мелкому крестьянскому хозяйству (натурально-потребительскому по своей сущности), а движение вперед к современным формам крупного производства, способным к динамичному развитию и приспособлению к постоянно меняющимся производственнотехническим и рыночным условиям конца XX - начала XXI века.
Примечания
1 Староверов В. И. Современное российское крестьянство и фермерство // Крестьянское хозяйство: история и современность. Ч. I. Вологда, 1992. С. 169-175.
2 Кожемяко В. Номенклатурные фермеры // Правда. 1992.26 дек.


СТАЛИНИЗМ И КРЕСТЬЯНСТВО
Провал постсоветских экономических, социальных и политических реформ, «горькие плоды деятельности радикал-либералов» - разрушение экономики и культуры, резкое обнищание населения, криминализация управленческих структур и отношений собственности (ныне об этом пишут все публицисты, даже такие, как А. Кива) с неизбежностью ведут к попыткам нового пересмотра истории сталинского времени, включая новое оправдание и даже восхваление сталинизма, новое осуждение всех антисталинских оппозиций... В нынешней общественной ситуации очень легко вновь оказаться на давно пройденной ступени историографии советского общества, сводившей сталинизм к отдельным нарушениям и искажениям в целом правильной политики, к отдельным отступлениям от единственно возможного и правильного пути. К таким же простым ответам относились и попытки представить сталинизм марксизмом в действии, его подлинным осуществлением и тем самым вывести из марксизма и тоталитаризм, и репрессии, и консервативный тип развития экономики. Несостоятельность простых ответов, их идеологический характер, их подчиненность тем или иным политическим устремлениям уже проверены на практике. Хотелось бы избежать пустых повторений.
Никто не может отрицать ни ускоренной индустриализации страны, ни подъема культуры на основе превосходной системы народного образования, ни всеобщего бесплатного здравоохранения и многих других положительных достижений, разрушение которых ничем не может быть оправдано. Мы не имеем права забывать о том, что именно все эти достижения в совокупности дали возможность Советскому Союзу выстоять в жесточайшем столкновении с гитлеровской Германией. Задача состоит не в разоблачении или оправдании сталинизма, а в научном, подчеркнуто объективном исследовании и выяснении сущности сталинизма, его места среди главнейших факторов исторического развития страны в 20-50-х годах, условий возникновения и последствий для общества. Попытки такой постановки задачи мы можем найти и в российской, и в западной литературе. Примерами подчеркнуто объективного освещения сталинского времени может служить изданный в 1997 г. Оксфордским университетом общий курс русской истории под редакцией проф. Грегори Фриза1.
И в публицистике, и в историографии 60-80-х годов складывалось представление о сталинизме как бюрократической командно-репрессивной диктатуре, использующей в качестве идеологического оправдания и прикрытия упрощенное и догматизированное изложение основ марксизма и коммунизма, но в действительности чуждой и тому, и другому. В спорах и обсуждениях тех лет все больше внимания привлекали условия и причины складывания стоящей над обществом бюрократической диктатуры после победы пролетарской революции. При этом различались общие условия, связанные с самой задачей строительства


681
социализма, условия, отражающие специфику той или иной страны и, наконец, условия конкретного времени и конкретных обстоятельств.
Поскольку социалистический способ производства не складывается спонтанно в недрах капитализма, поскольку он должен создаваться после и в результате революции, постольку с самого начала политическая организация диктатуры пролетариата, государство прежде всего, приобретает особенное значение и развитие в качестве основного средства социально-экономических преобразований. Создание мощного государства с широким аппаратом управления, наделенным большими полномочиями, в этих условиях становится практически неизбежным. И это обстоятельство само по себе создает объективную возможность «соскальзывания» от диктатуры класса к диктатуре управляющего аппарата, бюрократии и оказавшейся во главе их личности. Названная опасность становилась весьма реальной и вероятной в экономически и политически отсталых странах, которым пришлось первым пролагать путь к социализму. Однако даже для них реализация такой возможности не была неизбежной, автоматически осуществлявшейся.
В России все было усугублено крайней сложностью общественных отношений в предреволюционный период, связанной с тем, что капитализм не получил полного и всеобъемлющего развития, что сохранились мощные устои крепостничества. Демократические возможности решения общественных проблем отсутствовали. Все это, взятое вместе, придавало невероятный накал, предельное ожесточение классовой борьбе и привело к «плебейской расправе» с угнетателями в ходе революции, к длительной и тяжкой Гражданской войне. Именно в этих условиях родился сталинизм и начал свою борьбу за власть. В определенном смысле можно сказать, что сталинизм был зачат в партийном подполье, а повивальной бабкой при его родах была Гражданская война. Идеология и практика «военного коммунизма» вошли в плоть и кровь сталинизма, однако они вовсе не определяли его сущности. Уже в младенческом возрасте он почувствовал самостоятельное значение собственных интересов и стал учиться выдавать их за интересы рабочего класса, всех трудящихся. Наконец, он легко менял свои идейно-политические представления и позиции в соответствии с меняющимися потребностями борьбы за все большую концентрацию власти в своих руках.
Однако даже из условий, действительно породивших сталинизм как тенденцию к утверждению бюрократической диктатуры, опирающейся на террор, вовсе не следовала неизбежность ее утверждения. Не случайно ей предшествовали годы внутрипартийной, политической и идеологической борьбы. Первое же обращение к становящимся доступными документам убедительно показывает, что подлинным содержанием внутрипартийной борьбы 20-х годов была борьба революционного большевизма против утверждавшегося всевластия партийногосударственной бюрократии, против сталинского «термидора». Трагедия партии состояла, в частности, в том, что Сталину в его борьбе за личную власть действительно противостояли люди, которым личная власть была не нужна. Ни Троцкий, ни Бухарин к личной власти не стремились, самую идею такой власти считали предосудительной - «трижды подлой» и «трижды сумасшедшей» (по выражению Троцкого). Это в огромной степени облегчало Сталину прибирание к своим рукам реальных рычагов власти и победу над Троцким в 1923-1925 гг. и над Бухариным в 1928-1929 гг.


682
«Революция сверху», начавшаяся с исключения из партии Троцкого, Зиновьева, Каменева и их сторонников в конце 1927 г., означала переход к собственно сталинской политике и идеологии. Получившая, наконец, большинство в политическом руководстве сталинская группа сразу же отбросила те идеи и принципы, которые провозглашались перед этим, пошла на слом нэпа и применение прямого насилия над крестьянством - на то, что получило наименование «чрезвычайщины». Оказавшие сопротивление этой политике Бухарин, Рыков и их единомышленники к концу 1929 г. были отстранены от участия в политическом руководстве, что означало концентрацию всей власти в руках Сталина и переход к открытой волюнтаристской политике, не стесняемой никакими теоретическими и практическими соображениями.
* * *
В аграрно-крестьянской стране система отношений государственной власти с крестьянством, как основной массой населения, строится на привлечении государством для своих нужд и нужд общества в целом производимого крестьянами продукта - основы основ существования и человека, и общества в целом, во-первых, и необходимого числа рабочих рук и голов, во-вторых. И то, и другое является общественной необходимостью, и вопрос взаимоотношений государства и крестьянства в конечном итоге сводится к мере и способам изъятия того и другого. В условиях России речь шла о мере и способах изъятия в деревне хлеба и рабочих рук для нужд общества и государства. И поскольку всегда и везде способ изъятия определяется мерой изъятия, постольку в отношениях с крестьянством сталинизм как особая сила в советском государственно-политическом руководстве впервые во весь голос заявил о себе в оценке сельскохозяйственной статистики, а свои практические действия начал с разгрома ЦСУ в декабре 1925 г.
Напомню общую ситуацию, сложившуюся в Советском Союзе к этому моменту.
Нэп обеспечил восстановление сельскохозяйственного производства. Однако ввиду истощенности мелкого крестьянского хозяйства, больших потерь рабочего скота - основной тягловой силы, крайней зависимости от колебаний природных условий этот процесс не мог быть таким быстрым и повсеместным, каким хотела его видеть государственная власть. Нельзя, конечно, забывать и о том, что восстановление экономики означало «возвращение» к уровню 1914 г., тогда как Запад переживал подъем и быстро уходил от довоенного уровня (по крайней мере, до кризиса 1929 г.)2. Разруха в промышленности и на транспорте, необходимость не только восстановления этих отраслей народного хозяйства, но и возобновления индустриализации страны требовали значительных средств, которые могли быть получены только на мировом рынке в обмен на хлеб, лес и сырье.
Экспорт хлеба был возобновлен при первой возможности (в 1923 г.) и сразу же стал главным источником накопления средств для промышленности. В силу этого проблема хлебозаготовок и в условиях нэпа осталась центральной в системе отношений между деревней и государством. Объективная необходимость ускорения промышленного развития порождала у государственного руководства соответствующие стремления и планы, превышавшие реальные возможно¬


683
сти получить хлеб для экспорта. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. много говорилось о том, как, по выражению Л. Б. Каменева, «мужичок “регульнул” нас», т. е. о просчетах в планах хлебозаготовок из урожая 1925 г. Эти планы оказались завышенными: «На 200 миллионов пудов нас поправили», в результате чего вложения в промышленность снизились с 1,1 млрд руб. до 700-800 млн - «весь темп пришлось свернуть»3. И что же? Поправили планы, не меняя ни общей экономической политики, ни системы хлебозаготовок в деревне. Заметно возросший урожай 1926 г. позволил увеличить экспорт хлеба и выровнять «теми» промышленного роста1.
Дело, однако, не ограничилось приведением планов в соответствие с реальными возможностями. К ответу было призвано Центральное статистическое управление по обвинению в преуменьшении возможностей производства и, следовательно, государственных заготовок хлеба. 10 декабря 1925 г. на Политбюро ЦК РКП(б) состоялось обсуждение вопроса «О работе ЦСУ в области хлебо- фуражного баланса», в ходе которого высшее партийное руководство подвергло идеологическому разносу деятельность П. И. Попова - крупного земского статистика, возглавлявшего ЦСУ с 1918 г. Тон в этом погроме задавали И. В. Сталин и его сторонники. В принятом постановлении говорилось: «Признать, что ЦСУ и т. Поповым, как его руководителем были допущены крупные ошибки при составлении хлебофуражного баланса, сделавшие баланс недостаточным для суждения ни о товарности, ни об избытках и недостатках хлеба, ни об экономических отношениях основных слоев крестьянства». П. И. Попов, отстаивавший в прямом споре со Сталиным невысокие показатели хлебного производства и отказавшийся признать не только наличие огромных запасов хлеба у кулаков, но и существование кулаков как социального слоя в послереволюционной деревне, был в тот же день отстранен от руководства ЦСУ. Совнаркому предлагалось «в двухнедельный срок подыскать соответствующую кандидатуру и с заключением Оргбюро внести ее на утверждение Политбюро»5. С этого момента руководство ЦСУ грубо подчиняется политике и предоставляет угодные ей сведения, в том числе сыгравшие немалую роль в деревенской трагедии. Не случайно практически полностью сменилось руководство именно сельскохозяйственной статистикой: стариков-земцев Г1. И. Попова и А. И. Хрящеву сменили молодые и исполнительные В. С. Немчинов и А. И. Гайстер. Результатом было, во-первых, увеличение оценки производства зерна в среднем на 10-20 %. Во-вторых, резко возросли оценки «невидимых хлебных запасов» у крестьян, что принципиально меняло оценку ситуации на хлебном рынке и послужило обоснованием применения «чрезвычайных мер» при проведении хлебозаготовок из урожая 1927 г. Вот очень важное свидетельство П. И. Попова в докладе «Конъюнктура народного хозяйства СССР за 1927/28 год» на коллегии ЦСУ СССР 9 ноября 1928 г.: «...о наших знаниях о невидимых запасах. Эти невидимые запасы были в прошлом году одним из аргументов для очень многих мероприятий. В 1926/27 г. мы определили запасы к концу года в 721 млн [пудов]. В 1927/28 г. мы установили запасы в 896 млн - 900 млн [пудов]. Таким образом, когда мы подошли к новому хозяйственному году, мы оперировали запасами в 900 млн [пудов], и весь наш хозяйственный план строили при учете этого обстоятельства (Sic! - В. Д.). Но вот заготовки, с одной стороны, сельскохозяйственный налог, с другой стороны, поставили вопрос о проверке этих запасов и, как вам известно, 107 статья показала, что этих запасов нет. Тогда Экспертный совет приступил к переработке


684
(хлебофуражного баланса за 1927/28 г. - В. Д.) и оказалось, по его расчетам, что в прошлом году запасов было не 900 млн, а 529 млн [пудов], 896 и 529, а в этом году 561 [млн пудов]. Таким образом, наши знания весьма условны по зерновой продукции и совершенно преувеличены - на 350 млн (точнее на 367 млн. - В.Д.) [пудов] в отношении запасов [и] не могут, конечно, способствовать правильной линии хозяйственной политики. Я повторяю и подчеркиваю, что весь расчет запасов был не верен и преувеличен. И это не значит, что я говорю об этом после того, что случилось. Я об этом говорил раньше. Я систематически с 1926 г. говорил в Экспертном совете о преувеличении валовой продукции и запасов»6.
«Мифические», по выражению Бухарина7, 900 млн пудов хлебных запасов сыграли роковую роль в отношениях государственной власти и крестьянства. С них начался слом нэпа, сталинская «революция сверху». Заметим, однако, что сами по себе экономические показатели - действительные или мнимые - не объясняют и тем более не оправдывают действий политического руководства. И в конкретной ситуации 1926-1927 гг. из любой оценки крестьянских запасов хлеба и целесообразности их использования на нужды индустриализации отнюдь не следовали с неизбежностью ни отказ от нэпа, ни установление бюрократической диктатуры. До сих пор обвиняемая в «левом радикализме» Объединенная оппозиция вслед за Л. Д. Троцким предлагала XV партсъезду также проведение мероприятий, направленных на использование накопившихся запасов, однако в рамках нэпа. Исходя из того же хлебофуражного баланса ЦСУ они считали целесообразным «обеспечить изъятие у зажиточно-кулацких слоев примерно 10 % крестьянских дворов, в порядке займа (курсив мой. - В. Д.) не менее 150 млн пудов из тех натуральных хлебных запасов, которые достигли уже в 1926/27 г. 800-900 млн пудов и сосредоточены большей частью в руках верхних слоев крестьянства»8. Предлагалось вывезти этот хлеб на внешний рынок, закупить промышленное оборудование и тем самым дать толчок процессу индустриализации, погашая принудительный заем постепенно, по мере ввода в строй новых предприятий, продукция которых предназначалась для удовлетворения сельских потребностей.
Хлебный фактор играл важнейшую роль в драматическом развертывании деревенских событий на протяжении 1927 г. Миф о хлебном изобилии, созданный посредством немыслимых в статистике преувеличений, должен был убедить правящие верхи (а тем самым и возглавляемую ими главную общественную силу - большевистскую партию) в возможности получения такого количества зерна, которое обеспечивало, наконец, решение проблемы средств для ускоренной индустриализации, для укрепления обороны...
Одновременно сталинское руководство должно было убедить партийногосударственные верхи в необходимости реализовать эти возможности и любыми средствами взять у крестьянства хлеб в объеме, достаточном для решения «очередных задач». Испытанным аргументом в пользу подобных необходимостей всегда и везде являлась внешняя опасность, особенно прямая угроза войны. В 1927 г. этот аргумент был использован сверх всякой меры, с явным перехлестом и, конечно, для доказательства не только необходимости применения «чрезвычайных мер» при проведении хлебозаготовок, но и в гораздо большей мере необходимости сосредоточения власти в сталинских руках, уничтожения любой оппозиции.


685
Конфликтные ситуации во взаимоотношениях СССР с Англией в 1926— 1929 гг. и с Китаем в 1927-1929 гг., отнюдь не содержавшие в себе непосредственной военной угрозы, послужили поводом для идеологического встряхивания советского общества, мобилизации сил для обострения «классовой борьбы» и осуществления «чрезвычайных мер», наконец, для проведения первых массовых репрессий, обрушившихся главным образом на деревню.
Только сейчас начинают вводиться в научный оборот свидетельства о первых собственно сталинских массовых репрессиях, проведенных в июне 1927 г. и направленных против интеллигенции и крестьянства. В документах ОГПУ сообщалось, что «во время июньской операции» было проведено до 20 тыс. обысков и арестовано 9 тыс. человек. Основные операции ОГПУ были проведены в деревне зерновых районов - на Украине, в Центральном Черноземье, на Дону и Северном Кавказе, но не только в них. Арестам подвергались прежде всего «бывшие» - бывшие помещики, бывшие белые, особенно вернувшиеся из заграницы («репатрианты»), а также «кулаки и буржуи», «торговцы», «попы и церковники»... В общественном мнении деревни аресты связывались чаще всего с военной опасностью: «...будет на днях война», «...война скоро будет объявлена», «...война, очевидно, начата»...
В июне-июле 1927 г. Сталин находился в Сочи на отдыхе, благодаря чему развертывание интересующих нас событий оказалось документально зафиксированным по дням и часам. Поздним вечером 7 июня из Москвы пришла шифровка, сообщавшая об убийстве Войкова: «...сегодня Варшаве на вокзале... русским монархистом...» На обороте этой шифровки, а частью и на ее тексте сталинской рукой написано послание в «ЦК ВКП(б), т. Молотову»: «Получил об убийстве Войкова монархистом. Чувствуется рука Англии. Хотят спровоцировать конфликт с Польшей. Хотят повторить Сараево...»9
Идеологическая кампания по поводу внешней опасности нужна была Сталину и его сподвижникам для решения своих задач внутри страны и, прежде всего, для устранения любой оппозиции и сосредоточения всей полноты власти в собственных руках. Первой, причем общепризнанной оппозицией в послереволюционной России были остатки монархических и вообще белых сил - остатки ничтожно малые и слабые, о чем со всей ясностью свидетельствовала вся социально-политическая обстановка после Гражданской войны. Однако их враждебность советскому строю не нуждалась в доказательстве. Именно поэтому они стали первым объектом сталинских репрессий. Шифрограмма Молотову весьма ярко об этом свидетельствовала: «Всех видных монархистов, сидящих у нас в тюрьме или в концлагере, надо немедля объявить заложниками. Надо теперь же расстрелять пять или десять монархистов, объявив, что за каждую попытку покушения будут расстреливаться новые группы монархистов. Надо дать ОГПУ директиву о повальных обысках и арестах монархистов и всякого рода белогвардейцев по всему СССР с целью их полной ликвидации всеми мерами. Убийство Войкова дает основание для полного разгрома монархических и белогвардейских ячеек во всех частях СССР всеми революционными мерами. Этого требует от нас задача укрепления своего собственного тыла». Вечером 8 июня шифрограммой от Молотова Сталин получил «сегодняшнее решение Политбюро»10: опубликовать «правительственное сообщение о последних фактах белогвардейских выступлений с призывом рабочих и всех трудящихся к напряженной (!) бдительности и с поручением ОГПУ принять решительные меры


686
в отношении белогвардейцев». ОГПУ предлагалось «произвести массовые обыски и аресты белогвардейцев» и не дожидаясь завершения этих операций, а сразу же «после правительственного сообщения опубликовать сообщение ОГПУ с указанием в нем на произведенный (!) расстрел 20 (!!) видных белогвардейцев...» Более того, Политбюро ЦК ВКП(б) решило «согласиться с тем, чтобы ОГПУ предоставило право вынесения внесудебных (!) приговоров вплоть до расстрела (!!) соответствующим ПП [Полномочным представителем ГПУ]... виновным в преступлениях белогвардейцам». Было признано необходимым «усилить помощь ГПУ как работниками, так и материальными средствами». Отметим и решение об усилении «мер охраны как в отношении центральных учреждений, так и отдельных руководящих товарищей»11.
В принятых 8 июня 1927 г. решениях был представлен весь набор мер для развертывания массовых репрессий, точнее - для введения в действие уже созданного и подготовленного к этому действию репрессивному механизму. 9 июня 1927 г. в «Правде» появляется правительственное сообщение, 10 июня - сообщение коллегии ОГПУ и приговор, принятый во внесудебном порядке, о расстреле 20 человек из «монархической белогвардейщины», приведенный в исполнение 9 июня, т. е. на второй день после ночной шифрограммы Сталина и «экстренного заседания» Политбюро.
К сожалению, историки еще не изучали материалов, относящихся к первой волне сталинских репрессий. Мы еще не знаем ни численности, ни состава, ни судеб пострадавших тогда людей. В докладной записке В. Р. Менжинского в Политбюро ЦК ВКП(б) о результатах июньской операции от 19 июня 1927 г. говорилось: «ОГПУ предполагает число расстрелянных ограничить сравнительно небольшой цифрой, передавая дела главных шпионских организаций в гласный суд». Гласных судов не было, но число расстрелянных едва ли ограничивалось первыми двадцатью «сиятельных», как их немного позже поименует Сталин. Прекращение «операций» ОГПУ в какое-то ограниченное время не было заранее запланированным. Во всяком случае, 26 июня 1927 г. в ответном письме И. В. Сталина В. Р. Менжинскому, обратившемуся с просьбой об указаниях по поводу проводимых «операций», речь идет не об уже выполненном или завершающемся поручении, а о продолжении и развитии только-только начатого. «За указаниями обратитесь в ЦК, - говорилось в сталинском письме. - Мое личное мнение: 1) агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них все же останутся, 2) повальные аресты (!) следует использовать для разрушения английских шпионских связей, для [внедрения] новых сотрудников из арестованных... и для развития системы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов, 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду по линии английского шпионажа...» В пунктах 4-м и 5-м говорится о «публикации показаний» арестованных и уже расстрелянных, что «имеет громадное значение, если обставить ее умело...» Наконец, в пункте 6-м предлагалось «обратить внимание на шпионаж в военведе, авиации, флоте»12.
Перед нами в основных чертах программа сталинских репрессий, осуществленных в 1936-1938 гг. Однако слова о «повальных арестах», о «показательных процессах», об иностранном «шпионаже» и т. п. отнесены автором письма не к будущим, тем более отдельным временам, а к настоящему - к уже начавшемуся в июне 1927 г., и только еще приближающемуся к решению главных задач, среди которых на первом месте стоял разгром внутрипартийной оппо¬


687
зиции как собственно большевистской оппозиции утверждающейся диктатуры новой бюрократии. Расправа с «объединенной оппозицией» занимала тогда в сталинских требованиях, адресованных руководству ЦК партии, столь же важное место, как и проведение «повальных арестов монархистов и всякого рода белогвардейцев ».
Развязать массовые репрессии в планируемых масштабах в 1927 г. Сталину не удалось. Для страны, еще не оправившейся от бедствий и потерь мировой и гражданской войн, угроза новой войны не могла послужить источником духовного сплочения, а тем более подъема. Напротив, она вызвала распространение антивоенных и даже пораженческих настроений. Даже ближайшее сталинское окружение оказалось не готово к столь крутому повороту. Все это вынудило Сталина отказаться от нагнетания военного психоза. Исключение «Объединенной оппозиции» из партии из-за сопротивления группы Бухарина затянулось до октябрьского Пленума ЦК и ЦКК и даже до XV партсъезда в декабре 1927 г.
На передний план вновь выдвинулась проблема хлебозаготовок - узловая проблема во взаимоотношениях с крестьянством. О роли государственного насилия в проведении хлебозаготовительных кампаний 1927/28 и последующих лет, а тем более в коллективизации крестьянских хозяйств и раскулачивании написано уже немало. Это позволяет мне ограничиться в своем выступлении лишь рядом сведений, показывающих роль именно репрессивных органов - органов государственного террора, как непосредственных исполнителей сталинской политики.
Известно, что широкое применение принудительных («чрезвычайных») мер при проведении хлебозаготовок зимой 1927-1928 гг. было продиктовано сверху целым рядом директив ЦК партии, среди которых выделялось постановление Политбюро от 5 января 1928 г. Важно, однако, знать, что еще до принятия этого постановления - 4 января - ОГПУ разослало своим органам на местах шифрованную телеграмму, которой предписывалось «немедленно... произвести аресты наиболее крупных частных заготовителей и наиболее злостных хлеботорговцев... Следствие провести быстро, доказательно. Дела направьте Особое совещание», т. е. во внесудебный карательный орган, существовавший при ОГПУ и выносивший приговоры без судебного разбирательства. К началу апреля, по сообщениям с мест, было арестовано 6794 «спекулятивных элементов», в том числе 4018 на хлебном рынке, 1833 на рынке кожевенного сырья, 667 на мануфактурном рынке и т. д. Имеются сведения на 16 июня 1928 г. об осужденных Особым совещанием - хлебников - 1508 человек и кожевников - 1686. Более конкретное представление о составе репрессированных на самом начальном этапе «чрезвычайных» хлебозаготовок дают местные данные. В Северо-Кавказском крае «на 15 марта по линии органов арестовано кожевников - 134, хлебников - 2638... Хлебники по социальному признаку: торговцев-спекулянтов - 400, кулаков - 1303, середняков - 297, бедняков - 42... Из числа 2638 направлено в Особое совещание - 328 и в суд 1600. По 107 ст. УК привлекалось 1287, в том числе 749 кулаков... По данным крайпрокуратуры и суда всего по краю за время кампании по 15 марта осуждено 4225, в том числе торговцев-спекулянтов - 778, кулаков - 1186, середняков - 1312, бедняков - 308, служащих и прочих - 634. Решения в отношении середняков и бедняков сводились в большинстве к штрафу и «условному оправданию».


688
Последующее нарастание государственного насилия в деревне и все большая роль репрессий, прямого террора в этом насилии сопровождается усилением роли карательных органов и их самостоятельности. 3 октября 1929 г. сталинским Политбюро была принята специальная «Директива ОГПУ и НКЮстам» (т. е. народным комиссариатом юстиции союзных республик), которая предписывала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на совпартработ- ников и другие контрреволюционные выступления...», осуществляя эти меры, «когда требуется особая быстрота... через ГПУ», т. е. во внесудебном порядке. Крестьянские выступления протеста нарастали с 1928 г., однако для их «снятия» не требовалось расстрелов. Директива от 3 октября 1929 г. была направлена в скорое будущее, планируемое сталинским руководством для деревни.
Исследование раскулачивания и депортации бывших кулаков в отдаленные районы страны в нашей историографии велось под углом зрения коллективизации крестьянских хозяйств. Они рассматривались как слагаемые единого процесса преобразования деревни, прежде всего как средство преодоления крестьянского сопротивления. И это, без всякого сомнения, является одной из главных функций раскулачивания. Однако есть основания посмотреть на все это и под иным углом зрения: решения о коллективизации крестьянских хозяйств и раскулачивании их наиболее состоятельной и независимой части продиктованы в значительной мере в целях ускоренного формирования армии принудительного труда - армии дешевой и мобильной рабочей силы для промышленных строек, лесозаготовительных работ, освоения необжитых районов и т. п.
Поэтому я должен коротко сказать о постановке проблемы использования принудительного труда в послереволюционной России. Здесь имелась связь и с дореволюционной традицией, в частности, связанная с соединением принудительного труда с высылкой в отдаленные и малонаселенные районы страны (на каторжные работы, прежде всего). В годы революции и Гражданской войны практика ссылки/высылки носила ограниченный характер и коснулась в основном участников крестьянских восстаний, которые высылались в лагеря принудительных работ на сроки «до окончания расследования», «до ликвидации банд» (так на официальном языке назывались повстанческие отряды).
Первые советские законодательно-нормативные акты о ссылке и высылке были приняты в августе-октябре 1922 г. В частности, были установлены сроки ссылки (не свыше 3 лет) и ее виды, в числе которых называлось и заключение в лагеря принудительных работ на месте высылки. При этом вначале речь шла о лицах, причастных к «контрреволюционным выступлениям», а затем шире - лицах, признаваемых социально опасными. Уголовным кодексом РСФСР 1926 г. предусматривалась ссылка и высылка по суду на срок не свыше 5 лет. Однако эта мера наказания могла применяться и во внесудебном порядке - административно, по линии ОГПУ. Положение радикально меняется в 1929-1930 гг., когда высылка приобретает массовые масштабы и становится средством решения уже не собственно политических, а, скорее, хозяйственных задач. По социальному составу ссылка и высылка оказывается почти исключительно крестьянской.
Сталинская «революция сверху», начавшаяся с «чрезвычайщины» на хлебозаготовках зимой и весной 1928 г., переносила центр тяжести всей политики на государственное насилие. Всеобщее принуждение, осуществляемое с помощью массовых репрессий, становилось средством не только изъятия у крестьян про¬


689
дуктов их труда, но и их объединения в колхозы, их работы на лесозаготовках, на строительстве промышленных предприятий, наконец, их переселения в необжитые районы страны. Мы еще многого не знаем в той «дьявольской кухне», в которой готовились новые решения. Известна истерика Н. И. Бухарина по поводу записки А. И. Микояна, обсуждавшейся на Политбюро 17 мая 1928 г. и предлагавшей форсирование промышленного экспорта. Сталин на всякий случай отмежевался от позиции Микояна как «неправильной» и от его же «каких-то (мне не известных) эмпирико-практических соображений». Однако действительное значение «эмпирико-практических соображений» в пользу «форсирования промэкспорта» Сталину было прекрасно известно. Имелся в виду экспорт леса, увеличение которого предполагалось обеспечить созданием в районах лесозаготовок концентрационных лагерей на миллион человек.
По некоторым данным, автором этой идеи был Н. М. Янсон, заместитель наркома РКИ РСФСР, обратившийся в начале 1928 г. к Сталину с предложением использовать труд «уголовно-арестованных» при освоении отдаленных районов, на земляных работах крупных строек, но в первую очередь на заготовках леса, экспорт которого давал валюту. Была создана комиссия Н. М. Янсона, завершившая свою работу к маю 1929 г. Материалы комиссии пока недоступны, однако Н. В. Крыленко в статье, опубликованной в «Правде» почти год спустя (17 марта 1930 г.), отметит значение решений, принятых тогда: «На основании резолюции СНК РСФСР 29 мая 1929 г. сейчас не практикуется уже лишение свободы на срок меньше года. Предложено в максимальной степени развить систему принудительных работ. Проведен ряд мероприятий по использованию труда лиц, осужденных на срок свыше 3 лет, на общественно необходимых работах в специальных лагерях в отдаленных местностях».
28 мая 1929 г. - день принятия съездом Советов СССР 1-го пятилетнего плана развития народного хозяйства, ориентированного на весьма ускоренную индустриализацию страны. Буквально на следующий день - 29 мая - сталинское руководство принимает решение, которое выглядит как «эмпирико-практическое», но готовилось весьма продолжительный срок втайне. Вроде бы частное решение «в максимальной степени развить систему принудительных работ» в развитии, по мере продвижения к «максимальной степени» было способно перечеркнуть только что принятый пятилетний план, сохранявший все же и рыночные основы экономики, и систему мелкого крестьянского хозяйства, преобразуемого на путях кооперативного развития. Решения 29 мая 1929 г. очень многое объясняют в дальнейшем развитии экономической и политической жизни страны, включая деревню. Из них вырастала, в частности, идея организации «крестьянской ссылки» и проведения «раскулачивания» по-сталински.
«Великий перелом», о котором Сталин объявил в ноябре 1929 г., не имел ничего общего с действительностью социально-экономического развития - ни с якобы огромным ростом производительности труда в промышленности, ни с возникшим будто бы массовым колхозным движением в деревне. Ни того, ни другого просто не было. Применительно к тому времени говорить о «великом переломе» можно лишь в одном смысле: Сталин впервые получил возможность навязать партии, стране свои собственные взгляды, оценки, методы, свою политику - политику открытого волюнтаризма, не стесняемого никакими теоретическими или практическими соображениями» С наибольшей наглядностью и наиболее тяжелыми последствиями «великий перелом» по-сталински проявил¬


690
ся в политике по отношению к крестьянству. Однако и в отношении к рабочему классу, и к интеллигенции сталинская политика держалась на тех же двух началах - на насилии и демагогии.
Сталинизм по природе своей антисоциален и поэтому бесполезно искать в рабочем классе, крестьянстве или интеллигенции социальный слой, интересы и настроения которого требовали создания и в конце концов создали сталинскую диктатуру. Это была чисто бюрократическая диктатура, которая в ходе своего становления и развития воспроизводила в расширенном масштабе собственную социальную опору, бюрократическую среду, не зависящую от всех других классов и слоев общества. Непонимание этого явилось источником характерной ошибки в первоначальном анализе сталинского «термидора» у Троцкого: даже в 1928 г. он старался рассмотреть за сталинской спиной идущую к власти буржуазию - точь-в-точь как это произошло 9-го термидора 1794 г. во Франции.
Как уже говорилось, сталинизм антисоциален. Поэтому в сколько-нибудь полной и законченной форме он недолговечен. Больше того, самое существование свое сталинизм должен был оправдывать в глазах общества «необходимостью» преодоления экстремальных ситуаций, подавления вражеских действий, решения «огромных задач». Именно такими соображениями и аргументами обосновывалась политика «сплошной коллективизации» крестьянских хозяйств и раскулачивания, явившаяся на деле насильственным изменением условий жизни основной массы населения страны.
В советской литературе 70-х - начала 80-х годов допущенные при коллективизации «перегибы» и «ошибки» связывались с «неизведанностью путей» и отсутствием практического опыта. Однако эти утверждения не были верны, ибо на самом деле к концу 20-х годов имелись уже достаточная ясность в понимании путей социалистических преобразований в мелкокрестьянской деревне. Причем это понимание имело под собой и практический опыт, уроки которого в ряде важнейших моментов были вполне определенными.
Революционный «штурм» 1918-1919 гг., как известно, включал в себя и попытку прямой коллективизации крестьянских хозяйств. Однако эта попытка не получила массового характера и прекратилась сразу, как только выяснилось, что крестьянство не готово к прямому переходу к крупному коллективному хозяйству. Первого же опыта оказалось достаточно, чтобы определить и записать в решениях VIII съезда РКП(б) основные принципы коллективизации: недопустимость насилия, иначе говоря, строгая добровольность и самодеятельность объединения, убеждение практическим примером, создание необходимых материальных предпосылок и т. п. Сказанные В. И. Лениным на VIII съезде слова о том, что нужно «...учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю»13, имели глубочайший смысл. В них была заключена «в свернутом виде» генеральная идея будущего кооперативного плана. Пути преобразования крестьянской экономики выявились с переходом к нэпу: стало ясно, что решающее значение должно принадлежать кооперации, что именно она в условиях нэпа способна обеспечить решение труднейшей проблемы. В последних ленинских работах была поставлена задача: «...достигнуть через нэп участия в кооперации всего населения» - и сделан принципиально новый вывод об организационных формах социализма как строе «цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства»14. Нэп, как политика переходного к социализму периода, по ленинскому замыслу, должен был не только осуществляться


691
через кооперацию, но и иметь в качестве положительной цели максимальное развитие кооперации и ее превращение во всеобщую форму социальной организации населения. Речь шла о задаче, решаемой, по ленинскому выражению, «в неопределенный срок», ибо это «дело, требующее поколений»15.
Кооперативный план В. И. Ленина, его вывод о том, что для крестьянской России простой рост кооперации тождествен росту социализма, вобрал в себя концепцию «кооперативной коллективизации», разработанную известным русским экономистом А. В. Чаяновым - разработанную именно в свете задач, поставленных социалистической революцией в России, прежде всего в целях внедрения в крестьянское хозяйство «элементов крупного хозяйства, индустриализации и государственного плана»16. Процесс кооперирования, по Чаянову, позволял, не нарушая мелкого семейного хозяйства, выделить и организовать на началах крупного производства те отрасли, где это давало заметный экономический эффект. В тенденции создавалась такая система кооперативного хозяйства, где сами крестьяне - в меру технических и экономических возможностей - определяли степень и формы обобществления производства. Процесс «кооперативной коллективизации» выражал основную тенденцию развития кооперации в деревне 20-х годов и таким образом нашел практическое подтверждение. Он и был действительной альтернативой осуществлению коллективизации в ее сталинском варианте.
Идеи «кооперативной коллективизации» как «столбовой дороги» для крестьянства получили поддержку и развитие в работах Н. И. Бухарина. Еще до перехода к нэпу он пришел к выводу, что «втягивание» крестьян «в организацию социалистического производства» пойдет «через сферу обращения» и, следовательно, через кооперацию, а не через непосредственное объединение колхозного типа17.
Заслуживает специального внимания печально знаменитый тезис Бухарина о «врастании» в социализм через кооперацию вместе со всей массой крестьянских хозяйств и хозяйств «кулацких», как в русской деревне называли хозяйства мелкокапиталистического типа. Этот тезис использовался Сталиным в качестве главного доказательства правого оппортунизма Бухарина и его сторонников. Между тем это был в действительности практический вывод из ленинской концепции эволюции классов и классовой борьбы после победы пролетарской революции. Даже в условиях Гражданской войны советская политика состояла в подавлении сопротивления кулачества, но не в его экспроприации, «потому что он ведет хозяйство на земле и часть накоплена им своим трудом». И теоретически, и практически было совершенно ясно, что не экспроприируемые (и не подлежащие экспроприации!) кулацкие хозяйства вовлекаются в процесс социалистического преобразования на основах добровольности, заинтересованности, самодеятельности. Вполне очевидным было и то, что задача становится разрешимой лишь в общем потоке кооперирования деревни в целом, ее все большего включения в систему новых отношений. Это была установка на преодоление эксплуататорских отношений, а не на уничтожение хозяйств и тем более людей, являющихся носителями этих отношений. «В конце концов, - заключал Бухарин, - может быть, и внук кулака скажет нам спасибо, что мы с ним так обошлись»18.
Прекрасные слова! Может быть, лишь теперь мы начинаем понимать их подлинную глубину и значение, осознавая, что сталинское раскулачивание


692
привело к гибели многих тысяч людей, стало средством насилия над всем крестьянством.
Несомненным был успешный рост кооперации в условиях нэпа: к осени 1929 г. она охватывала не менее половины крестьянских хозяйств. Столь же несомненно, что ни одна из форм кооперации не исчерпала ни своей роли, ни возможностей роста. С осени же 1929 г. развитие доколхозных форм сельскохозяйственной кооперации было прервано. Сплошная коллективизация явилась для крестьянства прямым переходом от мелкого хозяйства к крупному, организуемому по модели машинного производства в промышленности. Ленинский кооперативный план был отброшен. Появились задания по коллективизации крестьянских хозяйств, носившие характер обязательных к выполнению директив. Известное постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. ставило задачу проведения «сплошной» коллективизации в основных сельскохозяйственных районах в течение года, максимум полутора-двух лет. На ноябрьском (1929 г.) Пленуме ЦК Молотов требовал от парторганизаций Северного Кавказа завершить коллективизацию к весне 1930 г. Бездумное форсирование коллективизации и связанные с этим методы грубого насилия и нажима при создании колхозов и по отношению к колхозам, искусственное обострение классовой борьбы и широкое использование «раскулачивания» привели к разрушению значительной части производительных сил, подорвали сельское хозяйство, вызвали огромные человеческие жертвы.
Не менее тяжелыми для деревни были изменения в промышленных планах. В 1930 г. сталинское руководство принимает решение об увеличении заданий по производству чугуна с 10 до 17 млн тонн в 1933 г. Сталинский «большой скачок» в металлургии (и ряде других отраслей индустрии) привел к дезорганизации экономической ситуации и напрасной растрате материальных и человеческих сил. Одним из результатов было невыполнение плана по части металлургии: в 1932 г. было получено 6,2 млн тонн чугуна. Другим результатом явился голод 1932/1933 г. в сельских местностях Украины, Северного Кавказа, Нижней и Средней Волги, Южного Урала и Казахстана, поскольку изъятие хлеба в колхозах проводилось в целях выполнения нереальных, произвольно установленных заданий индустриального развития.
Переход к политике сплошной коллективизации и раскулачивания мог вызвать - и вызвал в действительности - массовые выступления, в том числе и вооруженные. Действительно, в январе-марте 1930 г. было зафиксировано свыше 8 тыс. крестьянских выступлений, в том числе 160 имевших повстанческий характер. Все они были быстро и беспощадно подавлены.
При проведении коллективизации и раскулачивания в 1930 и последующих годах репрессивным органам власти, системе ОГПУ, прежде всего, с самого начала была отведена особая, можно сказать ударная роль - именно они осуществляли раскулачивание. Местные парторганизации и Советы соучаствовали в акциях ОГПУ, обеспечивая демонстрацию поддержки со стороны населения. Характерно, что после общего постановления ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 г. «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», приказ ОГПУ, подробно расписывавший действия репрессивного аппарата и точно определявший, когда и сколько надлежит раскулачить и куда отправить, был отдан 2 февраля, до разработки инструкции органам мест¬


693
ной власти, для которых партийная директива переводилась на язык нормативных актов (в РСФСР - инструкция от 4 февраля).
В литературе приводятся разные цифры раскулаченных хозяйств - от заведомо заниженной (около 1 %) до безмерно преувеличенной (10 % и более). Точные данные имеются лишь о численности кулацких семей «2-й категории», высланных в отдаленные районы страны: по подсчетам специальной комиссии ЦК ВКП(б), в 1930 г. она составила 115 231, в 1931-м - 265 795. За два года, следовательно, были выселены на Север и Урал, в Сибирь и Казахстан 381 тыс. семей. Известная часть кулацких семей (200-250 тыс.) успела «самораскулачиться», т. е. ликвидировать или просто бросить свое имущество и бежать в города, на стройки. Примерно таким же был результат раскулачивания 400-450 тыс. семей третьей категории, поскольку расселить их отдельными поселками в пределах краев и областей прежнего проживания оказалось невозможно. В 1932-1936 гг. широкие кампании раскулачивания не проводились. Общее число хозяйств, ликвидированных в качестве кулацких за эти годы, не превысило 100 тыс. В сумме эти цифры превысят миллион хозяйств (примерно 4-5 %).
Пока еще не удается составить сколько-нибудь полное представление о численности и судьбе раскулаченных по «первой категории» - тех, кто арестовывался за явную «контрреволюционность». Их семьи подлежали высылке вместе с семьями «второй категории» и учтены в приведенных выше данных. О самих же арестованных имеются сведения ОГПУ лишь за январь-сентябрь 1930 г. Их оказалось - 283 717 человек, в том числе 124 889 кулаков (44,2 %) и 158 828 «прочих антисоветских элементов» (церковников, бывших помещиков, заводчиков, белых офицеров и др.). Известно также, что из 140 724 человек, арестованных до 15 апреля, было отправлено в концлагеря - 50 632, выслано - 17 632, «условно осуждено» (?) - 2877, освобождено - 9333, «прочие постановления (расстрел?) и нет сведений» - 59 962. Дальнейшие исследования, конечно, прояснят эту картину, но и приведенных сведений достаточно, чтобы представить безмерность произвола и жестокости сталинского раскулачивания.
Не мог обойти деревню и «Большой террор», тем более что именно в 1937- 1938 гг. стали кончаться пятилетние сроки лагерных приговоров для многих бывших кулаков и они стали возвращаться в родные края или хотя бы в районы свободного проживания. 28 июня 1937 г. сталинское Политбюро приняло решение о выявлении всех ранее «высланных кулаков», усматривая в них вредителей, диверсантов, антисоветских активистов. Местным организациям было предложено учесть всех кулаков, распределить на две категории: «наиболее враждебно настроенных», подлежащих немедленному аресту и расстрелу по решению специально созданных «троек», и остальных, которые, по первоначальным планам, подлежали высылке, а по последующим решениям - заключению в лагеря на 10 лет. Политбюро даже утвердило общую численность тех и других, добавив к ним многих «бывших» из других категорий (из белых, из эсеров, из церковников и т. д.) - 298 950 человек. В результате массовых арестов и приговоров «троек», осуществивших «кулацкую операцию», к 1 ноября 1938 г. было осуждено 797 397 человек, из них 386 798 расстреляно.
Сталинский вариант развития не был запрограммирован ни социалистической теорией, ни объективными обстоятельствами. Он, разумеется, имеет свое объяснение и в отсталости страны, и в отсутствии опыта, и в необходимости все¬


694
мерного ускорения, и в ряде других причин, но история не исключала и других вариантов решения задач, возникших перед страной к концу 20-х годов.
Применение чуждых социализму методов не только приходило в противоречие с его целями, но не могло не вести и к искажению самих целей. Перевод сельского хозяйства на путь крупного обобществленного производства стал рассматриваться как средство решения хлебной проблемы в возможно более короткие сроки, не считаясь с социальными потерями и их последствиями. Трактовка кооперирования крестьянских хозяйств не как самостоятельной задачи социалистического переустройства общества, решение которой имеет свою внутреннюю логику и свои критерии успеха и неуспеха, а как средства решения других задач была принципиальным нарушением ленинского кооперативного плана, повлекшим за собой все другие нарушения и искажения.
Чуждый социализму взгляд на колхозы лишь как на источник материальных и человеческих ресурсов для общества, государства укрепился надолго. С самого начала колхозы были поставлены по отношению к государству в такое положение, которое резко ограничивало их самодеятельность и инициативу, а тем самым и хозяйственный рост. Система директивного планирования; концентрация современной техники в государственных МТС, обрабатывавших колхозные поля за натуральную плату, размер которой устанавливался сверху; введенные в 1933 г. и просуществовавшие до 1958 г. обязательные поставки продукции государству, имевшие силу и характер налога; бюрократическое командование колхозами были причинами замедленного и консервативного, т. е. чуждающегося новшеств, развития, а в конечном итоге и отставания сельского хозяйства от потребностей общества, от потребностей развития в условиях второй половины XX века. Конечным результатом всего этого явилось бегство крестьян от земли, запустение деревень, породившее ситуацию, когда одной из главнейших задач государственной политики стало возрождение интереса к сельскохозяйственному труду в обществе, еще так недавно бывшем крестьянским по составу населения.
Примечания
1 См.: «Russia a History». Edited by Gr. G. Freeze. Oxford, N. Y., 1997.
2 См.: Левин M. Режимы и исторические процессы в России XX в. - Куда идет Россия?.. Социальная трансформация постсоветского пространства. Международный симпозиум 12-14 января 1996 г. М., 1996. С. 7.
3 См.: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (6). 18-31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 263-264. См.: также с. 39. 326-327, 491.
1 См.: Материалы по перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29-1932/33 гг.). Ч. 2. М., 1929. С. 7.
5 Российский центр хранения и изучения документов новейшего времени (далее - РЦХИДНИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 1627. Л. 1-2.
в Российский государственный архив экономики (далее - РГАЭ). Ф. 1562. On. 1. Д. 533. Л. 24-25.
7 См.: Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 299.
8 РЦХИДНИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 52. Л. 34.
9 Архив Президента Российской Федерации (далее - АП РФ). Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 2-3.
10 В протоколе заседания Политбюро № 109 (особый № 87) оно было названо «экстренным». См.: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 35.


695
11 АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 71. Л. 6; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 35.
12 АП РФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 71. Л. 22.
13Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 38. С. 201.
14 Там же. Т. 45. С. 372,373.
,г’ Там же. Т. 43. С. 60, 222 и др.
10 Чаянов А. В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. М., 1919. С. 24.
17 См.: Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. Ч. 1. М., 1920. С. 5.
18 Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 133.


РАСКРЕСТЬЯНИВАНИЕ РОССИИ
Раскрестьянивание было самым массовым и важным социальным превращением российского общества в XX в. Россия вступила в этот век крестьянской страной. Россия выходит из него страной, где остатки крестьянства влачат жалкое существование и доживают свой век как слой «старых русских» без надежды найти себе место в «новом», странно враждебном мире. Конечно, переход отдельных лиц и групп из крестьянского состояния (сословия) в состояние некрестьянское происходило всегда, на протяжении всей истории крестьянства. В традиционном обществе, с характерным для него абсолютным преобладанием крестьянского населения, формирование всех других социальных слоев, рост городского населения не могли обходиться без «раскрестьянивания» отдельных лиц и групп. Однако масштабы и характер этих социальных перемещений не затрагивали судеб крестьянства в целом, не сказывались ни на его количественной динамике, ни на его социальных отношениях.
Вместе с тем в России со времени вступления страны на путь модернизации, процесс раскрестьянивания вылился в особо тяжелые для народа формы. Довлевшее над крестьянством крепостничество приводило к сохранению крестьянского статуса (не только сословного) в случаях, когда отнюдь не малочисленные категории сельского населения фактически меняли и род занятий, и социальное положение - заводские крестьяне в первую очередь. Известно также появление «капиталистах крестьян» (особенно во времена Екатерины II). Чаще всего это были торговцы, скупщики, прасолы, однако далеко не всегда им удавалось выкупиться у своих владельцев и сменить принадлежность к крестьянскому сословию. Более широким проявлением своеобразного раздвоения крестьянина явились отхожие промыслы (вне сельского хозяйства), получившие значительное развитие в пореформенное время и сохранившиеся до коллективизации.
Социальное расслоение крестьянства, нараставшее с течением времени, происходило в жестких рамках податного сословия и зависимости от помещиков до прекращения «временнообязанного» состояния в начале 1880-х годов, т. е. до фактической ликвидации крепостной зависимости крестьян от своих бывших владельцев. До этого рубежа смена занятий крестьянином оставалась крайне ограниченной, не позволяющей ему «раскрестьяниться». В русском языке и слова «раскрестьяниться» не было, хотя основные социальные персоналии будущего исторического процесса в жизни уже наличествовали, о чем свидетельствует такой превосходный исторический источник предреформенного и первого послереформенного времени, каким является «Толковый словарь» Владимира Даля. Начнем с «толкования» слова «крестьянин»... - это «мужик, землепашец или земледел, селянин, ...принадлежащий к низшему податному сословию...» Его занятие - «крестьянское хозяйство». Эти определения вполне соответствуют пониманию крестьянина как главы семейного хозяйства, обрабатывающего столько земли, сколько это посильно для семьи и необходимо для ее потребления и выполнения повинностей перед властями.


697
В словаре В. Даля мы находим и оказавшегося рядом с крестьянином «кулака». Это - «перекупщик, переторговец, маклак, прасол, сводчик, особенно в хлебной торговле, на базарах и пристанях, ...живет обманом, обчетом, обмером...» Появление кулака в сельскохозяйственном производстве будет отмечено в 70- 80-х годах - в письмах «Из деревни» А. Н. Энгельгардта и земских обследованиях. В 90-х годах о кулаке будут писать как о многоликой фигуре, совмещающей в себе и производственную, и торговую, и ростовщическую деятельность... Во всяком случае, именно с этого времени можно говорить о формировании в крестьянской среде слоя предпринимателей, что свидетельствовало о начавшемся процессе раскрестьянивания изнутри.
Появление в крестьянской среде хозяйств предпринимательского типа предполагало существование и тех, кто ищет заработка в чужом хозяйстве, кто предлагает свою рабочую силу. Словарь В. Даля зафиксировал их наличие именно в деревне: «Батрак, батрачка - наемный работник в деревне для полевых работ», который шел «в чужие люди на заработки». Уже тогда «батрачество» - не эпизод, а «состояние, звание, занятие». Появление тех и других само по себе знаменует начало товарно-капиталистической эволюции сельской экономики, включая крестьянское хозяйство, а тем самым и начало раскрестьянивания как исторического процесса, меняющего трудовую деятельность и образ жизни основных масс населения. Именно тогда в крестьянской среде рождаются понятие и слово «раскрестьянивание». В литературе оно начинает широко употребляться с 80-х годов XIX века.
Начинавшиеся тогда реформы Н. X. Бунге предоставляли крестьянству некоторую свободу хозяйствования, прежде всего право выхода из общины с наделом, отменяли подушную подать и содействовали приобретению земли в собственность через Крестьянский банк. Все это расширяло возможности для более органических социальных перемен, связанных с товарно-капиталистической модернизацией сельского хозяйства. Однако это обрекало дворянство на вытеснение из деревенской жизни (несмотря на выкупные платежи за «освобождение» от крепостной зависимости). Предложения Н. X. Бунге были отвергнуты. Начиналась полоса контрреформ, призванных увековечить и политическое, и экономическое господство помещиков. В значительной мере восстанавливалось прикрепление крестьян к земле (через ужесточение круговой поруки и ограничение выхода крестьян из общины). Процесс раскрестьянивания затормаживался на полукрепостном уровне. Победоносцевы и Катковы посредством контрреформ хотели предупредить образование «язвы пролетариатства» и связанной с ней революционной угрозы, не предвидя крестьянской революции, неизбежность которой вырастала из контрреформ. Не будем забывать о том, что ответственность за революцию несут те, против кого она совершается. Возможности органического развития социальных процессов, связанных с рыночной модернизацией сельского хозяйства, в 80-х годах оказались кратковременными.
В рамках доклада приходится ограничиться указанием на основные вехи дальнейшего развития исторического процесса раскрестьянивания России. Первая из них - столыпинская аграрная реформа, начатая в 1907 г. и явившаяся ответом помещичье-самодержавного режима на первую русскую революцию, которая и по происхождению, и по задачам была крестьянской. По своему содержанию реформа Столыпина была калькой с реформы, начинавшейся Бунге в 80-х годах. Однако у Бунге реформа была направлена на создание условий для


698
«самораскрестьянивания», у Столыпина же - на раскрестьянивание сверху, не останавливаясь перед применением административных средств.
Если обратиться не к произведениям столыпинианы (волна которой как будто начинает спадать), а к научным исследованиям (Анфимов и др.), то мы увидим, что ставка на «сильных» не дала ожидаемых результатов: основная масса выделявшихся из общины хозяйств находилась в трудном положении и стать предпринимательской могла лишь в очень неблизкой перспективе. Что же касается «слабых», то из них за 1907-1915 гг. 1,2 млн дворов, став «новыми собственниками», продали надельную землю (4,1 млн десятин). Они-то и составили основную массу переселившихся частью в города, частью на многоземельный Восток. Однако ни там, ни там десятки и сотни тысяч обездоленных и отчаявшихся людей не могли найти для себя места. Современники отмечали, что аграрное перенаселение в России не позволяет игнорировать «слабых», поскольку промышленность не в состоянии их поглотить. Для них предлагалось даже организовывать коллективные хозяйства.
Как известно, Столыпин просил у истории «20 лет покоя», но у истории такого запаса времени для аграрной реформы в России уже не было (20 лет, по меньшей мере, были у Бунге). В конечном итоге столыпинская реформа лишь ускорила революционный взрыв, а ее массовый социальный продукт - раскрестьяненные явились той силой, которая сыграла активную роль в 1917-1918 гг.
Оценку общей динамики раскрестьянивания придется ограничить данными современного Госкомстата о сельском населении Российской Федерации, чтобы проследить статистику раскрестьянивания до наших дней.
Результаты столыпинской чистки крестьянских земель от «слабых» для «сильных» дали сокращение сельского населения с 85 % в 1897 г. до 83 % в 1914 г. (Следует учесть, что в составе сельского населения того времени насчитывалось от 1,5 до 2 % жителей не крестьян.) Революция и Гражданская война 1917-1922 гг., носившие в основе своей крестьянский характер, привели на первых порах к окрестьяниванию сельского населения в результате «осереднячи- вания» значительный массы бедняцких хозяйств (хотя и на фоне общего разорения войной), практического исчезновения кулачества. Отток в деревню части горожан, начавшийся с самого начала мировой войны, привел к возрастанию удельного веса сельского населения в 1923 г. до 85 %. Однако горожане возвратились по домам, и перепись населения в декабре 1926 г. зарегистрировала снижение удельного веса сельчан до 82 % (и это при возобновившемся абсолютном росте).
Увеличение численности крестьянских (семейных) хозяйств (на территории РСФСР с 14,4 млн в 1916 г. до 17,1 млн в 1927 г.) свидетельствовало о продолжавшемся со времени революции процессе окрестьянивания сельскохозяйственного производителя, деревни в целом. При всей условности разделения крестьян 20-х годов на кулаков, середняков и бедняков, абсолютно преобладающими были хозяйства середняцкие, т. е. типично крестьянские - ведущиеся силами семьи для непосредственного удовлетворения ее потребностей.
Окрестьянивание сельскохозяйственного производителя, означавшее замену складывавшейся в России начала века системы крупного товарного производства (помещичье-кулацкого) семейным, в основе своей натурально-потребительским производством, можно рассматривать как «архаизацию» сельской экономики и даже как «экономически реакционные» последствия крестьянской аграрной ре¬


699
волюции. С этим иногда связывают неизбежность сталинской коллективизации. Все же итоги русской революции не исчерпывались «архаизацией» деревни.
Россия подошла к 1917 г. с развитой системой кооперации и с идеей кооперативного будущего. В кооперации были заложены возможности преодоления тех социальных трудностей, которые неизбежно сопровождают рыночную модернизацию крестьянской экономики. Процесс кооперирования в условиях развития всех форм кооперации позволял, не разрушая крестьянского (семейного) хозяйства, выделить и организовать на началах крупного товарного производства те отрасли или трудовые процессы, где это давало несомненный экономический эффект. Создавалась такая многозвенная система кооперативного хозяйства, где сами крестьяне определяли степень и формы крупного общественного производства. В условиях нэпа это мог быть реальный преобразовательный процесс, который являлся действительной альтернативой и первоначальному накоплению капитала «сильными» за счет «слабых», и сталинской коллективизации. Однако и возможности органического раскрестьянивания, имевшиеся в 80-х годах, и возможности самораскрестьянивания на путях кооперативного развития в 20-х годах были отброшены правящей бюрократией (хотя бы и в противоположных целях).
В настоящем докладе нет возможности проведения конкретного анализа процесса раскрестьянивания в результате насильственной коллективизации крестьянских хозяйств и сопровождавшего ее раскулачивания, начавшихся «чрезвычайными хлебозаготовками» в 1928 г. Известны цифры в сотни тысяч и даже миллионы раскулаченных и депортированных в лагеря и спецпоселения, заключенных по закону «о пяти колосках» и за «вредительство». Небывалое в истории насилие над крестьянством естественно привело к массовому бегству из деревни в города и на стройки промышленных предприятий - вначале бегство тех, кому грозило раскулачивание, а затем уже без разбора по социальным категориям бегству крестьян-колхозников от голода в районах, производивших хлеб.
Нарастающий отток крестьянского населения вел к всеобщему социальному и хозяйственному кризису всю страну. Сталинское руководство ответило новым прикреплением крестьян к земле. С 1933 г. была введена паспортная система для всех советских граждан, достигших 16-летнего возраста, кроме крестьян, безразлично колхозников или единоличников. Сменить место жительства и род занятий они могли, лишь получив паспорт с согласия местных властей. Беспаспортное положение для крестьянского населения сохранялось до 1972 г. В этом видели условие сохранения колхозов как основной формы организации сельскохозяйственного производства после коллективизации по-сталински. Наделе речь шла не об отношении к коллективным хозяйствам и тем более к крестьянскому труду, а об условиях труда и жизни, в какие были поставлены колхозы и колхозники. Почти вся продукция колхозного производства изымалась государством в порядке обязательных поставок, оставляя крестьян, по выражению А. Твардовского, «И с трудоднем пустопорожним, / И с трудоночью не полней». Семья колхозника существовала главным образом благодаря личному подсобному хозяйству.
Прикрепление основной массы населения к земле находилось в полном противоречии с потребностями страны, прежде всего с нуждами промышленного развития, строительством городов. Та же власть должна была изымать и


700
изымала по своему произволу наиболее молодую и дееспособную часть сельского населения в другие отрасли деятельности. Динамика сельского населения в 30-50-х годах в этом отношении очень показательна: с 1926 г. по 1939 г. на территории Российской Федерации в результате оттока в города и гибели от репрессий и голода сельское население сократилось по численности с 76,3 млн человек до 72,1 млн, а по доле в общем составе населения - с 82 до 67 %. Крестьянство понесло самые большие потери в Великой Отечественной войне: население России с 1939 г. по 1959 г. сократилось на 7 млн человек, а его сельская часть - на 13,4 млн (удельный вес этой части снизился до 57 %). Тем не менее послевоенное восстановление требовало выкачивания работников из села в город и, как показала перепись населения 1959 г., доля сельского населения уменьшилась до 48 % (теперь уже продолжающемся из года в год сокращении и его абсолютной численности), по переписи 1970 - до 38 %, в 1980 г. - до 30 % и в 1990 - до 26 %.
Прикрепление крестьян к земле в сталинские времена обеспечивалось командно-репрессивной системой. Ее радикальное ограничение и ослабление Н. С. Хрущевым создало в стране в целом новую ситуацию, которая, в частности, проявилась и в огромном увеличении оттока сельского населения в города еще до выдачи колхозникам паспортов - в 60-х - начале 70-х годов. Основным контингентом «переселенцев» в города стала сельская молодежь, т. е. будущее деревни и сельского хозяйства. Интересно, что пик переселения в города пришелся, как и следовало ожидать, на годы выдачи паспортов: в 1972 г. - 953,5 тыс. человек, в 1973 г. - 1029,4 тыс., в 1974 г. - 841,7 тыс. Затем последовало резкое сокращение этих цифр (вдвое на 1976-1982 гг., впятеро и больше на 1983- 1990 гг.).
На первый взгляд может показаться обнадеживающей стабилизация численности сельского населения Российской Федерации, регистрируемая Госкомстатом начиная с 1993 г.: 39-40 млн человек при удельном весе в 27 % - на 1 % больше, чем было перед этим. Естественный рост сельского населения, продолжавшийся до 1991 г., сменился нарастающей убылью: в 1992 г. - на 30,2 тыс., в 1993 г. - на 184,1 тыс., в 1994 г. - на 227,3 тыс. Такого не было со времен войны. Однако убыль от сокращения рождаемости и увеличения смертности была перекрыта миграцией русского (главным образом) населения из бывших союзных республик. За 1992-1994 гг. естественная убыль в 441,6 тыс. человек была перекрыта миграционным приростом в 825,9 тыс. человек. С 1995 г. приток мигрантов в деревню стал сокращаться, и суммарная убыль ее населения возобновилась: за 1995-1998 гг. она составила 587 тыс. человек. К тому же основная масса мигрантов из бывших союзных республик, поселившихся в российской деревне, отнюдь не из крестьян. Надежды на превращение бывших горожан в современных сельскохозяйственных производителей также беспочвенны, какими были не оправдавшиеся расчеты на «сплошную фермеризацию» в начале постсоветских реформ.
Деградация сельского хозяйства, связанная с разрушением реально существовавших форм крупного товарного производства и его материально- технической базы привела к своеобразному «окрестьяниванию» широких слоев не только сельского, но и городского населения. Рост мелкого семейного производства (личные подсобные хозяйства деревенского населения, садово- огородные участки горожан и проч.) стали заметным источником самоснабже-


701
ни я картофелем и овощами. Однако это проявление своеобразного «окрестьянивания» является свидетельством откатывания общества назад. Нет ничего хорошего для развития общества в том, что каждый его член должен выращивать для себя и своей семьи картофель и овощи, обрабатывая клочок земли с помощью лопаты...


КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ КРЕСТЬЯНСКИХ хозяйств И РАСКУЛАЧИВАНИЕ ПО-СТАЛИНСКИ
Россия подошла к 1917 г. с развитой системой кооперации и с идеей кооперативного будущего страны, особенно деревни. Казалось, что русское общество нашло в кооперации пути преодоления тех социальных трудностей, которые неизбежно сопровождают модернизацию экономики на основе индустриализации и рынка. Особенно важной являлась возможность включения в рыночную экономику с помощью кооперации огромной массы мелких крестьянских хозяйств. Вместе с тем процесс кооперирования позволял, не разрушая мелкого семейного хозяйства, выделить и организовать на началах крупного производства те отрасли или работы, где это давало несомненный экономический эффект. Создавалась система кооперативного хозяйства, где сами крестьяне - в своих интересах и в меру реальных возможностей - определяли степень и формы организации крупного совместного производства. Практика и до-, и послереволюционного времени подтверждала высокие возможности кооперирования крестьянских хозяйств в России. Это был реальный преобразовательный процесс, который мог послужить действительной альтернативой и столыпинской аграрной реформе создания «сильных» за счет «слабых», и сталинской коллективизации.
С самого начала кооперативное движение в России включало и коллективные производства. При многих неудачах и спадах организация коллективных хозяйств в деревне не прекращалась. И это не было проявлением архаики. Природные условия на большей части территории страны и крайняя бедность полу- крепостной деревни требовали от крестьян сотрудничества и в землепользовании, и в организации сельхозработ, и в контактах с внешним миром. Сохранение общины и общинного сотрудничества в деревне были объективно обусловлены, поэтому столыпинская аграрная реформа не могла радикально изменить место общины в жизни села. К тому же перед обществом возникала проблема судьбы «слабых», выбрасываемых из деревни бедняцких семей, которых не могла принять слаборазвитая промышленность. Этот вопрос специально обсуждался на I Всероссийском сельскохозяйственном съезде 1-10 сентября 1913 г. в Киеве. Съезд принял специальное решение и обращение к агрономам, землеустроителям и к правительству об организации «товариществ для совместного использования земли... путем коллективной обработки ее» (без ликвидации индивидуальных хозяйств членов товариществ). В 1916 г. на учете кооперативных организаций состояло 107 земледельческих артелей.
Одним из наиболее устойчивых и растущих течений в коллективистском движении было толстовство - создание общин с практически полным обобществлением всей хозяйственной жизни - и производства, и потребления. В советское время они вольются в состав коммун, сохранив при этом свою внутреннюю независимость, что привело к их роспуску и жесточайшей расправе с их участниками в 30-х годах.


703
Революция 1917 г., осуществившая ликвидацию помещичьего землевладения и передел земли среди тех, кто обрабатывал ее своим трудом, сопровождалась ростом коллективной обработки земли неимущей частью деревни. К осени 1918 г. на советской территории число коллективных хозяйств достигло 1,6 тысяч.
Большевистская революционность проявлялась в попытке начать в 1919 г. массовый переход к коллективному земледелию с помощью бедноты, не останавливаясь перед принуждением. Крестьянство ответило массовыми протестами вплоть до вооруженных восстаний под лозунгом «Да здравствует Советская власть, но долой коммунию!» Этого урока оказалось достаточно, чтобы большевистское руководство того времени поняло: «Действовать здесь насилием, значит погубить все дело...», «Лишь те объединения ценны, которые проведены самими крестьянами по их свободному почину и выгоды коих проверены на практике» (В. И. Ленин).
Понимание реальных возможностей модернизации и преобразования крестьянского хозяйства привело к введению новой экономической политики и принятию кооперативного плана социально-экономического развития советского общества. Переход к коллективным формам сельскохозяйственного производства связывался с техническим перевооружением крестьянского труда и будущей электрификацией. Времени для этого отводилось столько, сколько потребуется крестьянству, чтобы перейти к новой системе хозяйства по своей воле и своими силами.
Перераспределение земли и хозяйственного имущества помещиков, а частью и кулаков* (т. е. состоятельной части крестьянства) привело к осереднячиванию деревни, хотя и не к абсолютному. Третья часть крестьян не имела такой опоры своей самостоятельности, как рабочий скот, т. е. фактически остались бедняками. Всего лишь около 6 % хозяйств имели по 3-4 и более рабочих лошадей с достаточным инвентарем. Беднота не могла прокормиться собственным хозяйством и вынуждена была сдавать землю в аренду и наниматься на работу к зажиточным, а чаще арендовать у них рабочий скот и инвентарь.
После ударов, нанесенных революцией, кулачество потеряло многие позиции, численно сократилось и стало мельче, связь с крестьянским трудом и образом жизни в очень большой степени усилилась. Ленин не случайно отмечал отличительный признак: «Кулак трудится и сам».
По данным специальной комиссии о налоговых обложениях, общая численность крестьянских хозяйств в 1926/27 г., т. е. накануне сталинской «революции сверху», определялась в 22 773 тыс. В их составе было 2560 тыс. (11,3 %)
* Интересна эволюция понятия «кулак» в русском языке. В «Толковом словаре» В. И. Даля словом «кулак» обозначен следующий ряд хозяйственных «типов»: «перекупщик, переторговщик, маклак, прасол, сводчик... живет обманом, обсчетом, обмером». Все это социальные фигуры, действующие на рынке, а не в производстве. Однако словарь Даля отразил словоупотребление первой половины XIX в. В письмах «Из деревни» А. Н. Энгельгардта (70-е годы XIX в.) «кулачеством» называются уже любые формы кабальной эксплуатации, включая и сферу производства. В. И. Ленин в «Развитии капитализма в России» (90-е годы) показал, что кулачество и в производстве, и в обращении являлось формирующимся слоем сельской буржуазии эпохи первоначального накопления.


704
пролетарских, 5037 тыс. (22,1 %) бедняцких, 14 280 тыс. (62,7 %) середняцких и 896 тыс. (3,9 %) кулацких. К этому времени крестьянство смогло восстановить основные отрасли сельского хозяйства, но отнюдь не расширило рыночную реализацию продукции, поскольку лишь с 1924 г. получило возможность накоплять продукцию в своем хозяйстве. Это естественно отразилось на уровне кооперирования крестьянских хозяйств. На 1 октября 1927 г. в сельхозкоопера- ции состояло 8,1 млн хозяйств - 32 % их общей численности. Основные формы сельхозкооперации были связаны с обслуживанием кредитных и сбытоснабженческих нужд крестьянского хозяйства. Заметным стал крестьянский интерес к простейшим производственным товариществам - машинным, мелиоративным, семеноводческим и др. В 26 тыс. такого рода кооперативов участвовали до 900 тыс. хозяйств. Наконец, на территории страны в целом насчитывалось 17 267 колхозов, объединявших около 400 тыс. крестьянских хозяйств - главным образом бедняцких. Ни о какой готовности деревни к сколько-нибудь массовой, а тем более «сплошной» коллективизации эти данные не свидетельствовали. Не было никаких оснований и для раскулачивания.
Отказ большевистского руководства от экспроприации кулаков в годы революции и «военного коммунизма» означал признание возможности и необходимости их вовлечения в процесс социалистического развития на основе добровольности и заинтересованности. Задача была разрешимой при наличии развитой системы кооперации, охватывающей и город, и деревню, включающей их в систему отношений обобществленного сектора экономики. «Поскольку мы реально получили командные высоты, постольку... произошло перемещение классовых сил, - говорил Н. И. Бухарин в апреле 1925 г. - ...если он [кулак] является вкладчиком наших банков, он нас не победит. Мы ему оказываем помощь, но и он нам. В конце концов, может быть, и внук кулака скажет нам спасибо, что мы с ним так обошлись». Это очень важное заявление, исключавшее гибель многих тысяч людей и спасавшее от насилия крестьянство в целом, было сделано Бухариным в полемике, возникшей в среде большевистских лидеров по поводу возможности «прямого революционного действия» в преобразовании сельского хозяйства. Н. И. Бухарин в докладе на апрельском пленуме ЦК выступал против взглядов «некоторых товарищей», «чудаков», считавших возможным провести «насильственное экспроприирование кулака», «объявить крестьянской буржуазии “варфоломеевскую ночь”», осуществить «вторую революцию» - «добавочную революцию по деревенской линии». Назывались даже сроки: «через два года». На пленум спор не был вынесен, что вполне соответствовало сталинской манере. Но именно через два года - в 1927 г. - Сталин начнет «вторую революцию», в которой особое место будет занимать «добавочная революция по деревенской линии».
Прямой подготовкой новой «революции» в деревне явился разгром советской статистики в декабре 1925 г., обвиненной в преуменьшении производства хлеба в крестьянских хозяйствах и, следовательно, возможностей государственных заготовок и экспорта, а тем самым и финансирования промышленного роста. 10 декабря 1925 г. на Политбюро ЦК РКП(б) была осуждена деятельность П. И. Попова - крупного земского статистика, возглавлявшего ЦСУ с 1918 г. Отстаивавший в прямом споре со Сталиным невысокие показатели хлебного производства и отказавшийся признать наличие огромных запасов хлеба в деревне П. И. Попов был в тот же день отстранен от руководства ЦСУ. С это-


705
го момента ЦСУ было грубо подчинено политике и оказалось вынужденным предоставлять угодные ей сведения. Результатом было, во-первых, увеличение ежегодной оценки производства зерна в среднем на 10-20 %. Во-вторых, резко возросли оценки «невидимых хлебных запасов» у крестьян, что послужило обоснованием применения «чрезвычайных мер» в хлебозаготовках.
Миф о хлебном изобилии, созданный посредством немыслимых в статистике преувеличений, должен был убедить партийно-государственные верхи в необходимости любыми средствами взять у крестьянства хлеб в объеме, достаточном для решения «очередных задач». Выжимание из крестьян «дани» стало сердцевиной политики в деревне на все сталинские времена. Социальное содержание этой политики было раскрыто тогда же Н. И. Бухариным как политики «военно-феодальной эксплуатации крестьянства». Второе идеологическое «открытие» Сталина того времени состояло в утверждении о все большем обострении классовой борьбы «по мере нашего продвижения вперед» - к социализму. К каким действительным последствиям вела политика обострения классовой борьбы, очень точно было показано тогда же в бухаринском ответе: «...У самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми». Предвидение Бухарина, к сожалению, сбылось: сталинская «революция сверху» сопровождалась и фактической гражданской войной против крестьянства, и голодом, унесшим миллионы жизней.
Чрезвычайные хлебозаготовки 1928-1929 гг. наносили наиболее жестокие удары по кулацким хозяйствам, что привело уже тогда к их резкому сокращению: в РСФСР с 3,9 % до 2,2 %, в Украине с 3,8 % до 1,4 % и т. д. Это официальные данные ЦСУ, но у Сталина и в этом вопросе была своя «статистика» - не меньше 4-5 %.
Нарастание государственного насилия проявилось в усилении роли карательных органов и расширении их самостоятельности в проведении репрессий. «Директива ОГПУ и НКЮстам» (т. е. народным комиссариатам юстиции союзных республик) от 3 октября 1929 г. предписывала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на совпартработников и другие контрреволюционные выступления...», осуществляя эти меры, «когда требуется особая быстрота... через ГПУ», т. е. во внесудебном порядке. По «предварительным» (не вполне полным) данным, уже к 24 октября органами ОГПУ (кроме органов НКЮста) в связи с хлебозаготовками было арестовано на селе 17 904 человека, а к концу 1929 г. - 49 068. Общее же число арестованных сельских жителей за 1929 г. составило 95 208 человек (с дополнением арестов на почве религиозного сопротивления, коллективизации и т. п.). Это было лишь началом систематических арестов в деревне. Директива от 3 октября 1929 г. была направлена в скорое будущее.
«Великий перелом», о котором Сталин объявил в ноябре 1929 г., не имел ничего общего с действительностью социально-экономического развития - ни с якобы огромным ростом производительности труда в промышленности, ни с возникшим будто бы массовым колхозным движением в деревне. Ни того, ни другого не было. Применительно к тому времени говорить о «великом переломе» можно лишь в одном смысле: Сталин впервые получил возможность навязать партии, стране свои собственные взгляды, методы, свою политику - политику диктаторского волюнтаризма с неизбежностью сопровождавшейся огромными


706
человеческими и материальными потерями. С наибольшим ущербом и прямыми бедствиями сталинский волюнтаризм проявился в проведении коллективизации и раскулачивания деревни.
Исследование раскулачивания и депортации бывших кулаков в отдаленные районы страны в нашей историографии велось под углом зрения коллективизации крестьянских хозяйств. Они рассматривались как слагаемые единого процесса преобразования деревни, прежде всего как средство преодоления крестьянского сопротивления. И это, без всякого сомнения, являлось одной из главных функций раскулачивания. Однако не менее важной задачей раскулачивания было формирование армии принудительного труда - армии дешевой рабочей силы для промышленных строек, лесозаготовительных работ, освоения необжитых районов и т. п. Н. В. Крыленко в статье, опубликованной в «Правде» 17 марта 1930 г., сообщал: «На основании резолюции СНК РСФСР 29 мая 1929 г. сейчас не практикуется уже лишение свободы на срок меньше года. Предложено в максимальной степени развить систему принудительных работ. Проведен ряд мероприятий по использованию труда лиц, осужденных на срок свыше 3 лет, на общественно необходимых работах в специальных лагерях в отдаленных местностях».
28 мая 1929 г. - день принятия съездом Советов СССР первого пятилетнего плана развития народного хозяйства, ориентированного на весьма ускоренную индустриализацию страны. Буквально на следующий день - 29 мая - сталинское руководство принимает решение «в максимальной степени развить систему принудительных работ», фактически перечеркивая только что принятый пятилетний план, сохранявший и рыночные основы экономики, и систему мелкого крестьянского хозяйства. Решения 29 мая 1929 г. создали систему ГУЛАГа, а затем (дата пока не известна) еще и спецпоселений для семей раскулаченных. Основная масса населения и там, и там создавалась из раскулаченных крестьян.
Согласно принятому пятилетнему плану преобразование сельского хозяйства становилось непосредственной задачей аграрной политики, темпы его возрастали в соответствии с возможностями технической реконструкции и обеспечением других предпосылок для коллективизации. Колхозное строительство должно было базироваться на массовом вовлечении крестьян в различные формы сельскохозяйственной кооперации. Ставилась задача к концу 1933 г. кооперировать 85 % крестьянских хозяйств, объединить в колхозы до 18-20 % крестьянских хозяйств.
Принятый пятилетний план был на самом деле отброшен. Форсирование «сплошной коллективизации» миллионов крестьянских хозяйств, доходившее до попыток ее проведения по сталинским директивам за год-полтора и даже, как требовал В. М. Молотов, «в течение весенней посевной кампании 1930 г.», означало отказ от кооперативного плана и его основных принципов. Широкое использование принуждения, раскулачивание - местами до 15 % крестьянских хозяйств! - причинили ничем не оправданное и не поддающееся измерению разорение для основной массы населения страны.
Документальные издания последних лет раскрывают политику раскулачивания как основной формы массовых репрессий в деревне, обеспечивающих устранение не только бывших кулаков, но и всех тех, кто не приемлет государственное насилие, кто способен к протесту и сопротивлению. Соответственно формули¬


707
ровались практические директивы по проведению раскулачивания. 11 января 1930 г. руководство О ГПУ разослало на места сообщение о постановке задачи «удара по кулаку». При этом разъяснялось, что задача не ограничивается кулаками, а включает весь ряд «организаций, группировок, одиночек», относимых к «кулацко-белогвардейско-бандитскому элементу». Не были «извращениями» и «перегибами» расправы в ходе раскулачивания с лицами, не имевшими отношения ни к кулакам, ни к сельскому хозяйству. Вот сведения о численности «арестованных по 1-й категории» на 1 октября 1930 г. За первый период операции по раскулачиванию (по 15 апреля) было арестовано 140 724 человека, в том числе кулаков - 79 330 (56,3 %), церковников - 5028, быв. помещиков, фабрикантов «и т. п.» - 4405, а «проч. АСЭ» (антисоветских элементов) - 51 961. За второй период операции (с 15 апреля по 1 октября) было арестовано 142 993 человека, в том числе кулаков - 45 559 (31,9 %). Остальные 97 434 человека, включая и священников, и «бывших», оказались отнесенными просто к АСЭ. На этом, разумеется, раскулачивание по 1-й категории не завершилось. В 1931 г. «за один только январь... зафиксировано 36 698 арестованных», из которых «подавляющее большинство» относилось к категории «кулацко-белогвардейской к/р».
Теперь о месте крестьянских семей, раскулаченных по 2-й категории в системе сталинского репрессивного режима. Организация спецпоселений означала создание в стране второй системы концентрационных лагерей, не столь жесткой по условиям труда и быта, как ГУЛАГ, но по сущности единой с ней. Документы приводили сведения о судьбах спецпоселенцев - о бесчеловечности выселения в необжитые районы страны раскулаченных семей, лишенных минимальных условий для жизни и труда, о гибели десятков тысяч первопоселенцев, особенно детей и стариков.
Для сталинского руководства не было проблемы с вымиранием спецпоселенцев (с 1934 г. - трудопоселенцев), о чем свидетельствует чистка ОГПУ от сотрудников, пытавшихся в феврале-мае 1931 г., учитывая печальные уроки 1930 г., ограничить выселение раскулаченных реальными возможностями создания спецпоселений до 90-100 тыс. семей. 20 февраля Политбюро приняло продиктованное Сталиным решение, обязывающее ОГПУ за 6 месяцев выселить 200-300 тыс. кулацких семейств в поселки под «управлением специально назначенных комендантов». Постановление было выполнено с повторением и массового вымирания, и бегства спецпоселенцев.
В начале февраля 1933 г. из ОГПУ на места были разосланы плановые задания, согласно которым Западная Сибирь должна была принять «до конца навигации» 1 млн спецпоселенцев для расселения в северных районах. Всегда исполнительное руководство Западно-Сибирского крайкома партии заявило, что задание является «совершенно нереальным», что возможно расселение в крае «не более 250-270 тыс. чел.» при условии получения огромных средств «на проведение операции», кредитов и стройматериалов на сооружение поселений, «завоза 25 тыс. лошадей из других краев и республик» (поскольку «в крае имеется резкое снижение количества лошадей»), наконец, обеспечения элементарных условий существования и труда спецпоселенцев. Р. Эйхе 10 февраля обратился по этому поводу лично к Сталину, поскольку знал, что такие «плановые наметки» ОГПУ составляет по указаниям генсека. Очевидно, аналогичные отказы принять «плановые наметки» расселить 1 млн спецпоселенцев в Казахстане и


708
230 тыс. на Урале и Севере, поступили и от партийного руководства названных районов. Это сорвало принятие огромного плана, но отнюдь не остановило пополнение спецпоселенцев и во время голода.
Существование спецпоселений и в дальнейшем требовало постоянного пополнения из-за высокой смертности и массового бегства. Достаточно сказать, что общая численность спецпоселенцев уменьшилась с 1317 тыс. в 1932 г. до 997 тыс. в 1940 г., хотя в то же время прибыло 2176,6 тыс. новых спецпоселенцев.
Конкретный ход насильственной коллективизации и ее разрушительные последствия только сейчас становятся известны: раскулачивание и высылка в концентрационные лагеря и спецпоселения миллионов крестьян как форма массовых репрессий в деревне, система полупринудительного труда для его основной массы; концентрация техники и квалифицированных кадров в государственных машинно-тракторных станциях, обслуживавших колхозы за весьма высокую натуроплату; отказ от эквивалентного обмена и изъятие колхозной «товарной» продукции государством по заниженным, часто символическим ценам; организованный голод 1932-1933 годов с гибелью миллионов и полуголодное существование для всех во многие последующие годы; замедленное развитие сельскохозяйственного производства и массовый отток сельского населения в города, несмотря на фактическое прикрепление к земле посредством лишения паспортов, ограничивавшего права колхозного крестьянства на передвижение. Колхозная система оказалась подчиненной государственному диктату, фактически превратилась в организацию по выкачке сельскохозяйственной продукции на нужды промышленного развития, обороны, культуры... и меньше всего на нужды самой деревни. Кооперативные начала в колхозах были сведены к форме. Их способность к саморазвитию не реализовывалась.
В рамках доклада нет возможности привести конкретные материалы по названным проявлениям сталинского террора в деревне, кроме приведенных отдельных сведений о раскулачивании. Отметим все же суммарный итоговый показатель: за время от переписи 1926 г. до переписи 1937 г. потери сельского населения превысили 10 млн человек, в том числе, по подсчетам Урланиса, 7,7 млн человек умерло от голода 1932-1933 гг.
Крестьяне оставались самым массовым объектом сталинского террора и после коллективизации и раскулачивания. Даже в 1937-1938 гг. проводилась «кулацкая операция». По приказу НКВД № 00447, принятому по прямому требованию Сталина, было арестовано 787 397 человек, из них расстреляно 386 798 и отправлено в лагеря 380 599 человек.
Сталинский вариант социально-экономических преобразований имеет свое объяснение и в отсталости России, и в необходимости ускоренной индустриализации, и, главное, в перерождении большевистской революционной диктатуры в диктатуру вождя. «Революция сверху», осуществленная Сталиным в 1927— 1929 гг., означала отбрасывание нэпа и кооперативного плана, переход к открытой волюнтаристской политике, не стесняемой никакими теоретическими соображениями и практическими обстоятельствами. Осуществление сталинского варианта индустриализации путем катастрофического разорения и беспощадной эксплуатации деревни оказалось возможным в условиях сложившейся бюрократической командно-репрессивной диктатуры, стоящей над обществом и опирающейся на демагогию и террор.


709
Разрушительный характер постсоветской аграрной реформы ни в коей мере не оправдывает насильственной коллективизации. Больше того, есть все основания считать их родственными по характеру и направленности: и сталинская коллективизация, и нынешняя деколлективизация являются бюрократическими реформами, проводимыми сверху и пренебрегающими интересами и возможностями непосредственных производителей - крестьян.


СТАЛИНИЗМ И СОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО
В нашем общественном сознании последнего времени проявилась тенденция к оправданию и даже прославлению сталинизма. Она вызвана ответной реакцией, во-первых, на разрушительный характер постсоветских реформ, и, во-вторых, на автократические устремления правящих ныне слоев. И. В. Сталину опять приписываются достижения советского общества, связанные с индустриализацией страны, с развитием науки и культуры, с мерами по социальной защите населения (всеобщая занятость, бесплатное образование и здравоохранение, практически бесплатное жилище, месячные отпуска и т. п.), не говоря уже о победе в Великой Отечественной войне. В действительности - и это убедительно доказывается фактами - все достижения советского общества были следствием мощного социалистического импульса, полученного в результате революции и на многие годы определившего направление и содержание экономического и культурного строительства, придавшего этому строительству характер народного подвига. Индустриализация страны, всеобщее образование и здравоохранение, мощный подъем науки и культуры, другие достижения советского времени были заложены не только в идеях, но и в практике уже первых советских лет. Они стали реальностью не благодаря сталинизму, а несмотря на препятствия и потери, связанные со сталинизмом. Больше того, происшедшее на наших глазах падение советского строя - непосредственное следствие сталинизма.
Можно по-разному относиться к социалистической устремленности советского общества, можно называть ее утопией, социальной мифологией, тоталитарной идеологией и т. п. Однако является фактом, что эта устремленность была реальной и мощной силой социально-экономического и культурного развития общества, осуществления принципов социальной справедливости, победы над фашистской Германией. Противостоящие сталинизму варианты социально-экономических преобразований, связанные с именами Л. Д. Троцкого и Н. И. Бухарина, значительный ряд альтернативных конкретных решений (проекты первого пятилетнего плана и кооперирование крестьянских хозяйств) обеспечивали более успешное продвижение вперед и, что особенно важно, без тех неизмеримых человеческих и материальных потерь, которые понесло советское общество.
Решающим фактором сталинских успехов в ликвидации оппозиций, а тем самым и становления сталинизма явилось овладение партийно-государственным аппаратом сверху донизу. Эта сфера деятельности была чужда партийным лидерам, поглощенным проблемами нэпа, перспектив социализма в России и мировой пролетарской революции. Генсек практически занялся управленческим аппаратом сразу (в 1922 г. уже действовал учраспред ЦК), а в 1923 г. на XII съезде РКП(б) выступил с политической программой формирования нового аппарата. В орготчете ЦК говорилось: «После того как дана правильная политическая линия, необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди,


711
умеющие осуществлять директивы... Вот почему учраспред... приобретает громадное значение». Перед ним ставилась задача «каждого работника изучать по косточкам»1.
«Учет и распределение кадров» по-сталински означали перетряхивание и замену аппарата управления, созданного в ходе революции из ее непосредственных участников, выдвинутых событиями эпохи революции и уже поэтому достаточно самостоятельных. Теперь же началось формирование аппарата управления из назначенцев, умеющих принять директивы сверху «как свои родные и... проводить их в жизнь»2. Явления бюрократизма в партийно-государственном управлении, отмечавшиеся и раньше, переросли в активный процесс формирования исполнительного аппарата «необъятной власти» генсека.
Процесс овладения аппаратом управления генсеком, оказавшимся верховным правителем, начинался сверху и спускался от этажа к этажу этой пирамиды, что требовало времени. Однако верхние звенья управления, включая, например, ОГПУ, были освоены Сталиным очень скоро. Приведем характерный и о многом говорящий эпизод. В марте 1923 г. в прессе появились официальные сообщения о болезни Ленина. Естественно, что население отозвалось разговорами о его возможных преемниках. Как сообщалось в спецсводке ОГПУ от 24 марта 1923 г., чаще всего назывался Троцкий, затем Каменев, Рыков, Зиновьев, Бухарин и даже Дзержинский3. Но никто не вспомнил о Сталине - в обществе он был неизвестен, во всяком случае, не входил в когорту вождей революции. Неприятная для Сталина информация не осталась безответной. Осенью того же 1923 г. в одной из сводок ОГПУ сообщалось о том, что «Бухарин, Зиновьев и Троцкий во время своего пребывания в Карачаеве подпали под контрреволюционное влияние...»4. В сводках ОГПУ за 1927 г. появятся сообщения о кулацких высказываниях «Троцкий наш вождь...», а в 1929 г. - о контрреволюционной деревне под «флагом правых» (Бухарина и Рыкова)5.
Такого рода «компромат», выражаясь современным языком, лишь готовил аппарат к расправе с очередной оппозицией. В июне 1927 г. Сталин требовал вывода из состава ЦК партии Троцкого, Каменева и Зиновьева, ссылаясь на осложнение отношений с Англией и якобы возникшую военную угрозу: «Нельзя укреплять тыл, поощряя гнусную роль дезорганизаторов (?) центра страны»6. Это о Троцком, сыгравшем выдающуюся роль в организации победы красных над белыми и над интервентами!
«Революция сверху», начавшаяся с исключения из партии Троцкого, Зиновьева, Каменева и их сторонников в конце 1927 г., означала переход к собственно сталинской политике и идеологии. Получившая, наконец, большинство в политическом руководстве сталинская группа сразу же отбросила те идеи и принципы, которые провозглашались перед этим, пошла на слом нэпа и применение прямого насилия над крестьянством - на то, что получило наименование «чрезвычайщины». Оказавшие сопротивление этой политике Бухарин, Рыков и их единомышленники к концу 1929 г. были отстранены от участия в политическом руководстве, что означало концентрацию всей власти в руках Сталина и переход к волюнтаристской политике, не стесняемой никакими теоретическими и практическими соображениями.
Не случайно, что всегда использовавшиеся Сталиным дезинформация и прямая ложь из ограниченной сферы борьбы за власть с осени 1927 г. переходит в обоснование общей партийно-государственной политики. В современной лите¬


712
ратуре показан разгром советской статистики в декабре 1925 г., обвиненной в преуменьшении производства хлеба в крестьянских хозяйствах и, следовательно возможностей государственных заготовок и экспорта, а тем самым и финансирования промышленного роста. 10 декабря 1925 г. на Политбюро ЦК РКП(б) была осуждена деятельность П. И. Попова - крупного земского статистика, возглавлявшего ЦСУ с 1918 г.
Отстаивавший в прямом споре со Сталиным невысокие показатели хлебного производства и отказавшийся признать наличие огромных запасов хлеба в деревне, П. И. Попов был в тот же день отстранен от руководства ЦСУ7. С этого момента ЦСУ было грубо подчинено политике, оказалось вынужденным предоставлять угодные ей сведения. Результатом было, во-первых, увеличение ежегодной оценки производства зерна в среднем на 10-20 %. Во-вторых, резко возросли оценки «невидимых хлебных запасов» у крестьян, что послужило обоснованием применения «чрезвычайных мер» хлебозаготовок.
Миф о хлебном изобилии, созданный посредством немыслимых в статистике преувеличений, должен был убедить правящие верхи в возможности получения такого количества зерна, которое обеспечивало, наконец, решение проблемы средств для ускоренной индустриализации... Одновременно сталинское руководство должно было убедить партийно-государственные верхи в необходимости реализовать эти возможности и любыми средствами взять у крестьянства хлеб в объеме, достаточном для решения «очередных задач». Испытанным аргументом в подобных ситуациях всегда и везде являлась внешняя опасность - прямая угроза войны. В 1927 г. этот аргумент был использован сверх всякой меры для обоснования «чрезвычайных» мер и сосредоточения власти в сталинских руках.
Выжимание из крестьян «дани» стало сердцевиной политики в деревне на все сталинские времена. Социальное содержание этой политики было раскрыто тогда же Н. И. Бухариным как политики «военно-феодальной эксплуатации крестьянства». Второе идеологическое «открытие» Сталина того времени состояло в утверждении о все большем обострении классовой борьбы «по мере нашего продвижения вперед» - к социализму. К каким действительным последствиям ведет политика обострения классовой борьбы, очень точно было показано тогда же в бухаринском ответе: «...У самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми»8. Предвидение Бухарина, к сожалению, сбылось: сталинская «революция сверху» сопровождалась и фактической гражданской войной против крестьянства, и голодом, унесшим миллионы жизней.
Нарастание государственного насилия привело к усилению роли карательных органов и их самостоятельности. «Директива ОГПУ и НКЮстам» (т. е. народным комиссариатам юстиции союзных республик) от 3 октября 1929 г. предписывала «принять решительные и быстрые меры репрессий, вплоть до расстрелов, против кулаков, организующих террористические нападения на сов- партработников и другие контрреволюционные выступления...», осуществляя эти меры, «когда требуется особая быстрота... через ГПУ», т. е. во внесудебном порядке. По «предварительным» (не вполне полным) данным, уже к 24 октября органами ОГПУ (кроме органов НКЮста) в связи с хлебозаготовками было арестовано на селе 17 904 человека, а к концу 1929 г. - 49 068. Общее число арестованных сельских жителей за 1929 г. составило 95 208 человек (с дополнением


713
арестов на почве религиозного сопротивления, коллективизации и т. п.)9. Это было лишь началом систематических арестов в деревне. Директива от 3 октября 1929 г. была направлена в скорое будущее, планируемое Сталиным руководство для деревни.
Исследование раскулачивания и депортации бывших кулаков в отдаленные районы страны в нашей историографии велось под углом зрения коллективизации крестьянских хозяйств. Они рассматривались как слагаемые единого процесса преобразования деревни, прежде всего как средство преодоления крестьянского сопротивления. И это, без всякого сомнения, является одной из главных функций раскулачивания. Однако не менее важной задачей раскулачивания было формирование армии принудительного труда - армии дешевой рабочей силы для промышленных строек, лесозаготовительных работ, освоения необжитых районов и т. п. Н. В. Крыленко в статье, опубликованной в «Правде» 17 марта 1930 г., сообщал: «На основании резолюции СНК РСФСР 29 мая 1929 г. сейчас не практикуется уже лишение свободы на срок меньше года. Предложено в максимальной степени развить систему принудительных работ. Проведен ряд мероприятий по использованию труда лиц, осужденных на срок свыше 3 лет, на общественно необходимых работах в специальных лагерях в отдаленных местностях».
28 мая 1929 г. - день принятия съездом Советов СССР первого пятилетнего плана развития народного хозяйства, ориентированного на весьма ускоренную индустриализацию страны. Буквально на следующий день - 29 мая - сталинское руководство принимает решение «в максимальной степени развить систему принудительных работ», фактически перечеркивая только что принятый пятилетний план, сохранявший и рыночные основы экономики, и систему мелкого крестьянского хозяйства. Решения 29 мая 1929 г. создали систему ГУЛАГа, а затем - с 1930 г. еще и спецпоселений для семей раскулаченных. Основная масса «населения» и там, и там создавалась из крестьянства.
«Великий перелом», о котором Сталин объявил в ноябре 1929 г., не имел ничего общего с действительностью социально-экономического развития - ни с якобы огромным ростом производительности труда в промышленности, ни с возникшим будто бы массовым колхозным движением в деревне. Ни того, ни другого не было. Применительно к тому времени говорить о «великом переломе» можно лишь в одном смысле: Сталин впервые получил возможность навязать партии, стране свои собственные взгляды, оценки, методы, свою политику - политику диктаторского волюнтаризма, с неизбежностью сопровождавшуюся огромными человеческими и материальными потерями. С наибольшим ущербом и прямыми бедствиями сталинский волюнтаризм проявился в пересмотре заданий первого пятилетнего плана народно-хозяйственного строительства СССР (1928/29-1932/33 гг.). Как известно, план был принят и стал государственным законом в мае 1929 г. Намечался действительно огромный шаг по пути индустриализации страны и кооперирования сельского хозяйства. Достаточно сказать, что валовая продукция крупной промышленности должна была возрасти в 2,8 раза, а отраслей, производящих средства производства, - в 3,3 раза. В частности, развертывание черной металлургии планировалось с расчетом увеличить выплавку чугуна с 3,3 млн т в 1928 г. (77 % к уровню 1913 г.) до 10 млн т в 1933-м. Это задание считалось очень трудным, но возможным. Оно входило в «оптимальный вариант», который и был принят. («Отправной вари¬


714
ант», поддерживаемый Н. И. Бухариным и А. И. Рыковым, предполагал на последний год пятилетки 8 млн т)
Преобразование сельского хозяйства становилось непосредственной задачей аграрной политики, темпы его возрастали в соответствии с возможностями технической реконструкции и обеспечением других предпосылок для коллективизации. К концу 1933 г. намечалось объединить в колхозы до 18-20 % крестьянских хозяйств. Колхозное строительство должно было базироваться на массовом вовлечении крестьян в первичные формы сельскохозяйственной кооперации. Ставилась задача к этому же сроку кооперировать 85 % крестьянских хозяйств.
«Оптимальный вариант» первого пятилетнего плана был на самом деле максимальным, и любая политика еще большего увеличения тех или иных заданий могла привести только к перенапряжению сил страны, к материальным и человеческим жертвам, а в конечном итоге - к срыву плана, как и случилось в действительности. Форсирование сплошной коллективизации миллионов крестьянских хозяйств, доходившее до попыток ее проведения в зерновых регионах по сталинским директивам за год-полтора и даже, как требовал В. М. Молотов, «в течение весенней посевной кампании 1930 г.», означало отказ от кооперативного плана и его основных принципов. Широкое использование принуждения, раскулачивание (местами до 15 % крестьянских хозяйств) причинили ничем не оправданный и не поддающийся измерению ущерб. За 1929-1932 гг. оказалась истребленной половина поголовья скота.
Безмерное форсирование имело место и в промышленности. Принятое в апреле 1929 г. задание довести за пятилетку выплавку чугуна до 10 млн т сталинскому руководству показалось недостаточным. В январе 1930-го это задание было увеличено до 17 млн т! Причем оно выдвигалось перед всеми партийными, профсоюзными и общественными организациями «как важнейшая народнохозяйственная задача». Сталинский «большой скачок» в металлургии (как и в ряде других отраслей индустрии) привел к дезорганизации промышленного строительства, к крайнему осложнению экономической ситуации и напрасной растрате материальных и человеческих сил. Одним из результатов было невыполнение плана по части металлургии: в последний год пятилетки страна не получила не только 10 млн т чугуна, но и 8 млн, которые считал вполне достижимым «постепеновец» В. Г. Громан (возглавлявший разработку «отправного варианта» плана пятилетки).
Заметим, что при оценке всех этих цифр нет никакой возможности ссылаться на отсутствие опыта в планировании, на право на ошибку, на «неизведанность путей» и т. п. Что означало дополнительное увеличение задания пятилетки по производству чугуна на 7 млн т за три года? Это было равноценно заданию начать заново, полностью завершить строительство и пустить в ход семь (!) Кузнецких или Запорожских металлургических заводов с проектной мощностью 1 млн т чугуна каждый, или три Магнитогорских комбината с проектной мощностью 2,5 млн т. Состояние и перспективы уже строящихся Кузнецкого, Запорожского и Магнитогорского заводов в начале 1930 г. говорили со всей определенностью, что для их пуска потребуется времени и сил гораздо больше. На Магнитке и в Кузнецке в 1932 г. были получены лишь первые плавки на первых домнах, от которых до «большого чугуна» требовались годы работы. Проектной мощности они достигли в 1934-1936 годах10. Символом первой пятилетки стал не «боль¬


715
шой чугун» (вообще не готовая продукция), а «котлован». Платоновский образ того времени был не художественным вымыслом, а всего-навсего фиксацией действительности, ее видимого проявления.
Другим результатом сталинского выполнения «Пятилетки в четыре года» явился голод 1932/33 г. в сельских местностях Украины, Северного Кавказа и Дона, Нижней и Средней Волги, Южного Урала и Казахстана. И этот результат не был непредвиденным. С 1928 г. хлебозаготовки неизменно сохраняли «чрезвычайный» характер, и каждый последующий год был началом на пути к массовому и смертному голоду: его признаки появились весной 1930 г., голодное существование сельского населения целых районов стало фактом зимой 1931/32 г... Однако любые предупреждения и информации отвергались сталинским руководством как паникерские или враждебные.
Сталинская «революция сверху» в 1927-1929 гг. утвердила в стране авторитарный, жестко централизованный режим, существование которого обеспечивалось беспощадностью и массовыми масштабами репрессий. Команднорепрессивное управление внутри и коммунистической партии, и системы Советов сосредоточивало всю власть в руках одного человека - генерального секретаря и практически лишало всю систему политических организаций какой бы то ни было инициативы и самодеятельности, способности занять самостоятельную позицию, активно противостоять разрушительным тенденциям, исходившим от высших звеньев управления. Признание генсека «вождем» и тем самым единственным источником новой мысли, идеологическая дисциплина, немедленная и беспощадная расправа с инакомыслием как ревизионизмом стали основными закономами формирования, функционирования и самосохранения правящего класса. Отмеченная особенность политической системы сыграла роковую роль и в сталинской «революции сверху» 1927-1929 гг., и в последовавших массовых репрессиях, и в падении советского общества на рубеже 80- 90-х годов. Сталинская организация партийно-государственного управления была носителем и источником кризисных ситуаций, постоянно порождавших «чрезвычайщину», переходящую от преодоления одного «кризиса» к другому, никогда не прерываясь и требуя репрессий для расправы с «врагами народа» и для «подстегивания» самого народа.
С самого начала сталинская диктатура основывалась на терроре, направленном главным образом против деревни, где проживала основная масса населения страны, чтобы превратить ее, по выражению одного нынешнего философа, в «человеческий материал», из которого можно строить здание будущего общества по представлениям и воле вождя, а также против той части большевистской партии, которая не принимала сталинского руководства - против обозванных вначале «левыми» и «правыми» уклонистами, а потом «врагами народа». Программа репрессий была разработана в 1927 г., если не раньше, и изложена в сталинском письме Менжинскому от 26 июня 1927 г., где названы и «повальные аресты», и «показательные процессы», и «публикации показаний» арестованных и уже расстрелянных, «если обставить ее [публикацию] умело»...
Первая «массовая операция» началась в июне 1927 г. с расстрела 20 бывших монархистов и арестов 9 тыс. мужиков. Мы еще не знаем общих итогов «массовой операции» 1927 г., но сразу перейти к осуществлению программы, изложенной в письме от 26 июня 1927 г., Сталину не удалось из-за сопротивления партийносоветского руководства, не вычищенного еще от будущих «врагов народа». Эта


716
программа была реализована в 1937-1938 гг. - на апогее «большого террора», когда, по официальной статистике НКВД, было арестовано 1 565 041 человек, в том числе мужиков по приказу № 00447 - 787 397 человек. Из них было расстреляно 668 305 человек, в том числе мужиков по приказу № 00447 - 386798й. По другим приказам и поводам - среди польских, немецких и других «шпионско- диверсионных организаций» мужиков также было немало...
В литературе последнего времени появилась тенденция объяснять массовость террора и потрясающее число расстрелов произволом местных властей. Произвол на местах действительно имел место, но ни в какой мере он не снижает роли и ответственности сталинского руководства, которое знало обо всем и выступило с осуждением местного произвола лишь тогда, когда местные организации отказались выполнять директивы сверху о еще больших репрессиях, как, например, в условиях голодного 1933 г. Становятся известными факты сталинской расправы с руководством учреждений, пытавшихся ограничить планы организации спецпоселений реальными возможностями, чтобы не допустить вымирания высланных семей, особенно детей и стариков, от голода и отсутствия одежды и обуви12.
По общим проблемам истории сталинизма, его природе и роли, конечно, возможны бесконечные споры. Исключением, на мой взгляд, являлась проблема сталинского террора, который не может быть оправдан ни при каких обстоятельствах. Однако литература к 50-летию кончины Сталина и сталинского режима обнаружила ошибочность моих представлений об общем и абсолютном отрицании массового террора, являвшегося основой сталинского режима.
Как современник военных и послевоенных лет, с недоумением читал я в нынешней «левой» и «центристской» прессе статьи, превозносящие Сталина времени войны и послевоенных лет так, как если бы авторы и редакторы ничего не слышали о возобновившихся сразу после войны репрессиях - «ленинградском деле», «деле врачей», «менгрельском деле», об арестах вне «дел» в целях пополнения ГУЛАГа... И наверное, никто из авторов газетных статей не видел возвращавшихся в середине 50-х годов из ГУЛАГа... Речь ведь идет о сотнях тысяч «зэков», а не только о Солженицыне.
Однако нельзя найти никакого объяснения славословию Сталина и всей его деятельности в книге В. В. Карпова «Генералиссимус» (М., 2003). К автору, как герою Советского Союза, удостоенному этого звания на фронтах Великой Отечественной войны, я испытываю глубокое почтение. Однако никакое звание не может оправдать автора книги, где вольно или невольно содержится прямая ложь, не останавливающаяся перед фальсификацией документов. В данном случае речь идет не о просталинской позиции автора. Бессмысленно вести дискуссию о правомерности использования признаний подсудимых на судебных процессах 30-х годов, точно так же как и впечатлений журналистов, слышавших эти признания. Действительное происхождение признательных показаний на сталинских процессах давно выяснено. Нужно потерять остатки совести, чтобы умалчивать о пытках, посредством коих добывались нужные сталинскому руководству признания.
Мы обратимся к главному - к данным о «фактических» итогах массовых репрессий и к их интерпретации. В книге Карпова приводится справка о численности репрессированных за 1919-1930 гг. и за 1930-1940 гг., якобы составленная в ОГПУ для Сталина. Для исследователей, работающих над документами


717
этого типа, сама по себе форма этого документа сразу же свидетельствует о его фальшивости. Тем не менее я обратился к руководству Центрального архива ФСБ России с просьбой о проверке дел с документами типа справок руководства НКВД, конкретно Берии, руководству ЦК ВКП(б) и лично Сталину за 1939-1940 гг. 8 мая с. г. я получил официальный ответ, в котором сообщается, что проведенной проверкой «Справка народного комиссара внутренних дел Л. Берии товарищу Сталину о применении органами НКВД СССР репрессий за период с 1919 по 1940 г.» не выявлена. И «оформление указанной справки», и ее содержание приводит к заключению, что «документ, опубликованный в книге “Генералиссимус”, является сфальсифицированным». Но главное и неопровержимое доказательство фальшивости этой справки - ее содержание. Здесь нет ни одной цифры, отражавшей действительность.
Мы ограничимся оценкой основных показателей, относящихся к 1930— 1940 гг.: «...осуждено врагов народа... по ст. 58 УК РСФСР по приговорам судов 1300 949 чел. Из них расстреляно 892 985 чел. ...В том числе... бывшие ленинские партийные лидеры, вставшие на путь контрреволюции: осуждено - 937 110 чел. Расстреляно 686 271 чел.... Из всех осужденных врагов народа - 90 % лица еврейской национальности»13.
Чтобы оценить значение всех этих цифр в трактовке В. В. Карпова, приведем вывод, сформулированный им, «завершая исследования о причинах возникновения и проведения массовых репрессий»: «Сталин помнил о десятках тысяч сионистов из Еврейской коммунистической партии, принятых против его воли в ВКП(б). Очень большую силу имели эти сионисты, слившиеся с оппортунистами всех мастей; во главе с Троцким они занимали высокие посты в НКВД, прокуратуре, судах, лагерях и партийных органах.
Сталин помнил многих по именам (да и списки сохранились). Всегда помнил он и их черные дела, когда решения партии доводились до абсурда и компрометировались добрые начинания истинных большевиков. Сталин все помнил. И они за все заплатили»14.
И в цифрах, и в их трактовке все не соответствует действительности. Не было никакой справки НКВД для Сталина о численности репрессированных ни за 1930-1940 гг., ни тем более за 1919-1940 гг. Оценить и эти данные, и трактовку репрессий в книге В. Карпова поможет «Сводка Первого специального отдела НКВД о количестве арестованных и осужденных за время с 1 октября 1936 г. по 1 июля 1938 г.»15, т. е. за период апогея сталинского террора. Из названного официального документа в публикуемой ниже таблице приводятся данные о численности национальных групп (удельный вес групп в % рассчитан автором статьи).
Национальный состав арестованных за время с 1 января 1936 г. по 1 июля 1938 г.
Национальные группы
Общее число арестованных
Удельный вес группы
Русские
657 799
46,3%
Украинцы
189 410
13,3%
Поляки
105 485
7,4%
Немцы
75 331
5,3%
Белорусы
58 702
4,1%


718
Окончание таблицы
Национальные группы
Общее число арестованных
Удельный вес группы
Евреи
30 542
2,1%
Узбеки
21880
1,5%
Латыши
21392
1,4%
Татары
18 681
1,3%
Казахи
17 496
1,2%
Армяне
16 988
1,2%
Грузины
16 488
1,2%
Иранцы
14 994
1,1%
Азербайджанцы
13 356
0,9%
Эстонцы
11002
0,8%
Финны
10 678
0,7%
Китайцы
8 538
0,6%
Буряты
7 845
0,5%
Таджики
7 628
0,5%
Греки
6 565
0,4%
Корейцы
5161
0,3%
Башкиры
3 996
0,3%
Карелы
3676
0,2%
Киргизы
3204
0,2%
Румыны
2989
0,2%
Литовцы
2818
0,2%
Афганцы
2091
0,1%
Японцы
236
0,1%
Другие
75 284
5,3%
Всего
1 420 711
100,0 %
На апогее сталинского террора были репрессированы люди разных профессий, в значительной мере горожане, часто иностранные подданные, хотя деревенская часть и в это время составляла половину попавших в жернова бесчеловечной расправы (699 929 человек только по приказу № 00447). Что же касается предшествующего времени, то основной и абсолютно преобладавшей по численности жертвой сталинского террора было население деревни - русские, украинцы, белорусы, казахи, татары, башкиры, узбеки и все другие этнические группы, представленные в составе репрессированных едва ли не в точном соответствии с этническим составом населения страны. В данных В. Карпова, к сожалению, нет ничего, кроме антисемитизма.
Заканчивая тему о сталинском терроре, необходимо сказать о тех, кто был расстрелян или погублен в лагерях. Это была наиболее трудоспособная и наиболее социально активная часть населения, люди с самостоятельным пониманием происходящего и стремлением его открыто высказать, способные оказать сопротивление несправедливости и насилию. Огромные человеческие потери в 1941-1942 гг. были во многом продолжением потерь 1937-1938 гг. Подавленное общественное мнение, утраченная способность к сопротивлению разрушительным действиям власти, к элементарной самозащите, столь характерные для


719
населения нынешней России, также явились наследием сталинского Большого террора, начавшегося в 1927 г. и прерванного только в 1953-м.
Созданная под флагом ускоренного решения проблем модернизации экономики командно-репрессивная система управления превратилась в тормоз социально-экономического и культурного развития страны в целом. С особой силой это проявилось в условиях научно-технической революции и перехода в информационную эпоху, потребовавших действительно новых решений экономических и общественных проблем, в частности, устранения консервативного по своей сущности идеологического контроля. Понимание сложившейся ситуации объясняет широкое восприятие и активную поддержку обществом первых девизов горбачевской перестройки. Для основной массы советского населения речь шла о замене административно-командной системы управления подлинно социалистической системой демократии сверху донизу.
Поскольку в довольно интеллектуальной среде первого большевистского руководства первый генсек был посредственностью, поскольку его окружение (политбюро, секретариат и т. д.) путем аппаратного отбора формировалось из посредственностей по отношению лично к нему, на их фоне первый генсек был почти «гением». Но следующий генсек вышел уже из среды этого окружения и создавал себе новую среду, которая смотрела на него как на самый высокий источник мысли. С начала 30-х годов советское руководство развивалось по закону снижающегося уровня посредственности (некоторые колебания в уровне общей и политической культуры, например, появление Ю. В. Андропова между Л. И. Брежневым и К. У. Черненко не меняет общей картины). У посредственности же нет никаких идей и стремлений общественного значения. Ее духовный мир ограничен эгоистическими интересами карьеризма и присвоения.
Когда-нибудь появятся исследования роли аппарата в переходе от советской к постсоветской системе. Эти исследования объяснят один из феноменов происшедшей «революции сверху»: из партаппарата вышла большая часть вождей и идеологов новой «демократии», из партийной прессы, громившей когда-то «ревизионистов» и «очернителей», - «демократические» журналисты, с яростью набросившиеся на социализм и советы, из идеологов «развитого социализма» - идеологи первоначального накопления капитала, из партийных, комсомольских и советских работников - первые когорты частных предпринимателей.
О возможности формирования нового класса управляющих из советской бюрократии и опасности термидора предупреждал Л. Д. Троцкий в середине 20-х годов. Развязанная в 1926-1927 гг. И. В. Сталиным травля левой оппозиции с достаточным основанием воспринималась Л. Д. Троцким как начало термидорианского переворота. В написанной тогда статье «Термидор» Троцкий сформулировал два важных вывода об особенностях социально-политических сдвигов, наметившихся в послереволюционном развитии правящих слоев советского общества. Первый из них констатировал уже начавшийся реальный процесс: «можно сойти на термидорианские позиции даже со знаменем коммунизма в руках». Второй вывод с удивительной точностью предугадывал предстоящее развитие еще только начинавшегося процесса: термидор «есть особая форма контрреволюции, совершаемой в рассрочку, в несколько приемов, й использующей для первого этапа элементы той же партии - путем их перегруппировки и противостояния»16.


720
В1936 г. Троцкий вновь возвращался к проблеме «советского термидора», т. е. термидора в рамках советской политической системы. Речь шла об уже состоявшемся торжестве «термидорианской бюрократии», возглавляемой Сталиным. И хотя «у нового правящего слоя скоро оказались свои идеи, свои чувства и, что еще важнее, свои интересы», это была все же промежуточная - «советская» стадия термидорианского переворота. Касаясь персонального состава «советских термидорианцев 30-х годов, Троцкий писал: «Эти люди не могли бы совершить Октябрьской революции. Но они оказались как нельзя лучше приспособлены, чтобы эксплуатировать ее»17.
Троцкий продолжал еще надеяться на возможность нового революционного подъема в историческом процессе и соответственно нового столкновения сил революции и контрреволюции, которое в конечном счете определит будущее развитие советского общества. Поэтому и судьба сталинской бюрократии рассматривалась им в «двух гипотетических вариантах будущего». Ни один из них не состоялся и мы не стали бы о них упоминать, если бы в прогнозах Троцкого не оказалось и третьего варианта, реально состоявшегося в нашей истории. Этот прогноз мы приведем полностью: «Допустим, однако, что ни революционная, ни контрреволюционные партии не овладевают властью. Бюрократия по-прежнему остается во главе государства. Социальные отношения и при этом условии не застынут. Никак нельзя рассчитывать и на то, что бюрократия мирно и добровольно откажется от самой себя в пользу социалистического равенства. Если сейчас, несмотря на слишком очевидные неудобства подобной операции, она сочла возможным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс»18.
Л. Д. Троцкий остается еще слишком одиозной фигурой в сознании нынешних и сталинистов, и либерал-демократов. Поэтому стоит привести наблюдения и прогнозы независимого свидетеля со стороны - французского писателя Андре Жида, побывавшего в Советском Союзе по приглашению Союза писателей в июле-августе 1936 г. По возвращении в Париж он опубликовал одну за другой две небольшие книги: «Возвращение из СССР» и «Поправки к моему “Возвращению из СССР”». Вот свидетельства из этих произведений:
«Есть мнение, что жертвой этой бюрократии, созданной сначала для управления, а потом для угнетения, стал сам Сталин. Нет ничего более трудного, чем лишить синекуры бездарных бездельников. Уже в 1929 году Орджоникидзе ужасало это “громадное количество дармоедов”, которые ничего не хотят знать о настоящем социализме и работают только для того, чтобы помешать его развитию и успеху... Но чем никчемнее эти люди, тем более Сталин может рассчитывать на их рабскую преданность, потому что привилегированное положение - им как подарок. Само собой разумеется, что именно они горячо одобряют


721
режим. Служа интересам Сталина, они одновременно служат своим собственным интересам...
...Я с тревогой слежу за тем, как в нынешнем СССР эти буржуазные инстинкты косвенно поощряются... И мы видим, как снова общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной»19.
В 50-х годах Милован Джилас со всем основанием говорил о советском управленческом аппарате как уже вполне сложившемся господствующем «новом классе». Огромную роль в этом превращении сыграли массовые репрессии второй половины 30-х годов, являвшиеся расправой с остатками большевизма, а тем самым и с возможностями творческого развития социалистических идей, живого творчества новых форм жизни.
Признание генсека «вождем» и тем самым единственным источником новой мысли, идеологическая дисциплина, немедленная и беспощадная расправа с инакомыслием как ревизионизмом стали основными закономами формирования, функционирования и самосохранения правящего класса.
Созданный Сталиным бюрократический аппарат управления вырос в класс управляющих, эгоистические интересы которого довольно быстро приобрели самодовлеющее значение. В 80-90-х годах правящий класс реализовал свою монополию на управление экономикой, системой общественных связей и отношений в целом. По данным социологических исследований на 1997 г., в составе «новых русских», т. е. формирующейся буржуазии, 61 % составляют бывшие работники партийного, комсомольского и советского аппарата. (В действительности их удельный вес значительно выше.)
Не случайно одним из первых социально-политических сдвигов после 1991 г. явилось удвоение численности чиновничьего аппарата (на деле больше, чем удвоение: в 1990 г. в Советском Союзе насчитывалось 700 тыс. чиновников, в 1997 г. только в Российской Федерации - около 1200 тыс.). Правящий класс, чтобы укрепить свои позиции в обществе, умножил свои ряды путем подкупа и приобщения к привилегиям. Ликвидация советской бюрократической системы управления была осуществлена бюрократией и заменена еще более бюрократической системой. Вот почему я не могу согласиться с определением событий 1991 г. как «капиталистической революции», а тем более как «демократической революции» и предпочитаю пользоваться определением «термидорианский переворот» с добавлением указаний - «второй», или «антисоветский», завершавший «первый», или «советский термидор», который был делом И. В. Сталина. Именно термидорианский характер переворота объясняет ту «удивительную легкость, с какой коммунистические элиты уступили власть». Удивляться здесь нечему - власть просто перешла «в правую руку из левой руки» той же самой «элиты».
Возобновившийся процесс первоначального накопления капитала принял весьма специфический характер. «Предпринимателей», вышедших из чиновничьего аппарата и криминальной среды, меньше всего занимает организация производства, позитивная деятельность вообще. Конечно, деятели первоначального накопления капитала в старой России - Разуваевы, Раздеваевы, Обираловы,


722
Загребаловы, Колупаевы и как их еще тогда именовали, не были чужды грубых форм присвоения, вплоть до уголовных, однако в массе своей они торопились перевести накопленные средства в дело, дающее устойчивый и законный доход, превратить их в капитал. В «Деле Артамоновых» Максим Горький нарисовал реальную и типичную картину перехода от примитивного накопления к действительному предпринимательству, к созданию полезного для общества нового производства.
В постсоветской России первоначальное накопление капитала сопровождается не созданием, а разрушением созданного обществом производства. Основными источниками частного накопления стала нажива современных За- гребаловых и Обираловых на спекуляции, присвоение государственных ресурсов и прочие способы получения прибыли «из воздуха», т. е. криминальными средствами. Идущие один за другим скандалы рисуют правящую бюрократию, прежде всего и главным образом, как идеологов и практиков первоначального накопления капитала, осуществляемого посредством массового обмана - «ваучеризации» и финансовых «пирамид», захвата государственных предприятий на лжеаукционах, взяток и т. п. Не случайно такой знаток современного капитализма, каким является Дж. Сорос, определял экономическую систему России как «грабительский капитализм», созданный «правящей номенклатурнофинансовой олигархией». Из этих слов, произнесенных на лекции в Москве осенью 1997 г., либеральная пресса позаимствовала только указание на наличие в России «финансовых олигархов». Однако и в упомянутой лекции, и в выступлении затем на II Американо-российском инвестиционном симпозиуме в Бостоне (январь 1998 г.) Дж. Сорос говорил именно о «нынешней российской политической элите», а проведенную ею ваучерную приватизацию квалифицировал как незаконный, криминальный передел собственности.
К сожалению, все эти определения очень точны. Ваучерная приватизация, проведенная в 1992-1996 гг., ничего не дала обществу. Доход от приватизации принадлежавшего обществу имущества составлял всего 0,13-0,16 % в общем доходе бюджета за названное пятилетие. Распродажа предприятий приводила к сокращению или даже полному прекращению инвестиций при возраставшем из года в год вывозе капитала за границу. Началось резкое сокращение и прямая ликвидация производства. Такого рода экономические «реформы» беспрецедентны в истории.
* * *
Сталинский вариант развития советского общества не был единственно возможным и неизбежным, хотя, разумеется, он имеет свое объяснение и в отсталости России, и в сознании необходимости догоняющего развития, и в образовании стоящей над обществом бюрократической командно-репрессивной диктатуры.
Точно так же не был неизбежным и единственно возможным тот разгром социалистических начал, которые сохранялись даже в условиях сталинского и по- слесталинского времени. Развитие событий в конце 80-90-х годов приобрело катастрофический характер вследствие того, что оно направлялось сверху, руководством той политической системы, которая являлась и является диктатурой бюрократии - основным сталинским наследием, дожившим до наших дней. Именно это придало специфический характер всему тому, что происходит сейчас с нами, с нашим обществом в целом.


723
Примечания:
1 Сталин И. В. Соч. Т. 5. М., 1947. С. 210, 211.
2 Там же. С. 210.
3 См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: 1918-1939: Документы и материалы: в 4 т. Т. 2.1923-1929. М., 2000. С. 86.
4 Там же. С. 148.
5 Там же. С. 601,611,618, 707.
6 Там же. С. 25.
7 См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: 1927-1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999. С. 17-18.
8 Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 264.
9 См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД... Т. 2. С. 1017,1038.
10 См .'.Данилов В. П. Феномен первых пятилеток // Горизонт. 1988. № 5. С. 31-34.
11 Jansen М., Petrov N. Stalin's Loyal Executioner People's Commissar Nikolai Ezhov. 1895-1940. Stanford, 2002. P. 103-104.
12 См.: Данилов В. Я. Необычный эпизод во взаимоотношениях ОГПУ и Политбюро (1931 г.) // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 117-128.
13 Карпов В. В. Генералиссимус. Кн. 1. М., 2003. С. 148-149.
14 Там же. С. 147.
15 ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 572.
16 Коммунистическая оппозиция СССР. 1923-1927 гг. Сб. док. / сост. Фельштинский. Chalidze Publication. 1988. С. 15, 18. Отметим здесь и интересное исследование венгерского историка Томаша Крауса «Сталинский термидор. Духовные предпосылки сталинского переворота: 1917-1928» (Будапешт, 1997).
17 Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991. С. 80,81.
18Там же. С.210.
19 Жид А. Подземелья Ватикана. Фальшивомонетчики. Возвращение из СССР. М., 1990. С. 541-542,583-584.


К ПРОБЛЕМЕ АЛЬТЕРНАТИВ 20-х ГОДОВ
Наша историография начинает выходить из кризиса, связанного с падением советского общества, потрясением общественного сознания, сменой идеологической парадигмы. Атмосфера крайней политизации, особенно характерная для первой половины 90-х годов, находила выражение, прежде всего, в отрицании советского прошлого. Не только в публицистике, но и в научных дискуссиях в ходу были идеологические декларации такого, например, рода: «В России не было никакой революции!», «Рынок есть сущность и цель экономического развития!», «Иного не дано!», «Мы отбрасываем концепцию альтернатив!» и т. п. Эти декларации выполняли двойную роль: во-первых, они представляли сталинский командно-репрессивный режим и совершенные им злодеяния прямым и неизбежным наследием захвата власти большевиками в 1917 г. и, во-вторых, объявляли ельцинский режим, грабительскую приватизацию, разрушение советского общества также безальтернативными, т. е. единственно возможными и обещающими в перспективе демократию на основе рыночной цивилизации. В данной статье внимание сосредоточено на проблеме альтернатив сталинизму, хотя придется затронуть и вопрос о том, сколько «путей к Храму» лежало перед нами на грани 80-90-х годов минувшего века.
Научная историография смогла обратиться к проблеме альтернатив сталинизму лишь в самом конце 80-х годов. Однако едва начавшееся исследование антисталинских оппозиций, противостоящих утверждению команднорепрессивной диктатуры генсека, волюнтаризму и чрезвычайщине было оборвано вместе с «отбрасыванием концепции альтернатив». Конечно, не все историки приняли идеологию либерал-демократов. Часть исследователей продолжила изучение этой проблемы в работах на более широкие темы. Среди них особенно важны документальные издания по истории Гражданской войны, нэпа, коллективизации и раскулачивания1. Подготовлен (но еще не издан) сборник важнейших документов о внутрипартийной борьбе в 1923-1924 гг. - самому неизвестному времени в истории советского общества. Ожидается выход в свет пятитомного издания «Как ломали нэп» - материалы пленумов ЦК ВКП(б) за 1928-1929 гг.
Потребуется еще немало усилий и времени для того, чтобы научные исследования альтернатив 20-х годов могли оказывать влияние на общественное сознание. Между тем вопрос о природе, характере и исторической роли сталинизма в последние годы приобрел растущую актуальность. Как ответная реакция на провал постсоветских реформ, на обнищание населения, на криминализацию управленческих структур и отношений собственности в массовом сознании последнего времени появилась тенденция к оправданию и даже прославлению сталинизма. Ему приписываются достижения советского общества в индустриализации страны, в развитии науки и культуры, в социальной защите населения (всеобщая занятость, образование и здравоохранение, практически бесплатное жилье, месячный отпуск...) и, пожалуй, главное - победу в Великой Отечественной войне.


725
Дело, однако, не ограничивается массовым сознанием. В кампанию оправдания и прославления сталинизма включились и политические организации, и публицистика разных мастей. Мне уже приходилось отмечать и выступление Президиума ЦК КПРФ, прославляющее Сталина и оправдывающее истребление антисталинских оппозиций и террор (за исключением «ошибок»), а также выступление редактора «Независимой газеты» В. Т. Третьякова, объявившего вдруг, что бывший кровавый диктатор - «это наше все»2.
Казалось бы, куда же больше? Однако, оказывается, и здесь нет предела. В совсем недавнем выступлении одного из идеологов КПРФ находим прославление Сталина за «возвращение (!!) России - СССР на русский путь развития», который «с неизбежностью вел к восстановлению патерналистской (защитной и охранительной) роли государства в отношении народа, его общинного уклада жизни». Далее разъясняется, что «эксплуататорское государство могло защищать народ... обеспечивая его выживание» (в геополитическом смысле, умалчивая об уроках войны с Японией и Первой мировой войны). «Гарантом выживания и развития России стала русская государственность с присущими ей особенностями... централизация (!) государственной власти, армия и флот... сильные спецслужбы... Все это защищало общинный уклад жизни и устойчивость государственной экономики»...
Вырождение левой (тем более коммунистической) идеологии здесь налицо. Сталин превозносится именно за отказ от завоеваний Великой Октябрьской социалистической революции, за «возвращение» страны на русский, т. е. дореволюционный «путь развития», за воссоздание самодержавности, за «социалистические преобразования... по русскому пути» - «ценой великих жертв». И все это представлено противостоящим «абсолютизированному (троцкистскому) классовому подходу»3.
Не будем гадать: пишет ли автор о том, чего не знает, или рассчитывает на неосведомленность современного читателя. Во-первых, все достижения советского общества были следствием мощного социалистического импульса, данного великой социальной революцией в октябре 1917 г. и предопределившего направление и содержание экономического и культурного строительства. Индустриализация страны, всеобщее образование, мощный подъем науки и культуры, всеобщее здравоохранение и социальная защита были заложены не только в идеях, но и в практике уже первых советских лет. Они стали реальностью не благодаря сталинизму, а несмотря на препятствия и огромные потери, прямо и однозначно связанные со сталинизмом.
Во-вторых, ни Троцкий, ни Ленин, никто другой из большевистских лидеров никогда не доходил до такой «абсолютизации классового подхода», как Сталин, сформулировавший в 1928 г. тезис о все большем обострении классовой борьбы на пути общества к социализму: «...по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить практику изоляции этих элементов, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства»4.
Истинная суть сталинского «классового подхода» была понята и обнажена во всей ее неприглядности Н. И. Бухариным: «Это странная - чтобы не сказать больше - “теория”... провозглашает такой тезис, что чем быстрее будут отмирать


726
классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов не будет!» Говорил Бухарин и о том, к каким действительным последствиям неизбежно ведет сталинская политика обострения классовой борьбы: «...у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми»5. Этот вывод был, к сожалению, пророческим: сталинская «революция сверху» сопровождалась и фактической гражданской войной против крестьянства, и голодом, унесшим миллионы жизней.
Тогда же Сталин определил и основной канал «великих жертв» народа ради действительно необходимой индустриализации страны. На том же июльском пленуме, где говорилось об отмене «чрезвычайных мер» и были приняты решения об этом, Сталин дал идеологическое обоснование их неизбежности и необходимости, предопределившее главное содержание всей последующей сталинской политики в деревне: сохранение и использование «ножниц цен», при которых крестьянство «переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары от промышленности... и недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты... Это есть добавочный налог на крестьянство в интересах подъема индустрии, обслуживающей всю страну, в том числе и крестьянство. Это есть нечто вроде дани, нечто вроде сверхналога...»6 Истинный смысл сталинского «лозунга дани», взимаемого с крестьянства в пользу индустриализации, был проанализирован так называемыми правыми (Бухариным, Рыковым и Томским). Расшифровка дани как «военно-феодальной эксплуатации крестьянства» была и теоретически, и политически вполне обоснованной. В самом деле нельзя иначе назвать систему изъятия продукции у самостоятельного производителя посредством насильственных заготовок и обложения непосильными налогами: «Дань есть категория, ничего общего не имеющая с социалистическим строительством»; «Если крестьянин платит дань, значит он данник, эксплуатируемый, значит он, с точки зрения государства, - не гражданин, а подданный». Обращалось внимание на то, что Сталин не только приравнял отношения пролетариата и крестьянства к отношениям эксплуататорского типа, но взял наиболее жесткую форму эксплуатации («дань»)7.
Бухарин и его сторонники понимали, что в условиях индустриализации крестьянину неизбежно приходится переплачивать в пользу промышленности - «это возможно будет еще долгое время, хотя мы должны напрячь все усилия к быстрой ликвидации такого положения». В их заявлениях напоминались ленинские определения тягот деревни в пользу промышленного развития как «ссуды», «кредита», подлежащих оплате8, и решительно отвергалась система дани. «Можно ли соучастие крестьянства в строительстве промышленности обозначать как данъ\»у - спрашивали они. И отвечали: «Это вздорно, неграмотно и политически опасно. Какой же союз с середняком можно наладить, если считать его за данника\... Если смотреть на дело с точки зрения дани, - тогда, разумеется, нечего бояться ни о мере обложения, ни о снабжении деревни и т. д.»9
Ничего подобного сталинской дани и «чрезвычайщине» не было и в понимании классовой борьбы у Троцкого. В современной публицистике можно найти, например, такие высказывания в его адрес - «злой гений революции»10. В этих словах, конечно, отражается и оценка роли Троцкого в организации победы Красной Армии. Однако глава революционной армии обладал не только командными способностями и решительностью, но и пониманием социальных


727
факторов, необходимости их учета. И это нашло достаточно убедительное выражение в предложениях о замене продразверстки натуральным налогом в целях стимулирования крестьянского труда и преодоления главнейшего противоречия между властью Советов и крестьянством. К сожалению, это предложение Политбюро решительно отклонило. Потребовался еще целый год, чтобы решение о переходе к нэпу и снятии главной причины противостояния между городом и деревней было принято. Как видим, в условиях Гражданской войны Троцкий одним из первых в большевистском руководстве понял необходимость не застревать на «абсолютизации классового подхода».
Отказ от перехода к иной (новой!) экономической политике, основанной на материальной заинтересованности работника в результатах своего труда, с неизбежностью вел к использованию рабочей силы «трудовых армий» (кроме семейных форм хозяйства - крестьянского и кустарно-ремесленного). Организация «трудовых армий» и руководство их работой были поручены тому же Троцкому. Это объективно ставило его в оппозицию к профсоюзам (требования «завинчивания гаек» и т. п.) и предопределяло его выступления на VIII съезде Советов (декабрь 1920г.): обеспечить прежде всего трудармии двумя миллионами лопат «для штопки железнодорожного полотна», а затем уже говорить об электрификации страны. Не было в этом выступлении ничего, что могло бы послужить поводом для очередного комплиментного ругательства в адрес Троцкого - «Гений цинизма»11. Тем более что в составе партруководства 1923-1927 гг. именно Троцкий занимался восстановлением промышленности и электрификацией, в частности, организацией строительства Днепрогэса.
Возобновление индустриализации страны, начавшейся еще до революции, требовало больших затрат, а средств в разоренной стране не хватало даже для восстановления промышленности. Это давало возможность обвинить любые планы индустриализации в чрезмерности, в несоответствии условиям нэпа, а их авторов, прежде всего Троцкого, в «сверхиндустриализаторстве». Троцкий говорил о необходимости «бешеных темпов» индустриализации, но эти темпы на деле были реальными и не шли в сравнение со сталинскими темпами, непосильными для страны и поэтому не реализованными, несмотря на массовые репрессии как основной метод их осуществления. Известная острота О. Р. Лациса «Сталин перетроцкистил троцкистов» может быть принята лишь по отношению к планам индустриализации, но отнюдь не к средствам и методам их осуществления.
Собственное участие Сталина в выборе путей строительства нового общества началось с разгрома первого советского ЦСУ в декабре 1925 г. С этого момента статистика была грубо подчинена политике и вынуждена предоставлять угодные власти сведения, начиная с увеличения на 10-20 % ежегодных оценок валовых сборов зерна и в еще большей степени оценок «невидимых хлебных запасов» у крестьян. Хлебофуражный баланс 1926/27 г., преувеличивший почти вдвое «невидимые запасы» хлеба в крестьянских закромах (с 473-529 млн до 896 млн пудов), даст возможность Сталину перейти к практическому осуществлению и индустриализации, и коллективизации командно-репрессивными методами12.
«Мифические», по выражению Бухарина, 900 млн пудов хлебных запасов сыграли роковую роль в судьбах крестьянства. С них начался слом нэпа, сталинская «революция сверху». Заметим, однако, что сами по себе экономические


728
показатели - действительные или мнимые - не объясняют и тем более не оправдывают политические действия. И в конкретной ситуации 20-х годов из любой оценки крестьянских запасов хлеба и задач индустриализации не следовали с неизбежностью ни отказ от нэпа, ни установление бюрократической диктатуры. До сих пор обвиняемая в пролетарском радикализме Объединенная оппозиция (Троцкий, Каменев и др.) предлагала XV партсъезду также использование хлебных запасов для ускорения индустриализации, однако в рамках нэпа. Исходя из официального баланса ЦСУ, они считали возможным «изъятие у кулацко- зажиточных слоев, примерно 10 % крестьянских дворов, в порядке займа (курсив мой. - В. Д.) не менее 150 млн пудов из тех натуральных хлебных запасов, которые достигли уже в 1926/27 г. 800-900 млн пудов и сосредоточены большей частью в руках верхних слоев крестьянства»13. Предлагалось вывезти этот хлеб на внешний рынок, закупить промышленное оборудование и тем самым дать мощный толчок индустриализации, погашая принудительный заем постепенно, по мере ввода в строй новых предприятий, продукция которых предназначалась для удовлетворения сельских потребностей.
Платформа Объединенной оппозиции на XV партсъезде была обвинена в ан- тинэповской направленности, в разрушении союза рабочего класса и крестьянства как основы Советского государства. Однако возможность обсуждения, а тем самым и коллективной разработки и корректировки политики, сохранялась до конца 1927 г., когда Н. И. Бухарин и его сторонники, уступив сталинскому давлению, ради «совместной защиты» нэпа от «левых» проголосовали за исключение из партии Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и всей Объединенной оппозиции. В политическом руководстве исчез сложившийся «баланс сил», обеспечивавший постановку и обсуждение реальных проблем, возникавших перед обществом, возможность выбора политических решений.
Именно тогда Н. И. Бухарину и А. И. Рыкову пришлось отстаивать возможность осуществления индустриализации страны и социалистического преобразования крестьянской экономики на основе сохранения и развития новой экономической политики. В этом и состояла бухаринская альтернатива сталинизму. В 1929 г. на апрельском Пленуме ЦК Бухарин напомнит о критике платформы Объединенной оппозиции в 1927 г., о том, что на XV партсъезде Сталин и Молотов отвергали идею принудительного займа 150 млн пудов зерна у зажиточных крестьян, ибо, как они утверждали тогда, это «срывает нэп», и, следовательно, авторы этой идеи - «враги союза рабочих и крестьян» и «разрушители Советского государства». В свете этих оценок и характеризуется сталинская практика 1928-1929 гг.: «...теперь у нас “чрезвычайщина” (куда более худшая, чем заем у кулака для экспорта!) входит в “обычай”, теперь тех, кто напоминает: “не нужно забывать нэпа” ...шельмуют и говорят: “Что вы нас тянете назад?”» В лицо Молотову (а значит и Сталину) бросается саркастическое предложение: «...выгнать себя из партии, объявить себя срывателем нэпа, врагом рабочих и крестьян, разрушителем советского государства»14.
Столкновение и борьба бухаринской и сталинской позиций не исчерпывалась вариантами решений тех задач, которые возникли перед страной к концу 20-х годов. За ними стояло нечто неизмеримо большее - принципиальные различия в понимании нового общества, его сущности, путей его созидания. За ними стояли также глубочайшие различия в отношении к целям и средствам, к власти и массам, к собственному назначению. Во всем этом противоборствующих раз¬


729
деляла пропасть. Л. Б. Каменев в своей злополучной записи разговора, имевшего место 11 июля 1928 г., был точен, передавая слова Бухарина: «Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших у нас разногласий с вами». И это действительно так. Но было уже поздно. И сам Бухарин, и новая экономическая политика, которую он отстаивал, были обречены, поскольку решающий шаг к личной диктатуре Сталина и командно-репрессивной системе управления был сделан. И хотя для объявления «правых» антиленинским укладом и устранения их из Политбюро потребуется почти два года и дискуссии на пяти пленумах ЦК, сталинская «революция сверху» неуклонно двигалась к «великому перелому» и в экономической организации, и в социальных отношениях, и в деятельности партийно-государственных органов.
В ограниченных рамках статьи нет возможности проследить динамику ломки нэпа сталинским руководством и практической безрезультатности борьбы «правых» за его сохранение. Отмечу лишь два момента, важных для понимания происходившего. Во-первых, нэп как общественно-экономическое явление не исчерпывался политикой государства в области экономики, а представлял собой и особую модель социально-экономического, и политического развития. Характерными чертами нэпа были многоукладность экономики и, соответственно, социальных отношений, преобладание органического развития в сочетании с активной преобразовательной деятельностью государства. Для осуществляемой государством плановой модернизации экономики и социальных отношений решающее значение имело создание необходимых материальных и культурных возможностей и рациональное регулирование объективных процессов в сфере производства и обмена. Социалистическая целеустремленность находила выражение главным образом в развитии кооперации как самодеятельной организации населения в условиях рыночной экономики, а также в системе государственных предприятий (если они не были ГУЛАГовскими).
Вторым принципиально важным моментом для понимания альтернатив сталинской политики в 20-х - начале 30-х годов является практическая невозможность обсуждения проблем государственного управления, усиливавшаяся по мере концентрации власти в руках генсека, по мере его превращения в диктатора. Известно письмо Бухарина Сталину от 1-2 июня 1928 г., зачитанное автором на апрельском пленуме в 1929 г. и содержащее перечень основных вопросов политики в деревне, нуждающихся в коллективной проработке, обсуждении и решении. В этой связи характеризовалась общая ситуация в политическом руководстве: «У нас нет ни линии, ни общего мнения. Развитие это не внушает тревоги? Мы даже перестали говорить на эти темы: говорить боятся, никому неприятно ругаться. Но, если разрушена даже центральная мыслительная лаборатория, если между собой без боязни и за подозревание по совести нельзя обсудить важнейшие вопросы политики, тогда положение становится опасным. Народное хозяйство не исполнительный секретарь. Ему не пригрозишь отдачей под суд, на него не накричишь»15.
Приведем и высказывание Бухарина, объясняющее обстановку, в которой приходилось работать ему лично: «Почему я читаю это письмо? Потому что мне осмеливались говорить: ты бесчестен, ты бессовестен, ты никому своих разногласий не говорил, об этих разногласиях никому не было известно, это потому- де вскрылось, ...что была обнаружена “троцкистская прокламация”.


730
А я говорю, что это обвинение бесчестное, бессовестное. Ибо я говорил, и писал. И бился в эти самые двери, но не получил никакого ответа»16.
Требования отставки со стороны «правых» в этих условиях были и признанием бессилия в борьбе со сталинской бюрократической машиной, и отказом от соучастия в ее действиях. Отставка не была принята до ноябрьского Пленума ЦК, собравшегося после того, как Сталин объявил «великий перелом» уже состоявшимся. Аналогичной была ситуация образования, деятельности и поражения всех антисталинских оппозиций в партийном руководстве. Вот очень авторское свидетельство Орджоникидзе, возглавлявшего Комиссию по делу Сырцова, Ломинадзе, Шацкина - последней внутрипартийной оппозиции Сталину. На «Опросе т. Сырцова» 23 октября 1930 г., когда кандидат в члены Политбюро и председатель Совнаркома РСФСР заговорил о невозможности нормального обсуждения и решения возникавших проблем, о насилии над крестьянством и о нежелании участвовать в проведении такой политики, то был прерван репликой Орджоникидзе, сохранившейся в стенограмме: «Ах ты, несчастный человек! Ты повторяешь все то, что говорилось уже до тебя. То же самое говорили и Троцкий, и Бухарин, вплоть до выражения “голосуют ногами”»17. Заметим, что Сырцов, Ломинадзе и Шацкин не были ни «левыми», ни «правыми». Больше того, доверившись Сталину, в 1927-1929 гг. они боролись против тех и других.
«Революция сверху», начавшаяся с исключения из партии Троцкого, Зиновьева, Каменева и их сторонников в конце 1927 г., означала переход к собственно сталинской политике и идеологии. Получившая, наконец, большинство в политическом руководстве сталинская группа сразу же отбросила те идеи и принципы, которые провозглашались перед этим, пошла на слом нэпа и применение прямого насилия над крестьянством - над основной массой населения. Оказавшие сопротивление этой политике Бухарин, Рыков и их единомышленники к концу 1929 г. были отстранены от участия в политическом руководстве, что означало концентрацию всей власти в руках Сталина и переход к открытой волюнтаристской политике, не стесняемой никакими теоретическими и практическими соображениями.
Исследование раскулачивания и депортации бывших кулаков в отдаленные районы страны в нашей историографии велось под углом зрения коллективизации крестьянских хозяйств. Они рассматривались как слагаемые единого процесса преобразования деревни, прежде всего как средство преодоления крестьянского сопротивления. И это, без всякого сомнения, является одной из главных функций раскулачивания. Однако есть основания рассмотреть все это и под углом зрения формирования системы принудительного труда - дешевой и мобильной рабочей силы для промышленных строек, лесозаготовительных работ.
Мы еще многого не знаем о той «дьявольской кухне», в которой готовились сталинские решения. Известна истерика Н. И. Бухарина по поводу записки А. И. Микояна, обсуждавшейся на Политбюро 17 мая 1928 г. и предлагавшей форсирование промышленного экспорта. Сталин тогда отмежевался от позиции Микояна как «неправильной» и от его же «каких-то (мне не известных) эмпирико-практических соображений»18. Однако действительное значение микояновских «соображений» Сталину было прекрасно известно. Имелся в виду экспорт леса, а его увеличение предполагалось обеспечить созданием в районах


731
лесозаготовок концентрационных лагерей, план которых готовился комиссией Янсона.
Н. В. Крыленко в статье, опубликованной в «Правде» 17 марта 1930 г., сообщал: «На основании резолюции СНК РСФСР 29 мая 1929 г. сейчас не практикуется уже лишение свободы на срок меньше года. Предложено в максимальной степени развить систему принудительных работ. Проведен ряд мероприятий по использованию труда лиц, осужденных на срок свыше 3 лет, на общественно необходимых работах в специальных лагерях (!) в отдаленных местностях».
28 мая 1929 г. - день принятия съездом Советов СССР 1-го пятилетнего плана развития народного хозяйства, ориентированного на индустриализацию страны и подъем сельского хозяйства. Буквально на следующий день - 29 мая - сталинское руководство принимает решение, которое выглядит как «эмпирикопрактическое», но по мере продвижения к «максимальной степени» развития системы принудительных работ перечеркивало только что принятый пятилетний план, сохранявший и рыночные основы экономики, и семейные крестьянские хозяйства. Решения 29 мая 1929 г. создали в ближайшей перспективе систему ГУЛАГа и спецпоселений для семей раскулаченных.
«Великий перелом», о котором Сталин объявил в ноябре 1929 г., не имел ничего общего ни с якобы огромным ростом производительности труда в промышленности, ни с возникшим будто бы массовым колхозным движением в деревне. Ни того, ни другого просто не было. Применительно к тому времени говорить о «великом переломе» можно лишь в одном смысле: Сталин впервые получил возможность навязать партии, стране свои собственные взгляды, оценки, методы, свою политику - политику диктаторского волюнтаризма, с неизбежностью сопровождавшейся огромными человеческими и материальными потерями. С наибольшим ущербом и прямыми бедствиями сталинский волюнтаризм проявился в пересмотре заданий 1-го пятилетнего плана народно-хозяйственного строительства СССР (1928/29-1932/33 гг.). Намечался действительно огромный шаг по пути индустриализации страны и кооперирования сельского хозяйства. Достаточно сказать, что валовая продукция крупной промышленности должна была возрасти в 2,8 раза, а отраслей, производящих средства производства, - в 3,3 раза. В частности, развертывание черной металлургии планировалось с расчетом увеличить выплавку чугуна с 3,3 млн т в 1928 г. (77,8 % к уровню 1913 г.) до 10 млн т в 1933-м. Это задание считалось очень трудным, но возможным. Оно входило в «оптимальный вариант», который и был принят. («Отправной вариант», поддерживаемый Н. И. Бухариным и А. И. Рыковым, намечал на последний год пятилетки получение 8 млн т чугуна.)
Преобразование сельского хозяйства планировалось в соответствии с возможностями технической реконструкции и обеспечением других условий для коллективизации. К концу 1933 г. намечалось объединить в колхозы до 18-20 % крестьянских хозяйств. Колхозное строительство должно было базироваться на массовом вовлечении крестьян в первичные формы сельскохозяйственной кооперации (до 85 % крестьянских хозяйств).
«Оптимальный вариант» первого пятилетнего плана был на самом деле максимальным, и любая попытка еще большего увеличения тех или иных заданий могла привести только к перенапряжению сил страны, к материальным и человеческим жертвам, а в конечном итоге - к срыву плана, как и случилось в действительности. Форсирование сплошной коллективизации миллионов кре¬


732
стьянских хозяйств, доходившее до попыток ее проведения в зерновых регионах по сталинским директивам за год-полтора и даже, как требовал В. М. Молотов, «в течение весенней посевной кампании 1930 г.», означало отказ от кооперативного плана и его основных принципов. Широкое использование принуждения, раскулачивание (местами до 15 % крестьянских хозяйств) причинили ничем не оправданный и не поддающийся измерению ущерб. За 1929-1932 гг. оказалась истребленной половина поголовья скота.
Безмерное форсирование имело место и в промышленности. Принятое в мае 1929 г. задание довести за пятилетку выплавку чугуна до 10 млн т., в январе 1930-го было увеличено до 17 млн т! Сталинский «большой скачок» в металлургии (как и в ряде других отраслей индустрии) привел к дезорганизации промышленного строительства, к крайнему осложнению экономической ситуации и напрасной растрате материальных и человеческих сил. Одним из результатов было невыполнение плана по части металлургии: в последний год пятилетки страна не получила не только 10 млн т чугуна, но и 8 млн, которые считал вполне достижимым даже такой «постепеновец», каким был В. Г. Громан (возглавлявший разработку «отправного варианта» плана пятилетки). В 1932 г. в стране было выплавлено 6,2 млн т чугуна. Волюнтаристское задание не было выполнено и в 1940-м, когда выплавка чугуна в стране достигла 14,9 млн т.
Заметим, что при оценке всех этих цифр нет никакой возможности ссылаться на отсутствие опыта в планировании, на право на ошибку, на «неизведанность путей» и т. п. Что означало дополнительное увеличение задания пятилетки по производству чугуна на 7 млн т за три года? Это было равноценно заданию начать заново, полностью завершить строительство и пустить в ход семь (!) Кузнецких или Запорожских металлургических заводов с проектной мощностью 1 млн т чугуна каждый, или три Магнитогорских комбината с проектной мощностью 2,5 млн т. Состояние и перспективы уже строящихся Кузнецкого, Запорожского и Магнитогорского заводов в начале 1930 г. показывали со всей определенностью, что для их пуска потребуется времени и сил гораздо больше. На Магнитке и в Кузнецке в 1932 г. были получены лишь первые плавки на первых домнах, от которых до «большого чугуна» требовались еще годы работы. Проектной мощности они достигали в 1934-1936 годах19 . Символ первой пятилетки стал не «большой чугун» (вообще не готовая продукция), а «котлован». Платоновский образ был не художественным вымыслом, а фикцией в действительности, ее видимого проявления.
Другим результатом сталинского выполнения «пятилетки в четыре года» явился голод 1932/1933 г. в сельских местностях Украины, Северного Кавказа и Дона, Нижней и Средней Волги, Южного Урала и Казахстана. И этот результат не был непредвиденным. С 1928 г. хлебозаготовки неизменно сохраняли «чрезвычайный» характер и каждый последующий год был шагом по пути к массовому и смертному голоду: его признаки появились весной 1930 г., голодное существование сельского населения целых районов стало фактом зимой 1931/32 г... Однако любые предупреждения и информации отвергались сталинским руководством как паникерские или враждебные.
Итоги «пятилетки в четыре года», объявленные «великой победой» сталинского руководства, делали неизбежными массовые репрессии против «вредителей» и «врагов народа», будто бы искажавших планы и срывавших их выполнение. Мы знаем, что Сталин пытался начать массовые репрессии еще в 1927 г.,


733
но тогда ему помешали «первые уклонисты»20. Теперь же, во-первых, не было сопротивления внутри партии и, во-вторых, для сталинского руководства в целом возникла прямая необходимость устранить тех, кто противостоял ему внутренне, - остатки большевизма. Именно они объявлялись главными «врагами народа», виновными во всех потерях и бедах. Вслед за ними устранялись те, кто был непосредственным исполнителем директив и знал, как все было на самом деле... Однако и в 1936-1938 гг. основную массу репрессированных составляло простолюдье, главным образом деревенское.
Массовые репрессии 30-х годов явились апогеем сталинского термидора. Их результатом было формирование нового правящего класса - класса команднорепрессивной системы управления, которому предстояло завершить в 1991 г. этот термидорианский переворот, разрушивший советское общество.
* * *
Конечно, общие оценки таких явлений, как сталинизм, очень часто зависят от настроений и переживаний человеческих в то или иное время. При этом можно не знать, да и не хотеть знать реальностей исторического процесса, действительных событий и их последствий для общества в целом, особенно если в памяти живет и виденное «своими глазами». Однако для многих явилось неожиданностью выступление известного социолога и логика А. А. Зиновьева с полным оправданием сталинизма, включая террор, с возвеличиванием Сталина как высочайшего гения XX в. и с поношением жертв сталинского террора21.
В спорах середины 90-х годов о советском обществе мне случалось выступать в поддержку высказываний А. А. Зиновьева о том, что высшее развитие России, ее наибольшие успехи и достижения приходились именно на советское время22. Такое заявление мне представлялось тем более значительным, что принадлежало автору «Зияющих вершин» и ряда других произведений, наполненных злой сатирой на советское общество. (Попытки автора представить ныне эти сочинения за социологические исследования не убедительны.)
В интервью «Верующего безбожника» также есть высказывания, с которыми можно согласиться, да и относятся они сейчас к широко распространенным. Приведем, например, совершенно правильное утверждение о том, что в падении советского общества немалую роль сыграл «фактор предательства», причем «главными предателями были высшие руководители страны». И конечно же, объяснение феномена предательства верхов кроется «в социальном расслоении советского общества». Однако, если уж в интервью так много говорится о Сталине, то как же можно было обойти молчанием факт, что социальное расслоение советского общества было связано прежде всего и главным образом с формированием нового правящего класса - партийно-государственной бюрократии, явившегося делом рук Сталина, основным результатом его властвования. И Горбачева, и Ельцина вознесла на верх бюрократической пирамиды именно сталинская система управления. И совершенный ими антисоветский термидор был всего лишь завершением сталинского термидора23.
Однако, как явствует из опубликованного интервью, разговор о подлинном сталинизме - кровавой диктатуре, принесшей огромные человеческие потери, создавшей непреодолимые препятствия для подлинного социально- экономического, научно-технического и культурного развития советского


734
общества, становится бесполезным. Все вопросы о природе и последствиях сталинизма снимаются заявлением: «Шла борьба... не на живот, а на смерть, историческая борьба, а в исторической борьбе целые цивилизации и народы погибают (?!)». Речь идет о событиях 20-х - 30-х годов внутри страны, о коллективизации, 37-м годе, ГУЛАГе... Можно, оказывается, и в них увидеть «историческую борьбу»... И Сталин представляется уже «крупнее, чем Ленин»... За всеми этими домыслами нет знания исторического процесса ни в его конкретности, ни в причинно-следственной динамике, ни в соотношении возможности и реальности. В настоящее время опубликованы и продолжают публиковаться основные документы сталинской оппозиции, сталинских содеятелей и самого Сталина, которые оставались недоступными для исследования. Эти документы показывают, что виденное «своими глазами» слишком незначительно, чтобы судить на этом основании об эпохе.
Да и из виденного «своими глазами» сталинских репрессий приведен единственный пример ареста председателя колхоза, который «пропил чуть ли не половину колхозного имущества»... Специалист по логике не может не знать, что пример - не доказательство, что в качестве последнего выступают события и процессы, включающие весь возможный ряд «примеров» в их действительном соотношении и тем самым доступные для целостного анализа, для установления природы, характера, масштабов и последствий этих событий и процессов...
Интервью засвидетельствовало, что в превознесении Сталина А. А. Зиновьев не знает предела и не только одобряет направление, характер и результаты деятельности Сталина во всем объеме, но и заявляет о том, что, оказавшись на месте Сталина, он поступал бы «точно так же», что и в коллективизации, и в 37-м году сталинские «действия были совершены в силу необходимости. Они предпринимались в конкретных условиях с конкретным человеческим материалом...» При таком взгляде на уничтожение «конкретного человеческого материала» бессмысленно приводить цифры погибших от репрессий, от депортаций, от голода, говорить о демографических последствиях для дальнейшего развития общества. Точно так же не стоит попусту пускаться в спор, были ли «ангелами» Троцкий, Бухарин и Каменев, а если не были, то подлежали ли убийству... И все же потрясающее заявление автора «Зияющих вершин» о том, что он лично поступил бы по-сталински, поскольку «другого придумать не смог бы», вынуждает поставить ряд недоуменных вопросов в связи с действительными судьбами многих десятков и сотен тысяч репрессированных из самого что ни на есть простолюдья - в полном смысле «конкретного человеческого материала».
Мы ограничимся деревней, определявшей тогда облик страны (4Д населения). И начнем с судьбы той ее части, которая подверглась раскулачиванию - самой массовой форме сталинских репрессий. Мне приходилось публиковать дневниковые записи непосредственных свидетелей раскулачивания. Вот запись курского учителя Ф. Д. Покровского от 12 марта 1930 г.: «За два дня довелось увидеть море человеческих страданий. Подумать только: семью срывают с насиженного места и, не позволив даже взять вещи, гонят в неведомые края... Кругом стон и плач. Кричат навзрыд, как по покойнику. Выселяемых провожают родные... плачут. Страшно, тягостно!» Приведу еще запись в дневнике писателя Павла Нилина о сценах раскулачивания на Украине в 1931 г.: «Как будто у меня земля здесь горит под ногами. Страшно, душно, мучительно. Думалось, никогда этого не забуду, этой матерщины, детского плача, старушечьего отчаяния и ле¬


735
тящего пуха из перин»24. Подобные свидетельства могут быть теперь бесконечно умножены и в виде жалоб в высшие органы советского и партийного управления, и в виде разного рода наблюдений со стороны (дневниковых записей, обращений редакций центральных и местных газет, информационных сводок ОГПУ и др.). Списать все эти ужасы, вслед за Сталиным, на «перегибы» местных властей невозможно, поскольку ныне документально доказано, что «перегибы» имели место и в 1928-1929 гг., и в 1930-1931 гг., и позднее; что они были неизбежным результатом той политики, которая проводилась с самого верха; и, наконец, что о них всегда все знали.
Обратимся теперь к одному из главных результатов раскулачивания - к выселению раскулаченных семей для необходимых государству работ по лесозаготовкам, по добыче разного рода ископаемых и проч. на Север, на Урал, в Сибирь и Казахстан, где расселялись или в лагерях ГУЛАГа (кулаки 1-й категории), или в спецпоселениях (кулаки 2-й категории и семьи кулаков 1-й категории). Не будем говорить об оказавшихся в ГУЛАГе, поскольку, во-первых, «верующий безбожник» считает это учреждение средством наведения «порядка в стране», а, во-вторых, он «вообще не встречал» подвергшихся сталинским репрессиям, «за которыми не было бы какой-то вины». Среди мужиков «виноватых» было очень много, ибо они отказывались сдавать хлеб государству, которого у них не было. Ограничимся выселенцами 2-й категории - самой многочисленной среди раскулаченных.
Конкретное представление об этом «человеческом материале» мы можем получить из справки зампреда ОГПУ Г. Г. Ягоды в «ЦК ВКП(б) тов. Сталину» от 15 октября 1931 г. о результатах выселения кулачества «из районов сплошной коллективизации». Справка не охватывает всей территории и поэтому ее общий итог за 1930-1931 гг. ограничен - 240 757 семей (по стране в целом этот показатель составил 381 926 семей25). Однако эта справка дает ценнейшие сведения о составе высланного населения: мужчин - 366 583, женщин - 337 487 и детей (в возрасте до 14 лет) - 454 91626. Нужно учесть, что с одной стороны, мальчишки и девчонки в 15-16 лет зачислялись в разряды взрослых мужчин и женщин, а с другой стороны, во взрослых, т. е. работающих разрядах, оказалось немало стариков и старух. И при всей «виновности», по утверждению социолога, выселенных на спецпоселения ситуация, в какой они оказались, не имела никакого отношения к «наведению порядка в стране».
Нарком внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачев был, кажется, первым представителем центра, прибывшем на Север для ознакомления с положением спец- поселенцев. За два месяца - с середины февраля, когда отправились в Северный край первые эшелоны с раскулаченными семьями, и до середины апреля, когда там появился Толмачев и описал увиденное в письме Д. 3. Лебедю - заместителю председателя СНК РСФСР, сюда было доставлено 45 тыс. семей, в составе которых насчитывалось 158 тыс. человек, из них трудоспособными оказались всего 36 тыс. Все они были отправлены «в разные места на работу». Нетрудоспособные женщины, дети, старики, больные (122 тыс.) были «размещены в бараках по линии Вологда - Архангельск и Вятка - Котлас»: «Теснота невероятная. Есть места, где на человека приходится У10 м площади при постройке нар в несколько этажей (кубатура меньше гробовой). Полов в бараках нет, крыша сделана из жердей и слегка присыпана тающей и осыпающейся землей. Температура не выше 4°, как правило. Вшивость. При скверном питании, а для многих


736
при почти полном его отсутствии все это создает колоссальную заболеваемость и такую же смертность среди детей».
В письме приводится «Справка о заболеваемости и смертности среди высланных». Вот некоторые данные из этой справки: «По г. Архангельску за март и 10 дней апреля из 8000 детей заболело 6007... Умерло детей - 587.
По Северо-Двинскому округу на 12 апреля 1930 г. всего умерло - 784, из них детей - 634.
По Вологодскому округу с 29 марта по 15 апреля болело детей - 4850, из них умерло - 677, в том числе только за 12-13 апреля умерло 162... Причем болеют и мрут младшие возраста».
Еще одно место из письма Толмачева: «До сих пор высланные питались своими продуктами, но сейчас их останется на несколько дней, и если не будет налажено снабжение пищей, то начнется сплошная голодовка»27.
В. Н. Толмачев, как видно из письма, не понял сталинской «гениальности» и осенью 1930 г. окажется вместе с Сырцовым в последней антисталинской оппозиции. Но апрельское письмо наркома внутренних дел РСФСР было передано руководителю ОГПУ и произвело весьма сильное впечатление. 20 апреля руководство ОГПУ разослало на места меморандум, разрешающий родственникам «высланных кулацких семейств 2-й категории... вывоз детей кулаков с мест высылки на родину». При этом даже предписывалось «разрешать немедленно» ввиду «тяжелых условий пребывания малолетних детей на Севере», разумеется, «при согласии родителей» и в возрасте «до 14-ти лет»28. К сожалению, этот проблеск человечности продержался недолго - наплыв родственников и соседей в районы лагерей и спецпоселений был в принципе неприемлем для сталинской системы репрессий, поскольку разглашал то, что должно было держаться в строжайшем секрете. К тому же появление близких лиц и увоз ими детей облегчали побеги и для навсегда переселенных в районы спецпоселений.
Оперативная группа ОГПУ, непосредственно руководившая раскулачиванием, вывозом и «устройством» на местах в специальной справке от 12 июня 1930 г. сообщала, что к этому времени на Север было «переброшено» 230 005 человек, из которых с конца апреля, когда потеплело, бежали 14 123 (6,1 %). При этом отмечалось: «Значительно облегчает побег взрослых кулаков отправка детей кулаков на родину». Приводились и «факты», которые мы здесь воспроизведем, настолько они выразительны:
«Из лагеря бежала Котельникова Мария 25 лет с сыном Александром 7 месяцев. Остальных своих детей Котельникова отдала гр. Сухих, с которыми уехала и сама. (Спецсводка № 46 от 18 апреля, лагерь № 8 Севкрая.)
Из лагеря бежала Чебановская Ксения 32 лет из Запорожского округа, которая ходила провожать отправляемых на родину детей и в лагерь не возвращалась.
Из лагеря бежали Юмахины Мария 20 лет и Ирина 37 лет из Острогожского округа. Обе они бежали с отпущенными на родину детьми. (Спецсводка № 47 от 20 апреля. Лагерь № 2 Севкрая.)
...из лагеря бежали: Артеменко Лукерья 61 года, Глушкова Мария 24 лет с ребенком Иваном 10 месяцев и Кривова Анастасия 63 лет. Бежали при отпуске детей на родину с родственниками, приехавшими за детьми»29.
Конечно, спецслужбы не бездействовали. За 4-5 июня в одной Вологде было снято с поездов ехавших «на свидание с кулаками родственников до 800 человек,


737
у которых при обыске найдено 154 поддельных документа для бегства... Снятые с поездов возвращены обратно, кроме лиц, у которых найдены подложные документы»30. «Наведение порядка» среди раскулаченных и высланных семей должен был обеспечить приказ ОГПУ № 223/106 от 10 июля 1930 г., потребовавший от местных органов «повести решительную борьбу по выявлению незаконно возвратившихся... принятию мер по их задержанию, усилению мер репрессии в отношении их...» (например, Лукерьи Артеменко, Марии Глушковой и Анастасии Кривовой, из названных в справке опергруппы. - Авт.). Предписывалось также «максимально усилить меры борьбы с бегством кулаков... привлекая к поимке бежавших кулаков милицию и местное население...» за «соответствующее премирование». Особое решение было принято по Северному краю: «Временно, впредь до расселения кулаков... в местах постоянного жительства, в силу особых условий...: а) не допускать приезда к высланным кулакам родственников и зажиточных, б) разрешать входящую к кулакам корреспонденцию только в виде открыток и телеграмм, а также посылок и денежных переводов»31. (Урал и Западная Сибирь здесь не названы, поскольку были практически недоступны для приезда родственников.)
Однако положение «спецпереселенцев», как вскоре стали именовать раскулаченные и высланные семьи, было столь ужасным, что ОГПУ приходилось вновь и вновь разрешать «передачу» детей и стариков не раскулаченным и не высланным родственникам, что неизбежно сопровождалось побегами. По сведениям на 1 сентября 1931 г., общее число спецпереселенцев составляло 1 365 858 человек, число бежавших (теперь уже из всех районов их размещения) - 101 650, из которых было задержано - 26 734. В документе, откуда взяты эти данные, перечислялись причины побегов как «массового явления»: «материально-бытовое неустройство... отсутствие (!) питания, произвол администрации... мнения, что их выслали на физическое уничтожение (!),... разъединение глав от своих семей и отсутствие должной охраны...»32
В конце ноября - начале декабря 1931 г. руководство ОГПУ начинает осознавать необходимость «в срочном порядке» обратиться в ЦК партии, поскольку «бегство высланных кулацких семей принимает массовые размеры» и «требует оперативных мер», в том числе разрешения «возвращать к месту высылки бежавшие семьи»33. Обращение в ЦК состоялось 31 декабря в форме докладной записки «О выполнении решения ЦК ВКП(б) по устройству спецпереселенцев». Адресованная Сталину, Постышеву и Рудзутаку за подписью Ягоды записка завершалась пожеланием «поставить эти вопросы на обсуждение Комиссии ЦК ВКП(б) по спецпереселенцам»34 (Постышев и Рудзутак поочередно возглавляли эту комиссию). Однако самый большой для ОГПУ вопрос был решен на два дня раньше - 29 декабря 1931 г. на места стал рассылаться циркуляр № 290165, которым отменялись все прежние директивы ОГПУ, разрешавшие из-за «большой детской смертности и трудности содержания нетрудоспособных передавать на иждивение и воспитание родственников детей до 14 лет, а также стариков свыше 60 лет». Циркуляр предписывал: «в данный момент, ввиду улучшения положения с устройством спецпереселенцев... массовые передачи детей и стариков не производить, допуская такую передачу только в исключительных случаях» и «только с ведома и разрешения Полномочных представителей ОГПУ»35. Циркуляр от 29 декабря был подписан тем же замначем ГУЛАГа Берманом, что


738
и цитированная выше сводка от 1 сентября, с прямо противоположной оценкой положения спецпереселенцев.
Такого рода перемены оценок, а тем более решений, касающихся судеб многих тысяч людей, не происходят самовольно ни на уровне Бермана, ни даже на уровне Ягоды. Но и независимо от личного участия и неучастия в такого рода решениях, ответственность целиком и полностью ложится на Сталина. И историк, и социолог не могут этого не понимать. Никакая «историческая борьба» не оправдает даже той малой толики злодеяний, которая была связана с описанными судьбами раскулаченных и высланных семей.
История действительная, а не фальсифицированная (о соотношении той и другой мы должны будем еще ответить Зиновьеву) зафиксировала и личное участие Сталина в организации голода 1932-1933 гг. не только хлебозаготовками подчистую, обрекавшими население зерновых районов страны на голод, унесший миллионы жизней. Об этом опубликован обширный и неопровержимый документальный материал.
Однако миллионы погибших от голода (по разным исчислениям от 5 до 10 млн человек) для социолога всего-навсего - естественный и неизбежный результат «исторической борьбы», в которой «целые цивилизации и народы погибают».
Конечно, «конкретный человеческий материал» пытался спастись от вымирания бегством в те районы страны, где не было голода. Сталин в борьбе за «наведение порядка» принял решительные меры и против этих беглецов. 22 января 1933 г., когда голод на Украине и Северном Кавказе проявился со всей отчетливостью и вызвал массовое бегство крестьян в поисках спасения, Сталиным было продиктовано чудовищное по своей лживости и жестокости постановление ЦК и Совнаркома. «Массовый выезд крестьян «за хлебом» представлялся организованным «врагами советской власти, эсерами и агентами Польши с целью агитации “через крестьян” в северных районах СССР против колхозов и вообще против советской власти». Партийно-государственному руководству и органам ГПУ Украины и Северного Кавказа предписывалось «не допускать массовый выезд крестьян... в другие края...», а органам ГПУ «Московской области, ЦЧО, Западной области, Белоруссии, Нижней Волги и Средней Волги арестовывать пробравшихся на Север “крестьян” Украины и Северного Кавказа и после того, как будут отобраны контрреволюционные элементы, водворять остальных в места их жительства»36. (Со 2 марта это постановление было «распространено на Нижнюю Волгу».)
Отметим, что в подлинном тексте постановления ЦК и СНК имеется только подпись Сталина. Подписи Молотова там нет, хотя документ был разослан от имени «Предсовнаркома СССР...» и «Секретаря ЦК ВКП(б)...»37 Конечно, согласие Молотова могло быть дано и по телефону, но при любом объяснении этот факт сам по себе подчеркивает личную инициативу Сталина в появлении зверской директивы от 22 января 1933 г., а ее содержание и язык со всей определенностью свидетельствуют и о сталинском авторстве.
Из-за недостатка места не будем говорить о практике осуществления этой директивы, о создании системы «заслонов и оперативных розыскных групп», а обратимся сразу к результатам, о которых мы получаем очень точные сведения из пятидневных сводок ОГПУ, направляемых Сталину. Первая из этих сводок сообщала о задержании с 22 по 30 января «24 961 человека, бежавших с мест по¬


739
стоянного жительства». Последняя из выявленных нами сводок сообщала сведения «за время с начала операции по 13 марта 1933 г.» Вот основные цифры: всего задержано - 219 460 человек, возвращено к месту жительства - 185 588, «отобрано для привлечения к ответственности» - 9385, уже осуждены и направлены в Западную Сибирь и Казахстан - 3548, «отсеяно» (ошибочно арестованных?) - 9282 и «проходят фильтрацию (?) - И 65738. Решение вопроса о го- лодбеженцах 1933 г. - очень конкретное и выразительное свидетельство личной ответственности Сталина за гибель миллионов деревенского населения.
Приведенных здесь фактических свидетельств о действительной сталинской роли в истории советского общества, в судьбах миллионов людей вполне достаточно, чтобы задать автору «Зияющих вершин» вопрос: он действительно повторил бы все сталинские действия, включая сочинение зверских директив (директива от 22 января 1933 г. лишь одна из многих!), и даже контроль за их осуществлением с помощью пятидневных сводок, как это было при перевозке спецпереселенцев в феврале-апреле 1930 г., вылавливании бегущего от голодной смерти «конкретного человеческого материала» в 1933 г.?
Думаю все же, что основой зиновьевского преклонения перед Сталиным и сталинизмом является незнание. Ссылки на виденное «собственными глазами» вообще являются слабым аргументом и в социологии, и еще более в истории. В данном же случае очевидно и влияние явно посторонних соображений...
Заканчивая ответ А. А. Зиновьеву, выступившему вдруг с проповедью «ста- линианы», приходится остановиться и на его заявлении о фальсификации истории сталинского времени «почти на сто процентов», и о том, что «...моральная ценность всем, кто сейчас кричит о репрессиях, - ноль».
Советская история была действительно фальсифицирована «почти на 100 %» в сталинской политике и идеологии. Сталинизм начался со лжи. Выше говорилось о создании системы фальшивой статистики, от которой мы не избавились и поныне, о роковом для судеб крестьянства мифологическом хлебофуражном балансе 1927/28 г. В цитированной выше сталинской диктатуре от 22 января 1932 г. крестьяне-голодбеженцы объявлены «агентами» эсеров и Польши, чтобы обосновать репрессии, среди которых, может быть, самым страшным было возвращение «в места их жительства», обрекавшее на голодную смерть. Мы можем привести длинный ряд сталинских директив, начинавшихся с фальсификации и прямой лжи, обосновывающей «чрезвычайные меры» и массовые репрессии в деревне. Ныне в этом нет нужды, поскольку многие из них опубликованы.
100 %-ной фальсификацией истории советского общества был сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)», концепцию которого ныне пересказывает автор «Зияющих вершин». Научное исследование исторических источников советского времени было крайне ограничено строжайшим засекречиванием основных документов, отражающих политическую, экономическую и социальную действительность. Их рассекречивание и вовлечение в научный оборот началось лишь в постсоветское время и сопровождалось той политизацией, с оценки которой начинается данная статья. Однако в нынешней историографии, при всех ее недостатках, связанных с подчиненностью политике (все же принципиально иной по сравнению со сталинским временем), имеются и объективистские направления, деятельность которых направлена на познание и воссоздание действительного конкретно-исторического процесса. Одним из главных результатов деятельности объективистских направлений является публикация


740
основного массива документов, ранее совершенно недоступных для исследования. Вовлечение этих документов в научный оборот, вовлечение в общественное сознание нового знания о прошлом является, по моему глубокому убеждению, одним из условий выхода из того глубочайшего кризиса, в котором мы оказались в результате командно-репрессивной диктатуры, созданной Сталиным и завершившейся антисоветским термидором в начале 90-х годов XX века.
В истории России это было самое трагическое время, о котором горько вспоминать, но и забывать нельзя. Как сказал по этому поводу один из лучших советских поэтов, «Правда, как ты не горька, // Будь нам зарубкой на века» (А. Твардовский).
Примечания:
1 См.: Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917-1921 гг.: Документы и материалы. М., 1997; Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1918-1919. М., 1997; тоже. 1920-1923. М., 2000; Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. М., 1999; тоже. Т. 2. Ноябрь 1929-1930. М., 2000; то же. Т. 3. Конец 1930-1933. М., 2001; и др.
2 Си:. Данилов В. П. К истории становления сталинизма // «Куда идет Россия?..» М., 2000. С. 56-57.
3 Белов Ю. На семи ветрах // Советская Россия. 2001.22 февр.
4 Сталин И. В. Сочинения. Т. 11. М., 1949. С. 171.
5 Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 264.
6 Сталин И. В. Указ. соч. С. 159.
7 Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 526,530,531 (док. № 156 и 157).
8 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 148; Т. 45. С. 77-78 и след.
9 Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 530,531 (док. № 157).
10 «Независимая газета». Фигуры и лица. 2000. 30 дек.
11 См.: Советская Россия. 2000. 21 дек.
12 Подробнее об этом см.: Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 17-19.
13 РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 52. Л. 39.
14 Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. С. 262-263.
15 Бухарин Н. И. Указ. соч. С. 299.
16 Там же. С. 300.
17 АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 192. Л. 98.
18 См.: Бухарин Н. И. Указ. соч. С. 300-301.
19 Си:. Данилов В. П. Феномен первых пятилеток // Горизонт. 1988. N° 5. С. 31-34.
20 См.: Трагедия советской деревни... Т. 1. С. 21-27.
21 Интервью «Верующий безбожник» в Новой газете. Приложение «Фигуры и лица». N° 29. 30 ноября 2000 г.
22 См.: Куда идет Россия?.. Международный симпозиум. М., 1995. С. 325-326.
23 Си: Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. М., 1999. С. 11-28; он же. Возникновение и падение советского общества: социальные истоки, социальные последствия // Оглядываясь на век минувший. Россия на рубеже XXI века.. Сб. ст. М., 2000. С. 70-90.
24 См.: Данилов В. П. Коллективизация... // Переписка на исторические темы. Сб. ст. М., 1989. С. 390.
25 Там же. С. 391.
26 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 93.
27 Там же. Оп. 9. Д. 20. Л. 309-317.
28 Там же. Л. 284.


741
29 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 330. Л. 38-92.
30 ЦА ФСБ РФ. Ф. 66. On. 1. Д. 200. Л. 131-133.
31 Там же.
32 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 96-97.
33 См.: ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 509. Л. 73, 75,82-82 об.
34 См. там же. Д. 379 а. Л. 69.
35 Там же. Д. 509. Л. 79.
36 Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 634-635.
37 См. там же. С. 635.
38 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 6. Л. 281-281.


ВОЗНИКНОВЕНИЕ И ПАДЕНИЕ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА:
СОЦИАЛЬНЫЕ ИСТОКИ, СОЦИАЛЬНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
На протяжении последних лет неоднократно делались попытки обращения к теме об исторических корнях победы в 1917 г. и нынешнего поражения коммунизма в России. Чаще всего они не выходили за рамки политической публицистики и сводились к утверждению: «Большевики установили жесткую государственную диктатуру, которая рухнула под тяжестью собственной порочности. Теперь в России утвердилась власть демократии, и мы выходим, наконец, на пути истинной (рыночной) цивилизации...»
Для объективной оценки того, что произошло в бывшем Советском Союзе на грани 80-90-х годов, необходимо было время, чтобы с достаточной ясностью увидеть характер и результаты происходящих сейчас перемен. Социальные последствия современных реформ проявились на практике со всей отчетливостью: Россия возвращается на стадию первоначального (примитивного) накопления капитала, которое 80-90 лет назад вызвало взрыв народной революции, привело к власти большевиков и создало советское общество. Вместе с этим Россия возвращается на пути зависимого развития, характер и степень которого еще не проявились в полной мере отчасти из-за объективно сохраняющегося на какое-то время военного потенциала, отчасти из-за незавершенности процесса приватизации экономики (отсутствие частной собственности на землю прежде всего).
Обращаясь к проблемам, связанным с судьбами советского общества, автор ограничивается рассмотрением только возникновения и действия внутренних факторов, приведших к его гибели. Роль внешних факторов была, конечно, значительной и нарастающей с течением времени, однако до последнего времени оставалась все же вторичной.
В первое время после 1991 г. говорить о происходящем в жизни было весьма затруднительно потому, что торжествующая «демократия» не терпела критики в свой адрес и с порога объявляла ее «алармистской» (паникерской) или даже «марксоидной» (!). Оказались практически выведенными из употребления важнейшие марксистские научные понятия, введенные еще классической политэкономией. Их заменили более приятно звучащими определениями - очень широкими, как, например, «первоначальное накопление капитала» стали именовать словом «модернизация», снимая тем самым конкретность определения данного вида модернизации; или совершенно ложными понятиями, как, например, именование формирующейся буржуазии «элитой». Понятие «класс» употреблялось применительно только к не существующему «среднему классу». Теперь ситуация меняется: приватизация в основном завершилась, ее наглограбительский характер признан даже либеральной прессой и старые научные понятия вновь начинают занимать в литературе свое законное место. Это, меж¬


743
ду прочим, сделало возможным выступление с докладом на объявленную тему в России. (Впервые доклад с этой темой был сделан мной на конференции в Риме 7 июня 1992 г.)
Эпоха первоначального накопления капитала повсюду сопровождалась мощными социальными взрывами. Однако в развитых странах Европы эта эпоха пришлась на XVI-XVIII вв., в России же - на XIX - начало XX вв., что само по себе резко обострило социальную реакцию на разорение широких масс сельского населения, сопровождающее процесс примитивного накопления капитала. Во-первых, человечество в целом стало все же более цивилизованным и поэтому в XX в. стали затруднительными такие способы первоначального накопления капитала, как, например, английское «огораживание земель». Это удавалось XVI-XVIII вв. и не удалось во второй половине XIX - начале XX вв. (во всяком случае, в России). Оказались невозможными и те способы подавления социального протеста, которые применялись во времена, когда топор и виселица грозили каждому «слабому», если он не согласен с «сильным».
Во-вторых, первоначальное накопление не исчерпывало происходившего в России начала XX в.: здесь мы встречаемся с феноменом одновременного наложения разных социальных эпох в обществе - и предшествующих первоначальному накоплению (натурально-общинный крестьянский мир), и сменивших его (развитые формы промышленного капитализма). Революционные взрывы 1905 и 1917 гг. были взрывами народного отчаяния эпохи первоначального накопления капитала, в которые наслоения социальных проблем иных эпох внесли мощный социалистический потенциал (народнического толка от натурально-общинного крестьянства, социал-демократического и коммунистического толков от промышленного пролетариата). Этот феномен характерен не только для России, но в России он приобрел решающее значение в историческом процессе конца XIX - начала XX вв.
Не случайно некоторые современники (в частности, Макс Вебер) считали русскую революцию начала XX века запоздавшей с точки зрения утверждения в России демократии западного типа (невозможность использования имущественных цензов в выборной системе и других начал «протестантской этики»).
Изучение российского исторического процесса в советской историографии не было многосторонним, а тем более полным. Причины этого состояли прежде всего в догматическом насаждении сверху сталинской версии марксизма, предельно упрощенной и практически исключающей развитие теории, учет новых исторических реалий. Напомню разгром «нового направления» в начале 70-х годов (отнюдь не единственный!). Оно как раз и начинало исследование и осмысление российского исторического процесса в его целостности. При сохранявшейся концентрации внимания на развитии капитализма, на революционном пролетариате и социалистической революции, представители «нового направления» увидели и стали осмысливать многоукладность российской экономики, роль крестьянства и крестьянской революции. Они увидели совмещение и взаимодействие в одном историческом времени факторов и сил различных социальных эпох, их наложении друг на друга. Этот феномен характерен не только для России, но в России он приобрел решающее значение в историческом процессе конца XIX - начала XX вв.
Неоспоримым фактом был рост капитализма, особенно в промышленности, форсированный сверху и ускоренный привлечением иностранного капитала,


744
прямым перенесением высокоразвитых форм производства. Стоит напомнить в этой связи, что для В. И. Ленина наличие развитых форм иностранного капитала и его весьма высокая роль служили фактором не только капиталистического развития России, но и ее зависимости от стран развитого капитализма. Ленинский взгляд на Россию был близок к современному пониманию «развивающихся стран»: сложный комплекс различного вида промышленных укладов в аграрном по общему строю обществе, зависимый тип развития и т. п., более точно определяющий действительное положение России, как это показано в исследовании Т. Шанина*.
Литературой сталинского времени с характерным для нее преувеличением отсталости дореволюционной России ее положение в мире конца XIX - начала XX вв. было низведено до полуколониального. Большая дискуссия, начатая статьей Б. Б. Граве «Была ли царская Россия полуколонией?»**, дала определенно отрицательный ответ на поставленный в заголовке вопрос, однако подтвердила факт «нарастания зависимости дореволюционной России» от стран развитого капитализма***. Тогда еще не было особого понятия «развивающиеся страны» (куда не включаются развитые страны, которые, как известно, развиваются несравнимо успешнее «развивающихся»), а факт «усиленного роста капитализма снизу»**** сам по себе представлялся многим (не только Ленину) свидетельством принадлежности России ко «второму эшелону» перехода к капитализму (вслед за Германией и Японией). Ошибочность этого представления показала уже Первая мировая война, оказавшаяся для России непосильной. Однако прямой угрозы ее превращения в колониальную окраину Запада тогда еще не было.
Изучение формирования и положения промышленного пролетариата показывало наличие социальных сил, которые вели борьбу за социализм и в совершенно исключительных условиях 1917 г. осуществили социалистическую революцию. Начавшееся исследование истории меньшевизма, социалистов- революционеров, анархистов и других политических партий и движений того времени раскроет немало нового в истории рабочей революции в России и в ее исторических корнях, уходящих в почву промышленного капитализма. Лидеры меньшевизма, например, говорили о большевистской революции как революции «санкюлотов» - «люмпенов», как сказали бы сейчас. Действительно, промышленный рабочий класс в России находился еще на стадии формирования, по уровню квалификации и организованности ему было очень далеко до уровня рабочих развитых капиталистических стран. По своему положению и сознанию он больше походил на их предшественников - европейских пролетариев середины XIX в., сохранивших способность и стремление к непосредственному революционному действию, еще не доросших до парламентской борьбы за решение своих проблем.
* См.: Teodor Shanin. Russia as a «developing society». The Macmillan Press Ltd. London, 1985. 268 p.
** См.: Вопросы истории. 1956. № 6. С. 63-74.
*** Тарновский К. Я. Советская историография российского империализма. М., 1964. С. 222-223.
Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 20. С. 38.


745
XX век показал, что рабочее движение в развитых странах отдало решительное предпочтение парламентаризму. В 60-х годах прошли интереснейшие дискуссии евромарксистов, приводившие к выводу об утрате революционного потенциала рабочим классом. События 1968 г. подтвердили этот вывод. Попытка учесть или хотя бы обсудить у нас, в советской науке, результаты анализа, проведенного евромарксизмом, были решительно пресечены брежневско-сусловским ЦК, а они, между прочим, позволили бы понять отсутствие или крайнюю ограниченность пролетарского революционного движения в индустриально-развитых странах (а также, заметим кстати, поведение российских рабочих в нынешнее время). Однако в начале XX в. рабочий класс России обладал мощным революционным потенциалом и явился решающей силой того прорыва к социализму, который был сделан Россией в 1917 г.
Тем не менее сам по себе факт победы рабочей революции в 1917 г., ни ее дальнейшая судьба не могут быть поняты без анализа другой, более широкой и мощной революции, которая началась задолго до 1917 г. и которая собственно и смела старый полуфеодальный самодержавно-помещичий режим и складывавшиеся в экономике различные формы капитализма. Речь идет о крестьянской революции. Мы часто называли ее антифеодальной, но это определение было слишком общим и неточным. Крестьянская деревня, абсолютно преобладавшая в России (У5 населения!), представляла собой традиционный слой (в наслоениях социальных эпох), поскольку сохраняла еще в своей основе натуральнообщинные отношения. Тем не менее и она уже втягивалась в русло капиталистического развития, сдерживаемого полукрепостническим господством помещиков. На это были направлены и все аграрные реформы второй половины XIX - начала XX столетий, проводившиеся самодержавным режимом.
Исторические судьбы страны догоняющего развития, третьего «эшелона» перехода к капитализму, усиливали необходимость и значение аграрных реформ, делали их основным средством модернизации и ускорения социально- экономического развития страны в целом. Однако ни одна из них не была сколько-нибудь последовательной и результативной, поскольку помещичьи интересы продолжали довлеть над всем, что происходило в деревне.
«Великая реформа» 1861 г. сохранила полукрепостнический режим в деревне: помещичье землевладение при крестьянском малоземелье, «временнообязанное состояние», выкупные платежи за «освобождение» от крепостного права, политическое господство в деревне помещиков и крестьянское бесправие, доходившее до административной (без суда) высылки из родных мест и даже телесных наказаний - прямого пережитка крепостного рабства. Такой Россия вступила в XX век. Совершенно очевидной была нараставшая необходимость новых реформ, промедление с которыми делало неизбежным революционный взрыв. Он и произошел, причем именно в деревне. Совершенно неожиданно и для правых, и для левых, и для самодержавия, и для революционеров по черноземной полосе Украины и России в 1902 г. прокатилась волна крестьянских восстаний, сопровождавшихся захватами помещичьих земель, поджогами усадеб и т. п. В России начиналась крестьянская революция, на фоне (и основе) которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая Октябрьскую 1917 г.
Время реформ кончилось. Двигателем социального прогресса становилась революция. И это выявилось при первом же социальном взрыве в деревне: в


746
феврале 1903 г. было провозглашено обещание облегчить крестьянам выход из общины, в марте 1903 г. ликвидирована круговая порука, а в августе 1904 г. отменены, наконец, телесные наказания крестьян (по судебным приговорам, но не по приказу жандармского начальства при подавлении крестьянских «бунтов»). 1905 год вырвал у крепостников новую уступку: в ноябре было объявлено о прекращении взимания «выкупных платежей» с 1907 г. и об уменьшении наполовину их суммы в 1906 г. Понимание крестьянского характера первой русской революции, несмотря на активное участие рабочих и интеллигенции, было присуще современникам. В. И. Ленин и П. Н. Милюков, представлявшие совершенно различные направления русской общественной мысли, называли первую русскую революцию «крестьянской». Да и в реакции самодержавно-помещичьего режима на революцию 1905-1907 гг. главной была аграрная реформа, призванная исключить новую возможность повторного выступления крестьянства в целом.
Именно революционный взрыв возобновил реформаторскую деятельность самодержавной бюрократии. В «перестроечной» и «постперестроечной» прессе ее связали с именем П. А. Столыпина, преследуя чисто политические цели, не имеющие никакого отношения к реальной истории. Реформа, основанная на предоставлении крестьянам права свободного выхода из общины с землей и на содействии в организации индивидуального крестьянского землепользования и хозяйствования, была предложена Н. X. Бунге еще в начале 80-х годов XIX в. 20 лет, которые у истории просил Столыпин, были ею предоставлены Бунге, если считать до 1905 г., а если счет вести до 1917 г., то и заметно больше. Во всяком случае, у реформ, предложенных Бунге, было достаточно времени для начала товарно-капиталистической перестройки крестьянского хозяйства как органического процесса. Однако реформы, предложенные Бунге, были отвергнуты, наступила эпоха контрреформ. По точному выражению Александра Блока, «Победоносцев над Россией // Простер совиные крыла...» Из-под этих «крыл» с неизбежностью вырастала революция.
Вполне естественно, что о реформе Бунге вспомнили, как только «запахло порохом». В декабре 1904 г. правительство Витте вернуло из архива документы 80-х годов и стало готовить их практическое осуществление. Во всяком случае, уже весной 1906 г. по всей стране создавались губернские землеустроительные комиссии - основной орган проведения реформы на местах. Поэтому-то назначенный премьер-министром в июле 1906 г. П. А. Столыпин смог уже 9 ноября того же года провести первый указ, положивший начало реформе.
За 10 лет столыпинской реформы из общины уходило по самым щедрым подсчетам по 1 % крестьянских дворов в год. Общая численность крестьян- подворников выросла с 23 % в 1905 г. до 30-33 % в 1916 г. При всем возможном ускорении времени на реформу потребовалось бы намного больше. Да и «покой» был невозможен, ибо Россия не могла не участвовать в Первой мировой войне, которая с неизбежностью обрекала народные массы на крайние бедствия, отчаяние и озлобление.
Практически столыпинская аграрная реформа не могла решить поставленную задачу, потому что было уже поздно. Развертывавшаяся революция не оставляла места для реформы. Больше того, административно-принудительные методы осуществления реформы только ускоряли революционный взрыв, а ее массовый социальный продукт явился той силой, которая сыграла активную роль в 1917-1918 гг. Ставка на «сильных» не просто ослабляла «слабых», а гна¬


747
ла их из деревни в город, который не мог принять десятки и сотни тысяч обездоленных и отчаявшихся людей. За 1907-1912 гг. свыше 1,2 млн дворов, вышедших из общины, продали надельную землю (4,1 млн дес.). В основном они с этой целью и становились «новыми собственниками».
Известно, что требование национализации земли было выдвинуто самим крестьянством в ходе первой русской революции как средство радикальной ликвидации помещичьего землевладения и передачи всей земли «в пользование только тем, кто будет ее обрабатывать своим трудом» (курсив мой. - В. Д). Так формулировал крестьянские требования «Земельный проект 104-х», внесенный в Государственную думу 23 мая (5 июня) 1906 г., т. е. еще до назначения П. А. Столыпина премьер-министром. Под воздействием аграрной реформы по- столыпински программа крестьянской революции приобрела предельную определенность и массовую поддержку деревни. Знаменитый крестьянский «Наказ» 1917 г., вошедший, как известно, в ленинский декрет «О земле», провозглашал полное и недвусмысленное требование уничтожения частной собственности на землю.
Крестьянская революция оставалась основой всего происходившего в стране и после Октября 1917 г. - до 1922 г. включительно. Аграрная революция в деревне и нежелание воевать крестьян, одетых в серые шинели, отдали власть большевикам. Как ни сложно складывались отношения большевиков и крестьянства, они фактически носили характер «военно-политического союза» против буржуазно-помещичьей контрреволюции. Крестьянские восстания против советской продразверстки, против разных мобилизаций, против попыток коллективизации и т. п. были постоянным явлением, но лишь до тех пор, пока не появлялась белая опасность. С ее устранением союзники вновь оказывались лицом к лицу. Антонов на Тамбовщине, Миронов на Дону, Махно на Украине, Мамонтов в Западной Сибири и многие другие герои Гражданской войны были на самом деле вождями крестьянской революции. Их гибель не случайно совпала с завершением крестьянской революции - с ее победой, которая в очень недалеком будущем оказалась поражением (замечу, что так обычно и бывает с крестьянскими революциями). Крестьянская революция заставила ввести новую экономическую политику, признать особые интересы и права деревни. Земельный кодекс РСФСР, принятый в декабре 1922 г., закрепил итоги осуществленной самим крестьянством аграрной революции. «Социалистическое» земельное законодательство 1918-1920 гг. было отменено. Решение земельного вопроса вновь приводилось в соответствие с требованием крестьянского Наказа 1917 г.
Социальная революция - а в России она не могла быть иной - означала осуществление глубочайших преобразований жизненных условий и в городе, и особенно в деревне, где находилась основная масса населения страны. Передача практически всех сельскохозяйственных земель крестьянству и их уравнитель- ное перераспределение означали, во-первых, «осереднячивание» крестьянских хозяйств, натурализацию производства, ослабление рыночных связей и преодоление - в значительной мере - социально-экономического расслоения деревни. Во-вторых, совершилось возрождение общины, которая к 1927 г. на территории РСФСР охватывала 95,5 % крестьянских земель.
В известном смысле можно говорить вслед за Л. Н. Крицманом - экономистом 20-х годов о «реакционных» результатах аграрной революции в России,


748
поскольку были ликвидированы формы крупного производства в сельском хозяйстве*, или вслед за М. Л. Левиным - историком 90-х годов об «архаизации» послереволюционной структуры общества, поскольку возродилась сельская община**. Продолжая рассуждения в этом направлении, можно прийти к выводу о том, что историческим наказанием крестьянству, да и стране в целом за противодействие объективно необходимому процессу первоначального накопления явилось сталинское накопление капиталов для индустриализации, которое осуществлялось путем катастрофического разорения и беспощадной эксплуатации деревни государством.
Однако ограничение результатов аграрной революции «архаизацией» допустимо лишь в известном смысле, поскольку (1) из аграрной структуры были устранены помещики - носители архаизма еще более консервативного, нежели общинные порядки, поскольку (2) крестьяне, возродившие общинную организацию, сами были уже далеко не архаичны, о чем свидетельствовал довольно быстрый подъем сельского хозяйства и его обновление, как, впрочем, и (3) возобновление с переходом к нэпу и процесса социального расслоения деревни, но уже как органического, без насильственной экспроприации бедных богатыми. Главное все же состоит в том, что итоги революции в деревне не исчерпывались «архаизацией».
Россия подошла к 1917 г. с развитой системой кооперации и с идеей кооперативного будущего всей страны, особенно деревни. Многие тогда надеялись, что русское общество нашло в кооперации пути преодоления тех социальных трудностей, которые неизбежно сопровождают рыночную модернизацию экономики. Для аграрной страны особенно важной являлась возможность включения в рыночную экономику с помощью кооперации огромной массы мелких крестьянских хозяйств. Не случайно, быстрый рост кооперации в России - явление именно XX века, когда рыночные отношения достаточно глубоко проникли в толщу крестьянских хозяйств. Перед революцией кооперация охватывала не меньше третьей части населения страны. Она выдержала испытания Гражданской войны и военного коммунизма и возобновила активную деятельность и рост с переходом к нэпу. Практика 20-х годов подтверждала высокие возможности кооперирования крестьянских хозяйств. Это был реальный преобразовательный процесс, который мог послужить действительной альтернативой и первоначальному накоплению капитала «сильными» за счет «слабых», и сталинской коллективизации.
Общинно-крестьянский архетип проявлялся во многих чертах советского общества и после коллективизации, вплоть до самого последнего времени. Он находил конкретное выражение прежде всего в системе ценностей и нормах поведения, в стремлении к социальной справедливости и равенству, в коллективизме и взаимопомощи, в признании естественным существование различных форм общественной собственности. В духовном мире и ментальности российского общества и до революции, и тем более после не было той расколотости (вплоть до атомизации индивидов), которая характерна для обществ рыночной
* См.: Крицман Л. Пролетарская революция и деревня. М.; Л., 1929. С. 84-86 и др.
** См.: Lewin М. Russia (USSR) Russia. The Drive and Drift or a superstate. New York, 1995. P. 66-67, 79.


749
цивилизации. Этим было обусловлено восприятие идей социализма как воплощения естественных прав трудящегося населения.
Общинная система самоуправления практически совпадала с системой организации и функционирования местных Советов, являвшихся одновременно и органами местного самоуправления, и органами государственной власти. Это в огромной степени облегчило повсеместное утверждение власти Советов. Наследие традиционного общества проявилось в характерном сочетании весьма разнообразных форм самоуправления и социальной защиты в низах (не только в местных Советах, но и на предприятиях, в колхозах, в культурных и научных учреждениях), с одной стороны, и авторитаризма в верхах - с другой. Революционная диктатура, осуществлявшаяся через систему Советов, не исключала местного самоуправления по крайней мере до конца 20-х годов, когда сталинская «революция сверху» превратила все органы власти сверху донизу в исполнительные органы командно-репрессивной диктатуры новой бюрократии.
Отсюда, однако, не следует, что система советов по своей природе не способна к демократическому функционированию и развитию, что условием перехода к действительно демократической организации государства являлась ликвидация советов и введение парламентской системы по западному образцу. Если обратиться к демократической классике, то ее определения сущности демократии отнюдь не связаны с той или иной формой политического устройства. Одно из наиболее точных определений демократии было дано в 1860-х годах Авраамом Линкольном: «Вся государственная власть исходит от народа, осуществляется народом и в интересах народа» («The government of the people by the people for the people»).
История засвидетельствовала с достаточной убедительностью, что диктаторские режимы возникали и при парламентской организации государственной власти. Преимущества парламентской системы связаны с политической многопартийностью представительства населения, отражающей разнообразие интересов его основных слоев и групп. Однако и советская система не исключала многопартийного состава законодательных и исполнительных органов власти не только в 1917-1921 гг., но и в 1989-1994 гг. Замена ее президентско-думской организацией государственной власти в результате расстрела Верховного Совета Российской Федерации 3-4 октября 1993 г. открывала путь не к «подлинной демократии», как об этом кричали тогда СМИ, а к установлению автократического режима, о котором теперь проговариваются как якобы отвечающем традициям и надеждам «россиян», ибо давно известно, что «...без побой, / Вся Русь, хоть вой, / И упадет и пропадет»...
Как ответная реакция на разрушительный характер нынешних реформ, во- первых, и на автократические устремления правящих ныне слоев, во-вторых, в общественном сознании последнего времени проявилась тенденция к оправданию и даже прославлению сталинизма. Ему приписываются достижения советского общества в индустриализации страны, в развитии науки и культуры, в социальной защите населения (всеобщая занятость, образование и здравоохранение, практически бесплатное жилье, месячный отпуск и т. п.), не говоря уже о победе в Великой Отечественной войне. В действительности - и это убедительно показано научными исследованиями - все достижения советского общества были результатом мощного социалистического импульса, данного революцией и на многие годы определившего направление и содержание экономического и


750
культурного строительства, придавшего этому строительству характер народного подвига. Индустриализация страны, всеобщее образование и здравоохранение, мощный подъем науки и культуры, другие достижения советского времени были заложены не только в идеях, но и в практике уже первых советских лет. Они стали реальностью не благодаря сталинизму, а несмотря на препятствия и искажения, им созданные. Больше того, происшедшее на наших глазах падение советского общества является прямым следствием совершенных сталинизмом преступлений.
Можно по-разному относиться к социалистической устремленности советского общества, можно называть ее утопической фантазией, социальной мифологией, тоталитарной идеологией и т. п. Однако является фактом, что эта устремленность была реальной и мощной силой социально-экономического и культурного развития общества, осуществления принципов социальной справедливости, победы над фашистской Германией.
Противостоящие сталинизму варианты социально-экономических преобразований, исходившие от Троцкого и от Бухарина, значительный ряд альтернативных конкретных решений (например, громановский проект первого пятилетнего плана) обеспечивали более успешное продвижение вперед и - что особенно важно - без тех неизмеримых человеческих и материальных потерь, которое понесло советское общество под сталинским руководством.
Сталинская «революция сверху» в 1927-1929 гг. утвердила в стране авторитарный, жестко централизованный режим, существование которого обеспечивалось беспощадностью и массовыми масштабами репрессий. Команднорепрессивное управление сосредоточивало всю власть в руках одного человека - генерального секретаря - и практически лишало всю систему политических организаций какой бы то ни было инициативы и самодеятельности, способности занять самостоятельную позицию, активно противостоять разрушительным тенденциям, исходившим изнутри, особенно из высших звеньев управления, включая генсека. Отмеченная особенность политической системы сыграла роковую роль и в сталинской «революции сверху» 1927-1929 гг., и в массовых репрессиях 30-х годов, и в падении советского общества на грани 80-90-х годов.
С начала и до конца своего существования сталинская организация партийногосударственного управления была носителем и источником институционального кризиса, находившем выражение в постоянной «чрезвычайщине», переходящей от преодоления одного кризиса к другому, никогда не прерываясь и требуя репрессий для расправы с «врагами народа» и «подстегивания» самого народа. Созданная под флагом ускоренного решения проблем модернизации экономики командно-мобилизационная система управления очень быстро - еще в 30-х годах - превратилась в тормоз для социально-экономического и культурного развития страны в целом. Возможность нормальной и действительно эффективной деятельности исключалась.
С особенной силой это проявилось в условиях научно-технической революции и перехода в информационную эпоху, потребовавших действительно новых решений общественных проблем, подлинной свободы мысли и устранения консервативного по своей сущности идеологического контроля, служившего основой сталинского режима. Известно, как Н. С. Хрущев, решительно ограничивший деятельность репрессивного механизма, потерпел поражение, когда поднял руку на партийно-государственную систему управления. Не менее показатель¬


751
ной была судьба «реформы Косыгина». Понимания необходимости глубоких реформ прежде всего в системе управления народного хозяйства оказалось недостаточно для ее практического осуществления. О реформе замолчали, как только выяснились действительные пути и следствия ее осуществления.
За существовавшей системой управления стоял выросший и набравший силы класс управляющих, эгоистические интересы которого давно уже приобрели самодовлеющее значение. Об опасности сталинского термидора и возможности формирования новой буржуазии из советской бюрократии предупреждал Л. Д. Троцкий в 20-х годах. Развязанная в 1926-1927 гг. Сталиным травля левой оппозиции с достаточным основанием воспринималась Троцким как начало термидорианского переворота. В написанной тогда (но не опубликованной) статье «Термидор» Троцкий сформулировал два важных вывода об особенностях социально-политических сдвигов, наметившихся в послереволюционном развитии правящих слоев советского общества. Первый из них констатировал уже начавшийся реальный процесс: «Можно сойти на термидорианские позиции даже со знаменем коммунизма в руках». Второй вывод с большой точностью предугадывал развитие еще только начавшегося процесса: термидор «есть особая форма контрреволюции, совершаемой в рассрочку, в несколько приемов, и использующей для первого этапа элементы той же партии - путем их перегруппировки и противостояния»*.
В 1936 г. Троцкий вновь возвращается к теме «советский термидор», т. е. термидор в рамках советской политической системы. Речь шла о состоявшемся торжестве «термидорианской бюрократии», возглавляемой Сталиным. И хотя «у нового правящего слоя скоро оказались свои идеи, свои чувства и, что еще важнее, свои интересы», это была все же промежуточная - «советская» стадия термидорианского переворота. Касаясь персонального состава «советских термидорианцев» 30-х годов, Троцкий писал: «Эти люди не могли бы совершить Октябрьской революции. Но они оказались как нельзя лучше приспособлены, чтобы эксплуатировать ее»**.
Троцкий продолжал еще надеяться на возможность нового революционного подъема в мировом историческом процессе, нового столкновения сил революции и контрреволюции, которое в конечном итоге определит будущее развитие советского общества. Поэтому и судьба сталинской бюрократии рассматривалась им в «двух гипотетических вариантах будущего». Ни один из них не состоялся, и мы не стали бы о них упоминать, если бы в прогнозах Троцкого не оказалось и третьего варианта - реально состоявшегося в нашей истории. Этот прогноз мы приведем полностью: «Допустим, однако, что ни революционная, ни контрреволюционные партии не овладевают властью. Бюрократия по-прежнему остается во главе государства. Социальные отношения и при этом условии не застынут. Никак нельзя рассчитывать и на то, чтоб бюрократия мирно и добровольно откажется от самой себя в пользу социалистического равенства. Если сейчас, несмотря на слишком очевидные неудобства подобной операции, она сочла возможным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии она должна
* Коммунистическая оппозиция СССР. 1923-1927 гг. [Сб. документов] / Сост. Ю. Фелыптинский. Chalidze Publication, 1988. Т. 4. С. 15,18.
** Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991. С. 80, 81.


752
будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс»*.
Троцкий остается еще слишком одиозной фигурой в сознании нынешних и сталинистов, и либерал-демократов. Поэтому стоит привести наблюдения и прогнозы независимого свидетеля со стороны - французского писателя Андре Жида, побывавшего в Советском Союзе по приглашению Союза писателей в июле - августе 1936 г. По возвращении в Париж он публикует одну за другой две небольших книги: «Возвращение из СССР» и «Поправки к моему “Возвращению из СССР”». Вот небольшие извлечения из этих произведений:
«Есть мнение, что жертвой этой бюрократии, созданной сначала для управления, а потом для угнетения, стал сам Сталин. Нет ничего более трудного, чем лишить синекуры бездарных бездельников. Уже в 1929 году Орджоникидзе ужасало это “громадное количество дармоедов”, которые ничего не хотят знать о настоящем социализме и работают только для того, чтобы помешать его развитию и успеху. “Людей, с которыми не знают что делать, и которые никому не нужны, назначают в ревизионные комиссии”, - говорит он. Но чем никчемнее эти люди, тем более Сталин может рассчитывать на их рабскую преданность, потому что привилегированное положение - им как подарок. Само собой разумеется, что именно они горячо одобряют режим. Служа интересам Сталина, они одновременно служат своим собственным интересам...»
«...я с тревогой слежу за тем, как в нынешнем СССР эти буржуазные инстинкты косвенно поощряются... И мы видим, как снова общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной»**.
В 50-х годах М. Джилас со всем основанием говорил о советском управленческом аппарате как об уже вполне сложившемся господствующем «новом классе». Огромную роль в этом превращении сыграли массовые репрессии 30-х годов, являвшиеся расправой с остатками большевизма, а тем самым и с возможностями творческого развития социалистических идей, живого творчества новых форм жизни.
Признание генсека «вождем» и тем самым единственным источником новой мысли, идеологическая дисциплина, немедленная и беспощадная расправа с
* Троцкий Л. Д. Преданная революция. С. 210.
** Жид Андре. Подземелья Ватикана. Фальшивомонетчики. Возвращение из СССР. М., 1990. С. 541-542, 583-584.


753
инакомыслием как ревизионизмом стали законами формирования, функционирования и самосохранения правящего класса.
Поскольку в довольно интеллектуальной среде первого большевистского руководства первый генсек был посредственностью, постольку его окружение (политбюро, секретариат и т. д.) путем аппаратного отбора формировалось из посредственностей по отношению к нему. На их фоне первый генсек был почти «гением». Но следующий генсек вышел уже из среды этого окружения и создавал себе новую среду, которая смотрела на него как на самый высокий источник мысли. С начала 30-х годов советское руководство развивалось по закону снижающегося уровня посредственности (некоторые колебания в уровне общей и политической культуры, например, появление Андропова между Брежневым и Черненко не меняет общей картины). У посредственности же нет никаких идей и стремлений общественного значения. Ее духовный мир ограничен эгоистическими интересами карьеризма и присвоения.
Советское общество на последнем этапе своего существования увидело не только аппаратчиков разных степеней, но и высшее руководство, включая партийных секретарей обкомов, республиканских ЦК и даже генсеков, отличавшихся стяжательством, чуждых социальному равенству и коллективизму, фактически отрицавших социализм. В этом отношении, конечно, предел внутреннего перерождения был продемонстрирован последним генсеком.
Западные авторы, отнюдь не социалистического толка, в характере «седьмого секретаря» отмечают такие черты, как «всепоглощающее властолюбие» и желание «играть все главные роли одновременно». Особенность «горбачевского стиля: мнимая откровенность и реальная ложь». Постоянные «изгибы генеральной линии», ее «противоречивость», смена «одних решений... прямо противоположными»: «ускорение» - «гласность» - «перестройка»... Горбачевское правление (1985-1990 гг.) дало «очевидный для всех итог: неудача экономических реформ, углубление кризиса народного хозяйства, обострение национальных конфликтов, возникновение центробежных стремлений, пробуждение социального недовольства и т. д. Внутренняя политика Горбачева обернулась крахом. Все его успехи - внешнеполитические». Отмечались «дары» Горбачева Западу, которые «иногда кажутся чрезмерными и приводят в замешательство западную дипломатию»*. (Последняя странность объясняется, может быть, тем, что генсек КПСС демонстрировал свое «новое мышление», которым западная дипломатия не обладала и не обладает.)
Социалистическая риторика Горбачева была всего-навсего данью положению генсека компартии, стоящей у власти. Его неискренность выявилась довольно скоро. Поэтому никто не удивился тому, что после августа 1991 г. социалистическая риторика у Горбачева начисто исчезла (туманные высказывания в духе «социального партнерства» на деле ничего социалистического не содержат). Поведение Горбачева во время судебных процессов по делу КПСС, по делу ГКЧП, по делу отказавшегося от амнистии генерала Варенникова поставило под сомнение всю его деятельность не только в качестве генсека, но и до избрания генсеком. Не удивительно, что «феномен Горбачева», вызывавший в
* См.: Геллер М. Седьмой секретарь. Блеск и нищета Михаила Горбачева. Л., 1991. С. 375-395,402-403 и др.


754
конце 80-х годов всеобщий интерес, трансформировался всего лишь в «загадку Горбачева», разгадывать которую никому не интересно*.
Начавшиеся исторические исследования советской бюрократии и ее роли в жизни общества постепенно раскрывают картину превращения «слуг народа» в «класс начальства». С концентрацией власти в своих руках новый класс обрастал привилегиями, все больше отрывался от интересов общества и государства. И в конечном итоге оказался «осьминогом», задушившем общество, созданное революцией 1917 г.**
Когда-нибудь появятся исследования о роли аппарата в переходе от советской к постсоветской системе. Эти исследования объяснят один из феноменов новой «революции сверху»: из партаппарата вышла большая часть вождей и идеологов новой «демократии», из партийной прессы, громившей когда-то «ревизионистов» и «очернителей», - «демократические» журналисты, с яростью набросившиеся на марксизм, социализм и советы, из идеологов «развитого социализма» - идеологи первоначального накопления капитала, из партийных, комсомольских и советских работников - первые когорты частных предпринимателей... Аппарат реализует свою монополию на управление экономикой, на систему общественных связей в целом. По данным социологических исследований, в составе «новых русских», т. е. формирующейся буржуазии, - 61 % составляют бывшие работники партийного, комсомольского и советского аппарата. (К ним следовало бы добавить номенклатурную профессуру, военную верхушку и др.)
Не случайно одним из первых социально-политических сдвигов после 1991 г. явилось удвоение численности чиновничьего аппарата (на деле больше, чем удвоение: в 1990 г. в Советском Союзе их насчитывалось 700 тыс., в 1997 г. только в Российской Федерации - около 1200 тыс.). Правящий класс, чтобы укрепить свои позиции в обществе, умножил свои ряды путем подкупа и приобщения к привилегиям, о которых в советское время им и не мечталось. Ликвидация бюрократической советской системы управления была осуществлена бюрократией и заменена еще более бюрократической системой. Вот почему я не могу согласиться с определением событий 1991 г. как «капиталистической революции», а тем более как «демократической революции», и предпочитаю пользоваться определением «термидорианский переворот» с добавлением указаний - «второй», или «антисоветский», завершивший «первый», или «советский термидор», который был делом Сталина.
Сбылось пророчество Андре Жида: в авангарде ликвидаторов советской системы и организаторов первоначального накопления капитала оказались внучата борцов за победу социалистической революции и уничтожение капитализма, бывших до 1991 г. «передовыми идеологическими борцами за построение коммунизма». Первое и самое массовое ограбление населения России
* См.: Lewin М. The Gorbachev Phenomenon. University of California Press; Berkley; Los Angeles, 1989; Лигачев E. К. Предостережение. M., 1998. C. 3-4.
** См.: Коржихина T. Д., Фигатнер Ю. Ю. Советская номенклатура. Становление, механизм и действие // Вопросы истории. 1993. № 7; Левин М. Л. Режимы и исторические процессы в России XX в. // Куда идет Россия?.. Международный симпозиум 12-14 января 1996 г. М., 1996. С. 4-11; он же. Номенклатура - Arcanum Imperii // Куда идет Россия?.. Международный симпозиум 17-19 января 1997 г. М., 1997. С. 69-76.


755
посредством введения «демократической свободы» цен в январе 1992 г. было проведено внуком одного из самых лихих ЧОНовских командиров - Голикова, отличившегося особой беспощадностью при подавлении крестьянских повстанческих движений в 1920-1922 гг. на Тамбовщине и в Сибири. Внучек по отчеству Владленович (Владимире-Ленинович!) - очень характерная фигура комсомольского говоруна, способного утопить в пустословии любое дело и в то же время выполнить любое поручение, не задумываясь о его последствиях. В августе 1998 г. совместно с группой финансово-номенклатурных олигархов (Гайдар, Чубайс и др.) он провел операцию по организации финансового кризиса, в августе 1998 г., от разорительных последствий которого Россия избавится не скоро... Не нарочита, конечно, - но и не случайна - буквальность совпадения первых социально-экономических действий российских термидорианцев в 1992 г. с решениями Термидорианского конвента во Франции 1794 г., отменивших «максимум» - принудительную таксацию цен и заработной платы, иначе говоря ликвидировавших социальные завоевания трудящегося населения в первые годы Французской революции.
Не стану продолжать примеры большевистских внучат и партноменклатур- ных сынков, ставших идеологами и практиками первоначального накопления капитала посредством разрушения созданного их дедами советского общества. Однако об этом свидетельстве сарказма истории нельзя забывать при анализе и большевизма периода революции, и формирования правящего класса советского общества и, наконец, той «революции сверху», которая была проведена этим классом на грани 80-х и 90-х годов. Упомянутый мною Е. Т. Гайдар выделяется особой наглядностью перерождения из «боевых пропагандистов» марксизма и социализма в самых решительных реставраторов власти капитала («крепко зажмурив глаза» - чтобы не видеть очевидных последствий), отличающихся все той же «идейной непримиримостью», более того - выступает в числе организаторов самой правой партии, истерично требует запрещения коммунистической партии...
Главное для понимания совершившегося переворота состоит, конечно, не в особенной красочности поведения конкретных внучат, их яростной ненависти к социализму, Советам - ко всему наследию большевизма, а тем самым и своих дедов, а в том, что их активная роль в событиях 1991-1998 гг. также свидетельствует о буквальной точности определения названных событий термидорианским переворотом. Специфика этого события в России состоит, во-первых, в том, что его деятелями были внуки участников революции, а не сами участники, как это случилось 9 термидора во Франции. Во-вторых, термидорианцами во Франции были правые, учинившие расправу над левыми, у нас же ими оказались лица, перешедшие из рядов левых активистов в правые, т. е. совершившие внутреннюю «самотермидоризацию».
Такие превращения бесследно не проходят. У одних из «самотермидориан- цев» они порождают презрение и даже ненависть к стране, видевшей и испытавшей на себе их превращения. У других - стремление навести в этой стране «порядок» и преподать ей урок рыночной демократии посредством праволиберальной автократии. У многих, если не у всех, формируется свой, особенный язык: себя они называют «элитой», свое поведение определяют, не стесняясь, словом «наглость», свое отношение к «толпе» - словом «цинизм». На одном из недавних симпозиумов (15 января с. г.) пишущему эти строки довелось слы¬


756
шать гайдаровца В. В. May, разъяснявшего, что «цинизм является средством утешения пострадавших...»
Возобновляющийся процесс первоначального накопления капитала принимает весьма специфический характер. «Предпринимателей», вышедших из чиновничьего аппарата и криминальной среды, меньше всего занимает организация производства, позитивная деятельность вообще. Конечно, деятели первоначального накопления капитала в старой России, как, впрочем, и в других странах, не были чужды грубых форм присвоения, вплоть до уголовных, однако в массе своей они торопились перевести накопленные средства в дело, дающее устойчивый и законный доход, превратить их в капитал.
В постсоветской России первоначальное накопление капитала сопровождается не созданием, а разрушением созданного обществом производства. Основными источниками частного накопления стала нажива на спекуляции, присвоение государственных ресурсов и прочие способы получения прибыли «из воздуха», т. е. криминальными средствами. Идущие один за другим скандалы рисуют правящую ныне бюрократию прежде всего и главным образом как идеологов и практиков первоначального накопления капитала, осуществляемого посредством массового обмана - «ваучеризации» и финансовых «пирамид», захвата государственных предприятий на лжеаукционах; взяток и т. п. Не случайно такой знаток современного капитализма, каким является Дж. Сорос, определяет экономическую систему нынешней России как «грабительский капитализм», созданный «правящей номенклатурно-финансовой олигархией». Из этих слов, произнесенных на лекции в Москве осенью 1997 г., либеральная пресса позаимствовала только указание на наличие в России «финансовых олигархов» и даже объявила им «войну». Однако и в упомянутой лекции, и в выступлении на Втором Американо-российском инвестиционном симпозиуме в Бостоне (январь 1998 г.) Сорос говорил о «нынешней российской политической элите». Россию он назвал криминализированной страной, последние президентские выборы фальсифицированными... а ваучерную приватизацию квалифицировал как незаконный, криминальный передел собственности.
К сожалению, все эти определения очень точны. Ваучерная приватизация, проведенная в 1992-1996 гг., ничего не дала обществу. Доход от приватизации принадлежавшего обществу имущества составлял всего 0,13-0,16 % в общем доходе бюджета за названное пятилетие. Распродажа предприятий приводила к сокращению или даже полному прекращению инвестиций при возрастающем из года в год вывозе капитала заграницу. Такого рода экономические «реформы» беспрецедентны в истории.
Началось резкое сокращение и прямая ликвидация производства. За пятилетку приватизации уровень промышленного производства в России снизился на 51 %, причем в легкой промышленности - в 6 раз, в машиностроительной промышленности - в 2,5 раза. В свое время критика советской экономики вполне справедливо отмечала недостаточное развитие легкой промышленности и гипертрофию военно-промышленного комплекса. Требование конверсии производства ВПК занимало видное мест в программах перестройки, а затем постсоветских реформ. Наделе же практически разрушенными оказались те отрасли промышленности, которые работали на нужды населения. В наименьшей мере пострадал именно ВПК, поскольку рыночная цивилизация нашего времени особенно высоко ценит оружие.


757
В крайне тяжелом положении оказалось сельское хозяйство России, явившегося первым объектом деятельности постсоветских реформаторов. Попытки вполне по-сталински за три месяца или хотя бы за год заменить колхозы и совхозы «фермерскими» хозяйствами столкнулись с всеобщим сопротивлением крестьян. Сельскохозяйственные районы оказались «красным поясом» России. Это сопротивление вынудило реформаторов формально ограничиться переименованием колхозов и совхозов в «акционерные общества» и разного рода «товарищества». «Фермерские» хозяйства дают сейчас не более 2 % сельскохозяйственной продукции.
Динамика сельского хозяйства стала определяться не столько прямыми преобразовательными действиями администрации (хотя и они имели место в Нижегородской, Саратовской и некоторых других областях), сколько общей экономической политикой - «свободой цен», невыплатой средств из бюджета и т. п. Достаточно сказать, что за 1992-1993 гг. закупочные цены на мясо выросли в 45 раз, на молоко - в 63 раза... но на бензин - в 324 раза, на трактора - в диапазоне от 828 до 1344 раз... Исторические оковы на сельском хозяйстве России неизмеримо потяжелели. Разрушительные процессы в сельском хозяйстве сразу же проявились в состоянии его материально-технической основы. Если в 1990 г. сельскохозяйственные производители России приобрели 148 тыс. тракторов, что обеспечивало не только амортизацию, но и рост технической оснащенности, то в 1994 г. - всего 30 152, в 1995 г. - 14 808, в 1996 г. - 12 861. Также быстро сокращалось поступление в сельское хозяйство грузовых автомобилей, комбайнов и другой техники. В дальнейшем никаких изменений здесь не произошло.
Производство продуктов питания в России неизменно сокращалось. В расчете на душу в год хлебных изделий производилось 123 кг в 1990 г. и 58 кг в 1997 г., мяса (промышленная выработка) - 44 и 10 кг, цельномолочной продукции - 140 и 34 кг, масла животного - 5,6 и 2 кг, масла растительного - 7,8 и 4,7 кг. (Единственным исключением оказалось производство картофеля, которое выросло с 208 кг на душу населения в 1990 г. до 251 кг. В 1997 г. Однако рост «второго хлеба» в России - показатель общего неблагополучия с продуктами питания, фактически полуголодного существования.) Импорт заграничной продукции в какой-то мере покрывал снижающееся производство до 1997 г. Обвал 1998 г., когда валовой сбор зерна снизился до 47,8 млн тонн - на 46,1 % меньше, чем в предыдущем году (88,6 млн тонн), привел не только к обращению за благотворительной помощью к другим странам, но поставил под вопрос способность страны справиться с сельскохозяйственными работами последующих лет.
Для мировой экономики 90-е годы были временем ускоряющегося роста и перехода от индустриальной к постиндустриальной стадии, для России же это были годы экономической разрухи. Не удивительно, что практическое руководство топливно-энергетическим комплексом - важнейшей отраслью народного хозяйства, являющейся основой не только экономического роста страны, но и жизнеобеспечения населения, приходит к выводу о том, что «Россия в обозримом будущем претендовать на роль экономически развитой, промышленной страны объективно не сможет»*.
* См.: Шафранник Ю. К. России грозит потеря экономической независимости // Независимая газета (НГ-Политэкономия). № 2. Февраль 1999 г.


758
Такому характеру накопления и использования капиталов способствовало странное своей бездумностью принятие монетаристской концепции как руководства для реформаторской политики российского правительства. Рецепты «чикагской школы», может быть, и полезны где-то - там, где успешное развитие экономики обеспечено растущим производством и речь идет о более эффективной организации денежного обращения. В этой связи уместно вспомнить о пушкинском Евгении Онегине, который «читал Адама Смита» и понимал «Как государство богатеет // И почему не нужно золота ему // Когда простой продукт имеет». Но в 1992-1998 гг. оказавшиеся у нас в правительстве доктора и кандидаты экономических наук это перестали понимать. Возражения и протесты со стороны ученых против монетаризма экономической политики отбрасывались как несовременные и паникерские. В подтверждение сказанному я мог бы сослаться на материалы I-й сессии нашего симпозиума в декабре 1993 г. (выступления Л. Никифорова, Г. Ханина, А. Нодва и др.), на Обращение группы крупнейших экономистов - российских академиков и американских лауреатов Нобелевской премии, на ряд других документов. Потребовался провал экономической политики и смена правительства в августе - сентябре 1998 г., чтобы и в экономической политике государства, и в прессе вспомнили о производстве и увидели, что «обвальная» экономическая реформа, проводившаяся монетаристами, означала катастрофический распад всех отраслей народного хозяйства, с особенной силой проявившаяся в отраслях, непосредственно связанных с нуждами населения - в сельском хозяйстве и легкой промышленности. О производстве вспомнили тогда, когда его разрушение привело страну в катастрофическое состояние, когда голод, замерзание в неотапливаемых зимой жилищах и многие другие беды стали не угрозой, а реалиями во многих районах страны.
Дело, однако, не ограничивается экономикой. Режим «новых русских» проводит коренную ломку созданных еще революцией действительно социалистических укладов, прежде всего системы общего и бесплатного здравоохранения, обязательного и бесплатного всеобщего школьного образования, общественного транспорта, обслуживающего миллионы людей и, наконец, системы социальной защиты населения, которая стала «не по карману» ограбленному обществу.
Разрушение производства в основных отраслях промышленности и в сельском хозяйстве действительно привели к состоянию коллапса экономику в целом. Это само по себе выдвигает на передний план социальные проблемы. Неслыханное по масштабом и темпам ограбление и обнищание населения, массовая безработица (открытая, а еще больше скрытая), многомесячная невыплата заработной платы рабочим, учителям и врачам... Растущая из года в год депопуляция страны, как следствие ухудшения питания и здравоохранения.
Криминализация всех сторон жизни, особенно поведения так называемой элиты, стали определять характер деятельности всей системы управления. Новое правительство пытается изменить ситуацию, однако едва ли это возможно в отведенное ему время. Никаких признаков экономического оживления нет; а в условиях совмещения коллапса российской экономики с мировым финансовым кризисом не приходится надеяться на их появление в обозримое время.
Народ безмолвствует, и в этом, пожалуй, состоит одно из самых тяжелых последствий сталинского прошлого. Традиции социального равенства, коллективизма и взаимопомощи еще не умерли, но заметно угасают. Об этом, в частности, свидетельствуют и сдвиги в общественном сознании. Оно с удивлением


759
констатирует происходящие в нем перемены: «Мы были отделены “железным занавесом” от всего мира, но были открыты друг другу (минус правящие верхи, ставшие ныне “новыми русскими”). Теперь же мы сломали “железный занавес” и вроде бы соединились со всем миром, но отгородились друг от друга стальными дверями».
А вот еще одно характерное размышление последнего времени: «Мы жили за “железным занавесом” и, не зная действительности, поверили, что живем в уравнительной нищете. Теперь “занавес” рухнул, и мы увидели у других и познали у себя на собственном опыте настоящую нищету. И теперь знаем, что в советское время мы жили не в нищете, а в уравнительном достатке, хотя и не очень высоком. Системы образования и здравоохранения оставались всеобщими, несмотря на все привилегии “слуг народа”. Очереди в магазинах были оттого, что каждый мог купить необходимое. Очереди исчезли сейчас даже в продовольственных магазинах не потому, что продуктов стало больше. Напротив, их стало на много меньше, а цены неизмеримо выше. Среди нас многие теперь не в состоянии купить необходимое...»
Однако эти сдвиги в общественном сознании населения не находят отражения ни в политике правящего режима, ни в действиях оппозиции. В российском обществе действительно не находится политических сил, способных поднять широкие общественные слои на самозащиту. В сложившейся политической системе даже такой яростный противник Советов, каким является А. И. Солженицын, не находит «ничего похожего» на демократию. Оценивая «нынешнее состояние России» в 1997 г., Солженицын называл его «предгибельным». В 1998 г., отказываясь принять от новых властей награду по случаю своего юбилея, он назвал состояние России уже «гибельным»...
* * *
Сталинский вариант развития советского общества не был единственно возможным и неизбежным, хотя, разумеется, он имеет свое объяснение и в отсталости России, и в сознании необходимости догоняющего развития, и в образовании стоящей над обществом бюрократической командно-репрессивной диктатуры.
Точно так же не был неизбежным и единственно возможным тот разгром социалистических начал, которые сохранялись даже в условиях сталинского и по- слесталинского времени. Развитие событий в конце 80-90-х годов приобрело катастрофический характер вследствие того, что оно направлялось сверху, руководством той политической системы, которая являлась и является диктатурой бюрократии - основным сталинским наследием, дожившим до наших дней. Именно это придало специфический характер всему тому, что происходит сейчас с нами, с нашим обществом в целом.


НЕОБЫЧНЫЙ ЭПИЗОД В ИСТОРИИ ОТНОШЕНИЙ ОГПУ И СТАЛИНСКОГО ПОЛИТБЮРО
В любой общественной системе учреждения государственной безопасности подчинены верховной власти, не только ее идеологии и политике, но и прямому управлению. Тем не менее они обладают правом на самостоятельное мнение в анализе и оценке различных событий и ситуаций, имеющих отношение к их функциям. При этом, естественно, информация высшей власти об этих событиях и ситуациях, как и о породивших их факторах, является прямой обязанностью госбезопасности, независимо от того, чем они были вызваны - действиями враждебных сил или самой власти, ее политикой. Советская система госбезопасности, складывавшаяся в условиях Гражданской войны, с самого начала существования была ориентирована на максимально полную информацию обо всем происходившем в стране, прежде всего о всем враждебном и неблагополучном, особенно в положении населения, его настроениях и отношении к власти. В 1919 г., т. е. в разгар Гражданской войны, ВЧК требовала от своих местных организаций «своевременной полной осведомленности Центра о положении на местах...» При этом речь шла даже о том, чтобы «методом статистического исследования выяснить действительные причины создающегося положения РСФСР и устанавливать постоянно действующие условия развития того или другого явления, частую повторяемость этого явления и зависимость одних явлений от других»1.
Функциональное предназначение сообщать государственному руководству обо всем случившемся, в особенности негативном, предопределило мощный рост информационной службы в ВЧК и ОГПУ, оформленный в самостоятельный Информотдел, поставлявший почти ежедневные сообщения о политическом положении по всем районам страны, с постоянным дополнением сведениями о состоянии промышленности, сельского хозяйства, финансов, кооперации, армии и т. д. Тематические сводки дополнялись справками, докладными записками, а с 1922 по 1930 г. и ежемесячными «Обзорами политического и экономического положения республики» (с 1923 г. - СССР).
Объем поступавшей наверх информации достиг максимума в 1930 г., намного превысив возможности освоения и учета получаемых сведений. Система политического контроля и секретной информации добросовестно выполняла свои функции и буквально захлестнула власти потоком сообщений о повсеместном неблагополучии и прямом сопротивлении государственной политике, когда сталинская «революция сверху» вылилась в «сплошную коллективизацию» крестьянских хозяйств и в раскулачивание, ставшее основным средством массового насилия и одновременно способом обеспечения дешевой рабочей силой богатых природными ресурсами, но нежилых районов на севере и востоке страны. Необычный эпизод в отношениях ОГПУ и Политбюро относится именно к пробле¬


761
мам раскулачивания и судьбы раскулаченных, поэтому необходимо напомнить о некоторых моментах организации и хода раскулачивания, не останавливаясь на процессе коллективизации крестьянских хозяйств в целом.
Официальное начало кампании раскулачивания по стране в целом было положено директивой Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», принятой 30 января 1929 г. Этим постановлением устанавливались категории раскулачиваемых и количественные «нормы». Первую категорию должен был составить «контрреволюционный актив» - организаторы террора и «антисоветской деятельности», которых надлежало арестовывать и репрессировать как политических преступников, т. е. заключать в концентрационные лагеря или даже расстреливать. Их семьи подлежали высылке в отдаленные районы страны на поселение. Туда же высылались вместе с семьями «крупные кулаки и бывшие полупомещики, активно выступавшие против коллективизации» (вторая категория). Остальная часть раскулаченных (третья категория) подлежала расселению в пределах краев и областей их прежнего проживания, но не в том селении, в котором находились их хозяйства и жилища до раскулачивания. Общая численность раскулачиваемых устанавливалась в 3-5 % крестьянских хозяйств, однако для первой и второй категорий были определены «ограничительные контингенты»: в сумме по основным сельскохозяйственным районам страны для первой категории 60 тыс. и для второй - 150 тыс. хозяйств.
Предписывалось раскулачивание «в районах сплошной коллективизации провести немедленно (!!!), а в остальных районах - по мере действительно массового развертывания коллективизации». В числе немедленных действий были и такие: «Конфисковать у кулаков... средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и семенные запасы»2.
Немедленность раскулачивания сотен тысяч хозяйств создала проблемы для всех органов власти, особенно на местах - и для проводивших в разгар зимы ликвидацию хозяйств, конфискацию имущества с концентрацией раскулаченных семей в пунктах выселения, и для транспортников, отправлявших десятки и сотни эшелонов в отдаленные районы Севера, Сибири и Дальнего Востока, не говоря уже о размещении высланных в «специальные поселения», которых в действительности еще не было... 6 февраля ОГПУ разослало всем своим полномочным представительствам разъяснение об «удлинении сроков» выселения кулацких семей и предписание: «План выселения рассчитать на три месяца (февраль, март, апрель)»3. Но и эти сроки были «сверхреволюционными»...
Первый эшелон с кулаками отправился в путь 13 февраля. До 15 апреля их общее число достигло 181. В лагеря формирующегося ГУЛАГа было доставлено 123 716 кулаков «первой категории»4 (сюда не входят «первокатегорники», расстрелянные по приговорам судов и «троек» ОГПУ). Судьба и условия существования взрослых мужиков, ставших «зэками», была предопределена назначением ГУЛАГа и не становилась предметом обсуждения, а тем более столкновения руководящих и исполнительных органов власти. Совсем иной характер приобрела проблема кулаков «второй категории», выселяемых семьями с добавлением к ним семей «первокатегорников», а также кулаков «особого назначения» (из пограничных районов Украины и Белоруссии). По справке на 15 апреля в группе кулаков 2-й категории было перевезено всего 320 484 человека, в том числе


762
122 318 детей до 14 лет включительно. Всего же за первую кампанию по выселению (до 20 мая 1930 г.) численность вывезенных в районы «спецпоселений» составила 99 515 семей с населением в 510 096 человек5.
Естественно, что проблемы обеспечения обобранных донага семей едой и одеждой возникли уже по дороге, но по прибытии в районы Севера, где новых жильцов никто не ждал, эти проблемы сразу же приобретали чрезвычайный характер. Именно так оценивалась эта ситуация в записке зампреда ОГПУ С. А. Мессинга, адресованной Наркомторгу 7 марта 1930 г.: «ОГПУ обращает Ваше внимание на чрезвычайно острое положение с продовольствием и промтоварами для переселенных в Северный край кулацких семей»6.
Конечно, сведения о положении, в котором оказывались высланные семьи, о «неправильно» раскулаченных и высланных проникали наверх, в том числе и через каналы ОГПУ: запросы с мест и справки о невероятном... К тому же в составе высшего руководства еще оставались такие, например, деятели, как А. И. Рыков или С. И. Сырцов. 1 апреля А. И. Рыков, как председатель СНК СССР, подписал постановление об организации Секретной комиссии при правительстве по устройству высланных кулаков во главе с В. В. Шмидтом - заместителем председателя СНК СССР. 5 апреля Политбюро приняло решение о создании Комиссии С. А. Бергавинова для проверки неправильно высланных в Северный край. 10 апреля СНК РСФСР принял постановление о мерах по упорядочению расселения высланных семей7.
Тем не менее подлинную картину положения высланных крестьянских семей, их гибельной судьбы, бессмысленной жестокости к детям и старикам воссоздал и заставил увидеть центральную власть В. Н. Толмачев - нарком внутренних дел РСФСР, входивший в состав комиссий и В. В. Шмидта, и С. А. Бергавинова. Возможно, что он был первым представителем Центра, прибывшим на Север для ознакомления с положением спецпоселенцев. Увиденное он описал 16 апреля 1930 г. в письме Д. 3. Лебедю - заместителю председателя СНК РСФСР.
Ко времени появления Толмачева в Северном крае находилось уже 45 тыс. семей, в составе которых насчитывалось 158 тыс. человек, из них трудоспособными оказались всего 36 тыс. Все они были отправлены «в разные места на работу». Нетрудоспособные женщины, дети, старики, больные (122 тыс.) были «размещены в бараках по линии Вологда - Архангельск и Вятка - Котлас»: «Теснота невероятная. Есть места, где на человека приходится У10 м2 площади при постройке нар в несколько этажей (кубатура меньше гробовой). Полов в бараках нет, крыша сделана из жердей и слегка присыпана тающей и осыпающейся землей. Температура не выше 4°, как правило. Вшивость. При скверном питании, а для многих при почти полном его отсутствии все это создает колоссальную заболеваемость и такую же смертность среди детей».
В письме приводится «Справка о заболеваемости и смертности среди высланных». Вот некоторые данные из этой справки: «По г. Архангельску за март и 10 дней апреля из 8000 детей заболело 6007... Умерло детей - 587.
По Северо-Двинскому округу на 12 апреля 1930 г. всего умерло - 784, из них детей - 634.
По Вологодскому округу с 29 марта по 15 апреля болело детей - 4850, из них умерло - 677, в том числе только за 12-13 апреля умерло 162... Причем болеют и мрут младшие возраста»...


763
Еще одно место из письма Толмачева: «...с высланными обращаются, как с опаснейшими заключенными, подлежащими строжайшей изоляции. Это исключает возможность использования их собственной инициативы и самодеятельности и налагает на нас совершенно непосильную обязанность их полного обслуживания. Это ведь не ящики, не тюки груза, который сам о себе не думает, а живые люди...» Отметим также вполне убедительное мнение наркома, получающего информацию из всех районов РСФСР о том, что положение высланных в Сибири и на Урале «во всех отношениях должно быть еще хуже, чем здесь»8.
Осенью 1930 г. В. Н. Толмачев вместе с С. И. Сырцовым окажется в последней антисталинской оппозиции и разделит его судьбу. Но апрельское письмо наркома внутренних дел РСФСР произвело весьма сильное впечатление на руководство ОГПУ. 20 апреля на места был разослан меморандум, разрешающий родственникам «высланных кулацких семейств 2-й категории... вывоз детей кулаков с мест высылки на родину». При этом даже предписывалось «разрешать немедленно» ввиду «тяжелых условий пребывания малолетних детей на Севере», разумеется, «при согласии родителей» и в возрасте «до 14-ти лет»9. К сожалению, этот проблеск человечности продержался недолго - наплыв родственников и соседей в районы лагерей и спецпоселений был в принципе неприемлем сталинской системе репрессий, поскольку разглашал то, что должно было держаться в строжайшем секрете. К тому же появление близких лиц и увоз ими детей облегчали побеги для взрослых переселенцев.
Оперативная группа ОГПУ, непосредственно руководившая раскулачиванием, вывозом и «устройством» на местах, в справке от 12 июня 1930 г. сообщала, что к этому времени на Север было «переброшено» 230 005 человек, из которых с конца апреля, когда потеплело, бежали 14 123 (6,1 %). При этом отмечалось: «Значительно облегчает побег взрослых кулаков отправка детей кулаков на родину». Приводились и «факты», которые мы частично воспроизводим, настолько они выразительны: «Из лагеря бежала Котельникова Мария 25 лет с сыном Александром 7 месяцев. Остальных своих детей Котельникова отдала гр. Сухих, с которыми уехала и сама... Из лагеря бежала Чебановская Ксения 32 лет из Запорожского округа, которая ходила провожать отправляемых на родину детей и в лагерь не возвратилась. Из лагеря бежали Юмахины Мария 20 лет и Ирина 37 лет из Острогожского округа. Обе они бежали с отпущенными на родину детьми ... из лагеря бежали: Артеменко Лукерья 61 года, Глушкова Мария 24 лет с ребенком Иваном 10 месяцев и Кривова Анастасия 63 лет. Бежали при отпуске детей на родину с родственниками, приехавшими за детьми». Тема бегства из спецпоселений, естественно, станет постоянной на все время их существования. И неизменно она будет результатом бесчеловечных условий, в которых оказывались высланные семьи. И это, конечно, не могло не сказываться на поведении сотрудников ОГПУ и ОГПУ как учреждения при создании системы спецпоселений10.
3 сентября в телеграмме своим представительствам по районам вселения раскулаченных семей руководство ОГПУ констатировало, что «выселенные кулаки [в] громаднейшем большинстве до сих пор хозяйственно не устроены (помещения не построены, [в] ряде мест не приступали [к] стройке, перебои [с] продснабжением, не обслуживаются [в] медицинском отношении). ...Массовое бегство [с] мест высылки не прекращается...» Полномочным представительствам предписывалось «немедленно поставить вопрос [в] крайкоме во всем


764
объеме о хозустройстве выселенных кулаков до наступления зимы», «наладить регулярную проверку...», «20 сентября прислать подробную информацию [о] положении кулацкой ссылки...»11. Документы о положении раскулаченных в районах вселения, о настроениях «кулацкой ссылки» на Урале, в Северном крае в сентябре - октябре свидетельствуют, что сколько-нибудь заметных перемен не произошло12. В этих условиях развернуть широкую кампанию по раскулачиванию было невозможно. Сталинскому руководству пришлось отложить таковую на 1931 г.
О действительных результатах и соответственно о действительном значении выселения раскулаченных семей за 1930 г. в целом позволяет составить представление «Докладная записка о высланных кулаках 2-й категории» (и семьях «первокатегорников», добавим мы от себя), датированная началом февраля 1931 г. и сообщающая сведения на 1 декабря 1930 г.13 Наиболее конкретно и полно оказались представлены судьбы спецпереселенцев в Северном крае. Мы узнаем, что «за все время пребывания... до 1 декабря 1930 г.» из 230 370 спецпереселенцев умерло 21 213 человек, отправлено на родину 35 400 детей, «возвращено неправильно высланных» 1390 человек, «отпущено на поруки» 68 человек, «оставлено на свободное (?) жительство в Севкрае» 26 500 «неправильно раскулаченных» (!) и 2100 «федоровцев», 502 человека были отправлены в другие районы спецпоселений. Пытались бежать 39 743 спецпереселенца, но в большинстве они были изловлены и возвращены. На дату информации в бегах числилось 15 458 человек14.
К 1 декабря 1930 г. в Северном крае осталось 127 739 спецпереселенцев - немногим больше половины завезенных сюда при раскулачивании. Из них 103 970 человек были расселены в 189 спецпоселках, в том числе 64 996 - «в построенных бараках» и 38 974 - «в шалашах, землянках и прилегающих к поселкам селениях». К сожалению, последующая судьба спецпереселенцев 1930 года нам не известна, и мы не можем сказать, сколько из них осталось в живых после суровой и длинной северной зимы «в шалашах и землянках...», когда «самым больным вопросом» оставалось продовольственное снабжение, когда «в ряде поселков большинство поселенцев разуты, в рваной верхней одежде или совсем без верхней одежды»...
Каков же итог трудового использования спецпереселенцев в Северном крае? - На 1 декабря 1930 г. «всего использ[овалось] на работе» 29 634 человека, в том числе 23 634 человека на строительстве поселков и 6000 человек на лесозаготовках*15. На лесозаготовках зимой 1930 г. могли трудиться не 6 тыс. рабочих, а неизмеримо больше при нормальной экономической (например, нэповской) организации труда, что означало бы также неизмеримо меньшие расходы и неизмеримо большие результаты труда. Судьба спецпереселенцев на
* Сообщение о столь ничтожном использовании спецпоселенцев на лесозаготовках потребовало проверки по всем районам их вселения. Оно было поручено Особому отделу ОГПУ, представившего 14 февраля специальную справку «О количестве ссыльных кулаков, занятых на лесоразработках». В справке подтверждались сведения по Северному краю (6 тыс.). На Урале лесозаготовительным организациям было передано 41,5 тыс. трудоспособных, из коих использовалось «на основных работах» - 20,7 тыс., однако не сообщалось, входили ли в их число занятые на строительстве поселков. По Сибири сведений не имелось. В ДВК на лесозаготовках работало 1,5 тыс. человек16.


765
Урале, в Западной и Восточной Сибири, на Дальнем Востоке и в других районах вселения освещена в рассматриваемом документе намного скупее, однако не потому, что там их положение было лучше. Напротив. Вероятнее всего, сокращение конкретной информации по мере нарастания расстояний от Москвы отражало такое ухудшение ситуации, о которой и центральное руководство не хотело знать.
Докладные записки и справки ведущих политических отделов ОГПУ, датированные началом февраля 1931 г., в совокупности представляли рабочий анализ итогов первого года раскулачивания как массовых репрессий в деревне, задевших, естественно, и город. В каждом из названных документов большое место занимала оценка возможностей и условий нового этапа раскулачивания с учетом негативного опыта, весьма обстоятельно и конкретно представленного в тех же записках и справках. Пожалуй, мы впервые столкнулись со случаем, когда руководство ОГПУ пыталось изложить свой взгляд на политику раскулачивания и предлагало существенные коррективы в масштабы, сроки и условия ее практического осуществления, разумеется, не подвергая сомнению «генеральную линию».
В основной справке от 1 февраля 1931 г. предполагалось в течение года «выселить за пределы... края (области) кулаков второй категории - ориентировочно 100 тыс. хозяйств, включая в это же количество... и семьи тех, кто в 1930 г. были изъяты по первой категории»*. Говорилось о необходимости «заранее перестраховаться от всех основных недочетов и организационных недосмотров, какие имели место при прошлогоднем выдворении кулаков»17.
3 февраля появилась «Ориентировочная справка Особого отдела ОГПУ о возможных пунктах размещения спецпереселенцев». По стране в целом выделялось 14 районов «почти не освоенных», «малообжитых», но богатых лесами и ископаемыми. Для каждого из этих районов определялась численность семей переселенцев с учетом реальных возможностей. В сумме они составляли бы 90 тыс.18 К примерам порайонных контингентов, предлагавшихся в этой справке, мы еще вернемся.
Систему мероприятий «по предварительному устройству переселенцев на новых местах», «быстрейшего приспособления переселенцев к работе» и «прочного оседания на новых местах», а также смягченный порядок раскулачивания (сохранение сельхозинвентаря, домашнего имущества, продовольствия и даже денег) предлагали справки ГУЛАГа от 4 февраля19. Одновременность выступления ряда ведущих подразделений ОГПУ с обоснованием существенных исправлений в практике раскулачивания, а, главное, сокращения его масштабов свидетельствовала о том, что даже в ОГПУ сталинская политика еще не воспринималась как не подлежащая обсуждению и исправлению. В недалеком будущем главные участники этого выступления поплатятся за попытку исправить «генеральную линию».
Названные в февральских документах ОГПУ контингенты высылаемых семей оказались заниженными в два-три раза по сравнению со сталинскими пла¬
* Это не единственное свидетельство о том, что значительная часть семей раскулаченных по первой категории в 1930 г. осталась в местах прежнего проживания, а не была выслана в спецпоселения. Это может объясняться изъятием главных, а часто единственных трудоспособных членов семей.


766
нами, а выдвигавшиеся ими требования к организации раскулачивания и высылки семей (сохранение одежды и предметов обихода, необходимый минимум продовольствия и т. д.) - не заслуживающими внимания. Принятое 20 февраля постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О кулаках» обязало ОГПУ за 6 месяцев «подготовить... районы для устройства кулацких поселков тысяч на 200-300 кулацких семейств под управлением специально назначенных комендантов». В протоколе заседания Политбюро отмечены выступления Сталина, Менжинского и Ягоды, поэтому есть все основания полагать постановление о выселении 200-300 тысяч семей принятым под диктовку Сталина. ОГПУ в сталинском представлении явно не справлялось с задачами. Наблюдение за «выселением и расселением раскулаченных кулаков» решением Политбюро возлагалось на заместителя председателя СНК СССР А. А. Андреева. ОГПУ обязывалось согласовать с ним «все вопросы, связанные с выселением кулаков»20. Таков был первый ответ Сталина на попытку ОГПУ высказать свое мнение.
И марта 1931 г. на Политбюро в числе «Вопросов ОГПУ» вновь оказался «Вопрос о кулаках». Принятое решение воспроизводим полностью: «Возложить наблюдение и руководство работой по выселению и расселению кулаков на специальную комиссию тт. Андреева, Ягоды и Постышева, предложив им в декадный срок представить в ПБ план конкретных мер»21. Созданная 11 марта 1931 г. Комиссия Андреева обеспечивала личный контроль Сталина за выполнением ОГПУ его директив по выселению не менее миллиона раскулаченных. Решения, принятые комиссией, целиком относились к деятельности ОГПУ и не нуждались в утверждении или хотя бы подтверждении правительством. Даже денежные средства на выполнение решений комиссии Андреева поступали помимо правительства. Вот о многом говорящий ответ на вопрос Ваковского о правительственном разрешении приступить к переселению раскулаченных. Меморандум от 18 апреля 1931 г. за подписью Ягоды и Евдокимова гласил: «...никакого правительственного постановления по решению комиссии т. Андреева не будет. С решением комиссии т. Андреева т. Ваковский должен ознакомить крайком. Операцию по принятому решению проводить. Деньги, сколько надо будет т. Ваковскому из отпущенных сумм, когда угодно он получит по предъявлении сметы финотделу ОГПУ»22.
Директива представить в декадный срок «план конкретных мер» была выполнена досрочно. Ее сущность была изложена в телеграмме руководства ОГПУ на места, разосланной 15 марта: «[В] целях полной очистки края от кулаков, с мая по сентябрь 1931 г. намечено провести массовую операцию [по] кулачеству [с] высылкой [в] отдаленные местности Союза со всех (!) областей. Для проработки этой операции предлагается: 1) установить количество кулацких хозяйств края ([в] том числе раскулаченных [и] распроданных [в] прошлом году), подлежащих высылке; 2) установить теперешнее местонахождение кулацких хозяйств, [в] особенности глав семей», включая бежавших и «проникших» на работу в промышленность, скрывающихся в городах и в колхозах... «Подробный оперативный план проведения этой массовой операции» по каждому региону предлагалось представить в СПО ОГПУ не позднее 10 апреля23.
18 марта комиссия Андреева приняла целый ряд решений о переселении раскулаченных семей, которые соответствовали сталинской директиве от 20 февраля. В Западно-Сибирском крае надлежало переселить в северные районы «в течение мая-июня-июля 40 тыс. кулацких хозяйств». Упоминавшаяся выше


767
«Ориентировочная справка Особого отдела...» от 3 февраля считала возможным переселить в Западную Сибирь в целом 15 500 семей. Еще более разительными были решения о переселении раскулаченных семей в Казахстан. Не 5 тыс. семей, как считал возможным Особый отдел ОГПУ, а 150 тыс.! Причем уже к 15 апреля туда предстояло доставить 10 тыс. глав раскулаченных семей для «подготовки условий... приема остального контингента». И т. д.24
Новая кампания по массовому раскулачиванию и переселению раскулаченных семей должна была начаться в мае 1931 г. Ее бесчеловечность, неизбежность гибели новых спецпереселенцев в количествах, сопоставимых с 1930 г., были очевидны. И это находило отражение в документах ОГПУ, где еще сохранялись люди, считавшие своим долгом сообщать партийно-государственному руководству не только о враждебных силах, но и о действительном положении в стране, в том числе о негативных последствиях осуществляемой властью политики. 4-5 мая СПО ОГПУ представило руководству девять аналитических справок «О вселенных и переселенных кулаках по отдельным краям и областям СССР». Все они публикуются нами, поскольку воссоздают очень конкретную картину переселения раскулаченных семей с начала 1931 г. и их положения в качестве спецпереселенцев. К сожалению, раскулачивание как таковое в этих справках уже не затрагивается (в отличие от рассмотренных выше февральских). Справка, относящаяся к Восточно-Сибирскому краю, после сведений о переселенных туда в 1930 г. и в марте 1931 г., сообщала: «С хозустройством вселенных кулаков как прошлогодних, так и мартовских этого года, вопрос стоит остро. Жилищ подготовлено не было, необходимые бараки для жилья отсутствуют. Продснабжение недостаточное. Рабочая сила используется недостаточно... Медпунктов на участках вселения нет. Медпомощь оказывается только... на лесозаготовительных участках». И естественно, «отмечается массовое бегство ссыльных кулаков - вместе с семьями...»25 В справке по Казахстану сообщалось, что высланные в 1930 г. были «расселены на островах и полуостровах Аральского моря» и использовались «для ловли рыбы». «Жилища... полностью не построены, ...перебои в снабжении продовольствием...» То же и с новыми спец- переселениями: «Хозорганизации к приему и хозустройству ссыльных кулаков 1931 г. подготовлены не были»26.
Обширная справка «О вселенных кулаках в Северный край» включала все сведения за 1930 г., вновь воспроизводя приведенные в февральской докладной записке СПО. Положение высланных туда семей не только не улучшалось, но, напротив, резко ухудшалось, поскольку «с 1 апреля 1931 г. все ссыльные кулаки были сняты с централизованного снабжения, в том числе строящиеся поселки и осваивающиеся на новых землях...», «возможно возникновение голода...», «...развивается эпидемия сыпного тифа, ...свирепствует дизентерия, цинга и простудные заболевания»...27 Такой же была ситуация на Урале и Дальнем Востоке28.
Единственным районом вселения, где обеспечивалась оплачиваемая работа, оказывалось содействие в жилищном строительстве, открывались столовые и общественные кухни, школы и даже детские дома, имелись амбулатории и больница, продавалась одежда, являлся Ленинградский военный округ (апатитовые разработки в Хибинах и торфодобывание в Синявино). Однако и здесь 11 110 спецпоселенцев, прибывших в 1930 г., были размещены не только «в дощатых бараках» и «стандартных домах», но и «в палатках и землянках», с жил¬


768
площадью в среднем 1,2 кв. м на человека. Отсюда развитие эпидемических заболеваний, умерло свыше 700 человек, главным образом детей...29
Отметим, что все эти справки были составлены и подписаны одним лицом - оперуполномоченным СПО ОГПУ Г. А. Штранкфельдтом, за что он в скором времени поплатится вместе с рядом других работников названного отдела. Есть основания считать его одним из авторов и февральских документов СПО ОГПУ, обнаруживших расхождения в восприятии практики раскулачивания между Политбюро и ОГПУ. Справки Штранкфельдта сыграли не последнюю роль в пересмотре решений комиссии Андреева, принятых 8 мая, о разработке плана переселения в Казахстан 150 тыс. «кулацких семей» в точном соответствии со сталинской директивой. Для выполнения этого задания назначался кратчайший срок - «к 10 мая»30. Не известно, состоялось ли заседание комиссии, назначенное на «10 мая в И часов утра» (там же). Мы публикуем решение комиссии, принятое 15 мая, коренным образом пересмотревшее масштабы переселения и даже его географию. «Ввиду технической невозможности переселения 150 тыс. кулацких семейств в районы Казахстана, признать возможным расселение в текущем году в первую очередь в районах Казахстана 60 тыс. и на Урале 50 тыс. кулацких семейств»31.
Из плана реализации принятых 15 мая решений мы узнаем, что на Урал в дополнение к 5000 семей, переселяемых из Иваново-промышленной области на Магнитострой, направлялось 30 000 семей из Украины, 15 000 - с Северного Кавказа и 5000 - из Белоруссии на лесоразработки, т. е. в северные районы края. Не трудно представить себе их положение в необжитых районах, куда направлялось и 5000 семей «внутренних переселенцев» и где такого дополнения не ждали. В Казахстан должны были выселяться 50 000 семей из Поволжья и 10 000 семей из Московской области и Ленинградского военного округа32.
Как видим, директиву Политбюро от 20 февраля о переселении 200-300 тыс. семей намечалось выполнить, хотя и с ориентацией на минимум. Характерно, что и план депортации, подписанный, кстати, Штранкфельдтом, был ориентирован на летние месяцы - июнь и июль, когда предлагалось переселить 164 809 семей из 184 209. На август-сентябрь оставалось меньше 20 000 семей.
Ситуация для ОГПУ усложнялась и тем, что все другие государственные учреждения, обязанные, как предполагалось, обеспечить использование труда и содержание спецпереселенцев - ВСНХ, ведавший промышленностью, Наркомат путей сообщения, Наркомснаб, а также Наркомздрав и Наркомпрос, оказались не в состоянии выполнять свои функции в спецпоселениях, расположенных не только в необжитых, но и в труднодоступных районах. Не удивительно, что в протоколе заседания комиссии Андреева 15 мая первым пунктом явилось решение о передаче спецпереселенцев полностью в ведение ОГПУ: «Ввиду безобразного использования рабочей силы спецпереселенцев и беспорядка в их содержании хозорганами - передать целиком в ОГПУ хозяйственное, административное и организационное управление по спецпереселенцам, а также все материальные и денежные фонды, отпущенные на спецпереселение. Предложить ОГПУ для этой цели организовать специальный аппарат управления при ОГПУ и краевых ПП (Сибирь, Урал, Севкрай и Казахстан»33.
Решение комиссии Андреева осуществлялось очень быстро. 25 мая 1931 г. на места был разослан меморандум № 387 «о передаче в полное ведение ОГПУ хозяйственного, административного и организационного управления


769
спецпереселенцами»34, 28 мая - указания «по устранению... грубых ошибок... при проведении операции по выселению кулацкого элемента...», а 3 июня - приказ об «обслуживании районов вселения кулаков»: «хозяйственное освоение, административное и культурно-бытовое устройство, охрана, оперативное обслуживание и целесообразное использование их как в промышленности, так и в сельском хозяйстве»35. Названные меры означали создание в стране второй системы концентрационных лагерей, не столь жесткой по условиям быта и характеру подневольного труда, как ГУЛАГ, но по сущности единой с ней. Полное подчинение спецпоселений управлению ОГПУ было неизбежным. Характерно, что оформление этого акта совершилось без участия высших органов государственной власти. Секретное постановление правительства - СНК СССР «Об устройстве спецпереселенцев» было принято лишь 1 июля 1931 г.36 Лагерная экономика с подневольным трудом формировалась как закрытая, фактически не зависимая от формальной системы государственного управления, хотя в финансово-экономическом отношении связанная и с государственным бюджетом, и с госпредприятиями, куда передавались продукты практически бесплатного труда. Передача высланных семей, их бытового устройства и трудовой деятельности под непосредственное управление органов государственной безопасности существенно меняла (разумеется, вслед за созданием ГУЛАГа) положение системы ОГПУ в обществе и характер его отношений с партийногосударственным руководством.
Главное состояло в другом: приняв на себя управление спецпереселенцами, организацией их труда и быта, ОГПУ становилось ответственным за все последствия бесчеловечной сталинской политики: за выбрасывание десятков и сотен тысяч семей, включая детей и стариков, в гибельные для них места - гибельные по всем условиям: природным, хозяйственным, жизненным. На ОГПУ же ложилась ответственность и за невыполнение планов увеличения лесозаготовок, добычи золота и каменного угля... Руководство ОГПУ начинало понимать, что с увеличением численности спецпереселенцев будут возрастать и все скверные последствия, прежде всего вымирание семей, бегство спецпереселенцев и провал плановых заданий, а вместе с тем и их личная ответственность за неправильное осуществление «генеральной линии», «за ошибки», «перегибы» и «извращения».
Сказывались, конечно, и личностные факторы. Сталинская «революция сверху» еще не завершилась, и в аппарате управления, включая ОГПУ, сохранялись люди, исповедывавшие социализм, видевшие в раскулачивании путь к «освобождению» бедноты и верившие в возможность исправить «перегибы» и «извращения», пытавшиеся ограничить депортацию раскулаченных семей реальными возможностями их устройства и труда... Среди них оказались и такие работники ОГПУ, как Е. Г. Евдокимов и Г. А. Штранкфельдт, выступившие в феврале и мае 1931 г. с рядом важных документов против безрассудной и бесчеловечной политики раскулачивания и депортации сотен тысяч семей в места, где они были обречены на вымирание.
Вполне естественным в этой обстановке было появление у руководства ОГПУ стремления ограничить раскулачивание и последующее выселение действительными кулаками, которых после 1930 г. должно было остаться очень немного. В начале июля такие деятели ОГПУ решились даже на распоряжения о приостановке выселения, что было равносильно остановке раскулачивания.


770
6 июля из Новосибирска на имя Сталина, Молотова, Андреева и Ягоды поступило послание от Эйхе, сообщавшее о том, что в Западно-Сибирском крае «работа» по выселению 40 тыс. раскулаченных хозяйств «в основном закончена», однако «осталось... вновь выявленных и пойманных ранее бежавших до 3 тыс. кулацких хозяйств. Крайком постановил выселить их на север. ОГПУ 5 июля предложило приостановить выселение. Настойчиво просим разрешить закончить начатую операцию»37. Развитием этой линии в поведении руководства ОГПУ явилась рассылка 13 июля 1931 г. почто-телеграммы ОГПУ № 40 545 местным органам за подписью Ягоды и Евдокимова необычного содержания. «[В] связи [с] окончанием операции [по] выселению кулачества», предлагалось командировать в Москву 16 июля представителя Секретно-политического отдела, «руководившего выселением кулачества», с обширными материалами, включающими «почтовые данные проведенной операции» (по категориям раскулаченных с указанием численности семей и лиц, обеспеченности высланных «натурфондами», характеристикой политической обстановки, допущенных «перегибов» и т. д.). Они должны были также представить данные о количестве крестьянских хозяйств в целом и кулацких хозяйств на 1 января 1930 г., о количестве репрессированных хозяйств («первокатегорники») и количестве «выселенных семей-человек» (2-й категории) за 1930 г. и первую половину 1931 г. со сведениями о порядке их раскулачивания и репрессирования; о количестве самоликвидировавшихся и бежавших хозяйств и т. д. Требовалось также доставить сведения о количестве наличных «кулацких хозяйств и человек», с трудоспособными мужчинами и без них... Послание заканчивалось требованием: «Командируемые... сотрудники должны иметь исчерпывающие материалы [по] всем данным вопросам»38. К сожалению, мы не знаем, состоялось или не состоялось совещание представителей местных органов ОГПУ 16 июля и были ли представлены все требуемые сведения о кулацких хозяйствах за 1930 - первую половину 1931 г.
Попытка ограничить контингент раскулачивания и выселения хоть в какой- то мере оказывалась в прямом противоречии со сталинскими намерениями и привела к административной расправе с причастными к этой попытке деятелями ОГПУ. 25 июля 1931 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) Сталиным был поставлен «Вопрос об ОГПУ». В протоколе не названы другие участники обсуждения. Вероятнее всего, Сталин просто продиктовал решение о смещении Ягоды с должности первого заместителя председателя ОГПУ на должность второго. Первым заместителем назначался А. И. Акулов, до этого не работавший в ОГПУ. Появилась должность третьего зама, которым стал В. А. Балицкий. В состав коллегии ОГПУ вводились проверенные исполнители сталинской воли Артузов, Агранов и Булатов (последний переводился из аппарата ЦК и ставился «во главе отдела кадров ОГПУ»). Из состава руководства ОГПУ устранялся ряд крупных работников, в том числе Евдокимов39. 5 августа 1931 г. Политбюро вновь рассматривало «Вопросы ОГПУ» и приняло решения, увеличившие репрессивные полномочия ОГПУ. Комиссии в составе Сталина, Кагановича, Орджоникидзе, Андреева и Менжинского поручалось «составить комментарий к решениям ЦК об изменениях в составе ОГПУ и перемещениях некоторых членов коллегии ОГПУ... Предложить секретарям обкомов, крайкомов, нац. ЦК сообщать об этих комментариях узкому собранию актива работников ГПУ в областях, краях, республиках»40. На следующий день - 6 августа 1931 г. - опросом членов Политбюро было утверждено письмо секретарям нац. ЦК, крайко¬


771
мов и обкомов, разосланное за подписью Сталина. В этом письме Евдокимов, Мессинг, Бельский и Ольский были обвинены в том, что «вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ», «...распространяли... слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является “дутым” делом» и «расшатывали тем самым железную дисциплину»41. Как обычно, в сталинских документах такого рода предъявляемые обвинения меньше всего отражали действительные причины расправы. Изложенная выше динамика событий позволяет считать их напрямую связанными с попытками ограничить произвол и бесчеловечность раскулачивания и выселения крестьянских семей.
Отметим, что Евдокимов был отправлен полномочным представителем ОГПУ в Среднюю Азию, «дав ему специальное поручение разоружения банд». Г. А. Штранкфельдт был удален из ОГПУ на мелкие должности в ПП Москвы. Г. Г. Ягоду продержали на должности второго зама больше года - до сентября 1932 г., когда он стал вновь первым заместителем42, получившим урок беспрекословного выполнения указаний вождя.
В содержании и характере политической информации от системы госбезопасности высшему руководству начались коренные перемены. И хотя традиция сообщать «наверх» о всем враждебном, неправильном, неблагополучном изживалась медленно, но с июля - августа 1931 г. информационная система ОГПУ все в большей мере подчиняется задаче сообщать главным образом о том, что требуется «верхами». По раскулачиванию, например, информация стала приобретать характер учрежденческих отчетных докладов и справок о выполнении заданий по переселению раскулаченных семей и неиспользованию их рабочих рук.
Сталинская директива от 20 февраля была выполнена. Общая численность высланных семей за время с 1 января по 30 сентября 1931 г. составила 265 026 с населением в 1 243 860 человек. Были еще и «кулаки, переселенные внутри областей»: за январь - сентябрь 1931 г. таковых оказалось 103 208 по числу семей и 469 470 человек по населению. Вместе с высланными в 1930 г. общая численность спецпереселенцев на 30 сентября 1931 г. составила 517 665 семей с населением в 2 437 062 человека43.
Мы не знаем, сколько из этих семей сохранилось, сколько из высланных лиц осталось в живых, а сколько погибло и исчезло. Без всякого сомнения - много. Достаточно взглянуть на состав спецпереселенцев, чтобы понять неизбежность массовых болезней и смертей. 15 октября Сталину была передана краткая справка о количественных результатах выселения «из районов сплошной коллективизации». Справка не охватывает всей территории и поэтому ее общий итог за 1930-1931 гг. ограничен - 240 757 семей. Однако эта справка дает ценнейшие сведения о составе высланного населения: мужчин - 366 583, женщин - 337 487 и детей - 454 91644. Нужно учесть, что, с одной стороны, мальчишки и девчонки в 15-16 лет зачислялись в разряды взрослых мужчин и женщин, а, с другой стороны, в работающих разрядах оказывалось немало стариков и старух.
После июльских решений Политбюро среди документов ОГПУ уже не могло быть подобных письму Толмачева или справкам Штранкфельдта. Однако действительность все же не могла не пробиваться в отчетные информации соответствующих ведомств. И спецсводки, и справки СПО ОГПУ, и докладные записки ГУЛАГа, и протоколы Комиссии ЦК по спецпереселенцам не сообщали о сколько-нибудь значительном улучшении ситуации в районах вселения: «Сев-


772
край: ...в хозяйственном их устройстве бездеятельность. Больные вопросы: прод- снабжение, отсутствие одежды, обуви, полное отсутствие медикаментов... Урал: ...Жилища не построены... Сибкрай:... Строительство поселков сорвано...»45
Положение большинства спецпереселенцев в наступающую зиму 1931/32 г. оказывалось таким же, как и в предыдущую зиму. ОГПУ приходилось вновь и вновь разрешать «передачу» детей и стариков нераскулаченным родственникам, что неизбежно сопровождалось побегами. По сведениям на 1 сентября 1931 г., общее число спецпереселенцев составляло 1 365 858 человек, число бежавших (теперь уже из всех районов их размещения) - 101 650, из которых было задержано - 26 734. В документе, откуда взяты эти данные, перечислялись причины побегов как «массового явления»: «материально-бытовое неустройство... отсутствие (!) питания, произвол администрации... мнения, что их выслали на физическое уничтожение (!), ...разъединение глав от своих семей и отсутствие должной охраны...»46 В конце ноября - начале декабря 1931 г. руководство ОГПУ начинает осознавать необходимость «в срочном порядке» обратиться в ЦК партии, поскольку «бегство высланных кулацких семей принимает массовые размеры» и «требует оперативных мер»47.
Проблема была решена по-сталински. 29 декабря 1931 г. на места стал рассылаться циркуляр № 290 165, которым отменялись все прежние распоряжения ОГПУ, разрешавшие из-за «большой детской смертности и трудности содержания нетрудоспособных передавать на иждивение и воспитание родственников детей до 14 лет, а также стариков свыше 60 лет». Циркуляр предписывал: «в данный момент, ввиду улучшения положения с устройством спецпереселенцев... массовые передачи детей и стариков не производить, допуская такую передачу только в исключительных случаях» и «только с ведома и разрешения Полномочных представителей ОГПУ»48. Циркуляр от 29 декабря был подписан тем же замначем ГУЛАГа Берманом, что и цитированная выше сводка от 1 сентября, с прямо противоположными оценками ситуации. Положение стало быстро меняться после февральской попытки группы деятелей ОГПУ, не утративших иллюзий, посредством объективной информации побудить высшее руководство считаться с реальными возможностями и реальными последствиями массовых репрессий. Сталинский ответ не заставил себя ждать: 5 марта 1931 г. были ликвидированы информационный и секретный отделы, слитые в секретнополитический отдел - СП О, в задачи которого не входила систематическая информация партийно-государственного руководства о политическом положении в стране. С этого времени из состава информдокументов ОГПУ исчезают основные формы фактической информации о происходящем в стране - сводки и обзоры, по природе своей предполагавшие полноту и конкретность сведений. Преобладающей формой информации становится справка и спецсообщение, не требующие полноты сведений и строго соответствующие официальной интерпретации.
В. П. Данилов
Примечания
1 См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1.1918-1922. Документы и материалы. М. 1998. С. 29-30.
2 Исторический архив. 1994. № 4. С. 147-152; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 2. М., 2000. С. 126-130.


773
3 Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (далее - ЦА ФСБ РФ). Ф. 2. Оп. 8. Д. 3. Л. 6.
4 Там же. Д. 267. Л. 15-17.
5 Там же.
6 Там же. Оп. 9. Д. 20. Л. 147.
7 Трагедия советской деревни... Т. 2. С. 354, 377-382.
8 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 20. Л. 309-317.
9 Там же. Л. 284.
10 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 330. Л. 38-42.
11 Там же. Д. 267. Л. 34.
12 Там же. Д. 143. Л. 206-207; Д. 685. Л. 2-14; Д. 267. Л. 21-23; Д. 504. Л. 498-507.
13 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 20. Л. 42-51.
14 Там же.
15 Там же.
16 Там же. Л. 235.
17 Там же. Л. 111-123.
18Там же. Л. 194-196.
19 Там же. Л. 204-205; 206-207; 208-209; 210-212.
20 Трагедия советской деревни... Т. 3. М., 2001. С. 90.
21 Российский государственный архив социально-политической истории (далее - РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 161.
22 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 550. Л. 165.
23 Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 - начало 1933 г. Новосибирск, 1993. С. 35-36.
24 Там же. Л. 175-177.
25 Там же. Л. 186-187.
26 Там же. Л. 181-183.
27 Там же. Л. 173-177.
28 Там же. Л. 178-180,188-191.
29 Там же. Л. 169-172.
30 Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 99.
31 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 20. Л. 3-9.
32Тамже. Л. 11.
33 Там же. Л. 3-9.
34 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 127.
35 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 550. Л. 430-431; Оп. 10. Д. 379 а. Л. 111-112.
36 Там же. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 101-103.
37 Там же. Оп. 9. Д. 550. Л. 567.
38 Там же. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 117-118.
39 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 127.
40 Там же. Оп. 3. Д. 890. Л. 1-2.
41 Там же. Оп. 3. Д. 841. Л. 5,9.
42 См.: Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР. Генеральный комиссар госбезопасности. Сб. док. Казань, 1997. С. 18; Кто руководил НКВД. 1934-1941. Справочник. М, 1999. С. 460.
43 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 79. Л. 2,3.
44 Там же. Оп. 10. Д. 379. Л. 93.
45Там же. Оп. 9. Д. 20. Л. 194-198; Д. 539. Л. 279-288; Д. 4. Л. 19-34,36; Оп. 10. Д. 379 а. Л. 163,164-165; Д. 513. Л. 93-103.
46 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 379 а. Л. 96-97.
47 Там же. Д. 509. Л. 73, 75, 82-82 об. и др.
48 Там же. Л. 79.


УЧАСТИЕ ИСТОРИКОВ В СОЦИОЛОГИЧЕСКОМ ИССЛЕДОВАНИИ РОССИЙСКОЙ ДЕРЕВНИ (1990-1993 гг.)
Изучение жизни отдельных крестьянских селений, их исторического прошлого, уходит своими корнями к пушкинской «Истории села Горюхина», произведениям Г. И. Успенского, Н. В. Успенского, Н. Н. Златовратского, А. И. Эртеля, А. А. Потехина и др. и «деревенским летописям» демократической прозы 1860- 1880-х годов. В начале XX в. оно приобрело характер самостоятельного направления в социальных науках, включая историческую. Исследование прошлого и настоящего отдельных селений, как показывали уже работы того времени, дает такую степень приближения к действительности и к человеку, которая позволяет получить новые знания, проверить и исправить общие представления и концепции, слишком часто отрывающиеся от жизненных реальностей. Напомним в этой связи о потрясшей общественное сознание России книге А. И. Шингарева «Вымирающая деревня»1, появившейся в 1907 г. и рассеявшей многие иллюзии о «прогрессе сельской жизни».
Вполне естественно, что общественный и научный интерес к реалиям деревенской жизни в огромной степени возрос после революции, которая в основе своей была крестьянской, передала крестьянам все сельскохозяйственные земли, привела к полному окрестьяниванию деревни (устранив помещиков и связанную с ними социальную среду), возродила общину и одновременно создала сложнейшие проблемы отношений с властью и перспективами социального развития. 20-е годы дали серию превосходных социологических и публицистических очерков состояния и жизни крестьянских селений, организации и функционирования органов власти - советов и мирского самоуправления, землепользования и труда, культуры и быта, общественного сознания и политических настроений. Все эти описания были пронизаны историзмом, поскольку посвящались времени перемен и не могли не сопоставлять старое и новое - то, что было до и после 1917 г. Написанные тогда историко-социологические очерки о прошлом и настоящем отдельных селений или небольших соседских групп (волостей) М. Феноменова, А. Большакова, А. Яковлева, Ф. Крестова, А. Гагарина, Г. Дементьева, М. Голубых, Н. Росницкого, С. Глотова2 и ряда других авторов с 50-х годов стали возвращаться в историческую литературу. Выявление и анализ всей «поселенческой» литературы 20-х годов (включая журнальные статьи) представляется необходимым. Во-первых, она содержит в себе непосредственные свидетельства деревенского бытия революционного и послереволюционного времени. Во-вторых, она явится существенным вкладом в определение сети (перечня) селений, ранее подвергавшихся историко-социологическим исследованиям, полезной для выбора объектов аналогичных исследований в предстоящее время (к этому соображению мы вернемся несколько ниже).


775
«Поселенческая» литература колхозного времени (30-80-е годы) была количественно очень обширной, охватывающей все республики Советского Союза, но в то же время крайне ограниченной по отбору селений и характеру изложения. Это была литература о «маяках», т. е. о передовых по уровню развития колхозах и совхозах, по жизненным условиям трудовых коллективов. Они должны были служить образцом для всех остальных колхозов и совхозов, для которых бремя обязательных поставок продукции государству оказывалось тяжелейшей обузой, обрекавшей их на отставание... «Агитпроповский» характер этих изданий предопределял и выбор объектов, и отбор фактического материала, и его интерпретацию. В отнюдь не исчерпывающей библиографии за 1945-1967 гг. по истории советской деревни оказалось свыше 300 работ, посвященных отдельным селениям, колхозам и совхозам3. Основной массив этих публикаций представляет очень ограниченный научный интерес (больше с точки зрения политики в деревне, нежели самой деревни). Однако в этом массиве продукции «агитпропа» имеются работы, содержащие интересный и важный фактический материал о жизни деревни, непосредственные свидетельства и авторов очерков, и их персонажей4. Пренебрегать такими работами не следует, хотя их значение чаще всего не выходит за рамки сообщения о фактах.
Обрыв научных исследований деревни, использующих методы социологии, экономики и истории, в начале 30-х годов имел место, и их постепенное возобновление с середины 50-х годов требовало немалых усилий и времени. К сожалению, на 1-й научной конференции по социологии в апреле 1967 г. в Сухуми, в которой пишущему эти строки довелось участвовать, возможность историкосоциологических исследований отдельных селений вообще не рассматривалась. Потребовалось еще 20 лет, чтобы такая возможность реализовалась, потребовались условия начальных лет «перестройки»: всеобщая эйфория от свободы слова, широкое обсуждение состояния советского общества, проявления подлинного международного сотрудничества в области науки.
Международным сотрудничеством в области науки явилось социологическое исследование советской деревни, начатое по инициативе ВАСХНИЛ, Социологической ассоциацией СССР и британской стороны, представленной Манчестерским университетом. Британские научные организации выделили для этой цели значительные средства. Общее руководство проектом осуществлял известный социолог проф. Теодор Шанин. В июне 1991 г. в Алма-Ате состоялась конференция представителей республик Средней Азии и Казахстана с участием сотрудников институтов истории СССР, востоковедения и этнографии АН СССР. Тогда же начались социологические исследования сельской жизни в Армении. Проект принимал общесоюзный характер и нет сомнения в том, что он сохранил бы целостность до завершения и его материалы были бы доступны для прямого сравнительного анализа, для выяснения специфики сельской жизни в исторически очень различных условиях. С распадом Союза ССР единый проект исследования сельской жизни также распался на ряд самостоятельных проектов, связанных исходной программой. Материалы, полученные в результате исследования, естественно, хранятся в научных учреждениях названных стран5. В дальнейшем социологическое исследование деревни в 1990-1993 гг., естественно, ограничивалось лишь рамками его российской части.
Частью названного проекта стало историко-социологическое исследование ряда селений, проведенное по опубликованным и архивным материалам, осу¬


776
ществленное силами историков. На основе социологической программы по инициативе Т. Шанина была разработана основательная историческая часть исследования. Дополненная программа, помимо общей социологической проблематики, включила широкий круг вопросов, касающихся неизбежной связи настоящего и прошлого. После ряда обсуждений и одобрения проекта руководством документ был разослан его участникам.
* * *
В собственно социологических исследованиях тех или иных групп населения внимание, естественно, сосредоточено на современности. Проблемы истории задеваются в редких случаях и не выходят за рамки памяти о прошлом в самосознании опрашиваемых реципиентов. Историки воссоздали документальную картину недалекого прошлого исследуемых селений, что позволит с максимальной конкретностью показать неизбежность реформ, совершившихся во время Октябрьской революции. Экскурс в недавнюю историю позволил наглядно представить тяжелейшие издержки несвоевременно сменившей нэп насильственной коллективизации и сельских реформ в период Великой Отечественной войны и в хрущевское правление.
Судя по сохранившимся материалам, работа над проектом, включая программы и методику социологического опроса населения обследуемых деревень, в основном была завершена в 1990 г. Программу работы историков еще предстояло подготовить исходя из программных установок социологов. Начатое в 1990 г. исследование проводилось в селах Российской Федерации и Белоруссии, затем появилась возможность распространить его на территорию Казахстана и республик Средней Азии.
Историческая часть исследования призвана была показать прошлое обследуемых социологами селений на конкретно-историческом материале, начиная с 1861 г. и обращая особенное внимание на ход и последствия реформ 60-х годов, столыпинской аграрной реформы, аграрной революции 1917-1918 гг., Гражданской войны, нэпа, коллективизации и раскулачивания, войны 1941-1945 гг., хрущевских реформ, а также на голодные годы (1891-1892, 1921-1922, 1932- 1933,1946-1947 гг.)*.
Программа включала вопросы общего состояния и динамики сельской экономики (хозяйственные формы, организация и техника производства, рыночные и внерыночные связи), вопросы социальной структуры и социальных отношений во всем их объеме, а также вопросы, связанные с составом и развитием семьи и ее бюджета, с институциональной структурой села (община, власть и др.), с его пространственным описанием, с общественным сознанием и психикой. Эта программа (как и ее инструментарий) являлась отправной и для исторического исследования, но отнюдь не исчерпывала его собственной программы. Последняя
* Допускалось хронологически более раннее начало исследуемого процесса, но без увеличения сроков выполнения работы и общего объема исторического очерка, а также хронологически более позднее начало исследуемого процесса в зависимости от времени образования поселения и сохранности исторических материалов. При недостатке или отсутствии материалов по данному селению рекомендовалось привлечение таковых по мелкому административному району расположения селения (волость, район).


777
разрабатывалась самим участником исторической части исследования в ходе всей работы. Неприемлемо было какое бы то ни было согласование наблюдений и выводов социологической и исторической частей исследования. Обе части исследования должны были выполняться независимо друг от друга. Сравнительный анализ и обобщение полученных результатов - задача следующего этапа работы.
Участник исторической части исследования принимал на себя обязательство на протяжении 1991 г. и первого квартала 1992 г. провести выявление архивных и опубликованных материалов по каждому селению (или мелкому району его расположения) за период исследования. Обязательным являлось выявление и использование материалов земских обследований при наличии сельскохозяйственных переписей 1916, 1917 и 1920 гг., динамических исследований 20-х годов, бюджетных записей, а также подворных карточек и поселенных списков ежегодных налоговых переписей и демографических переписей 1897, 1920, 1926, 1937, 1939, 1959, 1970 и 1979 гг. Рекомендовалось провести тщательный поиск краеведческих материалов (прежде всего в фондах музеев), писем, воспоминаний, дневников и других материалов, исходящих непосредственно из сельской среды*.
Приведенный документ 5 июня 1991 г. был разослан историкам, начавшим работу после ряда встреч на протяжении февраля-апреля6. В сопроводительном письме сообщалось, что программные соображения** одобрены и приняты официальным главой проекта проф. Т. Шаниным, а также выражались надежды, что адресаты продолжат уже начатую работу***.
* На протяжении первого квартала 1992 г. представить Методическому совету исследовательский отчет о состоянии исторических источников и предложения о передаче наиболее ценных материалов в создаваемый общий банк данных. К концу 1992 г. следовало написать конкретно-исторический очерк истории каждого селения в объеме до 100 страниц машинописного текста и представить рукописи в двух экземплярах Методическому совету. На протяжении 1993 г. нужно было провести всю необходимую доработку рукописи по замечаниям и рекомендациям Методического совета и представить ему окончательный и полный текст в двух экземплярах.
Методический совет в исторической части исследования вместе с его участниками проводил обсуждение отчетов, материалов и авторских текстов, принимал или не принимал выполненную работу, отбирал на основе рекомендаций участников исследования наиболее ценные документы для общего банка данных и обеспечивал их копирование (или оплату копирования), а также обеспечивал реализацию результатов исследования в виде публикации совместно с результатами исследования социологов или независимо от них и представлял к оплате выполненную и принятую работу.
** В ходе работы проводились регулярные собрания участников исторической части проекта, на которых обсуждались не только отчеты о проделанной работе и возникавшие вопросы, но и выявленные документальные материалы, а затем и различные варианты рукописей (наиболее важные встречи состоялись 18-19 июня 1992 г., 14-16 февраля и 23-34 октября 1993 г., 12-14 октября 1994 г.). К одному из этих собраний мы еще вернемся. Здесь же отметим, что они отличались активностью всех участников, искренней заинтересованностью в необычной ранее работе.
*** Программа была составлена автором статьи, им же целиком осуществлялось практическое руководство этой программой. (Примеч. редколлегии сборника).


778
Первоначальный замысел предполагал обследование четырех селений в каждом на шести районов России, что дало бы в сумме 24 селения. Однако скоро число обследуемых селений сократилось до двух-трех в Тверской, Тамбовской и Саратовской областях, Мордовской республике, а затем на Дону и Кубани, на Севере и в Сибири. Числом и размещением селений, в которые осенью 1991 г. направлялись группы социологов, определялся и состав историков-аграрников, привлекавшихся к написанию истории этих селений.
Почти четыре десятилетия (к тому времени) занятий историей крестьянства, постоянное общение с коллегами из разных научных центров и учебных заведений страны позволили привлечь к участию в новой и интересной работе способных исследователей. Среди них были и представители профессуры «в летах», и только еще начинавшие путь историка, как, например, О. И. Марискин (Саранск), для которого написанная им история села Сабанчеево стала основой успешно защищенной кандидатской диссертации. В дальнейшем будут названы имена известных специалистов по аграрной истории, чье участие содействовало и выполнению в сжатые сроки довольно трудной работы, и обеспечивало, на мой взгляд, ее научный характер.
Первоначальный замысел воссоздания истории каждого обследуемого селения оказался нереальным, поскольку в ходе работы, естественно, у социологов возникали новые возможности, а у историков не хватало ни сил, ни времени для охвата всех селений своего района. Не были написаны исторические очерки по селениям Николыцина в Вологодской области, Покрово-Алексино в Тамбовской, Кудеяры и Зяблевка в Саратовской и Злотниково в Новосибирской области. Однако в каждом из названных районов по двум-трем селениям исторические исследования были проведены, и их результаты позволяют видеть общие особенности жизни и судеб крестьянских селений.
Полностью исключенными из исторической части проекта оказались селения Тверской области. И здесь была проведена необходимая подготовительная работа, создана группа квалифицированных историков и архивистов, но в последний момент историю тверских селений взяли на себя работавшие в них социологи во главе с Е. М. Ковалевым. Ему принадлежит заметная роль и в социологическом исследовании, и в подготовке интересной публикации собранных социологами материалов крестьянской памяти о прошлом7. Чрезмерная занятость Е. М. Ковалева объясняет, почему история тверских селений не была написана. Сохранилась его записка с обещанием представить к 1 мая 1994 г. исторические очерки с. Городня Конаковского района и с. Сиговка Осташковского района, а к 1 июля - д. Свищево Лесного района. К сожалению, эти обещания остались невыполненными.
Писать об этом приходится не только для того, чтобы объяснить отсутствие исторических исследований по селениям Тверской области, но и для урока на дальнейшее. В подобных случаях следует соблюдать разделение труда социологов и историков. Это полезно и с точки зрения сохранения независимости каждого из видов исследования.
На первом обсуждении результатов проделанной историками работы 24/Х - 1993 г. 10 очерков были признаны уже завершенными. Тогда же было зафиксировано интересное и важное мнение участников обсуждения о взаимодополняемости очерков, отражавшей глубинный процесс социально-экономического сближения сельской жизни в очень различных регионах страны (а отнюдь не


779
стандартность в представлениях авторов). В очерках было отражена и специфика исследуемых селений, различных по природным, хозяйственным и культурно-бытовым условиям, а еще более по социальному статусу населения (государственных крестьян на Севере и в Сибири, помещичьих в Черноземном центре и Поволжье, казаков и иногородних на Дону и Кубани). Начиная с реформ 1860-х годов при сохранении местной специфики в трудовой деятельности и быте обнаруживается складывающееся единство, прежде всего в социально- экономической сфере. Этот важнейший в развитии общества в целом процесс стал обнаруживаться на уровне непосредственного производителя - на самом «нижнем этапе» общественной пирамиды.
В конечном итоге были признаны отвечающими предъявляемым (весьма высоким) научным требованиям 16 очерков, в том числе 4 - по селениям Поволжья, 3 очерка - по селениям Сибири, 3 - по северным селениям, 2 - по тамбовским, 2 - по кубанским, 1 - по ставропольским и 1 - по ростовским (на Дону) (перечень их см. в Приложении № 1). К настоящему времени из 16 очерков опубликовано 11 (см. Приложение № 2). По их текстам и дается характеристика содержания очерков и их место в материалах социологического обследования деревни, проведенного в 1991-1993 гг., а также в аграрной историографии России.
Переходя к содержанию исторических очерков, написанных в рамках социологического исследования сельской жизни в России, отметим прежде всего серьезные проблемы, связанные с обеспеченностью документальными источниками о прошлой жизни изучаемых селений. Первоначальный отбор селений для работы социологов производился по экономико-географическим признакам в очень короткое время и ориентировался, вполне естественно, на современность. В результате среди обследованных селений оказались и практически не имевшие исторического прошлого. Вот с чем пришлось столкнуться при исследовании истории села Уткино в Вологодской области. До 1912 г. это была практически необитаемая местность. К 1917 г. там поселилось 5 семей-дворов, в 1940 г. их насчитывалось 13, в 1976 г. - 81, в 1992 г. - уже 256 семей8. Образование крупного селения на месте мелкой деревеньки в 70-90-х годах стало предметом изучения социологов. Материалы местного административного района позволили дать лишь краткую справку о численности жителей и семей.
В отобранных для исследования селениях не оказалось ни одного из тех, в которых проводились ежегодные динамические переписи крестьянских хозяйств в 20-х годах, не говоря уже об опубликованных работах по социологии, экономике, истории и т. д. Из общих сельскохозяйственных и поземельных переписей мы можем назвать лишь переписи 1916 г. и 1917 г., материалы которых хранятся в местных архивах и были использованы рядом авторов. С наибольшей полнотой это было сделано А. Г. Рыбковым в очерке по истории саратовского села Тепловка. Анализ переписных бланков - основных документов любой переписи позволил дать убедительную характеристику крестьянских дворов по составу семей и по землеобеспеченности (надельной, купчей и арендованной), показать наиболее типичные хозяйства различных групп по размерам производства, по обеспеченности скотом и инвентарем9. Важное место показатели переписи 1916 г. занимают и в статье о поселке Александровском на Алтае, позволив показать состояние и структуру посевных площадей в крестьянских хозяйствах, а также весьма интересную группировку их по социальному и имуществен¬


780
ному положению (с колебаниями показателей по бедноте от 11,9 % до 18,8 %, по середнякам - от 52,5 % до 65,6 % и по зажиточным - от 15,6 % до 35,6 %)10. Заслуживают в этой связи упоминания также статьи Т. В. и Ю. Г. Ефериных, В. В. Кондрашина, О. В. и Т. В. Ратушняков, где используются сведения из названных переписей, хотя и без попытки их системного анализа11.
Как показал опыт названных авторов, материалы общих хозяйственных, поземельных и демографических переписей дают такие по своей значимости и сопоставимости данные о деревне и отдельных крестьянских хозяйствах, какие не может дать никакой другой источник (кроме динамических переписей крестьянских хозяйств, но они проводились далеко не в каждой деревне)12.
Выявление документальных материалов об отдельных селениях оказалось сложной и кропотливой работой по изучению множества архивных и опубликованных источников, относящихся не только к изучаемым селениям, но к административно-территориальным районам их размещения. Приведем в качестве примера справку о материалах, по которым был написан «Очерк истории поселка Александровка Завьяловского района Алтайского края». Авторы должны были поднять соответствующие фонды основных архивов Алтайского края, Томской и Новосибирской областей, материалы текущего делопроизводства Алтайского краевого управления статистики. Переходы небольшого поселка из одного административно-территориального образования в другое, затем в третье не могли не сказаться на сохранности архивных документов. «Судя по всему, - отмечают авторы, - многие документы во время очередного административного преобразования в новый архив не передавались, а либо терялись, либо уничтожались». Сказывались и такие обстоятельства, как упразднение в 1929 г. сельсовета в Александровке и объединение в начале 50-х годов мелких колхозов в более крупные, правления которых оказались вне Александровки13, что, естественно, сказалось и на полноте отражения ее жизни в колхозных документах.
Трудности, связанные с лакунами в сохранившихся документальных материалах, отмечаются авторами большей части очерков. Однако их профессионализм позволил найти решение возникших проблем, прежде всего посредством включения в анализ исторических свидетельств уездного, губернского и даже краевого масштабов. В отдельных случаях - как, например, в очерке о прошлом Александровки - это приводило к тому, что сведения, непосредственно относящиеся к изучаемому селению, оказывались иллюстрациями к сельской истории района, области, края. Другим «существенным дополнением исторической базы очерков14 явились материалы собственно социологического обследования. В основном свидетельства опрашиваемых в 1990-1993 гг. сельчан относятся к «предперестроечному» и «перестроечному» времени, документальное наследство которого тогда не было доступным для историков.
К расширению Источниковой базы включением параллельного социологического обследования пришлось прибегнуть авторам большей части очерков. Это, конечно, свидетельствует в определенной мере о совместности информации, полученной социологами и историками. Мера взаимоподтверждения документальной информации системы управления (а она преобладает у историков) и словесной информации от опрашиваемого социологами населения в данном случае оказывается весьма высокий, поскольку и та, и другая непосредственно отражают жизнь отдельного конкретного селения - небольшого соседского


781
мира, тесно связанного и трудовой деятельностью, и социальными отношениями, и бытовыми связями... Там всем все известно.
И все же нельзя не учитывать факторов отклонения от действительности, связанных как с влиянием официальной политики и идеологии, в наибольшей мере проявлявшейся в письменной документации управленческих структур, так и с характерной мифологизацией и идеализацией прошлого в памяти «малых миров». Приведу один пример воспроизведения в историческом очерке сказочной ситуации из записанных социологами устных баек. Старожил села Лох Саратовской области рассказывал: «Помочи были, все строительные работы миром делали. Сегодня у меня, через неделю - у тебя... Друг другу всегда помогали. Вот однажды у Гришки-козла (!) ветер избу раскрыл. Он горюет, а сделать-то некогда (одни гулянки у него в расписании). А мужики договорились, ночью собрались, соломы привезли и играючи покрыли избу-то. Он проснулся, вышел, говорит: “Екатерина, смотри, Господь нам избу покрыл”. А мужики аккуратно все сделали, переметинки положили, стянули солому-то... Гришку мужики сильно уважали. Он всему Лоху играл»15. Заметим, во-первых, что кличка «козел» и в старом, и в современном русском языке начисто отрицает уважение. Во-вторых, за ночь солому привезти, покрыть избу, да еще и «переметинки» положить так, что Гришка с Екатериной ничего не услышали, возможно было при двух условиях: маленькая и низенькая избенка (каморка) не требовала от мужиков лезть наверх и топтаться по бревнам, доскам или прутьям, прикрывавших жилое помещение сверху и служивших потолком, а к тому же «Козел» с «Козлихой», как можно догадываться, были настолько пьяны, что не услышали укладки и закрепления не только соломы, но и «переметинков».
Помочи в русской общинной деревне всегда были и не только в строительных работах, их организация и проведение описаны в литературе. Однако и избы были разные, и масштабы помочей, и их процедура. В земледельческом производстве была распространена такая форма взаимопомощи, как супряга - соединение рабочих рук, живого и мертвого инвентаря для совместной обработки полей небольшой группой, чаще всего двух-трех крестьянских хозяйств. Однако еще в пореформенное время супряга стала все чаще соединять рабочие руки бедноты с инвентарем зажиточных хозяйств для первоочередной обработки полей у последних. В послереволюционной деревне, по данным за 1926 г., обрабатывали пашню наемным скотом - 33,4 % крестьянских хозяйств, супрягой - 15,1 % и смешанным способом - 6,2 %16. Помочи были характерны для общинной деревни, однако как и многие другие традиционные отношения в условиях товарнорыночной модернизации они переплетались с отношениями совсем иного типа и постепенно вытеснялись как отжившие. Сдвиги такого рода нельзя не увидеть и не отметить, если речь заходит о прошлом и настоящем в сравнении.
По общему мнению авторов исторических очерков, наиболее реальные сведения о деревенской жизни, начиная с хозяйства и вплоть до культуры и быта, содержат документальные материалы, исходившие непосредственно из крестьянской среды, от мирских сходов, волостных правлений, а после 1917 г. - сельских и волостных советов, правлений колхозов и т. п. Конечно, есть темы, по которым крестьянская среда, включая органы самоуправления, предпочитала говорить скупо, особенно с начальством. Поэтому практически во всех очерках очень сухими и краткими оказались сообщения о революционных событиях. Даже в самом обстоятельном очерке о саратовском селе Тепловке мы находим


782
краткую справку о том, что в октябре 1905 г. вспыхнуло восстание, в котором участвовало «почти 300 тепловцев», было захвачено волостное правление, уничтожены долговые книги, подожжена помещичья усадьба... что туда, наконец, по распоряжению Столыпина были «введены 4 роты солдат и 150 казаков» (!), пробывшие в Тепловке до конца 1906 г. Еще более краткой оказалась информация о выступлениях 1917 г., сообщившая все же об активном участии тепловцев в событиях того времени17. Точно так же лишь несколько беглых строк сообщают о революционных событиях 1905-1907 гг. и 1917 г. в селении Лох той же Саратовской губернии, о приговоре, посланном лоховцами во II Государственную Думу с требованием свержения самодержавия18.
Приходится отметить, что воссоздание конкретного хода событий и анализ выдвигавшихся крестьянами требований, даже в очерках о селениях, непосредственно охваченных революционным движением, к сожалению, не получились. Как правило, это были селения в районах помещичьего землевладения и связанных с ним кабальных порядков. Районы Севера и Сибири, где не было помещиков, фактически оставались в стороне от крестьянского движения как в 1905 г., так ив1917г. В одном из вологодских очерков отмечается, что революционные события 1905 и 1917 гг. «не оставили заметного следа», и это в равной мере можно отнести к содержанию всех очерков о селениях Севера и Сибири19.
Точно таким же оказалось отражение в очерках географии столыпинской реформы. Очерки были написаны в начале 1990-х годов - на пике идеологической столыпинианы, что не могло не повышать внимания авторов к соответствующим материалам. Однако на Севере их просто не оказалось, так как сельскохозяйственные земли находились у крестьян, а общинные порядки землепользования соответствовали их интересам20. В Сибири столыпинская реформа проявилась наплывом крестьян-переселенцев (ими и был создан в 1907-1914 гг. поселок Александровский). Что же касается земельных дел, то там еще продолжались противоположно направленные процессы - «захватное землевладение сменялось общинно-уравнительным»21. Во всяком случае, в трех сибирских селениях не нашлось ни одного столыпинского хуторянина или отрубника.
Столыпинская аграрная реформа была направлена на решение в первую очередь проблем помещичьего землевладения и поэтому сведения о ее проведении и крестьянском восприятии мы находим в очерках о поволжских селениях, особенно саратовских. Волостное село Тепловка было расположено в Саратовском уезде, и к тому же поблизости от губернского центра, откуда исходили реформаторские мероприятия (кредиты, пропаганда и т. п.). Однако за время с 1907 по 1913 г. на землях Тепловки возникло всего два хутора (при 510 хозяйствах в 1910 г.), на землях волости в целом насчитывалось 59 хуторских хозяйств из общего количества, примерно, от 900 до 1000. Как сообщает автор, губернское начальство неоднократно отмечало пассивность тепловских крестьян22. Точнее было бы определить их поведение в данном случае как сопротивление.
Очень показательны сведения архивных материалов о крестьянской реакции на столыпинскую реформу в огромном - до 1300 дворов - селении Лох той же Саратовской губернии. С 1908 по 1913 г. на отруба выделилось из общины 25 хозяйств, ходатайствовали о выходе на отруба еще 83. В документах жандармерии за 1912 г. нашлись записи следующих высказываний лоховцев о столыпинской реформе: «Закон 9 ноября выделами земли весь народ ведет к полному разорению, а выделенцы для общины являются самыми вредными, потому что... под¬


783
держивают сторону правительства. Министры и все высшие власти... есть самые крупные помещики, владеют праздно по нескольку тысяч десятин земли», а выделенцы - «дураки» укрепляют «только по 4 или 5 десятин на душу земли, вот правительство какой делает обман над народом»23. Как видим, настроения 1905-1907 гг. на саратовщине сохранялись и в 1912 г. В полную меру проявятся эти настроения и в 1917-1918 гг., когда здесь будет сметено не только помещичье землевладение, но и землевладение крестьян-«выделенцев».
В большом мордовском селе Старое Синдорово, как вполне обоснованно заключают авторы очерка, «реакция крестьян-общинников на реформы П. А. Столыпина была типичной» - «укрепленцы» сразу же столкнулись с противодействием однообщинников, стремившихся сохранить целостность используемых ими земель и выделять новым собственникам окраинные и, естественно, не лучшие участки, во-первых, и оттягивавших их практическое выделение до очередного передела земли, во-вторых. Из выделившихся до 1910 г. 25 хозяйств 14 продали свои земельные участки полностью или частично. Тем не менее в 1916 г., по данным сельскохозяйственной переписи, из 373 дворов села 53 были уже «выкупленниками» - вышедшими из общины собственниками земельных участков, как правило, мелких24. Однако Т. В. и Ю. Г. Еферины в своем очерке не ограничиваются общими сведениями о результатах реформы, а, пожалуй, одними из первых в современной литературе дают весьма яркий образ нового хозяина на земле - П. А. Потапкина, активно способствовавшего повышению культуры земледелия и животноводства в родном селении, что, однако, не спасло его хутор от разгрома, а землю от общинного передела в 1918 г.25 Советская историография принципиально отказывалась от показа хуторских и отрубных хозяйств, успешно наладивших производство и ставших положительным примером рыночной модернизации сельской жизни. Все сводилось к кулацкой природе и роли «столыпинских помещиков», что, конечно, имело место, но не исчерпывало социально-экономический картины реформируемой деревни. В очерке о Старом Синдорове эта традиция начинает ломаться. Ее подлинное преодоление требует изучения практических результатов реформы именно на уровне крестьянских хозяйств и селений.
Переходя к истории селений в советское время, отметим прежде всего, что соответствующие разделы очерков, как правило, наиболее значительны и по объему, и по насыщенности фактическим материалом. Этому, естественно, способствовало начавшееся в 1992-1994 гг., когда создавались очерки, открытие секретных фондов в центральных и местных архивах. Однако оказалось, что архивные документы по отдельным селениям и из открытых фондов содержат такие сведения, например, о коллективизации и раскулачивании, о хлебозаготовках и продовольственном положении, о состоянии хозяйства и урожаях, которых нельзя было найти на всех других уровнях открытой информации. Благодаря этому содержание очерков по истории селений, о которых идет речь, оказалось вполне на научном уровне своего времени, а по ряду вопросов и превысило его. В рамках настоящей статьи мы остановимся на освещении трех конкретных вопросов: (1) время установления власти советов в деревне, (2) проведение раскулачивания в ходе сплошной коллективизации и (3) годовые отчеты колхозов как источник о реальном положении колхозов и колхозников. По каждому из этих вопросов очерки дают ответы «снизу», с того уровня исторической дей¬


784
ствительности, где все претворяется в жизнь как конечный результат, как судьба людей, живущих в данном месте в данное время.
Конечно, свидетельства неполного десятка селений могут восприниматься как недостаточные для сколько-нибудь общих суждений, однако несомненная случайность выборки (в историческом аспекте) селений из совершенно различных по природным, экономическим и социальным условиям районов не только выявляет совпадение конкретных ситуаций и динамики событий, но и позволяет дополнить и уточнить сложившиеся представления.
Наиболее содержательную информацию о времени и порядке создания сельских советов как органов новой власти мы находим в очерке А. Г. Рыбкова о Те- пловке. События развертывались после III Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, слившегося с III Всероссийским съездом Советов крестьянских депутатов, что создавало единую систему революционной власти в городе и деревне. Объединенный съезд к тому же принял 27 января 1918 г. «Основной закон о социализации земли». С 30 января по 1 февраля состоялся крестьянский съезд Саратовского уезда, упразднивший земство и создавший уездный совет крестьянских депутатов. Затем были организованы волостные советы. Сельский совет в Тепловке был избран в начале марта, когда приближающаяся весна потребовала организованного перераспределения земли26. Интересно, что в аналогичном порядке проходила организация сельских советов и в Старом Синдорове, и в сибирских селениях Шабаново и Александровке - «к весне»27. Были и исключения: в саратовском селе Лох сельсовет был избран «в конце 1917 г.», а в январе-феврале 1918 г. шла уже подготовка к земельному переделу28. В кубанской станице Старотитаровской власть совета была установлена в середине января 1918 г. - раньше, чем собрался 1-й Таманский отдельный революционный съезд, объявивший «Советскую власть единственной законной властью» (25 января)29.
Советская историография много сделала для исследования власти советов, включая крестьянские советы. Однако ее интересы не опускались ниже волостных советов30. Для изучения сельсоветов времени революции требовалось изучение истории конкретных сел и деревень. Между тем в обстановке нынешних споров о том, что же произошло в октябре 1917 г. - социальная революция или всего-навсего государственный переворот, изучение создания системы советов приобрело особенную актуальность31. Деревенские советы были созданы к весне 1918 г. практически повсеместно, свидетельствуя, во-первых, о том, что «триумфальное шествие советской власти» имело место и охватило всю страну, а, во- вторых, что происходившее в 1917-1918 гг. действительно являлось Великой социальной революцией.
Фактическое раскулачивание, как известно, началось со сталинской чрезвычайщины 1928-1929 гг., когда «саботаж» или «бойкот» государственных хлебозаготовок по заниженным ценам становился достаточным основанием для обысков и изъятия хлебных запасов, а затем и всего хозяйства, для арестов и судебных приговоров при попытках сопротивления. В саратовской Тепловке к концу 1929 г. фактическому раскулачиванию подверглось 30 крестьянских дворов, причем 6 глав семей были осуждены к тюремному заключению32. Эти данные сами по себе должны привлечь внимание исследователей, поскольку в официальной информации счет раскулаченных в 1928-1929 гг. велся по числу отданных под суд и подвергшихся описи и распродаже имущества. Большую


785
остроту в этой связи приобретает вопрос о положении и дальнейшей судьбе оставшихся в деревне раскулаченных семей (спецпоселения будут создаваться с началом массового раскулачивания в 1930 г.).
Сообщения о фактах раскулачивания в мордовском селе Старое Синдорово и особенно яркие картины чрезвычайщины в 1928-1929 гг. в сибирских селениях Плотниково, Шабаново и Александровка33 подтверждают постановку вопроса о необходимости новых исследований начального этапа раскулачивания, с возможно большим привлечением свидетельств из самой деревни, где античеловеческая акция практически осуществлялась.
В последние годы в научный оборот вовлечен большой документальный материал о «сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса», включая главнейшие директивно-распорядительные документы партийногосударственных верхов и отчетно^статистические материалы исполнявших эту политику ведомств. Но и на фоне вырисовывающейся подлинной картины крестьянской трагедии свидетельства из селений ставят вопросы, которыми нельзя пренебречь.
Известно, что переход к политике «ликвидации кулачества как класса» Сталин объявил в выступлении на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г., что 29 декабря это выступление было опубликовано в «Правде»34 и стало «новогодним подарком» для деревни. Известно также, что в прессе эта политика уже приняла характер политического лозунга. Однако практические решения о признаках и количестве ликвидируемых хозяйств, об использовании их имущества и рабочих рук, о методах и средствах проведения раскулачивания были разработаны комиссией ЦК под руководством Молотова и приняты Политбюро 30 января 1930 г. Раскулачиваемые хозяйства делились при этом на три категории, первая из которых подлежала заключению в концлагеря, если не подпадала под применение «высшей меры репрессии», вторая категория должна была высылаться в отдаленные местности страны на поселение и, наконец, третья категория - «оставляемая в пределах района» с расселением на окраинных участках35. Соответствующие распоряжения ОГПУ и циркуляры Наркомюста были разосланы на места 2 и 3 февраля36. Приведенная справка потребовалась, чтобы объяснить некоторые особенности и даже противоречия в сведениях о раскулачивании и раскулаченных в селениях разных районов.
В саратовских селениях политика «ликвидации кулачества как класса» начала осуществляться с февраля 1930 г. В Тепловке 12 февраля подверглись раскулачиванию сразу 14 дворохозяев, 26 марта к ним прибавился еще один и этими 15 ограничилась, по приведенным сведениям, акция в 1930 г. Однако в списке раскулаченных, опубликованном А. Г. Рыбковым, у всех в рубрике «Где находится» один ответ: «Не известно»37. Между тем вслед за этим списком в очерке сообщается об использовании труда раскулаченных на сельскохозяйственных работах в августе-сентябре 1930 г.38 Место их пребывания не могло быть неизвестным местным властям. Отсюда следует, что в опубликованном А. Г. Рыбковым списке раскулаченных были названы только попавшие в первые две категории и высланные в отдаленные места. Действительное число раскулаченных в Тепловке было более значительным, по меньшей мере на состав кулаков третьей категории39.


786
Список раскулаченных тепловцев включает также данные за 1931 г. (38 имен),
1932 г. (4 имени) и 1933 г. (1 имя), а всего за время с 12 февраля 1930 г. по 22 мая
1933 г. - 58 имен40.
В Лохе раскулачивание также началось в феврале 1930 г. с ликвидации 71 хозяйства. К концу 1933 г. раскулачиванию подверглось до 100 хозяйств41. Интересно, что и на Севере - в вологодской деревне Алекино составление списков кулаков для описи имущества началось 2 февраля, раскулачивание проводилось 4 февраля, однако сведений о числе ликвидированных хозяйств автору очерка найти не удалось. Известно лишь, что в июле 1930 г. двое алекинцев обжаловали неправильное раскулачивание42.
По-иному развертывались события в сибирских селениях. Здесь «ликвидация кулачества как класса», как сообщается в исторических очерках, началась в январе 1930 г. Из Плотникова «в январе 1930 г. были высланы в Нарымский край так называемые кулаки первой категории...»43 Из Чернавского сельсовета, связанного с Александровкой, «первые две семьи... были раскулачены и вывезены в места спецпоселения 16 января»44. И категории раскулаченных, и задача создания спецпоселений официально были объявлены, как отмечалось выше, в постановлении Политбюро от 30 января. Возможны два предположения: глава Сибирского крайкома и член ЦК партии Р. И. Эйхе участвовал в работе упоминавшейся комиссии Молотова45 и мог действовать, обгоняя принятие официальных решений, или же, что не менее вероятно, и разделение раскулачиваемых на три категории, и создание в малонаселенных районах страны спецпоселений для кулацких семей было придумано сталинским руководством задолго до 15 января 1930 г., и это было известно доверенным лицам, к числу которых относился тогда и Эйхе.
Значительным результатом работы над очерками по истории селений явилось включение в исследование колхозного этапа на основе годовых отчетов колхозов46. Эти ценнейшие документы, исходившие непосредственно из сельской среды, содержат сведения о действительных урожаях, валовых сборах, обязательных поставках государству, трудоднях и их оплате, размерах продукции личных подсобных хозяйств. Эти данные с самого начала и практически до конца существенно расходились с официальной статистикой, особенно в сталинское время, когда власть проводила изъятие продуктов, исходя из завышенных биологических урожаев, а колхозникам приходилось удовлетворять свои нужды остатками амбарных сборов. Именно на этом уровне знания раскрывается подлинная картина сельской жизни 30-50-х годов - «И с трудоднем пустопорожним, // И с трудночью не полней» (А. Т. Твардовский).
* * *
Участие историков в социологических исследованиях жизни - явление необычное, как сказано в начале; статьи, внимание социологов сосредоточено на современности, история их интересует в редких случаях и не выходит за рамки памяти о прошлом в самосознании опрашиваемых людей. Применительно к деревне России (СССР, СНГ) программа охарактеризованного социологического обследования включила широкий круг вопросов, связанных с памятью о прошлом, что дало возможность с большей конкретностью отразить перемены, связанные со сменой исторических эпох. Рассмотрение недавнего прошлого и настоящего в их нерасторжимом единстве позволяет гораздо лучше понять


787
ход общественного развития. В свете этой нерасторжимости яснее видны и закономерности исторического процесса, и ошибки, совершаемые политическими партиями и отдельными руководителями. Революция, гражданская война и продразверстка, нэп, его неоправданная ликвидация, насильственная коллективизация предстанут в конкретном и более осязаемом виде, что позволит дать им более трезвую и объективную оценку, нежели та, что дается ныне.
Приложение № 1
Перечень очерков по истории российских деревень, принятых руководством проекта после обсуждения 12-14 октября 1994 г.
1. Рыбков А. Г. Судьба Саратовской деревни. Исторический очерк села Теп- ловка. 134 с.
2. Еферина Т. В., Еферин Ю. Г. История села Старое Синдорово. 166 с.
3. Марискин О. И. Исторический очерк села Сабанчеево Атяшевского района республики Мордовия. 147 с.
4. Кондрашин В. В. Очерк истории села Лох Новобурасского района Саратовской области. 152 с.
5. Ильиных В. А.у Ноздрин Г. А. Очерк истории села Плотниково Новосибирского района Новосибирской области. 134 с.
6. Ильиных В. А.у Ноздрин Г. А. Очерк истории села Шабаново Ленинск- Кузнецкого района Кемеровской области. 142 с.
7. Ильиных В. А., Ноздрин Г. А. Очерк истории поселка Александрова Завья- ловского района Алтайского края. 86 с.
8. Саблин В. А. История деревни Леонтьевщина Нижне-Енагского сельсовета Кичменгско-Городецкого района Вологодской области. 89 с.
9. Камкин А. В. История деревни Алекино Биряковского сельсовета Сокольского района Вологодской области. 55 с.
10. Безнин М. А. История деревни Уткино Пудегского сельсовета Вологодского района Вологодской области. 29 с.
11. Есиков С. А. Исторический очерк села Рыбное Моршанского района Тамбовской области. 69 с.
12. Есиков С. А. Исторический очерк села Покрово-Марфино. 44 с.
13. Чернопицкий П. Г.у Наухацкий В. В. Очерк истории села Большая Таловая (колхоз им. Летунова) Зерноградского района Ростовской области. 117 с.
14. Ратушняк В. Н.у Ратушняк О. В. Исторический очерк станицы Некрасовской. 73 с.
15. Ратушняк В. Н.у Ратушняк О. В. Исторический очерк станицы Староти- таровской. 51с.
16. Кругов А. И. Очерк истории села Константиновского Петровского района Ставропольского края. 148 с.
Приложение № 2
Перечень опубликованных очерков по истории российских деревень
1. Рыбков А. Г. Судьба Саратовской деревни. (Исторический очерк села Теп- ловка). Саратов, 1994.103 с.
2. Ильиных В. А., Ноздрин Г. А. Очерк истории села Плотниково Новосибирского района Новосибирской области // Очерки истории сибирских деревень. Новосибирск, 1995. С. 9-104.


788
3. Ильиных В. А., Ноздрин Г. А. Очерк истории села Шабаново Ленинск- Кузнецкого района Кемеровской области // Очерки истории сибирских деревень. Новосибирск, 1995. С. 105-193.
4. Ильиных В. А.у Ноздрин Г. А. Очерк истории поселка Александрова За- вьяловского района Алтайского края // Очерки истории сибирских деревень. Новосибирск, 1995. С. 194-269.
5. Еферина Т. В., Еферин Ю. Г. История села старое Синдрово // Крестьяно- ведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1996. М., 1996. С. 160— 205.
6. Кондрашин В. В. История села Лох // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997. М., 1997. С. 176-216.
7. Артемова О. В., Безнин М. А., Камкин А. В., Саблин В. А. Исторический очерк деревень Алекино, Леонтьевщина, Уткино // Вологда. Краеведческий альманах. Вып. 2. Вологда, 1997. С. 274-392.
8. Ратушняк О. В., Ратугиняк Т. В. Станица Старотитаровская. (Исторический очерк) // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 1999. М., 1999. С. 162-199.
Примечания
1 Шингарев А. И. Вымирающая деревня. Опыт санитарно-экономического исследования двух селений Воронежского уезда. СПб., 1907.
2 См.: Феноменов М. Современная деревня. Опыт краеведческого обследования одной деревни. Ч. 1 и 2. Л.; М., 1925; Большаков А. Очерки деревни СССР. 1917-1926. М., 1928 и др.; Яковлев А. Наша деревня: новое в старом и старое в новом (Знаменская волость Тамбовской губ.). М., 1924; Крестов Ф. Деревня после Октября. М., 1925; Гагарин А. Хозяйство, жизнь и настроения деревни. По итогам обследования Починковской волости Смоленской губ. М.; Л., 1925; Дементьев Г Деревня Пальцево. Экономический и социально-бытовой очерк. Л., 1926; Голубых М. Очерки глухой деревни. М.; Л., 1926; Росницкий Я. Лицо деревни. М.; Л., 1926; Глотов С. Сергачевская деревня. Н.-Новгород, 1929; он же. Казачья деревня [Тимофеевское Челябинского округа]. М.; Л., 1930; и др.
3См.: История советской деревни (1917-1967). Указатель литературы (1945-1967) / Отв. редактор В. Данилов. Вып. 4. М., 1975. С. 24-53.
4 Адамовский И. Г. Первая МТС. [Им. Шевченко Березовского р-на Одесской обл.]. М., 1957.157 с.; Ажирков П. И. Колхоз «Борец» в годы войны (1941-1945). [Бронницкий р-н Московской обл.]. М., 1946.68 с.; Апальков Я. Е. Колхоз им. Сталина (Сальского р-на Ростовской обл.). М., 1951. 248 с.; Арсенов Г Я. Лебедевка, село колхозное. (Суджан- ский р-н Курской обл.). Курск, 1964. 138 с.; Баев А. Я. Колхоз «Прогресс». [Добрынинский р-н Воронежской обл.]. М., 1949. 96 с..; Белявский П. Я, Чернышев А. А. Судьба «вымирающей деревни». [Прошлое и настоящее деревень Ново-Животинского и Моссо- ватки Воронежской обл.]. М, 1958. 56 с.; Бережной К. А, Осипов М. Г. На взлете. [Колхоз «Пролетарская воля» Ставропольского края]. М., 1964. 125 с.; Бойко Д. В. Путь нашего колхоза. [Колхоз им. Ленина Чемеровецкого р-на Хмельницкой обл. УССР]. М., 1954. 182 с.; Бойко Ф. А. Первый зерносовхоз. К двадцатилетию совхоза «Гигант». (Сальский р-н Ростовской обл.). М., 1949. 175 с.; Буянов Я. Колхоз под Москвой. [Колхоз им. Владимира Ильича, Ленинский р-н]. М., 1956. 366 с.; Вторая слава котовцев. [Коммуна им. Котовского, с. Ободовка Винницкой обл.]. Сб. статей / Сост.: М. Довгаль. Кишинев, 1964. 143 с.; За годом год. Колхоз «Коммунистический маяк» Ставропольского края. Ставрополь. 1961. 128 с.; Задонский Н. Степняки. Заволжские очерки. (Прошлое и настоящее крестьянства. Алексеевский р-н Куйбышевской обл.). Куйбышев, 1948. 132 с.; Изд. 2-е. М., 1949. 136 с.; Ильяшенко Ю. Хроника села Солдатова. (Колхоз им. М. И. Калинина


789
Восточно-Казахстанской обл.). М., 1960.119 с.; Алма-Ата, 1966. 223 с.; Кораблино - село русское. [Колхозы Рязанской обл.]. М., 1961.176 с.; Кузьмин Б., Шишков Г. Колхоз «Россия». [Рыбновский р-н]. Рязань, 1959. 100 с.; Куликов А. Были старой и новой Кирсы. [Колхозное строительство Челябинской обл.]. Челябинск, 1951; Куркин М. И. Колхоз им. Ворошилова. [Татарская АССР]. Казань, 1955; 132 с.; Левыкин Я. Г., Орлов М. Т. Село Успенское прежде и теперь. [Орловская обл.]. Орел, 1964. 84 с.; МалютаД. А., Перемы- кин В. И. Медведовская МТС. [Краснодарского края]. М., 1955. 222 с.; Ордена Ленина Бердский совхоз. Новосибирск, 1967. 104 с.; Ордена Ленина колхоз «Память Ильича». [Мытищинский р-н Московской обл.]. Изд. 3-е. М., 1954. 312 с.; Осадько М. Я. Экономический очерк о колхозе им. Ленина. [Кирсановский р-н Тамбовской обл.]. М., 1953.244 с.; Педан И. Я. Село на Терсе. (О прошлом и настоящем с. Раздоры Синельниковского р-на). Днепропетровск, 1967. 146 с. На укр. яз.; Плешков П. Я., Полетаев Н. Н. Колхоз имени Макарова. [Звенигородского р-на Московской обл.]. М., 1952. 230 с.; Поляков Е. В. Рож- дествено - ясное утро. (Страницы истории колхоза им. В. И.Ленина Ленинградской области). Л., 1961. 227 с.; Посмитный М. А. В черноморских степях. [Колхоз им. XXI съезда КПСС Березовский р-н Одесской обл.]. М., 1961. 120 с.; Прозоров П. А. 30 лет колхоза «Красный Октябрь». [Кировская обл.]. М., 1955. 280 с.; Рязанское село Кораблино. [История, экономика, быт, культура, люди села] / Сост.: В. И. Селиванов, Н. П. Милонов, И. П. Попов, А. М. Жуков, Г. С. Жбанкова и др. // Учен. зап. Рязанск. пед. ин-та. 1957. Т. 18. 437 с.; Страхов В. Е. Былое и новь. [Колхоз «Россия» Вологодская обл.]. Вологда, 1959.140 с.; Шелест П. 3. Былое и новь. [Рассказ о псковских деревнях Логовино и Максаков Бор, их прошлом и настоящем]. М.; Л., 1957.109 с. и др.
5 На последнем общем собрании представителей бывших союзных республик, где проводилось исследование сельской жизни (20 марта 1992 г.), сообщалось, что запланирована работа социологов в 9 селениях Армении, 8 селениях Казахстана, 8 селениях Узбекистана (4 в Фергане и 4 в Зеравшане), по 4 селения в Киргизии и Туркмении. Материалы по этим селениям могли послужить достаточно представительным источником знаний.
6 Сохранился протокол встречи руководства проекта с группой историков 12 апреля 1991 г., в составе которой были А. Г. Рыбков (Саратов), С. А. Есиков (Тамбов), В. А. Саблин (Вологда), В. А. Ильиных (Новосибирск), А. И. Кругов (Ставрополь) и ряд других. На этой встрече обсуждались программные и организационные вопросы, было принято решение официальным началом работы историков считать июнь 1991 г.
7 См.: Голоса крестьян: Сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах / сост. и обработчик Е. М. Ковалев. М., 1996.413 с.
8 Артемова О. В., Безнин М. А., Камкин А. В.} Саблин В. А. Исторический очерк деревень Алекино, Леонтьевщина, Уткино // См.: Вологда. Краеведческий альманах. Вологда, 1997. С. 377-392 [Уткино].
9 Рыбков А. Г. Судьба саратовской деревни. Исторический очерк села Тепловка. Саратов, 1994. С. 16-20.
10 Ильиных В. А. и Ноздрин Г. А. Очерки истории сибирской деревни. Новосибирск, 1995. С. 205-212.
11 См.: Еферина Т. В., Еферин Ю. Г. История села Синдорово // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник, 1996. М., 1996. С. 173, 176, 178; Кондра- шин В. В. История села Лох // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник, 1997. М., 1997. С. 180; Ратушняк О. В., Ратушняк Т. В. Станица Старотита- ровская (исторический очерк) // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. М., 1999. С. 178-179.
12 О содержании и значении динамических переписей см.: Хрящева А. И. К вопросу об организации Отдела динамики земледельческого хозяйства при Центральном Статистическом Управлении (1919 г.) // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник, 1997. М., 1997. С. 7-17\ Данилов В. и Шанин Т. А. И. Хрящева и динамические исследования российской деревни (1920-1929 гг.) // Там же. С. 17-20.


790
13 Ильиных В. А, Ноздрин Г. А. Очерки истории сибирской деревни. Новосибирск, 1995. С. 196.
14 Там же.
15 См. Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 184.
16 См.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М., 1979. С. 50-63.
17 См.: РыбковА. Г. Указ. соч. С. 37-38,45.
18 См.: Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 187,190-191.
19 См.: Артемова О. В., Безнин М. А, Камкин А. В., Саблин В. А. Указ. соч. С. 339. Ср. там же. С. 288; Ильиных В. А., Ноздрин Г. А. Указ. соч. С. 43-44,144-145,150,218.
20 См.: Артемова О. В., Безнин М. А., Камкин А. В., Саблин В. А. Указ. соч. С. 339.
21 Ильиных В. А., Ноздрин Г. А. Указ. соч. С. 30-31,116-117,136-137.
22 См.: Рыбков А. Г. Указ. соч. С. 20,35-36,40.
23 См.: Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 188.
24 Еферина Т. В., Еферин Ю. Г. Указ. соч. С. 172-173.
25 Там же. С. 173-174,181.
26 Рыбков А. Г. Указ. соч. С. 46.
27 Еферина Т. В., Еферин Ю. Г. Указ. соч. С. 179-180; Ильиных В. А, Ноздрин Г. А. Указ, соч. С. 150,218.
28 Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 190-191.
29 Ратушняк О. В., Ратушняк Г. В. Указ. соч. С. 183.
30 Сказанное характерно и для очень интересного и обстоятельного исследования Г. А. Герасименко и В. П. Семьянинова «Советская власть в деревне на первом этапе Октября». Саратов, 1980.
31 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 6.
32 Рыбков А. Г. Указ. соч. С. 58-59.
33 См.: Еферина Т. В., Еферин Ю. Г. Указ. соч. С. 187-188; Ильиных В. А., Ноздрин Г. А. Указ. соч. С. 58-68,161-164, 229-233.
34 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. М, 1949. С. 168-172.
35 См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы: 1927-1939 гг. Т. 2. М., 2000. С. 126-130.
36 Там же. С. 163-173.
37 Рыбков А. Г. Указ. соч. С. 65.
38 Там же. С. 67-68.
39 Там же. С. 65-66.
40 Содержание и форма списка раскулаченных (рубрики «Фамилия, имя, отчество» и «Где находится», отсутствие рубрики о составе семьи) позволяют предполагать, что в нем названы только лица 1-й категории. Правда, 58 раскулаченных по первой категории слишком много для одного села.
41 Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 195.
42 Артемова О. В., Безнин М. А., Камкин А. В., Саблин В. А. Указ. соч. С. 301-302.
43 Ильиных В. А., Ноздрин Г. А. Указ. соч. С. 68.
44 Там же. С. 235.
45 См.: Трагедия советской деревни... Т. 2. С. 116.
46 В данном случае мы не даем постраничных отсылок на тексты, написанные по материалам годовых отчетов колхозов, поскольку в каждом очерке они являются основным источником сведений о колхозном этапе в истории селений с середины 30-х до начала 90-х годов.


ТАК КУДА ЖЕ ПРИШЛА РОССИЯ?
Исходный пункт перехода к нынешней ситуации - это инициированная сверху в середине 80-х годов перестройка. Заявленные задачи изживания застойных явлений и ускорения развития, а с 1987 г. модернизации экономики и демократизации общественных отношений отвечали насущным потребностям советского общества. Страна стояла перед настоятельной необходимостью отказа от командно-мобилизационных методов управления и жесткой централизации, сложившихся в условиях сталинской диктатуры. Их несоответствие требованиям социально-экономического развития советского общества проявилось уже в 50-х и особенно в 60-х годах.
Условия научно-технической революции и наступившей информационной эпохи были несовместимы с диктаторским режимом, нуждались в действительно новых решениях экономических и общественных проблем. Как известно, Н. С. Хрущев, решительно ограничивший деятельность репрессивного механизма, потерпел поражение, когда замахнулся на партийно-государственную систему управления. Не менее показательной была и судьба «реформы А. И. Косыгина»: выяснившаяся необходимость начинать экономические реформы с коренной переделки командной системы управления исключила возможность их практической реализации. За существовавшей системой управления стоял выросший и набравший силы класс управляющих, эгоистические интересы которого давно уже приобрели самодовлеющее значение.
О формировании нового класса управляющих в советском обществе мне приходилось выступать не однажды. Отмечу здесь проявившуюся со времени сталинской «революции сверху» тенденцию к превращению класса бюрократии в новый имущий класс - раздача дач, введение второй секретной зарплаты («конвертов»), привилегии во всех сферах быта. Все это стало постепенно дополняться обменом внутри класса управляющих материальными услугами, криминальными доходами и т. д. Общество не могло не видеть расхождения между словом и делом в системе власти, ее неспособности обеспечить развитие страны в новых условиях.
К 80-м годам, когда преобладающая масса населения стала не просто грамотной, но и достаточно образованной для понимания условий и возможностей дальнейшего развития, проблема реформ стала еще более острой и безотлагательной. Поэтому горбачевский лозунг «Больше демократии - больше социализма!» был с энтузиазмом воспринят обществом. Однако под бесконечную говорильню об обретении социализмом «человеческого лица» переродившаяся партийно-государственная номенклатура во главе с М. С. Горбачевым практически вела дело к его подрыву. Горбачевское окружение не имело никакой ясной и разработанной программы перестройки, если, разумеется, не было программы ликвидации Советского Союза.


792
Одними из первых крупных перестроечных мероприятий стали принятые в 1987 г. Верховным Советом закон о предприятиях, разрешавший самостоятельно заключать хозяйственные договоры и повышать зарплату работникам, а также правительственный указ о кооперации. Их практическая реализация пробила первую брешь в народно-хозяйственном механизме, привела к быстрому росту теневой экономики. Результатом стало неоправданное установление высоких окладов начальству и организация при крупных предприятиях кооперативов, сбывавших товары по коммерческим ценам. В рамках принятой в 1987 г. программы внедрения в плановую экономику «хозрасчетного принципа» в 1988-1990 гг. был издан ряд законов и указов о свободе частнопредпринимательской деятельности, положивших начало созданию теневых и полутеневых акционерных обществ, трестов, банков, внесших дезорганизацию в экономическую жизнь. Это привело к стагнации промышленного и сельскохозяйственного производства, к росту цен и инфляции, бюджетному дефициту и резкому возрастанию государственного долга (до 76 млрд долл.).
В тесной связи с этим стояло искусственное опустошение магазинных прилавков, раздача продуктов и предметов первой необходимости по талонам. Ради поднятия цен происходило и прямое уничтожение продуктов мафиозными структурами. Все это резко усиливало недовольство населения режимом, переводимое идеологами перестройки в русло критики социализма. В 1989 г. произошли первые забастовки трудящихся. Особенно большой резонанс имели выступления шахтеров Кузбасса и Воркуты. В то же время в ряде национальных республик происходило оживление сепаратизма, во многом спровоцированное объявлением Верховным Советом РСФСР под председательством Б. Н. Ельцина декларации о суверенитете России. Этой акцией был открыт «парад суверенитетов», ставший преддверием Беловежских соглашений. Насколько эта суверенизация не соответствовала воле народа, наглядно показали результаты голосования на всесоюзном референдуме 17 марта 1991 г., когда подавляющее большинство населения (76,4 %) высказалось за сохранение социализма и единства страны.
Таковыми оказались результаты перестройки, начатой якобы ради модернизации социалистической экономики и демократизации советского общественного строя. Горбачевская перестройка идеологически и практически подвела к решающему общественному перевороту, совершенному Б. Н. Ельциным и его окружением.
Торопливое введение уже в 1992 г. по рекомендациям советников «чикагской школы» свободного монетаристского, а в действительности дикого грабительского рынка привело к разрушению народного хозяйства и обнищанию населения. Демократическое сопротивление ограблению страны оказалось невозможным. Вскоре произошел крутой общественный переворот, открыто совершенный Б. Н. Ельциным в сентябре-октябре 1993 г. - указ 1400, расстрел Белого Дома, разгон и арест законно избранных депутатов Верховного Совета. Это был решающий шаг на пути к грабительскому капитализму. За ним начались чубайсовская ваучеризация и расхищение близкими к власти чиновниками и теневыми дельцами государственной собственности, прежде всего топливно-энергетических предприятий, позволяющих держать в своих руках условия жизни населения, функционирование и развитие практически всех отраслей производства в городе и деревне, культурную жизнь и даже обо¬


793
рону страны. Не менее жадным было присвоение нефтедобычи и цветной металлургии, продукция которых пользовалась наибольшим спросом на мировом рынке.
Когда-нибудь появятся исследования роли аппарата в переходе от советской к постсоветской системе. Эти исследования объяснят один из феноменов происшедшей «революции сверху»: из партаппарата вышла большая часть вождей и идеологов новой «демократии», из партийной прессы, громившей когда-то «ревизионистов» и «очернителей», - «демократические» журналисты, с яростью набросившееся на социализм и советы, из идеологов «развитого социализма» - идеологи первоначального накопления капитала, из партийных, комсомольских и советских работников - первые когорты частных предпринимателей... Время для таких исследований назрело, о чем свидетельствует появление в США очень интересного исследования Джанни Вед ел о «странности» в деятельности Гарвардского института международного развития, которому был передан «портфель экономической помощи» Восточной Европе. В книге показана «совместная работа» с российскими политиками, представленными «кланом Чубайса». Результаты этой «совместной работы» оцениваются как «отсутствие реальной пользы для России»*. Книга Дж. Ведел не единственная в западной литературе о том, что происходило в России 90-х годов.
Отпуск цен спровоцировал неудержимый рост инфляции, кризисные явления, подобные «черному вторнику» в октябре 1994 г. и дефолту в августе 1998 г., продолжающееся ограбление общества. Искусственно развязанная в конце 1994 г. и продолжающаяся поныне война в Чечне унесла десятки тысяч жизней и причиняет огромный материальный урон России, подрывает ее международные позиции и авторитет.
Вместо модернизации и развития экономики получен ее развал, падение промышленного производства и сельского хозяйства, резкое обнищание и сокращение населения по миллиону человек в год, рост безработицы и несвоевременные выплаты зарплат бюджетникам и пособий пенсионерам, крайне недостаточное финансирование науки, образования, здравоохранения. Последствием быстро нараставшей маргинализации общества стали дикий всплеск коррупции и бандитизма, складывание мафиозной буржуазии, вхождение криминала в систему управления, появление массы бомжей и детей-беспризорников при живых родителях, проституция и т. п. По официальным, явно заниженным данным, ныне в России имеется 10 млн неграмотных; 2 млн детей школьного возраста не учатся. Резко возросла молодежная и детская преступность. А ведь дети и молодежь - это будущее страны!
В итоге произошедших реформ Россия, как и другие бывшие советские республики, по всем показателям (за исключением оставшегося от СССР стареющего атомного оружия) опустилась на уровень стран третьего мира, стала поставщиком природного сырья для экономически развитых стран Запада. При нищенском государственном бюджете Россия превратилась в крупнейшего экспортера капитала (ежегодно вывозится до 20-25 млрд долларов), укрепляющего экономику стран «золотого миллиарда».
*Janine R.Wedel. Collision and Collusion. The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe. Palgrave, N. Y., 2001. P. 123-174.


794
Крах СССР, завершивший трагические события XX в. в мировом масштабе, совершился в то время, когда пережитые его народами огромные трудности по созданию современной экономики, оборонного потенциала и коренного преобразования общественного строя были уже позади. Что произошло с государством, построившим мощную индустрию, вышедшим на передовые рубежи науки и первым вырвавшимся в космос? Почему рухнул общественный строй, способный к развитию по пути социализма? Каким образом эта страна за короткий срок превратилась в сырьевой придаток развитых стран? Ответ на эти вопросы мучительно ищут историки и специалисты в других гуманитарных науках, однако до исчерпывающего объяснения пока еще далеко. Наиболее распространенные концепции - нарастающшая конвергенция стран социализма и капитализма, вступление страны в новую фазу модернизации, потребовавшее перехода к рыночной экономике. Ни одна из этих концепций в отдельности, ни их совокупность не дают исчерпывающего объяснения.
Конвергенция безусловно имела место, но она была забыта вместе с падением советского общества, когда все достижения страны в развитии промышленности и сельского хозяйства, транспорта и многого другого были отброшены, а не соединены с достижениями других стран, в чем и состояла суть конвергенции.
Подобной же несостоятельностью страдает и модернизационная концепция. Главный ее изъян - постановка во главу угла рынка со всеми его атрибутами, выведение именно из рынка экономики и всех общественных отношений, т. е. перемена местами причины и следствия. Рынок в современных развитых странах отнюдь не столь всемогущ, как это представляется. Государство держит его под бдительным контролем, меняя в зависимости от экономической ситуации соотношение частной и государственной собственности, а в постсоветской России внедрение рыночных отношений стало действенным рычагом разрушения экономики.
В связи со сказанным следует обратить внимание и на распространение в новейшей литературе неверной трактовки самого понятия «модернизация», на отождествление с этим понятием заимствования традиционными обществами технических и социальных новшеств у стран, ранее взосшедших на индустриальную и постиндустриальную ступени. В действительности же понятие модернизации более широкое и общезначимое. Неравномерность развития отдельных человеческих коллективов - один из общих законов истории. Достижения, достигнутые более развитыми и продвинутыми социумами, с неизбежностью распространяются на более отсталые социальные организмы. Разумеется, в разные эпохи это происходит с разной скоростью и глубиной. Позволю себе напомнить, например, распространение из ближневосточного очага земледелия и колеса по всей планете. Античность восприняла завоевания Древнего Востока, а результаты исторического развития античности вошли в плоть и кровь европейской истории.
Заимствования всегда исторически обусловлены. Что именно заимствуется и в сколь длительный промежуток времени, как заимствование влияет на общественный строй и в какой мере перерабатывает исконные порядки - это определяется исторической эпохой, экономическими, геополитическими, природными и многими другими условиями развития общества. В связи со сложившейся в России ситуацией важно подчеркнуть, что независимо от того, осуществлялись ли заимствования «сверху» или «снизу», добровольно или принудительно, во


795
все прошлые исторические времена они начинались с модернизации экономики как основы изменения всех общественных отношений. Именно ради улучшения экономики и быта людей производились заимствования, модернизировались социально-экономические и иные общественные отношения. Сходным путем шла она и в России как во времена Петра I, так и в пореформенную эпоху конца XIX - начала XX в.
Разрушение экономики в России и в других бывших советских республиках после общественного переворота начала 90-х годов не может быть подведено под понятие модернизации. Постсоветская Россия - это не модернизируемое общество в строгом смысле слова, а напротив, общество, скатывающееся к столетней, по меньшей мере, отсталости, демонтажу наиболее передовых и перспективных отраслей производства, переходящее на положение сырьевого придатка развитых стран.
Модернизационные процессы в России - и это важно подчеркнуть - и в плане чисто экономическом, и в плане общественных отношений осуществлялись по той же схеме, что и в странах остальной Европы. Это прежде всего создание отечественной промышленности, на основе которой исподволь развивался внутренний и международный рынок, частная инициатива, в значительной мере подстегиваемая правительством. В результате к концу XIX в. Россия вошла в группу стран «второго эшелона» развития капитализма, тесно связанного с капиталом западноевропейским. При этом роль государственного протекционизма и инициируемых государством модернизационных процессов была достаточно велика.
Советский этап модернизационного процесса в России принципиально отличался от первого дореволюционного этапа. Особенностью дореволюционной России оставался огромный контраст между европеизированной элитой и традиционными народными массами, между буржуазным городом и крайне отсталой деревней, с ее общиной и многими крепостническими пережитками. Более того, в результате революции 1917 г. и Гражданской войны произошла заметная архаизация социальных отношений, особенно в деревне. В период нэпа появились условия для продолжения в известной мере той линии модернизации, которая началась в дореволюционное время. Но нэп был довольно быстро, уже в 1929 г., насильственно прерван. (В данном случае я оставляю за бортом весь огромный негатив, привнесенный сталинским режимом, о чем неоднократно выступал в печати, в том числе и на данном симпозиуме.)
Форсированное построение мощной тяжелой индустрии проводилось на иной социальной основе, нежели предшествующая модернизация. В советское время заимствование шло по линии только технической. Ведущей формой собственности являлась государственная. Индустриализация осуществлялась за счет неимоверного труда народа, прежде всего деревни, с использованием насильственных мер. В общественном отношении страна пыталась построить более высокий социальный строй, нежели в странах Запада: социальное равенство, практически бесплатное предоставление жилья, переход к всеобщему среднему образованию, бесплатное обучение в вузах, бесплатное медицинское обслуживание, месячные отпуска и иные социальные гарантии, являвшиеся признаками нового общества.
Нынешняя перестройка экономики и общественных отношений в России имеет существенно иной характер. Пока это не модернизация, а нечто ей про¬


796
тивоположное. Идет механическое заимствование западных общественных отношений - частной инициативы, частной собственности и «свободного рынка» без какого-либо социального обеспечения населения, а главное, при катастрофической разрухе экономики, резком падении промышленного производства и развале сельского хозяйства, обнищании населения.
Меня удивляют разговоры о создании рыночной экономики. До «рыночных реформ» в стране повсюду работала широкая сеть магазинов и рынков, удовлетворявшая основные потребности населения и в продовольствии, и в промтоварах. Конечно, ассортимент продуктов и промтоваров не был столь обширным и разнообразным, как в развитых странах Запада. Конечно, за высококачественными продуктами и промтоварами обычными были очереди, вызывавшие раздражение. Однако, как мы это поняли позже, очереди были из-за того, что каждый мог приобрести соответствующие товары. Сейчас очередей нет, но не из-за изобилия товаров, а из-за обнищания населения. Товаров, в том числе продовольственных, стало неизмеримо меньше, а качество их резко снизилось. Уже с начала 90-х годов началось раздробление крупных магазинов на группы мелких киосков, свертывание сети специализированных продовольственных и промтоварных магазинов. Сейчас этот процесс достиг даже центра столицы. Основной рынок, обслуживающий нужды населения, измельчал и обеднел, что, конечно, отражает деградацию производства и в промышленности, и в сельском хозяйстве.
Новые рынки, конечно, появились. Первый среди них - рынок капиталов, где действует главный клан правящего класса - «новые русские» олигархи. Рядом с ним сложилась целая система криминальных рынков, где есть и рынок оружия, и рынки самых разнообразных услуг, называть которые не имеет смысла. Но именно эти рынки определяют сейчас социально-экономическое состояние страны и возможности ее развития.
По официальным данным, более трети населения живет за чертой бедности, получает доход ниже прожиточного минимума. От советского прошлого в современной России остались жалкие осколки бесплатного образования и медицинского обслуживания. Уничтожается цивилизованная основа существования страны, что проявилось в создании огромной армии маргиналов. Осуществление подобной реформы и протесты населения против нее будут бесполезными. До сознания многих так и не дойдет, каким «подарком» является «приватизированная» квартира. Число бомжей многократно умножается.
Сходная ситуация складывается с отложенными лишь на время после перевыборов в Думу и президента раздроблением и приватизацией централизованных систем РАО «ЕЭС» и железных дорог, пока еще связывающих регионы России и сдерживающих ее распад как единого государства. О том, что некоторая задержка с осуществлением этих реформ вызвана политическими мотивами, а не существом дела, без обиняков говорят даже прокремлевские депутаты Думы*.
И последний, самый трудный и мучительный вопрос о том, что же ждет Россию в ближайшем будущем. Все модернизации в прошлые исторические време¬
* См., например, откровенное выступление Олега Морозова / НГ. 15 января 2003 г. № 2836.


797
на начинались прежде всего с экономики. На этой основе складывались новые социальные и идеологические отношения. Нынешняя «модернизация» России началась сверху, с переворота в социальных отношениях при нарастающем развале экономики, обнищании народных масс, трагически прогрессирующем демографическом спаде, особенно русского народа, огромная часть которого оказалась к тому же за границами России, в бывших советских республиках (25 млн человек!).
По историческим меркам страна лишь совсем недавно вырвалась из нищеты и отсталости. Народные массы поддержали произведенный переродившейся партийно-государственной номенклатурой общественный переворот. Люди устали и хотели жить так же хорошо, как живет ныне благополучный Запад, пришедший к этому благополучию в течение столетий через столь же тяжелое для его народов первоначальное накопление. В результате же совершенного переворота народ России утратил жизненно необходимые условия для развития и самосохранения, оказался на грани выживания.
В переживаемой Россией трагедии, помимо издержек сталинского режима, огромную роль сыграла потеря в тяжелейшей Отечественной войне 27 миллионов человеческих жизней, а также наличие миллионов полностью или частично безработных, бомжей, детей-изгоев; кроме того, вовремя не получающих зарплату нищих бюджетников. Нынешний (по западному образцу) якобы средний класс в России практически представлен высокооплачиваемой обслугой «новых русских» и собственниками мелких магазинов, ларьков и палаток, весьма схожих со средневековыми лотошниками. Ничего похожего на западноевропейскую цивилизацию в современной России не создается.
После августовского дефолта 1998 г. в правительственных сферах беспрестанно твердят о его благотворном влиянии на восстановление отечественной промышленности: в 2001 г. ВВП вырос, по официальным данным, на 5 %, в 2002 г. - на 4 %. При этом умалчивается о более чем вдвое сократившемся по сравнению с советским временем объеме промышленного производства и о том, что прирост произошел за счет необычно высокой цены на нефть, а не прогресса отечественной промышленности и экономики в целом. Страна продолжает падать в пропасть. По прогнозам касьяновского правительства, после повышения зарплат бюджетникам в октябре (канун выборов!) врачи и средний медицинский персонал, учителя, работники культуры будут получать от 1387 до 2206 рублей, тогда как прожиточный уровень трудоспособного населения к концу 2003 г. достигнет величины в 2253 рубля. Итак, по-прежнему более трети населения останется за чертой бедности. Весьма показательно и недавнее высказывание Касьянова в ответ на требование Думы уже в настоящее время повысить зарплаты и выплатить накопившиеся долги бюджетникам. Премьер цинично заявил, что это приведет к мгновенному опустошению магазинных прилавков.
Накануне полного выхода из строя оказалась созданная в советское время жизненно необходимая в условиях нашей северной страны централизованная система обеспечения жилищного хозяйства водой, теплом, светом. Ныне превосходная система ЖКХ оказалась на стадии разрухи в связи с массовыми разрывами в отопительных и водоснабжающих системах, не менявшихся и капитально не ремонтированных на протяжении чуть ли не двадцати лет! Теперь вконец изношенную систему государство решило окончательно сбросить со своих плеч и полностью переложить на плечи обнищавшего населения. Характерно, что эта


798
суть проводимой реформы ЖКХ замалчивается так называемыми свободными СМИ, а все дело сводится к повышению тарифов. Репрессии и война обескровили нацию, лишили ее способности к самозащите. «Рыночные реформы» состояли в ликвидации промышленных и сельскохозяйственных производств и выбрасывании на произвол судьбы работавших там людей. Их странная подчиненность отчасти объясняется прислужничеством современных профсоюзов и вырождением левого движения... Недавно в телепередаче «Момент истины» мы узнали о закрытии одной из лучших тонкосуконных фабрик им. Петра Алексеева, созданной в 1832 г. Большой коллектив (тысячи) работников молча выслушал решение новых хозяев (?). Не было демонстрации протеста, не было похода коллектива к мэрии, к правительству, к Кремлю.
У России нет и не будет других возможностей спасения, как самозащита - самозащита граждан, точнее народных масс. Будущее России зависит от того, осознают ли народные массы глубину упадка России - экономического, культурного, морально-этического, демографического, сумеют ли достойно выразить свое волеизъявление и добиться его претворения.


В ПОИСКЕ НОВОЙ ТЕОРИИ
Эпиграфом к сегодняшнему состоянию нашего общества могли бы послужить пастернаковские строки:
«Метался, стучался во все ворота,
Смерчом озирался кругом с мостовой.
- Не тот это город, и полночь не та,
И ты заблудился...»
Ощущение заблудившегося свойственно всему нашему общественному сознанию, особенно историческому. В нем находит выражение нарастающий кризис общественного сознания. Его прямые признаки: предельная политизированность мышления и крайняя заостренность суждений, нетерпимость к иным идеям и взглядам, легкая смена убеждений и даже «научных выводов». В этих условиях говорить о том, что кризис исторической науки имеет позитивное содержание, на мой взгляд, можно лишь в силу нашего врожденного оптимизма.
В общественных науках смена идеологии неизбежно носит открытый характер. Здесь крайности особенно заметны, часто принимают гротескные формы. Что стоит, например, отбрасывание как «марксоидных» (и такое ругательство у нас появилось) общепринятых категорий политэкономии, ведущих свое начало еще от домарксовых времен - «способ производства», «общественно-экономическая формация» и т. д. Прямым результатом поспешной смены идеологии и вторжения политики в науку явилось отбрасывание вслед за марксистской политэкономией общей экономической теории как таковой, ее подмена весьма частными теоретическими моделями вроде «монетаристской» - ограниченной по своему назначению, условиям применения и дающей ограниченные позитивные результаты. Ее провал и катастрофические результаты в российских условиях явились не в последнюю очередь следствием отказа от общей экономической теории, иначе говоря, от осмысления возможностей применения монетаристских рецептов чикагской школы в определенной целостной экономической системе.
В современной историографии примером подмены общей теории частной концепцией может служить попытка возрождения неомальтузианской интерпретации русской революции начала XX века. Понятны были старания некоторых участников идеологических баталий того времени - теоретиков определенного толка, включая самых правых кадетов, - при объяснении крестьянских бедствий ссылаться на чрезмерный рост населения, а не на застарелое полукре- постничество и специфические проявления эпохи первоначального накопления капитала. Но твердить эти зады ныне - значит отказываться от анализа всей совокупности факторов крестьянской революции в России, от целостного представления об этом важнейшем событии начала века. Такие подмены общего частным, особенно в области теории, всегда служат посторонним (чаще всего политическим) интересам.


800
Еще более наглядным свидетельством кризиса в общих исторических представлениях служат распространяющиеся сейчас националистические концепции российской (и всемирной) истории. Все они - безразлично, прорусские или антирусские - построены на поиске национального врага - виновника всех бед. Не имея никакого отношения к науке, они самим фактом своего появления причиняют огромный вред и в любой момент могут сыграть самую скверную роль в развязывании народных бедствий.
Очень характерны, наконец, появляющиеся одна за другой скороспелые непрофессиональные теоретико-методологические, историософские концепции с наконец-то найденным «секретом» российской, а то и всемирной истории. Иногда с религиозно-мистическим оттенком и почти всегда с претензией на объяснение не только прошлого, но и будущего они в действительности решают одну задачу - оправдать и легитимизировать случившееся в нашей стране за последние годы. Можно лишь в недоумении развести руками, познакомившись с попыткой Ф. Бурлацкого объяснить действия М. Горбачева и Б. Ельцина «традиционными свойствами... характера и ума» «русских государей»: «удаль и беготня мысли», «страсть к импровизации» и т. п.1 Отдавая должное остроумию автора, мы все же заметим, что предложенная им интерпретация не связана с анализом жизненных реалий, которые сделали возможным как самое появление названных лиц на исторической сцене, так и характер их действий.
Не будем вспоминать о других «самоделках» в области общей интерпретации русской истории, вроде, например, «цивилизационной» концепции ее изначальной порочности, связанной с ошибочным выбором Владимиром Святым православного христианства в качестве религии для Руси.
Конечно, сложившуюся ситуацию не трудно представить простым следствием догматического господства марксизма в теории и методологии общественных наук советского времени. В действительности ситуация намного сложнее. Огульное отрицание марксизма нанесет развитию науки не менее серьезный ущерб. Нужно отдавать себе отчет в том, что догматизированная сталинско- брежневская версия марксизма задержала у нас его развитие больше, чем на половину века. Марксистская мысль на Западе практически не могла оказать влияния на теоретическую работу у нас, поскольку официальная идеология вела открытую борьбу против «евромарксизма» как против опаснейшей ереси. Вынужденные публикации на русском языке работ А. Грамши и Д. Лукача были неполными, а главное, не включались в собственную работу, оставались достоянием научных библиотек, так сказать «для сведения» специалистов. Произведения Т. Адорно, К. Корша, Ж.-П. Сартра, Г. Маркузе, Р. Микд, Ю. Хабермаса, Ж. Бредли, Э. Хобсбаума, М. Фуко, М. Мерло-Понти, Р. Уильямса и других мыслителей для широкой научной общественности практически оставались недоступными. И может быть, поэтому кому-то представляется, что развенчание «марксоидных» произведений официальными партийными идеологами типа М. Суслова, П. Поспелова, С. Трапезникова и им подобными, равнозначно развенчанию марксизма. Ошибочность такого понимания раскрылась бы сама собой в условиях свободного развития научной мысли, предполагающего широкие возможности для исследований самых различных научных направлений, включая, разумеется, и марксистские, а тем самым и для синтеза теоретических представлений разных научных направлений, если познание действительности этого требует и создает для этого необходимые предпосылки.


801
В связи с чрезвычайной остротой, какую у нас приобрел вопрос об отношении к марксизму, полезно обратиться к опыту западной науки, в истории которой не было ни насаждения марксизма как единственно правильного понимания общества, ни его «обвального» искоренения. Приведу высказывания двух весьма различных по взглядам ученых, которые помогут лучше понять смысл и последствия того, что наблюдается у нас сейчас. Известный либеральный философ и постоянный критик марксизма К. Поппер: «Возвращение к домарксистской общественной науке уже немыслимо. Все современные исследователи проблем социальной философии обязаны Марксу, являются должниками Маркса, даже если они этого не осознают»2. Второе принадлежит социологу и историку Т. Шанину: «...социология начинается с К. Маркса, М. Вебера и Э. Дюркгейма, каждый из которых ни за что не согласился бы с двумя другими. Но в том и причина развития этой науки, что она признает величие всех троих. Маркс... часть нашей интеллектуальной традиции»3.
Таковы нормальные, отвечающие действительной потребности науки принципы отношения к научному, в особенности к теоретическому наследию. Будем надеяться, что эти принципы со временем утвердятся и в российской науке.
Естественной реакцией на сложившуюся в науке ситуацию и в особенности на идеологический прессинг, является уход значительной части историков в фактологию. Вообще говоря, отказ от любых теоретических концепций, от теории истории как таковой характерен не только для обществ, где марксизм был обязательной социальной доктриной и государственной идеологией. С отрицанием историософских теорий мы встречаемся и в самых благополучных в этом отношении странах. Но и там оно является реакцией на неприглядность действительности, свидетельством отказа от осмысления тех реальных явлений, процессов и тенденций развития, о которых не хочется ни говорить, ни думать. Даже провозглашенный Ф. Фукуямой «конец истории» - торжествующий клич победителя - представляет собой не мощный историософский вывод, не теоретическое осмысление происшедшего, а всего-навсего идеологическую интерпретацию, призванную увести от анализа действительных истоков и следствий «победы».
Все же в отличие от нас, нынешних, отказ от теории исторического процесса там не стал фактором, определяющим общую ситуацию ни в историографии, ни в других общественных науках. Об этом свидетельствуют и постоянная публикация таких трудов, как, например, книга Питера Берке «История и социальная теория»4, и выход в свет на протяжении многих лет американского журнала «Теория и общество. Развитие и критика социальной теории»5.
Больше того, демократическая традиция, сохраняющаяся в западной науке, позволяет не только существовать и развиваться, но и взаимодействовать различным школам и направлениям в области социальной науки. И это не общее место, а повседневная практика науки. Возьмем последний поступивший к нам номер «Журнала исторической социологии». В обычной для журнала статье с обзором литературы по весьма конкретной теме: «Перспективы переселения в израильской социологии» мы находим разделы: «Национальная социология», «Веберианский вариант», «Неомарксистский вариант» и т. д.6 Интересно, что выводы обзора нацелены на взаимодействие веберианской и марксистской интерпретаций. Поиск взаимодействия и синтеза различных теоретических направлений характерен и для упоминавшейся работы П. Берке. Последняя глава


802
его книги «Социальная теория и социальные изменения» содержит три главных раздела: «Модель Спенсера», «Модель Маркса» и «Третий путь?» П. Берке, как и ряд других авторов, предпочитает искать синтез эволюционистских теорий и практически не рассматривает возможности их синтеза с концепциями цивилизационного толка.
Мне представляется, однако, что поиск путей синтеза стадиальноформационной концепции (отнюдь не пресловутой «пятичленки») и концепции цивилизаций - локальных и стадиальных - может быть очень плодотворным и дать значимые результаты. Об этом говорит и то обстоятельство, что именно в этом направлении начинали думать историки в 60-х и в 70-х годах. Речь шла об особом «типе» исторического процесса в России (о «типе» феодализма, о «типе» капиталистического развития и т. п.). Эта «типология» исторического процесса исходила из различий в его формах и темпах, в системе внутренних и внешних обстоятельств, в роли государства, в характере социальных отношений и т. д. Во многом, кстати, она напоминает то, что ныне говорят «умеренные цивилизаци- онники». Хочу подчеркнуть, что стадиально-формационная и цивилизационная концепции отнюдь не противоречат друг другу, если, разумеется, не доводятся до абсурда. Они являются в действительности разными аспектами исследования и осмысления единого исторического процесса, в равной мере правомерными и необходимыми. И именно в этом заключена возможность их сочетания и взаимодействия, а тем самым и синтеза.
В то же время мне представляются неубедительными концепции, проводящие жесткое распределение цивилизаций между континентами и народами, утверждающими предначертанность цивилизаций в социокультурном феномене этносов, континентов. В варианте с выделением двух цивилизаций - «традиционной» и «либеральной», первая фактически носит всеобщий характер и является стадиальной, вторая же - локально ограничена рамками современных развитых стран, как единственно способных к саморазвитию. Россия объявляется страной «промежуточной цивилизации», бесконечно пытающейся перейти из низшего разряда в высший и неизменно отбрасываемой назад, поскольку создает лишь систему «псевдо...»: «псевдоэкономика», «псевдорынок», «псевдокапитализм»... Эта обреченность на бесплодные «пульсации», на «псевдоразвитие» объясняется «расколом», пронизывающим все общество, вплоть до мельчайшей «клеточки», и составляющим специфику России во все времена ее истории7.
Если же говорить об исторических реалиях, то система «псевдо...» была присуща и странам «либеральной» цивилизации, когда они находились на стадии традиционного развития. Что же касается «раскола», то, оставаясь опять-таки в рамках социальных реалий - социальной дифференциации, социокультурных различий и т. п., - будем вынуждены делать прямо противоположные выводы: это современное западное общество, названное «либеральным», характеризуется предельной степенью раскола, вплоть до полной атомизации на человеческом уровне. Российское общество еще только раскалывается, чем, возможно, и объясняются многие социальные катаклизмы... На мой взгляд, А. С. Ахиезер, согласившись с атомизированностью «либеральных» обществ, - а это факт, бросающийся в глаза при первом же взгляде, - потерял последний аргумент в доказательстве особого значения «раскола» в русской истории.
Непременным условием способности науки к развитию, в том числе к решению такой огромной задачи, как создание современной теории историческо¬


803
го процесса, является свободное развитие всех направлений научной мысли. И наше сегодняшнее обсуждение может послужить толчком к тому, чтобы активизировалось обсуждение теоретических проблем всемирно-исторического процесса, чтобы это обсуждение было подчинено задаче познания законов, путей и форм общественного развития. И это станет возможным, когда представители разных школ и концепций получат возможность свободно излагать и развивать свои взгляды.
Примечания
1 См.: Бурлацкий Ф. Русский государь // Независимая газета. 1994. 25 янв.
2 Поппер К. Открытое общество и его враги. М, 1992. Т. 2. С. 98.
3 См.: Отечественная история. 1992. № 5. С. 30.
4 Burke Р. History and Social Theory. Oxford, 1992.
5 Theory and Society. Renewal and Critigue in Social Theory. 1993, Volume 22.
6 Journal of Historical Sociology, 1993, Volume 6, № 3, p. 327-350.
7 См.: Лхиезер А. С. Россия: критика исторического опыта: в 3 т. М., 1991.


ДИССИДЕНТОМ БЫЛ... И ОСТАЛСЯ
(Беседа с корреспондентом «Новой Тамбовской газеты» Андреем Хворостовым, подчеркнувшим, что проф. Данилов не приемлет бюрократический волюнтаризм ни в прежнем, ни в нынешнем виде)*
Андрей XBOPQCTOB. «НТГ»
Издание сборника документов о крестьянской войне на Тамбовщине стало, судя по всему, большим событием в мире исторической науки. Ведь именно к выходу книги была приурочена довольно представительная научная конференция «Крестьяне и власть», которая недавно прошла в Тамбове. С докладами и сообщениями на ней выступило около тридцати историков и архивных работников из разных городов России.
Предваряли конференцию выступления мэра Тамбова В. Коваля и заведующего отделом областной администрации В. Пенькова, которые познакомили собравшихся с Тамбовщиной, рассказали о состоянии нашей науки и образования. А далее начались доклады и дискуссии вокруг довольно специфичных тем. И нам, присутствовавшим на конференции журналистам, поневоле думалось: имеет ли смысл рассказать читателю о спорах по поводу «чапанной войны» в Поволжье или количества голодных бунтов в 1902 году...
Однако на второй день нам повезло. Московский профессор В. Данилов - один из ученых, под редакцией которых сборник готовился к печати, - согласился прямо в коридоре провести небольшую импровизированную пресс-конференцию. Разговор, ненадолго задержавшись на биографии самого профессора и крестьянской войне начала века, довольно быстро перешел на более современные темы...
- Виктор Петрович, в 60-е годы вы слыли диссидентом. Об этом не раз говорилось по радио «Свобода». Расскажите немного о причинах вашей оппозиционности к тогдашнему режиму.
- По своему самосознанию я был типичным шестидесятником - одним из тех, кто искренне принимал социалистические идеи и страдал от несоответствия с ними окружающей действительности. Я и мои коллеги были молодыми людьми, недавно вернувшимися с войны. На свое место в жизни мы смотрели очень серьезно. Считали, что отвечаем за то, что происходит в стране. И потому стали очень активными участниками борьбы со сталинистскими традициями.
- В чем же выражалась эта борьба?
- После аспирантуры я был оставлен в Институте истории Академии наук СССР. Там сложилась небольшая группа специалистов по истории советского крестьянства. Впятером мы написали двухтомник «История коллективизации».
* 21 апреля 1995 г.


805
Пока шла работа над ним, нас часто упрекали, что мы пересматриваем основы основ советского общества, становимся на путь ревизионизма. Но тем не менее в хрущевские времена мы еще могли отстаивать свою точку зрения. Но вот в 1963 году сдаем в набор первый том книги, а осенью 1964-го приходит ее корректура. Сразу же меня вызвали в дирекцию института и попросили забрать в издательстве верстку книги: мол, будем обсуждать ее заново. С этого момента началась ожесточенная борьба за выход книги, длившаяся четыре года и закончившаяся нашим поражением. В 1968 году книга была признана ревизионистской и очернительской. Набор был ссыпан, а наша группа расформирована при реорганизации Института истории.
- Не подтолкнули ли эти события вас к пересмотру своих взглядов, убеждений?
- Да, мы лишились наивной веры в то, что развитие страны будет безоблачным, что оно пойдет только в направлении демократизации, высвобождения творческого потенциала людей в экономике, культуре, науке. Мы осознали, что боролись не только с отжившими традициями, но и с чем-то гораздо большим.
- Проще говоря, с системой. Как вы считаете, руководство страны в то время и в самом деле планировало повернуть историю вспять, к сталинизму?
- Намерения такого рода открыто декларировались партийным руководством. Но возвращение к сталинизму не вполне удалось. По многим причинам. В первую очередь из-за сильного сопротивления общества. Решающая роль принадлежала журналу «Новый мир».
- Но и вашему научному коллективу тоже. Ведь его часто ставили в один ряд со знаменитым журналом.
- «Новый мир», Театр на Таганке, партком Института истории... Да, нас часто упоминали вместе. Мы были в центре общественной борьбы.
- Если следовать логике ваших научных трудов, у нас аграрная революция продолжается и по сей день...
- Это совсем не так. Крестьянская революция, которая началась с приходом XX века, завершилась в 1922 году. Земледельцы получили то, что давно желали. А последующие события уже не имели отношения к крестьянским идеалам, и участие крестьян в них не было активным. И сталинский «великий перелом», и нынешняя аграрная реформа - все это чисто бюрократическое творчество, разрушительное по своим последствиям. Коллективизация была навязана сверху, через принуждение, и стала большой бедой для нашего народа. Но еще большая трагедия в том, что и деколлективизация у нас начала проводиться подобными способами: чиновники реорганизуют колхозы, не спрашивая мнения крестьян.
- Но деколлективизация забуксовала. Колхозы и по сей день сохраняются в своем первозданном виде.
- Прежде всего сохраняются они далеко не повсюду и отнюдь не в первозданном виде. Вспомним хотя бы нижегородские реформы. Но в целом аграрная реформа, проводимая без учета мнения колхозников, столкнулась со всеобщим сопротивлением ей. К счастью, сейчас не сталинские времена, и преобразования подобного масштаба уже не могут делаться посредством насилия. Жаль, что не все это понимают, и среди идеологов реформы немало таких, которые не остановились бы перед принуждением сталинского типа.


806
- В чем вы видите принуждение? Ведь никто не разгоняет колхозы силой.
- Сейчас, да. Но возьмите печально знаменитый Указ от 27 декабря 1991 года. В нем говорилось, что к 1 марта колхозы должны перерегистрироваться и реорганизоваться. Обратите внимание на сроки: не всем колхозам было отведено два месяца! Что за глупость! К счастью, вскоре Бурбулис предложил перенести срок перерегистрации на конец октября, затем Верховный Совет отодвинул его еще на три месяца, а потом хватило ума обо всем этом забыть.
- А как вы себе представляете аграрную реформу?
- Надо предоставить жителям села возможность самим решать свою судьбу, а для этого создать правовую базу и материальное подкрепление, сервисную систему, зерновые биржи и т. д. Обо всем этом говорилось еще во времена перестройки, в 1989 году, когда была создана комиссия по обсуждению основных идей аграрной реформы. Ее председателем был, кстати, сам Горбачев.
- Давайте вернемся к сборнику документов о крестьянском восстании. Когда вы с ними знакомились, не натолкнулись ли на неожиданности, которые что-то изменили в ваших представлениях о временах Гражданской войны?
- Да, были. Я осознал, что в это время страна была на пороге полного социально-экономического краха. И дело не только в том, что у власти оказались большевики. Дело в Первой мировой войне, в которую Россия ни в коем случае не должна была вступать: участие в ней было для страны непосильным. Но и уклоняться Россия не могла: она была включена в систему международных отношений... Безвыходная, трагическая ситуация! Кстати, я всегда подчеркиваю, что продразверстка возникла еще при царском режиме. И любое правительство вынуждено было ее проводить до тех пор, пока шла война... И вот еще что потрясает: и большевики, и антоновцы сражались под одними и теми же лозунгами и знаменами. Похожей была и организация их формирований - одни и те же солдаты из крестьян, одни и те же политкомиссары... И в то же время - предельная степень ненависти друг к другу!
- Если бы у власти оказались не большевики, а эсеры, судьба страны стала бы другой или нет?
- Эсеры, кстати, не поддержали Антонова. Они видели, что устремленность крестьянского движения гибельна для России. Был перейден тот рубеж в борьбе, когда она теряет всякий смысл. Хотя, конечно, крестьянские восстания заставили большевиков изменить экономическую политику.
- У антоновцев ведь была своя программа...
- Довольно эклектичная. Это было бессистемное наслоение разных идей и концепций.
- Но многое в ней предвосхищало нэп...
- Да, разумеется... И это очень важно. В программе были две бесспорно позитивные идеи: созыв Учредительного собрания и свобода хозяйственной деятельности на уровне непосредственного производителя.
- Можно ли именем Антонова продолжить ряд - Болотников, Разин, Пугачев?.. Соответствует ли он этому?
- Да, наверное. И может быть, больше, чем другие руководители крестьянских движений во времена Гражданской войны.
- Не кажется ли вам, что нынешняя ситуация так же трагична и безвыходна, как ситуация тех времен?


807
- Нет, не кажется. Если, конечно, наши руководители не станут навязывать стране какой-то один вариант экономической организации. Право выбора пути аграрной реформы надо предоставить самим сельхозпроизводителям.
- Но ведь такое право у крестьян есть. Они только не могут им воспользоваться.
- Сейчас дело не в том, какие хозяйства прогрессивнее. Посмотрите: в нынешнем году и фермеры, и колхозы не могут нормально провести весенний сев. А это уже к реформе отношения не имеет. Это общегосударственная проблема.
- Каким вы видите будущее российского сельского хозяйства?
- Я не вижу реальных возможностей для развития фермерства...
- Но, с другой стороны, колхозы неэффективны, в них процветает бесхозяйственность...
- Это можно перебороть. Надо сделать колхозы подлинно самоуправляющимися и поместить их в нормальную рыночную среду. Если будет создана настоящая рыночная экономика, квалифицированно регулируемая государством, колхозам найдется в ней место. Обстоятельства заставят их повышать и урожайность, и эффективность, и культуру обработки полей.
- Как вы относитесь к нижегородской модели реформы?
- Это волюнтаристская модель, не соответствующая нашим условиям. Что значит вынести собственность колхозов на аукцион? Один получит трактор, другой молотилку, третий пять коров... Ну и что в итоге? Полный развал... Это бессмыслица...
На этих словах и оборвался наш разговор так же неожиданно, как и начался: Виктор Петрович пошел слушать очередное выступление на конференции...


ПРИМИРЕНИЕ
Поддерживаю идею создания памятника жертвам Гражданской войны - красным и белым, зеленым и всем другим, погибшим на фронтах, в мятежах и погромах, в расправах организованных и стихийных, умершим от голода и болезней, бежавшим и высланным на чужбину. Этот памятник нужен как напоминание о народном бедствии и как предупреждение на будущее. И то, и другое сейчас стало крайне актуальным. Года два тому назад мы вдруг заметили, что только- только начавшаяся демократизация общественной жизни, провозглашенный плюрализм политических взглядов и позиций отнюдь не сопровождаются ростом терпимости к инакомыслию и стремлением к согласию, общественному и национальному. Напротив, обнаружилась обескураживающая эскалация ненависти, готовности употребить силу, не останавливаясь перед использованием оружия, перед кровопролитием. Мы начали опасно повторяться. И сегодня наша пресса уже отразила распространенные в обществе сравнения ситуации 1990 года с таковой в 1917 году, прямые опасения социально-политического взрыва - «всеобщего и беспощадного». Памятник жертвам Гражданской войны должен быть как колокол тревоги.
Велика опасность соблазна примирить столкнувшиеся в Гражданской войне силы. Этот соблазн должен быть решительно отвергнут, ибо влечет на ложный путь. Взаимное отрицание боровшихся сторон и в жизни, и в самой своей смерти было абсолютным.
Стоит задуматься, в чем состояла их Правда и Неправда. Но должно подчеркнуть главное: основой российских революций являлась революция крестьянская, начавшаяся в 1902 году. Гражданская война 1918-1920 годов была лишь ее последним (и самым ужасным) этапом. Корни той жестокости уходят в века самодержавно-крепостнического насилия над крестьянством. Мирить здесь некого.
Мы можем лишь оплакать погибших и в том, и в другом стане, а тем более не принадлежавших ни к тому, ни к другому. В этом я вижу нравственный долг последующих поколений. И если скорбь окажется общей и чистой, то станет наконец возможным и примирение потомков. Итак, памятник жертвам Гражданской войны - это одновременно и символ скорби - плач Отчизны, и грозное предостережение - знак беды.


Раздел X
СПИСОК ОПУБЛИКОВАННЫХ НАУЧНЫХ РАБОТ В. П. ДАНИЛОВА


Список опубликованных научных работ В. П. Данилова
(составленный самим автором) на 9 апреля 2004 г.
I. Монографии, статьи, разделы в коллективных трудах
1. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства. Изд-во АН СССР. М., 1957. 29,7 а. л.
2. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. Изд-во «Наука». М., 1977. 22,7 а. л.
2а. Монография переведена на английский язык: Rural Russia under the Regime. Hutchinson Education. Indiana University Press. 1988.351 p.
3. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. Изд-во «Наука». М., 1979. 25,7 а. л.
4. Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917-1970). Изд-во «Политиздат». М., 1970; Изд. 2-е, дополн. М., 1973. 35,5 а. л. (Член редколлегии и автор ряда разделов: Деревня на перепутье. Аграрные преобразования на Советском Востоке. Предпосылки социализма в деревне*. Курс на коллективизацию. Социально-экономические сдвиги в колхозной деревне. Общественно- политическая жизнь*. Культура и быт современной деревни*. Предисловие. Заключение. [8,5 а. л. Главы, отмеченные звездочкой, написаны в соавторстве с Р. Ф. Винокуровой и А. П. Тюриной]).
5. Община и коллективизация в России. Изд-во «Отнаномидзусебо». Токио, 1977. 289 с. (На японском языке).
6. Коллективизация сельского хозяйства в СССР: пути, формы, достижения. Изд-во «Колос». М., 1982. 22,1 а. л. (В соавторстве с М. А. Вылцаном, В. В.Каба- новым, Ю. А. Мошковым).
7. К вопросу об основных направлениях крестьянской политики «просвещенного» абсолютизма в России в 60-х годах XVIII века // Чкаловский пед. институт. Сб. студ. работ. Вып. 1.1951. 2,0 а. л.
8. О некоторых недостатках в работах по истории массового колхозного движения в СССР // Вопросы истории. 1954. № 1. 1,5 а. л. (Соавтор X. Висенс). Переведена на чешский язык: «Sovetska historie». 1954. № 4.
9. О простейших формах производственного кооперирования крестьянства (машинные товарищества в 1925-1929 гг.) // Доклады и сообщения Института истории АН СССР. Вып. 3.1954. 2,0 а. л.
10. Творчески применять марксистско-ленинскую теорию в исторических исследованиях // Вопросы истории. 1954. № 11.1,0 а. л. (Передовая статья. Соавтор Б. Ф. Поршнев).
11. Социально-экономические отношения в советской деревне накануне коллективизации // Исторические записки. Т. 55.1956. 4,0 а. л.


811
12. Борьба Советского государства за создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства (1926-1929 гг.). Автореферат кандидатской диссертации. М., 1955.1,3 а. л.
13. Материально-техническая база сельского хозяйства СССР накануне сплошной коллективизации // Вопросы истории. 1956. № 7.1,5 а. л.
14. Развитие и укрепление союза рабочего класса и крестьянства в период сплошной коллективизации сельского хозяйства // Развитие союза рабочего класса и крестьянства в СССР. Сб. статей. Изд-во АН СССР. М., 1958.4,0 а. л.
15. Земельные отношения в советской доколхозной деревне // История СССР. 1958. № 3. 3,2 а. л.
16. Предисловие «От редактора» // А. В. Арутюнян. Механизаторы сельского хозяйства СССР. 1929-1957 гг. Изд-во АН СССР. М., 1960. С. 3-4.
17. К итогам изучения истории советского крестьянства и колхозного строительства в СССР // Вопросы истории. 1960. № 8.2,0 а. л. (Переведена на румынский язык: «Analele Romino-Sovietce Historie». 1962. № 2).
18. Источниковедение и изучение истории советского общества // Вопросы истории. 1961. № 5. 2,0 а. л. (В соавторстве с С. И. Якубовской). Переведена на английский язык в США: «Soviet studies in History». 1962. V. I. № 2.
19. Некоторые итоги научной сессии по истории советской деревни // Вопросы истории. 1962. № 2. 2,0 а. л.
20. По поводу так называемого третьего этапа аграрной революции // Вопросы истории. 1962. № 9. 0,8 а. л.
21. Изучение истории советского крестьянства // Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. Сб. статей. Изд-во АН СССР. М., 1962.
3,0 а. л.
22. Введение // Развитие союза рабочего класса и крестьянства на современном этапе. Изд-во ВПШ и АОН при ЦК КПСС. М., 1962.1,0 а. л.
23. Об изучении аграрных отношений советского периода // Тезисы докладов и сообщений на V сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Минск, 1962. 0,3 а. л.
24. О характере социально-экономических отношений советского крестьянства до коллективизации сельского хозяйства // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии. Изд-во АН СССР. М., 1963.3,2 а. л. (В 1961 г. была издана на правах рукописи).
25. Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР // Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках. Сб. статей. Госполитиздат. М., 1963.3,5 а. л. (Соавтор Н. А. Ивницкий).
26. Сельское население союза ССР накануне коллективизации (по данным общенародной переписи 17 декабря 1926 г.) // Исторические записки. Т. 74. 1964. 3,5 а. л.
27. Кооперативный план В. И. Ленина // Философская энциклопедия. Т. 3. М., 1964. 0,3 а. л.
28. Советская налоговая политика в деревне до коллективизации сельского хозяйства (1917-1929 гг.) // 3-я Международная конференция по экономической истории. Мюнхен, 1965. 0,5 а. л. (На немецком языке).
29. Коллективизация сельского хозяйства СССР // Советская историческая энциклопедия. Т. 7. М., 1965.1,0 а. л.
30. Кулачество // Там же. Т. 8. М., 1965.0,3 а. л.


812
31. Об итогах перераспределения земельного фонда России в результате первых аграрных преобразований Советской власти // Тезисы докладов и совещаний VIII (Московской сессии) симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Изд-во МГУ. М., 1965.0,2 а. л.
32. К вопросу об основных характеристиках класса при социализме // Изменения социальной структуры советского общества. Материалы конференции. М., 1965.0,3 а. л.
33. Коллективизация сельского хозяйства в СССР (историография) // Очерки по историографии советского общества. Изд-во «Мысль». М., 1965. 3,0 а. л. (Соавторы М. Л. Богденко и И. Е. Зеленин).
34. К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации // Исторические записки. Т. 79.1966. 3,5 а. л.
35. Коммунистическая партия в период наступления по всему фронту. Создание колхозного строя // Лекции по истории КПСС. Изд-во «Мысль». 1-е издание - М., 1966. 4,0 а. л.; 2-е издание - М., 1968. (Соавторы М. Л. Богденко, И. Е. Зеленин и И. И. Каторгин).
36. Колхозное движение накануне сплошной коллективизации (1927 - 1-я половина 1929 г.) // Исторические записки. Т. 80.1967.3,0 а. л.
37. Курс на коллективизацию сельского хозяйства. Предпосылки социалистической реконструкции деревни // История СССР с древнейших времен до наших дней. Изд-во «Мысль». Т. VIII. М., 1967.1,5 а. л.
38. Экономические основы союза рабочего класса и крестьянства в первые годы социалистической реконструкции народного хозяйства СССР // Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. Сб. статей. Изд-во «Мысль». М., 1968. 3,5 а. л.
39. Об уровне кооперирования крестьянских хозяйств в СССР накануне коллективизации // Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР. Тезисы докладов. Институт истории СССР АН СССР. М., 1969. 0,3 а. л.
40. Динамика населения СССР за 1917-1929 гг. // Археографический ежегодник. Изд-во «Наука». М., 1970.1,0 а. л.
41. Об исторических судьбах крестьянской поземельной общины в России // Тезисы докладов и сообщений XII сессии межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы Института истории СССР АН СССР. М., 1970. 0,3 а. л.
42. Основные итоги и направления изучения истории советского крестьянства // Проблемы аграрной истории советского общества. Изд-во «Наука». М.,
1971.4,0 а. л. (В 1969 г. была издана на правах рукописи).
43. К вопросу о характере и значении крестьянской поземельной общины в России // Проблемы социально-экономической истории России. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1971.1,0 а. л.
44. Капиталистические элементы в сельском хозяйстве СССР на первых этапах нэпа (20-е годы) // Сельское хозяйство и развитие капитализма. Изд- во «Ринити». Рим, 1971. 1,0 а. л. (на итальянском языке). В 1969 г. была издана Институтом Грамши в качестве доклада на конференции.
45. Общинные организации сельского населения в СССР // Опыт аграрных преобразований в республиках Средней Азии и Казахстана и его значение для освободившихся стран. Фрунзе, 1971.1,0 а. л.


813
46. В. И.Ленин о крестьянской общине в России // Тезисы докладов и сообщений XIII сессии межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М., 1971. 0,3 а. л.
47. Проблемы истории советской деревни в 1946-1970 гг. (Очерк историографии) // Развитие сельского хозяйства СССР в послевоенные годы (1946-1970). Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1972. 2,0 а. л.
48. О путях исследования данных налоговых сводок по сельскому хозяйству СССР за 1924/25-1927/28 гг. // История СССР. 1972. № 5. 1,0 а. л. (Соавтор Т. И. Славко).
49. Аграрные реформы 1920-х годов на Советском Востоке // Народы Азии и Африки. 1972. № 6.1,0 а. л.
50. Община и аграрная реформа // Аграрные реформы и методы. Сб. статей АПН. М., 1972.0,5 а. л. (на английском языке).
51. Типы общинных организаций сельского населения СССР после 1917 г. // Тезисы докладов и сообщений на XIV сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Вып. И. М., 1972. 0,3 а. л.
52. Община у народов СССР в послеоктябрьский период. (К вопросу о типологии общины) // Народы Азии и Африки. 1973. № 2. 1,2 а. л. (Переведена на английский язык в сб. статей «Социализм: теория и практика». 1974. № 4. [АПН]).
53. Судьба сельской общины // Аграрные преобразования в республиках Средней Азии и Казахстана. Сб. статей. (АПН). М., 1973. 0,7 а. л. (на английском языке).
54. Крестьянство. (Раздел «В условиях социализма») // Большая Советская энциклопедия. Т. 13. М., 1973. 0,3 а. л.
55. Крестьянство в СССР // Там же. 0,7 а. л.
56. Кулачество // Там же. 0,3 а. л.
57. Социально-экономические уклады в советской доколхозной деревне: их соотношение и взаимодействие // Новая экономическая политика. Вопросы теории и истории. Изд-во «Наука». М., 1974.1,5 а. л.
58. Крестьянский отход на промыслы в 1920-х годах // Исторические записки. Т. 94.1974. 4,0 а. л.
59. Община // Большая Советская энциклопедия. Т. 18. М., 1974. 1,0 а. л. (Соавтор Л. В. Данилова).
60. От отсталости к прогрессу // Переход к социализму народов Казахстана и республик Средней Азии. Изд-во АПН. М., 1975.5,0 а. л. Переведена на французский и испанский языки. (Соавтор Ю.Иванов).
61. Крестьянский двор // Экономическая энциклопедия. Т. 2. М., 1975. 0,2 а. л.
62. Крестьянство // Там же. 1,0 а. л. (Соавторы Л. В. Данилова, С. Н. Надель, В. Г. Растянников).
63. Коллективизация сельского хозяйства в СССР // Там же. 0,5 а. л.
64. Социальная структура советской деревни (по данным Всесоюзных переписей 1959 и 1970 гг.) // Социально-экономические проблемы истории развитого социализма. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1976.3,3 а. л.
65. Об исторических судьбах крестьянской общины в России // Проблемы истории русской общины. Ежегодник по аграрной истории. Вып. VI. Вологда, 1976. 2,0 а. л.


814
66. Источниковедческие и археографические проблемы истории русской общины после Октябрьской революции // Археография и источниковедение. Северный археографический сборник. Вып. IV. Сыктывкар, 1977.1,0 а. л.
67. Социальная структура и социально-экономические отношения в советской доколхозной деревне // Материалы XV сессии межреспубликанского симпозиума по аграрной истории. Вып. 3. Вологда, 1977. 1,3 а. л.
68. Советская налоговая политика в доколхозной деревне // Октябрь и советское крестьянство. 1917-1927 гг. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1977.
1.5 а. л.
69. Основные этапы развития крестьянского хозяйства // Аграрные структуры стран Востока. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1977. 3,0 а. л. (Соавторы Л. В. Данилова, В. Г. Растянников).
70. Проблемы истории советского крестьянства // История СССР. 1977. № 3. 1,5 а. л. (Соавторы И. М. Волков, В. П. Шерстобитов).
71. Проблемы теории и истории общины // Община в Африке. Проблемы типологии. Изд-во «Наука». М., 1978.3,5 а. л. (Соавтор Л. В. Данилова).
72. Советская историография социалистического преобразования сельского хозяйства // Изучение отечественной истории в СССР между XXIV и XXV съездами КПСС. Советский период. Изд-во «Наука». М., 1978. 1,5 а. л. (Соавторы И. М. Волков, М. А. Вылцан, И. Е. Зеленин, Н. А. Ивницкий, В. В. Кабанов).
73. Перераспределение земельного фонда России в результате Великой Октябрьской революции // Ленинский декрет о земле в действии. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1979. 3,0 а. л.
74. Введение // История сельского хозяйства и декханства Советского Туркменистана: в 2-х томах. Изд-во «Иным». Ашхабад, 1979. 1,0 а. л. (Соавтор М. Мошев).
75. Семеноводческая кооперация в 1920-х годах // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. Т. IX. Изд-во «Наука». М., 1980.
2.5 а. л.
76. Основные проблемы истории советского доколхозного крестьянства // Проблемы истории советского крестьянства. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1981.1,7 а. л. (Соавтор В. П. Шерстобитов).
77. Монографии (1) «Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство»; (2) «Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения». Автореферат докторской диссертации. М., 1982.
2.5 а. л.
78. К изучению культуры и быта советской доколхозной деревни // Советская культура. История и современность. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1983. 0,8 а. л.
79. Крестьянство // Философский энциклопедичекий словарь. М., 1983. 0,5 а. л. (Соавтор Л. В. Данилова).
80. Община // Там же. 0,2 а. л. То же.
81. Советская доколхозная деревня. Очерки социально-экономической истории // Становление советского политического строя. Сб. статей. Изд-во «Иванами-Шотэн». Токио, 1984. 2,2 а. л. (на японском языке).
82. Изучение аграрной истории советского общества // Очерки исторической науки в СССР. Т. V. Изд-во «Наука». М., 1985.3,0 а. л.
83. Использование переходных форм хозяйства в процессе социалистического преобразования экономики // Экономическая политика советского госу¬


815
дарства в переходный период от капитализма к социализму. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1986.1,3 а. л.
84. История советского крестьянства. Т. I. Изд-во «Наука». М., 1986. 15,0 а. л.: главы 15, 16, 17, параграфы 1, 2 и 3 в главе 18; Предисловие (от Главной редакции), Введение, Заключение.
85. О русской частушке как источнике по истории деревни (рукопись) // Советская культура: 70 лет развития. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1987. 1,3 а. л.
86. Развитие кооперации в СССР в 20-е годы: опыт и его использование в современных условиях (рукопись) // Ленинские идеи кооперации и их использование в современных условиях. Сб. статей. Изд-во «Агропромиздат». М., 1987.
1,5 а. л.
87. Октябрь и аграрная политика партии // Коммунист». 1987. № 16. 1,0 а. л.
88. Крестьянское хозяйство и кооперация в концепции А. В. Чаянова // Человек и земля. Сб. статей. Изд-во «Агропромиздат». М., 1987. 2,0 а. л.
89. Кооперация двадцатых годов: опыт становления // Человек и земля. Сб. статей. Изд-во «Агрономиздат». М., 1987.1,6 а. л.
90. Александр Николаевич Энгельгардт (предисловие) // А. Н. Энгельгардт. Из деревни. Изд-во «Мысль». М., 1987.1,5 а. л. (Соавтор П. В. Волобуев).
91. Истоки и уроки коллективизации // Правда. 9 августа 1987. 0,3 а. л.
92. Возвращение (интервью в связи с реабилитацией А. В.Чаянова, Н. Д. Кондратьева и др.) // Московские новости. 1987. 16 августа. 0,1 а. л. (С участием Л. Н. Воскресенского и др.).
93. Феномен первых пятилеток // Горизонт. 1988. № 5.1,0 а. л.
94. Судьба первых пятилеток // Историки спорят. Сб. статей. Изд-во «Политиздат». М., 1988.1,2 а. л.
95. Дискуссия в западной прессе о голоде 1932-1933 гг. и «демографической катастрофе» 30-40 гг. в СССР // Вопросы истории. 1988. № 3. 0,8 а. л.
96. 20-е годы: нэп и борьба альтернатив // Вопросы истории. 1988. № 9. 0,7 а. л.
96 а. 20-е годы: нэп и борьба альтернатив // Историки спорят. Сб. статей. Изд-во «Политиздат». М., 1988. 0,7 а. л.
97. 30-е годы: «роковое десятилетие» // Вопросы истории. 1988. № 12. 0,5 а. л.
98. Коллективизация: как это было // Правда. 26 августа 1988. 1,8 а. л. (Соавторы А. А. Ильин, Н. В. Тепцов).
98 а. Коллективизация: как это было // Урок дает история. Сб. статей. Изд-во «Политиздат». М., 1989. 2,0 а. л. (Соавторы А. А.Ильин, Н. В.Тепцов).
98 б. Collectivization: the Results // The Stalin Revolution. D. C.Heath and Company Press (США, Канада, Англия). 1990. 1,0 а. л. (Соавторы А. А. Ильин, Н. В. Тепцов).
99. Оппонент «Великого перелома» // ЭКО. 1988. № 8. 0,5 а. л. (Соавтор С. А. Красильников).
100. О коллективизации // Историки отвечают на вопросы. Сб. статей. Изд-во «Московский рабочий». М., 1988.1,0 а. л.
101. Возвращение литературного наследства // Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов, А. Н. Челинцев. Указатель литературы. ИНИОН. М., 1988. 0,5 а. л.


816
101а. Возвращение литературного наследства // Вопросы экономики. 1988. № 9. 0,5 а. л.
102. Коллективизация // Переписка на исторические темы. Сб. статей. Изд- во «Политиздат». М., 1989. 2,5 а. л.
103. Коллективизация: как это было // Страницы истории советского общества. Сб. статей. Изд-во «Политиздат». М., 1989.1,5 а. л.
104. The Jssue of Alternatives and History of Soviet Agriculture // The Journal of Historical Sociology. Oxford, N.York, 1989. № 1. 0,8 а. л.
105. Alternativ Strategic fur das Land // «Liebling der Partie» Nicolai Bucharin. Hamburg, 1989. 0,8 а. л.
106. Из истории нашего самосознания // Вопросы истории. 1989. № 12. 0,5 а. л.
107. О литературном наследии Н. И.Бухарина // Николай Иванович Бухарин. Указатель литературы. ИНИОН. М., 1989. 0,3 а. л.
108. Чаяновский прорыв в будущее // Цивилизация: теория, история, современность. Сб. статей. ИФАН. М., 1989. 0,5. а. л.
109. Со старых позиций // Коммунист. 1989. № 1. 1,0 а. л. (Соавторы В. С. Лельчук, А. П. Ненароков).
110. Мы начинаем познавать Троцкого // ЭКО. 1990. № 1.1,0 а. л.
110 a. We are starting to learn about Trotsky // History Workshop Journal. London, 1990, № 4.1,0 а. л.
110 б. To же в переводе на японский язык: Iwanami Shoten, Publishers. 1996. № 4. Р. 259-273.
111. «Бухаринская альтернатива» // Бухарин: человек, политик,ученый. Сб. статей. Изд-во «Политиздат». М., 1990. 2,0 а. л.
112. Советская аграрная политика в 20-30-х годах // Перестройка аграрного производства в СССР: проблемы и перспективы. Изд-во ИФАН. М., 1990.
O, 4 а. л.
113. The Commune in the Life of the Soviet Countryside before Collectivization // Land Commune and Peasant Community in Russia. Macmillan, London, 1990.
1,0 а. л.
114. Диалог историков // История СССР. 1990. № 2. 0,5 а. л. (Соавтор
P. У. Дэвис).
115. Коллективизация сельского хозяйства в СССР // История СССР. 1990. № 4. 2,0 а. л.
116. Аграрная политика РКП(6)-ВКП(б) в 20-30-х годах // Коммунист. 1990. №16. 0,3 а. л.
117. 0 трудностях современной аграрной реформы в СССР // Иль Пассад- жио. 1990. № 4-5. 0,5 а. л. (На итальянском языке).
118. Collectivization: the Results // The Stalin Revolution. D. C.Heath and Company Press (США, Канада, Англия). 1990. 1,0 а. л. (Соавторы А. А.Ильин, Н. В. Тепцов).
119. Коллективизация и судьба крестьянства // Книга для чтения по истории СССР. 1917 - конец 30-х гг. Изд-во «Просвещение». М., 1990. 0,8 а. л.
120. The October Revolution and the Communist Party's Agrarian Policy // Central Problems of Russian and Soviet History. New Research and Approaches. Nauka Publishers. Moscow, 1990.


817
121. Alexander Chayanov as a Theoretician of Co-operative Movement // Alexander Chayanov. The Theory of Peasant Co-operatives. London; N. Y., 1991. Pp. XI-XXXV.
122. Сталинизм и крестьянство // История сталинизма. Сб. статей. Изд-во «Ринити». Рим, 1991.1,0 а. л. (На итальянском языке).
123. Аграрные реформы и аграрная революция в России // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. Хрестоматия. Изд-во «Прогресс». М., 1992. С. 310-321.
124. Наконец-то хрестоматия крестьяноведения издается в России! // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. Хрестоматия. Изд- во «Прогресс». М., 1992. С. 5-7.
125. Возникновение и распад советской системы. Истоки и последствия // Иль Пассаджио. 1992. № 3.1,0 а. л. (На итальянском языке).
126. Bukharin and the Countryside // The Ideas of Nikolai Bukharin, edited by a A Kemp-Welch, Oxford, 1992.
127.0 характере аграрной эволюции России после 1861 года // Крестьянское хозяйство: история и современность. Сб. статей. Ч. I. Вологда, 1992. 0,8 а. л.
128. Автобиография Н. Д. Кондратьева (Предисловие) // Исторический архив. 1992. № 1. 0,5 а. л.
129. Вместо предисловия // Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930— 1931 гг. Сборник документов. Новосибирск. 1992. С. 3-16. (Соавтор С. А. Красильников).
130. Чаянов А. В. // Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. Изд-во «БРЭ». М. 1993. С. 343-345.
131. Кондратьев Н. Д. // Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. Изд-во «БРЭ». М., 1993. С. 161-163. (Соавтор И. Л. Лунден).
132. Аграрная реформа в постсоветской России (взгляд историка) // Куда идет Россия?.. Альтернативы общественного развития. Международный симпозиум 17-19 декабря 1993 г. Изд-во «Интерпракс». М., 1994. С. 125-136.
133. Современная российская историография: в чем выход из кризиса // Новая и новейшая история. 1993. № 6. 0,7 а. л.
134. Российские архивы на пути перемен. Приглашение к сотрудничеству // Russian Studies. Сеул, 1993. С. 240-259. (Соавтор В. П. Козлов).
135. Предисловие // Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 - начало 1933 гг. Сборник документов. Новосибирск, 1993. (Соавтор С. А. Красильников).
136. Bukharin’s Alternative for the Countryside // Bukharin in Retrospect. Armonk, New York, London, 1994. P. 133-145.
137. О фигуре умолчания в исторической науке // Археографический ежегодник за 1992 год. Изд-во «Наука». М., 1994. С. 325-333. (Соавтор С. И. Якубовская)*.
138. La Reforme Agraire Dans la Russie Post-Sovietique. Point de vue d'un Historien // Histoire & Societes Rurales. № 1.1-er semestre 1994. Paris. P. 141-152.
* Статья «О фигуре умолчания в исторической науке» была написана, принята редакцией журнала «Новый мир» и набрана в одном из номеров журнала за 1965 г. В 1994 г. «Археографический ежегодник» опубликовал и текст статьи, и документы, объяснявшие, почему она не была опубликована.


818
139. Les documents de la VCK-OGPU-NKVD sur la campagne sovietique 1918-1937 // Cahiers du Monde msse. XXXV(3). Juillet-september 1994. Paris. P. 633-682. (Соавтор А. Берелович).
140. В поиске новой теории // Вопросы истории. 1994. № 6.
141. Предисловие // Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933-1938 гг. Сборник документов. Новосибирск, 1994. С. 3-11. (Соавтор С. А. Красильников).
142. Аграрные реформы и крестьянство в России (1861-1994 гг.) // Формы сельскохозяйственного производства и государственного регулирования. М., 1995. С. 3-23.
143. Научно-исследовательский проект «Крестьянская революция в России. 1902-1902 гг.» (Вместо предисловия) // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. («Антоновщина»). Документы и материалы. Тамбов, 1994. С. 5-6. (Соавтор Т. Шанин).
144. Введение // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919— 1921 гг. («Антоновщина»). Документы и материалы. Тамбов, 1994. С. 7-18. (Соавторы С. А. Есиков, В. В. Канищев, Л. Г. Протасов).
145. Предисловие // Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1938- 1945 гг. Сборник документов. Новосибирск, 1996. С. 3-10. (Соавтор С. А. Красильников).
146. Русская революция в судьбе А. В.Чаянова // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник, 1996. Изд-во «Аспект-Пресс». М., 1996. С. 96-133.
147. Violence contre violence. La revolution paysanne en Russie, 1902-1922 // Violence et pouvoirs politiques. Toulouze, 1996. P. 137-157.
148. Крестьянская ментальность и община // Менталитет и аграрное развитие России (XIX-XX вв.). М., 1996. С. 22-29. (Соавтор Л. В. Данилова).
149. Крестьянская революция в России. 1902-1922 гг. // Крестьяне и власть. Сб. статей. Москва; Тамбов, 1996. С. 4-23.
150. Крестьянская революция в России. 1902-1922 гг. (О первых результатах исследований по коллективному проекту // Гуманитарная наука в России: Соросовские лауреаты. История, археология, культурная антропология и этнография. М., 1996. С. 53-58.
151. Предисловие «От редакторов» // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник, 1996. Изд-во «Аспект-Пресс». М., 1996. С. 5-7. (Соавтор Т. Шанин).
152. Предисловие // Ким Чан Чжин. Государственная власть и кооперативное движение в России (1905-1930). Изд-во ИРИ РАН. М., 1996. С. 4-5.
153. Введение // Красная армия и коллективизация деревни в СССР (1928- 1933 гг.). Сб. документов. Неаполь, 1996. С. 16-32. На русском и итальянском языках.
154. К истории расказачивания (Дон, год 1919-й) // Голос минувшего. Кубанский исторический журнал. № 1.1997. С. 11-17.
154 а. К истории расказачивания (Дон, год 1919-й) // Исторические записки. Т. 2. (120) М., 1999. С. 169-186.
155. А. И. Хрящева и динамические исследования российской деревни (1920-1929 гг.) // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник, 1997. М., 1997. С. 17-20. (Соавтор Т. Шанин).


819
156. О новом во взглядах на прошлое и будущее России // Куда идет Россия?.. Общее и особенное в современном развитии. М., 1997. С. 26-31.
157. Введение // Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917-1921 годах. Документы и материалы. Изд-во фонда «Демократия». М., 1997. С. 5-24. (Соавтор Н. С. Тархова).
158. «Не смей! Все наше!» Крестьянская революция в России. 1902— 1922 годы // Россия. 1997. № 7. С. 15-20.
159. Применение ВМН «нами гарантируется» // Наука и жизнь. 1997. № 9. С. 68-72. (Соавтор М. А. Вылцан).
160. Документы ВЧК-ОГПУ-НКВД о советской деревне (1918-1939 гг.) // Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: 1918-1939: Документы и материалы. Т. 1.1918-1922. Изд-во РОССПЭН. М., 1998. С. 7-22. (Соавтор А. Бе- релович).
161. Предисловие // Крестьянское движение в России в 1901-1904 гг. Сб. документов. М., 1998. С. 5-7.
162. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // «Куда идет Россия?..» Кризис институциональных систем: век, десятилетие, год. 1999. Изд-во «Логос». М., 1999. С. 11-28.
163. Реплика к услышанному на нашей встрече // «Куда идет Россия?..» Кризис институциональных систем: век, десятилетие, год. 1999. Изд-во «Логос». М.,
1999. С. 108-112.
164. Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: 1927- 1939: Документы и материалы: в 5 т. (Редакторское вводное слово) // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: 1927-1939. Документы и материалы: в 5 т. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. Изд-во РОССПЭН. М., 1999. С. 7-12. (Соавторы Роберт Маннинг и Линн Виола).
165. Введение. (Истоки и начало деревенской трагедии) // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: 1927-1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. Изд-во РОССПЭН. М., 1999. С. 13-67.
166. Сталинизм и крестьянство // Сталинизм в российской провинции. Сб. статей. Смоленск, 1999. С. 153-168.
167. Russia: Developing, then Crushing, Peasant Farming // Many Shades of Red. State Policy and Collective Agriculture. London, Boulder, N. Y., Oxford, 1999. P. 36-85.
169. Historical Analysis of the Soviet Union's Economic Statistics (1918-1991) // Nira Policy Research. 1999. Vol. 12. № 7. P. 8-23. (Совместно с А. И. Минюк). (Ha китайском языке).
169. Возникновение и падение советского общества: социальные истоки и социальные последствия // Россия на рубеже XXI века. Оглядываясь на век минувший. Сб. статей. М., 2000. С. 70-90.
170. К истории становления сталинизма // «Куда идет Россия?..» Власть, общество, личность. Международный симпозиум 17-18 января 2000 г. М., 2000. С. 56-68.
171. Российская власть в XX веке. Вступительное слово // «Куда идет Россия?..» Власть, общество, личность. Международный симпозиум 17-18 января 2000 г. М., 2000. С. 6-10.


820
172. Советская деревня 1923-1929 гг. по информационным документам ОГПУ (Введение) // Советская деревня глазами ОГПУ. Т. 2.1923-1929. Документы и материалы. М., 2000. С. 7-24. (Соавтор А. Берелович).
173. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.: исторический источник в контексте эпохи // Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.: в 5 т. Изд-во фонда «Демократия». Т. 1. М., 2000. С. 5-12.
174. Апрельский пленум 1928 г. [Введение] // Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.: в 5 т. Изд-во фонда «Демократия». Т. 1. М.,
2000. С. 15-33. (В соавторстве).
175. Введение [к материалам пленума ЦК ВКП(б) 4-12 июля 1928 г.] // Как ломали нэп... Т. 2. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000. С. 5-25. (В соавторстве).
176. Ноябрьский пленум ЦК ВКП(б) 1928 г. [Введение] // Как ломали нэп... Т. 3. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000. С. 5-29. (В соавторстве).
177. Апрельский пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). 1929 г. [Введение] // Как ломали нэп... Т. 4. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000. С. 5-18. (В соавторстве).
178. Ноябрьский пленум ЦК ВКП(б) 1929 г. [Введение] // Как ломали нэп... Т. 5. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000. С. 5-17. (В соавторстве).
179. Из истории «перестройки». (Переживания шестидесятника-крестья- новеда) // Новый мир истории России. Форум японских и российских исследователей. М., 2001. С. 413-428.
180. К проблеме альтернатив 20-х годов // Этот противоречивый XX век. Сборник статей. М., 2001. С. 217-239.
181. Л. Н. Литошенко и его исследование аграрной революции в России (Вводная статья) // Л. Н.Литошенко. Социализация земли в России. Изд-во «Новый хронограф». Новосибирск, 2001. С. 7-45.
182. Альтернативы сталинизму в их историческом значении // «Кто и куда стремится вести Россию?..» Акторы макро-, мезо- и микроуровней современного трансформационного процесса. Международный симпозиум 19-20 января
2001 г. М., 2001. С. 53-68.
183. Кто и куда вел Россию в истории, непосредственно связанной с нашей современностью (1880-1990-е годы). Вступительное слово // «Кто и куда стремится вести Россию?..» Акторы макро-, мезо- и микроуровней современного трансформационного процесса. Международный симпозиум 19-20 января 2001г. М., 2001. С. 16-18.
184. Реплики в связи с состоявшейся дискуссией // «Кто и куда стремится вести Россию?..» Акторы макро-, мезо- и микроуровней современного трансформационного процесса. Международный симпозиум 19-20 января 2001 г. М.,
2001. С. 84-88.
185. Научно-исследовательский проект «Крестьянская революция в России. 1902-1922 гг.» // Крестьянское движение в Поволжье. 1919-1922 гг. Сборник документов и материалов. (Соавтор Т. Шанин). Изд-во РОССПЭН. М., 2002. С. 5-8.
186. Введение // Крестьянское движение в Поволжье. 1919-1922 гг. Сборник документов и материалов. (Соавтор В. Кондрашин). Изд-во РОССПЭН. М., 2002. С. 9-21.
187. К истории сталинского террора // «Куда идет Россия?..» Формальные институты и реальные практики. Международный симпозиум 18-19 января
2002 г. Изд-во МВШСЭН. М., 2002. С. 309-323.


821
188. Вступительное слово // «Куда идет Россия?..» Формальные институты и реальные практики. Международный симпозиум 18-19 января 2002 г. Изд-во МВШСЭН. М., 2002. С. 251-253.
189. Историки в социологическом исследовании российской деревни (1990— 1993 гг.) // Рефлексивное крестьяноведение. Десятилетие исследований сельской России. Изд-во РОССПЭН. М., 2002. С. 115-141.
190. Аграрные реформы и аграрные революции в России (1861-2001 гг.) // Реформы и революции в России XX в. Материалы научной конференции. Изд- во «Наука». М., 2002. С. 14-36.
191. Судьбы сельского хозяйства в России (1861-2001 гг.) // Osudy zemedelskeho druzstevnictvi ve 20. stoleti. Sbornik prispevku z mezinarodni konference konane ve dhech 15.-16. Kvetna 2002 venovany Lubomiru Slezakovi k 70. narozeninam. Studie Slovackeho Muzea. Uherske Hradiste. 7/2002. P. 107-120.
192. Советская деревня 1930-1934 гг. по документам ВЧК-ОГПУ-НКВД (Введение). Книга 1. (1930-1931 гг.) // Советская деревня глазами ВЧК- ОГПУ-НКВД. Т. 3. 1930-1934. Книга 1. 1930-1931. Документы и материалы. Изд-во РОССПЭН. М., 2003. С. 7-46. (Соавторы А. Берелович, Н. Верт, Л. Са- муэльсон).
193. «Так куда же пришла Россия?..» // «Куда пришла Россия?..» Итоги со- циетальной трансформации. 2003. Международный симпозиум 16-18 января 2003 г. М., 2003. С. 314-320.
194. Введение // Крестьянское движение в Тамбовской губернии. 1917— 1918 гг. Документы и материалы. М., 2003. С. 5-19. В соавторстве.
195. Необычный эпизод в отношениях между ОГПУ и сталинским политбюро (год 1931) // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 117-128.
196. Из истории «перестройки»: Переживания шестидесятника-крестьяно- веда // Отечественные записки. 2004. № 1. С. 130-140.
197. Введение. Советская деревня в годы «Большого террора» // Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: 1927-1939. Документы и материалы: в 5 т. Т. 5.1937-1939. Книга 1.1937. Изд-во РОССПЭН. М., 2004. С. 7-50.
II. Публикации документов
198. Материалы по социальному составу сельскохозяйственной кооперации в 1926-1927 гг. // Материалы по истории СССР. Изд-во АН СССР. Т. I. М.,
1955. Водная статья - 1,0 а. л.; документы - 4,0 а. л.
199. Из истории совхозного и колхозного строительства (к концу восстановительного периода) // Исторический архив. 1960. № 1. Вводная статья - 0,2 а. л. (Совместно с Н. А. Ивницким).
200. Материалы о состоянии частного капитала в народном хозяйстве СССР и мерах по его вытеснению в 1926-1927 гг. // Материалы по истории СССР. Изд-во АН СССР. Т. VII. М., 1959. Вводная статья - 0,8 а. л.; документы -
10,0 а. л.
201. К истории первых аграрных преобразований в Прибалтике (1940- 1941 гг.) // Исторический архив. 1960. № 3. Вводная статья - 0,2 а. л.; документы - 2,0 а. л.


822
202. Свод отчетов колхозов страны за период Отечественной войны // Исторический архив. 1962. Вводная статья - 0,2 а. л.; документы - 3,0 а. л. (Совместно с Ю. В. Арутюняном).
203. Крестьянские хозяйства, колхозы и совхозы СССР в 1924/25,1927/28 гг. По данным налоговых сводок Наркомфина СССР. Вып. 1-3 // Институт истории АН СССР. М., 1977. Вводная статья - 4,6 а. л.; таблицы -15,0 а. л. (Соавтор Т. И. Славко).
204. Из хроники «Великого перелома» // Наука и жизнь. 1989. № 6. 0,5 а. л. (Совместно с Н. А. Ивницким).
205. Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. Сб. документов. Изд-во «Политиздат». М., 1989. Вводная статья - 4,5 а. л.; документы - 25 а. л. (Совместно с Н. А. Ивницким, С. А. Ин- никовой и др.).
206. Письма из деревни. Год 1937-й // Коммунист. 1990. № 1. 1,0 а. л. (Совместно с Л. А. Кошелевой и Н. В. Муравьевой).
207. Троцкий защищается. (Речь на пленуме ЦК и ЦИК ВКП(б) 26 октября 1923 г.) // Вопросы истории КПСС. 1990. № 5. 0,5 а. л. (Совместно с В. П. Вилковой).
208. Н. И. Бухарин. Путь к социализму. Избранные произведения. Изд-во «Наука». Новосибирск. 1990.30,2 а. л.; в т. ч. вводная статья - 1,0 а. л. (Совместно с С. А. Красильниковым).
209. Кооперативно-колхозное строительство в СССР. 1917-1922 гг. Изд-во «Наука». М., 1990. 31 а. л.; в т. ч. вводная статья - 1,0 а. л. (Отв. редактор, отв. составитель совместно с В. В. Кабановым).
210. Колхозно-кооперативное строительство в СССР. 1923-1927 гг. Изд-во «Наука». М., 1991.30,4 а. л.; в т. ч. вводная статья - 0,8 а. л. (Отв. редактор и отв. составитель).
211. Автобиография Н. Д. Кондратьева // Исторический архив. 1992. № 1. 0,5 а. л.
212. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 - весна 1931 гг. Изд-во «Наука». Новосибирск, 1992.16,0 а. л., в т. ч. вводная статья - 0,5 а. л. (Отв. редактор совместно с С. А. Красильниковым).
213. Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 - начало 1933 гг. Изд- во «Наука». Новосибирск, 1993. 18,0 а. л., в т.ч. вводная статья - 0,3 а. л. (Отв. редактор совместно с С. А. Красильниковым).
214. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933-1938 гг. Изд-во «Наука». Новосибирск, 1994. 310 с. (Отв. редактор совместно с С. А. Красильниковым).
215. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1938-1945 гг. Изд-во «Наука». Новосибирск, 1996. 250 с. (Отв. редактор совместно с С. А. Красильниковым).
216. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. («Анто- новщина»). Документы и материалы. Тамбов, 1994. 334 с. (Отв. редактор и отв. составитель).
217. Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917-1921 годах. Документы и материалы. Изд-во фонда «Демократия». М., 1997. 792 с. (Отв. редактор и отв. составитель).
218. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: 1918-1939: Документы и материалы: Т. I. 1918-1922. Изд-во РОССПЭН. М., 1998. 864 с. Главный редактор (совместно с А. Береловичем) и отв. составитель.


823
219. Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 1. Май 1927 - ноябрь 1929. Изд-во РОССПЭН. М., 1999. 880 с. Отв. редактор и отв. составитель.
220. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и материалы. Т. 2. 1923-1929. Ноябрь 1929-1930 гг. Изд-во РОССПЭН. М., 2000. 1166 с. Главный редактор (совместно с А. Береловичем) и отв. составитель.
221. Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 2. Изд-во РОССПЭН. М., 2000.926 с. Член редколлегии и группы составителей.
222. Как ломали нэп... Т. 1. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000.495 с. Отв. редактор и составитель (совместно с др.).
223. Как ломали нэп... Т. 2. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000.719 с. Отв. редактор и составитель (совместно с др.).
224. Как ломали нэп... Т. 3. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000.663 с. Отв. редактор и составитель (совместно с др.).
225. Как ломали нэп... Т. 4. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000.767 с. Отв. редактор и составитель (совместно с др.).
226. Как ломали нэп... Т. 5. Изд-во фонда «Демократия». М., 2000.703 с. Отв. редактор и составитель (совместно с др.).
227. Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 3. 1930-1933. Изд-во РОССПЭН. М., 2001.1008 с. Член редколлегии и отв. составитель (совместно с др.).
228. Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. Т. 4.1934-1936. Изд-во РОССПЭН. М., 2002.1056 с. Член редколлегии и отв. составитель (совместно с др.).
229. Крестьянское движение в Поволжье. 1919-1922 гг. Сборник документов и материалов. Изд-во РОССПЭН. М., 2002.943 с. Под редакцией В. Данилова и Т. Шанина. (Отв. составитель с др.).
230. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы. Т. 3.1930-1934. Книга 1.1930-1931. Изд-во РОССПЭН. М., 2003.864 с. Главный редактор (совместно с А. Береловичем) и отв. составитель.
231. Крестьянское движение в Тамбовской губернии. 1917-1918 гг. Документы и материалы. Изд-во РОССПЭН. М., 2003.480 с. Под редакцией В. Данилова и Т. Шанина (Отв. составитель с др.).
232. Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: 1927-1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 5.1937-1939. Книга 1.1937. Изд-во РОССПЭН. М., 2004. 648 стр. Отв. редактор и составитель.
III. Рецензии
233. Проблемы источниковедения. Вып. IV. М., 1955. // Исторический архив.
1956. № 4.1,0 а. л. (В соавторстве с Р. Н. Савицкой, А. Ц. Мерзоном. Переведена на румынский язык).
234. Проблемы источниковедения. Вып. V. М., 1956. // История СССР.
1957. № 2.0,8 а. л. (В соавторстве с А. Ц. Мерзоном).
235. Учебное пособие по истории советского общества // Коммунист. 1958. № 12.1,0 а. л. (В соавторстве с А. Багреевым, Е. Городецким, С. Якубовской).


824
236. Переписывание русской истории. Советская интерпретация прошлого России. Нью-Йорк, 1957 // История СССР. 1959. № 6.1,5 а. л. (В соавторстве с Л. В. Даниловой).
237. Косой А. И. Государственный капитализм в условиях строительства социализма // Известия АН СССР. Серия экономики. 1976. № 4. 0,2 а. л. (В соавторстве с Н. К. Фигуровской).
238. Страницы истории (о книге Д. П. Ортенберга «Те памятные годы...») // Сельская жизнь. 1986. 20 июня. 0,2 а. л.
239. Продовольственная безопасность Урала в XX веке. 1900-1984 гг. Документы и материалы: в 2 т. Т. 1.1900-1928 гг. 552 с.; Т. 2.1929-1984 гг. 455 с. Изд- во «Академкнига». Екатеринбург. 2000 // Отечественная история. 2001. № 6. 0,5 а. л. (В соавторстве с И. Е. Зелениным).
IV. Письма и выступления, опубликованные в научных изданиях
240. Выступление на сессии по истории строительства социализма в Средней Азии и Казахстане (май 1957 г.) // Материалы объединенной научной сессии, посвященной истории Средней Азии и Казахстана эпохи социализма. Изд-во АН Каз.ССР. Алма-Ата, 1958. С. 411-414.
241. Об одной разновидности литературного плагиата - письмо в редакцию // История СССР. 1960. № 6. 0,3 а. л. (Соавтор Г. А. Куманев.)
242. Выступление на сессии по проблемам аграрного строя дореволюционной России (май 1961 г.) // Особенности аграрного строя России в период империализма. Изд-во АН СССР. М., 1962. С. 315-319.
243. Заключительное слово по докладу и выступление на сессии по истории советского крестьянства (апрель 1961 г.) // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Изд-во АН СССР. М., 1963. С. 143-144; 157-162.
244. Выступление на Всесоюзном совещании историков (декабрь 1962 г.) // Всесоюзное совещание о мерах улучшения научных педкадров по историческим наукам. Изд-во «Наука». М., 1964. С. 357-360.
245. Выступление на расширенном заседании секции общественных наук Президиума АН СССР (январь 1964 г.) // История и социология. Изд-во «Наука». М., 1964. С. 254-265.
246. Заключительное слово по докладу на научной сессии по аграрной истории советского общества (июнь 1969 г.) // Проблемы аграрной истории советского общества. Изд-во «Наука». М., 1971. С. 347-352.
247. Выступление на совещании историков КПСС и историков СССР 28 апреля 1987 г. // Вопросы истории КПСС. 1987. № 7. С. 148-149.
248. «Третья волна» - выступление на «круглом столе» по теме «Перестройка и историческая наука» (январь 1988 г.) // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 21- 24.
249. Выступления на «круглом столе» по теме «Коллективизация: истоки, сущность, последствия» (октябрь 1988 г.) // История СССР. 1989. № 3. С. 6-7, 10-18,31-41,53-56,60-62.
250. Выступления на «круглом столе» по теме «Экономика и политика в уроках “Великого перелома”» (январь 1989 г.) // Коммунист. 1989. № 5. С. 98,100, 102-104.


825
251. Выступления на «круглом столе» советских и американских историков (январь 1989 г.) // Вопросы истории. 1989. № 4. С. 102-103,113-114.
252. Выступления на «круглом столе» по теме «Вокруг раскрестьянивания» // В человеческом измерении. Изд-во «Прогресс». М., 1989. С. 130-132, 138-140.
253. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» («Определение крестьянства») // Отечественная история. 1993. №2. С. 3-7,17, 27-28.
254. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» («История крестьянства как всемирно-исторический процесс») // Отечественная история. 1993. № 6. С. 79-82,98-99,102,106,108-110.
255. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (книга Анри Мандра «Конец крестьянства») // Отечественная история. 1994. № 2. С. 31-33,45,48-49,58-59.
256. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (книга Михаила Левина «Российские крестьяне и Советская власть. Исследование коллективизации») // Отечественная история. 1994. № 4-5. С. 46-48, 65-66, 73, 77-78.
257. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (книга Штефана Мерля «Аграрный рынок и новая экономическая политика (1925-1928 гг.)» // Отечественная история. 1995. № 3. С. 101-104,119,121-122,127,129,132-134.
258. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (книга Рональда И. Сиви «Голод в крестьянских обществах») // Отечественная история. 1995. № 4. С. 3-5,16,19, 24-25,31-32.
259. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (глава VI книги Голланда Хантера и Януша Ширмера «Аграрная политика необольшевиков и альтернатива») // Отечественная история. 1995. № 6. С. 143-145,167,175-176.
260. Вступительное и заключительное слово на пленарном заседании симпозиума «Так куда же идет Россия?..» // «Куда идет Россия?..» Альтернативы общественного развития. М., 1995. С. 268-271, 325-328.
261. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (книги Даниэла Филда «Повстанцы во имя царя» и Теодора Шанина «Россия, 1905-1907: Революция как момент истины») // «Отечественная история». 1996. № 4. С. 129-130,152.
262. Актуальность исследования советской бюрократии как нового класса // «Куда идет Россия?..» Социальная трансформация постсоветского пространства. М., 1996. С. 484-487.
263. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (книга О. Вебера «Из мужиков во французы») // Отечественная история. 1997. № 2. С. 139-140,152-153,159-160.
264. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» (книга И. Воглера «Миф о семейной ферме: господство агробизнеса в сельском хозяйстве Соединенных Штатов») // Отечественная история. 1998. № 1.
265. Выступления на теоретическом семинаре «Современные концепции аграрного развития» [статья С. Г. Уиткрофта и Р. У. Дэвиса «Кризис в советском


826
сельском хозяйстве» (1931-1933 гг.)] // Отечественная история. 1998. № 6. С. 94,126-128.
266. Выступление на научных чтениях с докладом «А. И. Рыков и кооперация» // Великие кооператоры России. Материалы научных чтений. Повожский кооп. институт. Энгельс, 2002. С. 23-26.
V. Выступления в советской и зарубежной прессе
267. О методах ограничения и вытеснения капиталистических элементов в СССР (1921-1929 гг.) // Женьминь жибао. Март. 1955. 0,5 а. л.
268. Строительство социализма в крестьянской стране // Газеты Индонезии. 1959. 0,5 а. л.
269. Первые колхозы в СССР // Газеты Индии. 1960. 0,3 а. л.
270. Разрешение аграрного вопроса в СССР // Газеты Нигерии. 1961.0,3 .л.
271. Простейшее формы производственного кооперирования крестьянства в СССР // Газеты Ганы. 1961.1,0 а. л.
272. Аграрные преобразования Октябрьской революции // Аль-Маггалля Ас Суфьятия (ОАР). 1962. 0,5 а. л.
273. Первые шаги сельхозартели // Там же. 1963. 0,5 а. л.
274. Октябрь и крестьянство // Бюллетень для комсомольских газет. Изд-во «Правда». 1967. № 87. 0,3 а. л.
275. «Самая трудная...» // Пограничник. 1967. № 9.0,3 а. л.
276. У колхозного начала // Советская Россия. 1987. И октября. 0,8 а. л.
277. Сельское хозяйство и коллективизация // Глобус. 1987. № 28.0,3 а. л.
278. «Оглянуться в раздумье» (интервью по вопросам коллективизации и раскулачивания) // Сельская новь. 1987. № 12. 0,5 а. л. (С участием М. А. Выл- цана и Н. А. Ивницкого).
279. Время, читатель, журнал (выступление на встрече с читателями) // Коммунист. 1988. № 15. С.126.
280. Противоречия обновления (беседа) // Унита. 1989.28 мая. (На итальянском языке).
281. Крестьянство и сталинская коллективизация (интервью) // Иль Пас- саджио. 1989. № 4-5. С. 44-48. (На итальянском языке).
282. Перестройка и советская общественная наука (интервью) // Rinanshita. 1989. С. 7-12. (С участием Э. В. Клопова. На итальянском языке).
283. О тональности научных дискуссий (ответ Р. Конквисту) // Московские новости. 1989.16 мая.
284. Мир Теодора Шанина // Деловые люди. 1990. № 4. 0,2 а. л. (На русском и английском языках).
285. Разговор в Москве (интервью) // Иль Пассаджио. 1990. № 3.0,5 а. л. (На итальянском языке).
286. Примирение (письмо) // Родина. 1990. № 7. 0,1 а. л.
287. За что погибли 16 миллионов россиян? (интервью) // Юность. 1990. № 10. 0,2 а. л.
288. «Цвет гражданской войны неизбежно красный...» // Век. 1995.7 апреля. 1 а. л.
289. «диссидентом был и... остался» // Новая Тамбовская газета. 1995. 21 апреля. 0,5 а. л.
290. «В деревне без перемен к лучшему» // Век. 1996.9-15 августа. 0,5 а. л.


827
VI. Редактирование
а) Авторские работы
291. Монография Ю. В. Арутюняна «Механизаторы сельского хозяйства СССР. 1929-1957 гг.» Изд-во АН СССР. М., 1960. 21,5 а. л. (Отв. редактор).
292. Монография Ю. С. Борисова «Подготовка производственных кадров сельского хозяйства в реконструктивный период». Изд-во АН СССР. М., 1960. 15 а. л. (Отв. редактор).
293. Сборник статей «Развитие союза рабочего класса и крестьянства на современном этапе». Изд-во ВПШ и АОН при ЦК КПСС. М., 1962. 35 а. л. (Член редколлегии).
294. Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках. Изд-во «Госполитиздат». М., 1963. (Отв. редактор).
295. История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. Материалы научной сессии, состоявшейся 18-21 апреля 1961 г. Изд-во АН СССР. М., 1963.41 а. л. (Член редколлегии).
296. Монография Ю. В. Арутюняна «Советская деревня в годы Великой Отечественной войны». Изд-во АН СССР. М., 1963.32 а. л. (Отв. редактор).
297. Монография И. Е. Зеленина «Зерновые совхозы СССР (1935-1941 гг.)». Изд-во «Наука». М., 1966.13 а. л. (Отв. редактор).
298. Монография А. Э. Куправы «История кооперации Абхазской ССР». Изд-во «Мецниереба». Тбилиси, 1968. 21 а. л. (Отв. редактор).
299. Монография И. Е. Зеленина «Совхозы СССР. 1941-1950 гг.». Изд-во «Наука». М., 1969.18 а. л. (Отв. редактор).
300. Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965. Изд-во МГУ. М., 1970. 43 а. л. (Член редколлегии).
301. Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1966. Изд-во АН Эстонской ССР. Таллин, 1971. 43 а. л. (Член редколлегии).
302. Проблемы аграрной истории советского общества. Материалы научной конференции 9-12 июня 1969 г. Изд-во «Наука». М., 1971.35 а. л. (Зам. главного редактора).
303. История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. IX. Изд-во «Наука». М., 1971. 36 а. л. (Член редколлегии).
304. Тезисы докладов и сообщений XIII сессии межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Институт истории СССР АН СССР. М., 1971.10 а. л. (Член редколлегии).
305. Развитие сельского хозяйства СССР в послевоенные годы (1946-1970). Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1972. 25 а. л. (Член редколлегии).
306. Тезисы докладов и сообщений XIV сессии межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Вып. 1-2. Ротапринт Института истории АН СССР. М., 1972.18 а. л. (Член редколлегии).
307. Монография В. В. Кабанова «Октябрьская революция и кооперация (1917 - март 1919 гг.)». Изд-во «Наука». М., 1973.16,2 а. л. (Отв. редактор).
308. Монография А. П. Тюриной «Формирование кадров специалистов и организаторов колхозного производства. 1946-1958 гг.». Изд-во «Наука». М.,
1973.17,7 а. л. (Отв. редактор).
309. Основные проблемы социально-экономического развития деревни в условиях создания развитого социалистического общества и строитель¬


828
ства коммунизма. Тезисы докладов и сообщений. Институт истории СССР АН СССР. М., 1973. 10 а. л. (Член редколлегии).
310. Проблемы истории современной советской деревни. 1946-1973. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1975. 28,6 а. л. (Член редколлегии).
311. Проблемы социально-экономического развития советской деревни. Сб. статей. Вологда, 1975.11,5 а. л. (Член редколлегии).
312. Проблемы истории русской общины. Ежегодник по аграрной истории. Вып. VI. Вологда. 1976. 9,7 а. л. (Член редколлегии).
313. Октябрь и советское крестьянство. 1917-1927 гг. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1977. 20,0 а. л. (Член редколлегии).
314. Археография и источниковедение. Северный археографический сборник. Вып. IV. Сыктывкар. 1977. 9,0 а. л. (Член редколлегии).
315. Проблемы аграрной истории. Ч. I. Изд-во «Наука и техника». Минск,
1978. 13,7 а. л. (Член редколлегии).
316. Ленинский Декрет о земле в действии. Сб. статей. Изд-во «Наука». М.,
1979. 22,0 а. л. (Член редколлегии).
317. История сельского хозяйства и декханства Советского Туркменистана (1917-1977 гг.). Кн. 1 (1917-1937); Кн. 2 (1938-1977). Изд-во «Идым». Ашхабад, 1979. 39,0 а. л. (Член редколлегии).
318. Проблемы истории советского крестьянства. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1981. 20,0 а. л. (Член редколлегии).
319. Экономическая политика Советского государства в переходный период от капитализма к социализму. Сб. статей. Изд-во «Наука». М., 1986. 18,0 а. л. (Член редколлегии).
320. История советского крестьянства. Т. I. Изд-во «Наука». М., 1986.
46,7 а. л. (Зам. отв. редактора, член редколлегии серии).
321. История советского крестьянства. Т. 2. Изд-во «Наука». М., 1986. 46,6 а. л. (Член редколлегии серии).
322. История советского крестьянства. Т. 3. Изд-во «Наука». М., 1987.
45.0 а. л. (Член редколлегии серии).
323. История советского крестьянства. Т. 4. Изд-во «Наука». М., 1987.
45.0 а. л. (Член редколлегии серии).
324. Монография Н. В. Екеева «Социально-экономическое развитие деревни Горного Алтая в 1920-х годах». Горно-Алтайское отделение Алтайского издательства, 1988.11,2 а. л.
325. Политические деятели России. 1917 г. Изд-во «БРЭ». М., 1993. 64,4 а. л. (Член редколлегии).
326. Формы сельскохозяйственного производства и государственного регулирования. Материалы XXIII сессии Симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М., 1995. 25 а. л. (Член редколлегии)
327. Менталитет и аграрное развитие России (XIX-XX вв.). Материалы международной конференции. Москва, 14-15 июня 1994 г. М., 1996.440 с. (Отв. редакторы Л. В. Милов и В. П. Данилов).
328. Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1996. М., 1996. 350 с. (Отв. редакторы В. П. Данилов и Т. Шанин).
329. Ким Чан Чжин. Государственная власть и кооперативное движение в России - СССР (1905-1930). Изд-во ИРИ РАН. М., 1996. 251 с. (Отв. редактор).


829
330. Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997. М., 1997.380 с. (Отв. редакторы В. П. Данилов и Т. Шанин).
331. Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 1999. М., 1999.323 с. (Отв. редакторы В. П. Данилов и Т. Шанин).
332. Аграрные технологии в России IX-XX вв. Материалы XXV сессии Симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Арзамас, 1999.20,6 а. л. (Член редколлегии).
333. Особенности российского земледелия и проблемы расселения. Материалы XXVI сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Тамбов, 2000.363 с. Член редколлегии.
334. Привалова Т. В. Быт российской деревни. 60-е годы XIX - 20-е годы XX в. М., 2000.198 с. (Отв. редактор).
335. Л. Н. Литошенко «Социализация земли в России». Изд-во «Сибирский хронограф». Новосибирск, 2001. 536 с. (Отв. редактор).
336. Н. Е. Хитрина. Аграрная политика Временного правительства в 1917 году. Изд-во Нижегородского гуманитарного центра. Нижний Новгород, 2001. 383 с. (Отв. редактор).
337. Рефлексивное крестьяноведение. Десятилетие исследований сельской России. Изд-во РОССПЭН. М., 2002. 592 с. (отв. редакторы В. Данилов, Т. Шанин и А. Никулин).
338. Землевладение и землепользование в России (социально-правовые аспекты). Материалы XXIII сессии Симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Калуга, 2003.462 с. (член редколлегии).
б) Документальные издания
339. Материалы по истории СССР. Т. VII. Изд-во АН СССР. М., 1959.30 а. л. (Член редколлегии).
340. История коллективизации сельского хозяйства СССР. Подготовка условий сплошной коллективизации сельского хозяйства Узбекистана (1927— 1929 гг.). Изд-во АН Узбекской ССР. Ташкент, 1961.38 а. л. (Главный редактор серийного издания).
341. Социалистическое переустройство сельского хозяйства Узбекистана (1917-1926). Изд-во АН Узб.ССР. Ташкент, 1962.67 а. л. (Главный редактор серийного издания).
342. Коллективизация сельского хозяйства в Северном районе (1927— 1937 гг.). Северо-Западное книжное изд-во. Архангельск, 1964. 38 а. л. (Член главной редакции).
343. Социалистическое переустройство Молдавской АССР (1920-1937). Изд-во «Картя Молдовеняскэ». Кишинев, 1964. 28,5 а. л. (Член главной редакции).
344. Коллективизация сельского хозяйства Казахстана (1926 - июнь 1941). Изд-во «Казахстан». Алма-Ата, 1967. 61,5 а. л. (Член главной редакции).
345. Коллективизация сельского хозяйства в Западном районе РСФСР (1927-1937 гг.). Изд-во «Московский рабочий». Смоленск, 1968.40,0 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
346. Победа колхозного строя в Туркменистане (1930-1937 гг.). Изд-во «Ылым». Ашхабад, 1968. 36,3 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).


830
347. Коллективизация сельского хозяйства Татарской АССР (1927-1937). Татарское книжное изд-во. Казань, 1968. 22,5 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
348. Коллективизация сельского хозяйства в правобережных районах Молдавской ССР. Изд-во «Картя Молдавеняскэ». Кишинев, 1969. 39,0 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
349. Колхозно-кооперативное строительство в Киргизии (1919-1929 гг.). Изд-во «Ылым». Фрунзе, 1969. 26,3 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
350. Коллективизация сельского хозяйства в Среднем Поволжье (1927- 1937 гг.). Куйбышевское книжное изд-во. Куйбышев, 1970.41,4 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
351. Коллективизация сельского хозяйства в Северо-Западном районе (1927-1937 гг.). Изд-во ЛГУ. Л., 1970.35,8 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
352. История коллективизации сельского хозяйства Грузинской ССР (1927- 1937 гг.). Изд-во «Мецниереба». Тбилиси, 1970. 57,5 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
353. Коллективизация сельского хозяйства Центрально-Промышленного района (1927-1937 гг.). Изд-во «Московский рабочий». Рязань, 1971. 57,6 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
354. Коллективизация сельского хозяйства Северного Кавказа (1927- 1937 гг.). Краснодарское книжное изд-во. Краснодар, 1972. 51,2 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
355. Коллективизация сельского хозяйства Западной Сибири (1927-1937 гг.). Западно-Сибирское книжное изд-во. Новосибирск, 1972.29,4 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
356. Проведение сплошной коллективизации сельского хозяйства Белорусской ССР (ноябрь 1929-1932 гг.). Изд-во «Беларусь». Минск, 1973.26 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
357. Подготовка сплошной коллективизации сельского хозяйства Белорусской ССР (1927-1929). Изд-во «Беларусь». Минск, 1976.16,3 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
358. Коллективизация крестьянских хозяйств Литовской ССР. Изд-во «Мо- кола». Вильнюс, 1977. 46,8 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
359. Коллективизация сельского хозяйства на Дальнем Востоке (1927— 1937 гг.). Хабаровск, 1979. 30,0 а. л. (Зам. главного редактора серийного издания).
360. Коллективизация сельского хозяйства Восточной Сибири (1927-1937). Иркутск, 1979. 30,0 а. л. (Член главной редакции).
361. Из истории коллективизации и колхозного строительства в Таджикской ССР. (1926-1937 гг.). Изд-во «Ирфон». Душанбе, 1973.44,5 а. л. (Член главной редакции).
362. Коллективизация сельского хозяйства в Центрально-Черноземной области (1927-1937 гг.). Центрально-Черноземное книжное изд-во. Воронеж,
1978.18,0 а. л. (Член главной редакции).
363. Коллективизация сельского хозяйства Башкирской АССР (1927— 1937 гг.). Башкирское книжное изд-во. Уфа, 1980. 20,2 а. л. (Член главной редакции).


831
364. Кооперативно-колхозное строительство в Нижегородской губернии (1917-1927). Волго-Вятское книжное изд-во. Горький, 1980. 19,8 а. л. (Член главной редакции).
365. Красная Армия и коллективизация деревни в СССР (1928-1933 гг.). Сб. документов. Неаполь, 1996.538 с. На русском и итальянском языках. (Член редколлегии).
366. Реввоенсовет республики. Протоколы. 1918-1919. Сб. документов. М., 1997.45 а. л. (Член редколлегии).
367. Приговоры и наказы крестьян Центральной России 1905-1907 гг. Сб. документов. М., 2000.416 с. Отв. редактор (совместно с А. П. Корелиным).
368. Реввоенсовет республики. Протоколы. 1920-1922. Сб. документов. М., 2001. (Член редколлегии).
VII. Библиографические издания
369. История советской деревни (1917-1967). Указатель литературы (1945— 1967). Институт истории СССР АН СССР. Вып. 1-4. М., 1975. 49 а. л. (Отв. редактор и автор предисловия).
370. Народное хозяйство СССР в 1921-1925 гг. Указатель литературы. Промышленность и строительство. Вып. 1 - М., 1983; Вып. 2 - М., 1984. ИНИОН АН СССР. 43,2 а. л. (Отв. редактор и автор предисловия).
371. Народное хозяйство СССР в 1921-1925 гг. Указатель литературы. Сельское хозяйство. Вып. 1 - М., 1985; Вып. 2 - М., 1986. ИНИОН АН СССР.
38,7 а. л. (Отв. редактор и автор предисловия).
372. Н. Д. Кондратьев, Н. П. Макаров, А. В. Чаянов, А. Н. Челинцев. Указатель литературы. ИНИОН АН СССР. М., 1988. 4,3 а. л. (Отв. редактор и автор предисловия).
373. Николай Иванович Бухарин. Указатель литературы. ИНИОН АН СССР. М., 1989.5,5 а. л. (Отв. редактор и автор предисловия).
Из других не вышедших в свет работ главной является колллективный труд «Коллективизация сельского хозяйства в СССР. 1927-1932». М., 1964. 798 с. (Верстка и сверка; набор рассыпан в 1967 г.) Авторы: В. П. Данилов - Введение, гл. I-IV; Н. А. Ивницкий - гл. V-VI; М. Л. Богденко - гл. VII-VIII; И. Е. Зеленин - гл. IX—XI; В. П. Данилов и И. Е. Зеленин - гл. XII.
Вышли в свет после кончины Данилова:
374. Благодарная память // К истории русских революций. События, мнения, оценки. Памяти И. И. Минца. Собрание. М., 2007. С. 91-92.


Научное издание
Данилов Виктор Петрович
История крестьянства России в XX веке Избранные труды Часть 2
Ведущий редактор Е. А. Кочанова Редактор Г. М. Соколова Художественный редактор А. К. Сорокин Художественное оформление Технический редактор М. М. Ветрова Выпускающий редактор Я. Я. Доломанова Компьютерная верстка М. А. Богданова
Л. Р. № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 25.11.2011. Формат 70x100/16. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 67,08. Тираж 800 экз. Заказ №10070
Издательство «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН) 117393 Москва, ул. Профсоюзная, д. 82. Тел.: 334-81-87 (дирекция); Тел./Факс: 334-82-42 (отдел реализации)
Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «Первая Образцовая типография», филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14