Г. X. ШАХНАЗАРОВ
ФИАСКО футурологии
(Критический очерк немарксистских теорий общественного развития)
Москва
Издательство политической литературы
1979


87.3в02 Ш31
Ш31
Шахназаров Г. X.
Фиаско футурологии: (Критич. очерк немарксистских теорий общественного развития).  —  М.: Политиздат, 1979.  — 352 с.
В центре внимания книги доктора юридических наук Г. X. Шахназарова — теоретические идеи, пропагандируемые модной сейчас на Западе футурологией. Автор дает критический анализ основных буржуазных и реформистских концепций будущего  — концепций «постиндустриального общества», конвергенции, «демократического социализма» и т. п. С позиций марксистско-ленинской теории в книге рассматриваются коренные вопросы общественного устройства, находящиеся ныне в фокусе борьбы идей: революция и реформа, свобода и равенство, демократический централизм и плюрализм и др.
Книга адресована читателям, интересующимся проблемами современной политической теории и идеологической борьбы.
10506—377
Ш 079 (02)-79 159—79 0302020300
87.3в02 1ФБ
© ПОЛИТИЗДАТ, 1979 г.


ОТ АВТОРА
В нашей предыдущей книге «Социалистическая судьба человечества» (М., 1978) была предпринята попытка проследить главные тенденции современного общественного развития и, исходя из теории научного коммунизма, опираясь на результаты советских и зарубежных марксистско-ленинских исследований, очертить контуры предвидимого будущего. Естественно, что основное внимание в ней сосредоточено на позитивном экономическом и социально-политическом материале, а те или иные футурологические концепции упоминаются лишь мимоходом.
Однако едва ли нужно доказывать, что идейная полемика, важная для любого направления научного поиска, приобретает особое значение, когда речь заходит о попытке заглянуть в день грядущий. Невозможно утвердить в общественном сознании достоверную и прогрессивную идею будущего (и тем самым содействовать ее реализации), не расчистив для этого почвы, не рассмотрев критически различные гипотезы, не опровергнув заблуждений. Скромную лепту в решение этой задачи и призвана внести книга «Фиаско футурологии», которая целиком посвящена критическому анализу основных немарксистских теорий будущего.
3


Как особая дисциплина футурология сложилась на Западе в качестве прямой альтернативы марксистско-ленинским, коммунистическим представлениям о перспективах общественного развития. Это отнюдь не естественный плод научной мысли, которая на определенном этапе своей поисковой деятельности приходит к необходимости отпочковать новую отрасль знания. Это своеобразный теоретический гибрид, искусственно рожденный буржуазным обществоведением (политической экономией, философией, социологией, правом, политологией и психологией) в соответствии с щедро оплаченным социальным заказом. Такое происхождение сказывается на всем облике и содержании футурологии, ибо, в отличие от всякой настоящей науки, открывающей для себя истину в конце пути, она имеет заранее заготовленный результат, под который обязана подогнать любые факты. Нечто вроде задачки с указанным на последней странице учебника ответом.
Правда, на подобное обвинение футурологи обычно возражают, что-де  и марксистские представления о будущем исходят из заранее предопределенной идеи коммунизма. Все дело, однако, в том, что эта идея не представляет собой продукта чистой дедукции. Она не выведена логически из убеждения в фатальности прогресса и не имеет ничего общего с попыткой навязать действительности некий этический идеал, чем грешат все утопии. Марксизм открыл предпосылки социализма в капиталистической действительности, его рабочая гипотеза о будущем коренится в общественных тенденциях сегодняшнего дня. Наконец, главное состоит в том, что весь шестидесятилетний опыт человечества после Октября 1917 г. подтвердил основные выводы теории научного коммунизма. Сама история, можно сказать, авторитетно засвидетельствовала ее истинность.
4


А обязанность футурологии, грубо говоря, сводится к
тому, чтобы доказать обратное, чтобы сконструировать и обосновать «некоммунистическое будущее». Уже по одному этому она не может считаться настоящей наукой. Но не только поэтому. Дело в том, что предвидение — неотъемлемая функция каждой отрасли научного знания, более того — главная его функция. Отобрать ее у отдельных наук значило бы, попросту говоря, их обесплодить. В равной мере отрицательно сказалась бы такая операция па самой прогностике: отделенная от родственной методологической базы и кое-как склеенная с прогнозирующим аппаратом других отраслей, она лишилась бы питающих ее живительных соков, невольно приобрела бы самодовлеющий характер и зачахла.
Чтобы высказать, например, более или менее корректные суждения о том, как сложится в ближайшие годы производственная и рыночная конъюнктура, надо глубоко понимать механизм действия объективных экономических законов, быть специалистом не по футурологии, а по политической экономии и конкретной экономике. С другой стороны, можно ли представить футуролога, который был бы способен одинаково глубоко разбираться в различных сферах жизнедеятельности общества, уподобился своего рода многоборцу, опережающему рекордсменов в отдельных видах?
Необоснованность претензий футурологии на роль особой науки признается теперь не только марксистами. Так, французский социолог А. Гра усматривает главную причину ее научной несостоятельности в том, что она тесно связана с политикой правящих элит и озабочена в первую очередь «техникой сохранения власти» 1.
Все это не означает, однако, отрицания полезных и необходимых новшеств в изучении будущего, а именно: про-
1  Gras A. La futurologie. Р., 1976, р. 8, 9.
5


гностики — подсобной методологической отрасли, занятой отбором и совершенствованием различных приемов предвидения, установлением критериев их сравнительной эффективности и т. д.; комплексных тематических исследований ближней и дальней перспективы с участием специалистов разного профиля, без чего немыслимо сегодня планирование; деятельности координационных научных советов и административных учреждений, берущих на себя организаторскую работу по обмену опытом и соединению, концентрации сил для «целевого прорыва» в грядущее.
Из того факта, что футурология не имеет оснований считаться наукой, вовсе не следует, что на ее поприще не могут подвизаться умы большого калибра. Уместно вспомнить, что в свое время немало серьезных астрономов «кормились» у стола астрологии и сам Иоганн Кеплер «промышлял» гороскопами.
Притоку в новую модную дисциплину видных специалистов из университетов и исследовательских центров содействовало и то обстоятельство, что футурология появилась на свет в момент, когда капитализм, казалось, обрел «второе дыхание» благодаря научно-технической революции, а кибернетика вступила в пору раннего расцвета и искала применения своим безграничным возможностям. Можно даже сказать, что именно этому футурология обязана своим рождением. Социальный заказ, потребность капитала иметь альтернативный марксову образ будущего существовали ведь и раньше, но буржуазная наука не бралась за решение такой задачи. Ей недоставало для этого ни вдохновения, ни размаха. О каком достойном будущем для капиталистического строя можно было помышлять в годы великого кризиса, депрессии, фашизма и войны? Какой экран в завтра могла высветить теория, опутанная пуританским позитивизмом и низведенная до роли регистратора общественных феноменов?
6


Но вот все меняется. С одной стороны, благоприятная послевоенная конъюнктура, связанная с использованием щедрот научно-технического прогресса, внушает радужные надежды на продление жизни капитализма и даже его увековечение ценой сравнительно безболезненной трансформации. С другой — появляется соблазнительная возможность широко раздвинуть горизонты теоретического мышления, не покидая при этом родной позитивистской почвы. Разве не заманчиво вместо кустарного собирания и обработки фактов получить в свое распоряжение богатырское запоминающее устройство, способное поглощать любое количество информации и безотказно выдавать всевозможные прогнозы — от вероятных цен на нефть в будущем году до валового национального продукта на душу населения стран мира к концу второго тысячелетия и соотношения потребностей человечества с природными ресурсами еще через 150 лет?
Мало кто удержался от такого соблазна, и футурология в короткие сроки собрала под свои знамена едва ли не самых крупных специалистов из различных отраслей буржуазной общественной мысли. С энтузиазмом вторгшись в новое Эльдорадо — «футуроландию», они, понятно, поспешили застолбить себе участки, запечатлеть свои имена в монументальных теориях. Дальше срабатывает логика трясины, засасывающей свою жертву: если жизнь разошлась со сценарием, который для нее разработали, надо подкинуть аргументов для внушения людям, что сценарий все-таки безупречен и в конце концов непременно сбудется.
Странное зрелище представляет собой футурология сегодня, когда опьянение мнимым ее всемогуществом сменилось похмельем, но кое-какие иллюзии еще живы, да и огромный вложенный сюда капитал, прежде всего интеллектуальный, продолжает выдавать известные дивиденды. По меткому определению английского социолога Р. Юнга,
7


футурологию следует рассматривать «скорее как поиски, чем находки, скорее как необходимую игру с предположениями, чем провозглашение безусловного, скорее как проект, чем план, скорее как наблюдение за процессом, чем определение целей» 1. Полунаука-полумистика, в которой рядом с серьезными мыслителями подвизаются откровенные шарлатаны. Соответственно и ее продукция представляет причудливую смесь ценных наблюдений с псевдонаучной антикоммунистической стряпней самого низкого пошиба.
Что будет с ней дальше, зависит от многого, в первую очередь от того, как, какими темпами пойдет процесс социального обновления мира. Тому ценному, позитивному, что есть в футурологии, с необходимостью придется влиться в пауку о социализме и коммунизме.
Пока же есть все основания утверждать, что при отдельных находках и удачах футурология потерпела фиаско в главном: она не сумела опровергнуть марксистскую идею будущего.
Обо всем этом и пойдет речь в предлагаемой читателю книге. Причем по двум направлениям (соответственно и книга делится на две части).
Во-первых, это основные немарксистские концепции будущего, которые можно объединить под общим понятием «техноидиллий». Особый их вид связан с концепцией конвергенции двух систем. Вплотную к ним примыкает и «демократический социализм» социал-демократии.
Во-вторых, это основные проблемы (или дилеммы) нашего времени, ставшие фокусом идейной борьбы за будущее между общественными классами и политическими течениями современности.
1 Jungk R. Zukunftsforscher und Zukunftsverhinderen.  — Merkur, Stuttgart. Heft 5. Mai 1969, S. 495.
8


Такой двойной (концептуальный и проблемный) подход к теме позволяет, как нам кажется, осветить некоторые важные ее «углы» и «закоулки», которые до сих пор оставались без достаточного внимания исследователей, хотя в последние годы усилиями советских и зарубежных марксистов и дана более или менее систематическая критика концепций, составляющих ядро футурологии 1.
1 См., например: Бестужев-Лада И. В. Окно в будущее. М., 1970: Араб-Оглы Э. А. В лабиринте пророчеств. М.. 1973: Красин Ю. А. Революцией устрашенные. М., 1975: Ожегов Ю. И. Социальное прогнозирование и идеологическая борьба. М., 1975; Бовш В. И. Футурология и антикоммунизм. Минск, 1977; Косолапов В. В., Лисичкин В. А. Критика буржуазных концепций будущего. М., 1978.


ЧАСТЬ I
ЛОЖНЫЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ
ГЛАВА 1
«ТЕХНОИДИЛЛИИ»
На протяжении всего развития организованного рабочего движения и даже после того, как социализм превратился из теории в реальность, буржуазия, ее паука и пропаганда изощрялись доказать несостоятельность марксизма-ленинизма, опровергнуть его коренной вывод о неизбежности пролетарской революции и замены капиталистического общества социалистическим. Ради этого расходовались огромные финансовые средства, был создан мощный идеологический аппарат, затрачены драгоценные ресурсы человеческого интеллекта. И все зря. На каждом очередном витке исторического процесса жизнь приносила новые доказательства правоты марксистско-ленинской теории (конечно, с поправками, коррективами, без которых не обходится ни одна наука) и безжалостно отправляла на кладбище идей хитроумные логические конструкции, призванные ее опровергнуть.
В предвоенные годы наметился, а в послевоенные обозначился со всей определенностью поворот в ориентации буржуазного обществознания: все его отрасли более или менее одновременно сменили свою стержневую идею. Если до той поры они отвергали неизбежность социализма и доказывали, что капитализм обладает достаточными ресурсами, чтобы протянуть необозримо долгое время, то теперь
10


стали признавать, что он, как и всякая другая формация, конечен и должен уступить место другой общественной системе, гораздо более социализированной по всем параметрам, но отнюдь не социализму в том виде, в каком это общество описано марксистско-ленинской теорией и утвердилось на практике в Советском Союзе и ряде других стран.
Эта идея постепенно расслаивалась, приобретала различные ответвления и обрастала разнообразной аргументацией в зависимости от различий в политических установках и профессиональном уровне разделяющих ее научных группировок. Одни утверждают, что трансформация капитализма уже завершилась, другие считают, что она коснулась пока лишь США, по мнению третьих, все еще впереди. Одни с гордостью перечисляют достижения «потребительского общества», другие, потрезвее, находят в нем изъяны и говорят о необходимости реформ, третьи уверяют, что дальше реформировать некуда, если не принести «свободу в жертву равенству».
Но у всех есть общее — преклонение перед всемогуществом научно-технического прогресса, абсолютизация его в качестве инструмента усовершенствования общества. Именно на этой почве родились концепции «социальной инженерии» и даже «социальной технологии», именно в этом пункте в конечном счете смыкаются все современные футурологические теории.
Если отвлечься от частностей, то существо их сводится к обоснованию того, что в современную эпоху не борьба классов, а прогресс науки и техники всецело и непосредственно определяет формы общественного устройства. Отсюда, понятно, теряют смысл всякого рода социальные движения и тем более революции. В самом деле, к чему выбирать нелегкий путь, сопряженный нередко со значительными людскими и материальными потерями, с потрясениями в общественной структуре, когда можно достиг-
11


путь тех же целей с помощью обычной эволюции в рамках существующих социально-политических институтов и традиций? Само «открытие» такой возможности означает, что человечество как бы должно совершить скачок через стадию социализма; последний перестает быть нужным и может быть охарактеризован как своего рода тупик, частный случай эволюции, который правомерно обойти, двинувшись к вершинам цивилизации иным, более экономным путем. Одним словом, социализм оказывается здесь чем- то вроде бесплодной боковой ветви общественной эволюции.
Если бы все содержание «техноидиллий» сводилось к этому очевидному идеологическому абсурду, вряд ли стоило бы и уделять внимание их анализу. Но дело обстоит не так просто. Почти все теории из разряда «техноидиллий» содержат наряду с неприемлемыми идейно-политическими выводами определенный позитивный материал — исторический, экономический, социологический и особенно научно-технический, который может быть полезен общественным наукам. Марксизм-ленинизм всегда рационально подходил к другим направлениям общественной мысли, беспощадно обнажая заблуждения, но стремясь использовать всякую крупицу истинного знания. Нет оснований нарушать эту традицию и в данном случае.
Непредвзятый аналитический подход к «техноидиллиям» диктуется еще одним существенным обстоятельством. Дело в том, что и идеологическое их содержание неравнозначно. В одних случаях мы сталкиваемся с прямолинейным тупым антикоммунизмом, который до такой степени застит глаза иному автору, что его откровения уподобляются бреду параноика. Другие теоретики предпочитают подводить читателей к тем же выводам более тонким и кружным путем, придавая своему символу веры вид научной истины, добытой самым объективным и беспристрастным способом. И наконец, еще одна часть вовсе избегает
12


однозначных идеологических тезисов, подчеркнуто демонстрируя свою научную добросовестность либо действительно пребывая в состоянии колебаний и не желая отягощать совесть провозглашением сомнительных истин или полулжи.
И все же, несмотря на отмеченные различия, на то, что «техноидиллические» концепции несут на себе отпечаток своеобразной авторской манеры и стилистики, то общее, что их объединяет, несомненно, превалирует. Это наглядно проявляется уже в их структуре. Практически все они делятся на две части: аналитическую, содержащую оценку нынешнего состояния общества, и футурологическую, в которой выдвигается более или менее цельная концепция будущего либо, на худой конец, сумма «футуриблей» — догадок о тех или иных аспектах социальной и научно-технической перспективы.
Сущностная и структурная общность различных «техноидиллий» не случайны. Эти теории — сестры по духу, мировоззрению, классовому пристрастию, они сложились на общей исторической почве, в рамках одного и того же временного периода как ответ на одну социальную потребность или, точнее, классовый заказ.
Конечно, было бы известным упрощением утверждать, будто все их творцы сознательно находятся «по ту сторону баррикад», выступают безо всяких оговорок против любых революционных преобразований и социального прогресса. Напротив, некоторые из них объявляют себя провозвестниками новых общественных переворотов и с полной убежденностью считают себя решительными революционерами. Но это не что иное, как аберрация политического зрения, нередко встречающийся в истории самообман, когда причисляют себя к передовому лагерю, находясь в действительности во враждебном прогрессивным силам стане. Независимо от того, что о себе думают авторы «техноидиллий», объективно их содержание, если
13


не контрреволюционно, то по меньшей мере антиреволюционно.
Еще один немаловажный элемент общности футурологических концепций предопределен их теоретическим происхождением. Д. Белл, автор концепции «постиндустриального общества», утверждает, что прародителем направления, которое он представляет, является не кто иной, как Сен-Симон. На самом деле правильнее вести генезис «техноидиллий» от Дж. Кейнса, если иметь в виду экономическую теорию, от О. Конта и М. Вебера, если иметь в виду теорию социологическую. Буржуазный позитивизм — вот исток того кровного родства, которое связывает «революцию менеджеров» Дж. Бернхема со «стадиями экономического роста» У. Ростоу, «господством сферы обслуживания» К. Кларка, с «трансформацией собственности» Дж. Гэлбрейта, «индустриальным обществом» Р. Арона, с «технотронной эрой» З. Бжезинского и «третичной цивилизацией» Ж. Фурастье, а также всевозможными иными технопроектами, получившими звучные наименования вроде «постцивилизация», «постхристианское» и «посткапиталистическое общество», «потребительское общество», «общество всеобщего благоденствия» и т. д.
В прямом родстве с упоминавшимися концепциями (хотя в строгом смысле слова они не являются футурологическими теориями и авторы их откровенно заявляют, что не претендуют на подобную честь) находятся и революционные фантазии Ж. Эллюля, и попытка соединить марксизм с фрейдизмом, предпринятая Э. Фроммом, и теории «студенческой революции» Г. Маркузе, «культурного проектирования» Б. Скиннера, и многие другие сочинения того же типа.
Поскольку разные идейно-политические учения, пожалуй, больше всего может связывать между собой неприятие какого-то иного учения, попросту говоря, общий противник, первым пунктом нашего анализа, видимо, должно
14


быть выяснение отношения «техноидиллий» к марксизму- ленинизму. Подавляющее большинство футурологов прямо провозглашает свое отрицание марксистской теории и намерение создать альтернативу тому будущему, которое предсказано научным коммунизмом.
Известно, что У. Ростоу дал своей книге «Стадии экономического роста» подзаголовок: «Некоммунистический манифест». Л. Келсо и М. Адлер опубликовали «Капиталистический манифест». А. Берли назвал свою работу «Капиталистическая революция XX века» 1. А иные ярые противники марксизма, подобно Р. Арону вынужденные, однако, признавать его популярность, целиком относят ее за счет того, что это-де своего рода «светская религия, близкая по исступленности исламу» 2.
Озлобленность никогда не служила доводом. Широко распространенная среди масс уверенность в правоте марксизма (ее можно без натяжки назвать и верой в справедливость, в прогресс) проистекает прежде всего от того, что это учение дает правильные ответы на вопросы, которые волнуют людей в XX в., что все его основные предвидения сбываются.
Более серьезные представители футурологического клана выражают свое отношение к марксизму иначе. Они признают, что идеи К. Маркса оказали большое воздействие на формирование политической теории, способствовали уяснению роли экономического фактора в общественной жизни, но основные положения марксизма, даже если они были правильны применительно к условиям XIX в.,
1 Rostou W. The Stages of Economic Growth. A Non-Kommunist Manifesto. Cambridge, 1960; Kelso L., Adler M. The Capitalist Manifesto. N. Y., 1958; Berle A. The 20th Century Capitalist Revolution. N. Y., 1954.
2 Aron R. Progress and Disillusion. The Dialectics of Modern Society. N. Y., Washington, L., 1968, p. 195.
15


устарели в XX столетии и тем более непригодны для предвидения будущего.
В этих рамках признается и влияние, оказанное марксистским учением, в первую очередь диалектикой, на формирование тех или иных футурологических концепций. А некоторые авторы даже бравируют признаниями подобного рода. Так, Д. Белл в ответ на упрек, что концепция «постиндустриального общества» является амальгамой из идей Сен-Симона, Конта, Вебера и других, заявил: «Мы все эпигоны великих учителей. Странно, однако, что среди них не упоминается Маркс, в то время как все мы — постмарксисты» 1. По словам Дж. Гэлбрейта, в настоящее время в широких научных кругах честность и смелость ассоциируются с полным признанием системы Маркса, долгое время бывшей вне поля зрения научной мысли США2. Американский экономист уловил дуновение «теоретической моды»: зачисление Маркса в число своих учителей становится как бы правилом хорошего топа. Оно позволяет подчеркнуть терпимость истэблишмента, вольный нрав ученого и широту взглядов, царящих в университетской среде. И в то же время ничем не связывает, разве что необходимостью приличия ради употребить разок-другой в выступлении на международном симпозиуме какое-нибудь «марксистское выражение».
Вот подтверждающая это любопытная деталь к портрету самого Гэлбрейта. Корреспондент одного из итальянских журналов обратился к нему с полувопросом-полуутверждением: «Вас можно было бы назвать социалистом-немарксистом. Вы социалист, потому что не верите в саморегулирующие механизмы экономики, основанные на частной инициативе. Вы немарксист, потому что не придаете
1 Bell D. The post-industrial society: evolution of an idea.  — Survey, L., 1971. N. 2. p. 107.
2 См.: Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. М., 1976, с. 56.
16


ему особого значения с точки зрения его реформаторских способностей в наше время. Согласны с такой характеристикой?» Ответ гласил: «Она кажется мне правильной» 1.
Не использовать в наше время марксистско-ленинскую теорию в качестве основы для изучения общественных явлений — это, в сущности, то же самое, что игнорировать идеи Эйнштейна в современной физике или пренебрегать менделеевской таблицей элементов в химии. И то, что именно с таких, в полном смысле обскурантистских позиций выступает большинство футурологов, лишний раз подтверждает марксистский тезис о партийном характере общественной науки.
В этой связи уместно упомянуть о такой, подмеченной А. М. Румянцевым особенности современной буржуазной общественной мысли (исключения не составляют и ее «техноидиллические» направления): даже в ходе «критики» теоретического наследия К. Маркса буржуазные идеологи обнаруживают свою бессознательную зависимость от этого наследия. А их попытки представить то или иное направление современной буржуазной мысли в качестве «превзойденного марксизма» выявляют, что самостоятельные «открытия» этого направления оказываются в лучшем случае перетолкованными на свой лад заимствованиями из исторического и диалектического материализма, из экономического и политического учения К. Маркса 2.
Приступая теперь непосредственно к критическому анализу «техноидиллий», целесообразно, видимо, расположить рассматриваемый материал в соответствии с марксистско-ленинской традицией и посмотреть, как эти концепции трактуют вопросы развития производительных сил и производственных отношений, социальной структуры общества. власти и культуры, как их авторы относятся к
1 Expansione. Roma. 1972. N 4.
2 См.: Румянцев А. М. Проблемы современной науки об обществе. М., 1969, с. 36.
2
Г. X. Шахназаров
17


методам прогресса (эволюция, революция) и какие решения предлагают для общечеловеческих, глобальных проблем.
В этом плане можно выделить следующие основные тезисы футурологических концепций.
Первый тезис. Благодаря перевороту в сфере сбора и обработки информации и организации управления научно- технический прогресс приобрел всемогущий характер, став главной координатой развития общества. Именно по этому показателю следует судить о сравнительных успехах или отставании тех или иных стран и народов, определять положение человечества в природном пространстве и историческом времени.
Приведем два наиболее выразительных высказывания по этому вопросу.
«Сейчас самые развитые индустриальные страны,  —
пишет З. Бжезинский,  — в первую очередь США, начинают переходить от индустриальной стадии своего развития к эпохе, когда техника, в частности электроника (отсюда мой неологизм «технотроника»), становится основным фактором, определяющим социальные сдвиги, изменение нравов, социальной структуры, ценностей, общества в целом» 1.
И другое высказывание, принадлежащее Д. Беллу: «В основе всякой социологической теории заложена концептуальная схема... Понятия «феодализм», «капитализм» и «социализм» являются следствием концептуальной схемы марксизма, осью которой служат отношения собственности... Ось собственности создает радикальные различия между США и СССР. Ось производства и техники определяет их сходство как индустриальных обществ. Понятие «постиндустриальное общество» подчеркивает централь-
1 Brzezinski Z. Between two Ages. America’s Role in the Technotronic Era. N. Y., 1970, p. XIX.
18


ное место технических знаний, являющихся осью, вокруг которой концентрируются новая техника, экономический рост и стратификация общества» 1.
Согласно Беллу, нельзя дать исчерпывающее определение общества, исходя из какой-то одной его характерной черты, и Маркс был неправ, когда, «определяя систему как капиталистическую, все другие отношения — культурные, религиозные, политические — выводил из этого базиса» 2. Необходимы, говорит Белл, различные системы измерения. Пожурив Маркса за «односторонность», американский профессор, однако, тут же забыл о собственном призыве к «множественности координат» и объявил главной осевой линией прогресса промышленное развитие. Вся история человечества, по его мнению, укладывается в схему: доиндустриальное — индустриальное — постиндустриальное общество.
Что можно сказать по поводу этого базисного тезиса всех «техноидиллий»? Прежде всего, бесспорна выдающаяся роль науки и техники в нашу эпоху. И К. Маркс и В. И. Ленин придавали развитию науки и техники огромное значение. Марксистская теоретическая мысль на протяжении последних десятилетий глубоко исследовала проблемы научно-технической революции и ее связи с революцией социальной, указала, в частности, на превращение науки в непосредственную производительную силу общества.
Не вызывает возражения и правомерность сравнения обществ не только по социальному качеству, но и по иным критериям. Скажем, при оценке промышленного или технического развития в марксистской литературе используются сравнимые понятия экономически слаборазвитых и развитых стран. Не только социальные, но и многие дру-
1 Bell D. The post-industrial society: evolution of an idea.  — Survey, L., 1971, N 2, p. 158.
2 Ibid., p. 159.
19


гие «координаты» используются при оценке различий в уровне развития культуры, степени участия населения в делах государственного управления и т. д.
Д. Белл ломится в открытую дверь, подчеркивая значение промышленного переворота. Именно К. Маркс и Ф. Энгельс впервые правильно оцепили ведущую роль производительных сил во всем механизме общественного прогресса. Но они показали, что такая роль проявляется не непосредственно, а через экономический базис общества. Этот момент, самый существенный во всем учении марксизма, авторы «техноидиллий» предпочитают игнорировать. Итог — убогое, во многом даже более примитивное, чем у материалистов XVIII в., представление о механизме общественного прогресса.
Принципиально неверна посылка, будто «техническая ось» имеет главенствующее значение для понимания стадии общественного развития в целом.
Конечно, эпохи формирования человека до начала цивилизации определяются в науке в связи с теми орудиями труда и материалами, которые служили основой для постепенного превращения обезьяны в мыслящее общественное существо. Отсюда такие названия, как каменный и железный век, допрометеева эпоха и эпоха огня. И в период становления цивилизации выделяются этапы, свидетельствующие о продвижении человечества вперед в покорении природы, что выражается в таких названиях, как век пара, электричества, электронно-вычислительных машин, космический век и т. п.
Но все эти характеристики не имеют завершенного вида. Иначе неминуемо возникли бы споры между различными отраслями науки и техники: какая из них вправе приписать себе решающие успехи в подчинении природных сил и благоустройстве человеческого существования? Ведь для физиков нашему веку соответствует наименование ядерного, для химиков это век искусственных мате-
20


риалов, а биологи говорят о веке проникновения в тайны живой клетки. Хотя каждый из этих терминов по-своему справедлив, ясно, что речь идет больше о публицистических выражениях, чем о научной формуле, способной служить характеристикой эпохи.
Сущностная характеристика для всего периода, связанного с разделением общества на классы и преодолением такого деления, может быть выработана только на основе социального подхода и никак не технического. Если, допустим, взять довольно обширный этап существования рабовладения и феодализма, то в соответствии с «технической схемой» никаких существенных перемен на всем его протяжении отметить бы не удалось, поскольку человечество довольствовалось теми же источниками энергии (тягловый скот, ветер), какие были известны тысячелетиями. Между тем именно в течение средневековья произошел существенный поворот в организации всей экономической и политической жизни, который дал основание сделать вывод о состоявшемся переходе от рабовладельческой формации к феодальной.
Но попробуем принять всерьез первоначальное утверждение Белла, что все «оси» более или менее равны. В этом случае следует исходить из того, что возможно появление постиндустриального капиталистического и постиндустриального социалистического общества (кстати, Белл «допустил» такую перспективу). Тогда вся концепция сводится только к тому, что и социализм, и капитализм могут использовать достижения научно-технической революции соответственно стадии зрелости данной общественно-экономической формации, и остается нерешенным вопрос о соотношении капитализма и социализма, то есть все возвращается на круги своя.
Если же не ловить Белла на слове и исходить из органичной для всех футурологов идеи о примате научно- технической «осевой линии» над линией социальной, то
21


невозможно объяснить, почему в гомогенных в этом смысле обществах сложились противоположные социально-политические структуры. Ведь если научно-технический прогресс предопределяет единообразие развития для настоящего и будущего, то почему он не сделал того же для прошлого?
Нам могут возразить, что речь идет именно о научно- технической революции, которая качественно изменяет воздействие науки на все социальные процессы. Но это была бы не более чем отговорка, потому что НТР представляет собой в конечном счете один из главных факторов развития производительных сил. Следовательно, согласно авторам «техноидиллий», получается, что в прошлом производительные силы не влияли на совершающиеся в обществе социальные перемены, а теперь влияют. Подобный выборочный подход к закономерностям общественного развития, конечно, не выдерживает критики. Здесь за версту отдает стремлением не разобраться в действительном положении вещей, а подогнать факты к заданному ответу.
Второй тезис. В результате реализации возможностей, открываемых научно-технической революцией, происходит радикальный сдвиг во всей структуре производства и становится возможным техническое решение социальных проблем. В чем же, по мнению футурологов, сущность этого сдвига, коренной перестройки экономики индустриальных стран? Она заключается в переносе центра тяжести с производства товаров на производство услуг.
Уже в 40-х годах сложилась экономическая теория, согласно которой научно-технический прогресс, открывая возможность неограниченного производства для рынка сравнительно недорогих предметов потребления и продуктов продовольствия (в промышленности — благодаря механизации и автоматизации, применению передовых методов управления, основанных на ЭВМ, и научных систем
22


организации труда, использованию искусственных материалов; в сельском хозяйстве — благодаря, главным образом, «зеленой революции»), ведет к неуклонному сокращению числа занятых в промышленности и сельском хозяйстве. В то же время он почти не затрагивает сферу услуг, ибо здесь производство основано в основном на индивидуальных усилиях, ремесленном труде, который лишь частично поддается механизации и практически не поддается автоматизации.
Время и затраты труда на производство, скажем, ткацкого станка сократились в десятки раз, между тем парикмахер, портной, повар и другие занятые в сфере услуг затрачивают на обслуживание клиента едва ли не столько же времени, сколько 100—150 лет назад. А спрос на их услуги растет, поскольку общество богатеет.
Сфера услуг постоянно расширяется за счет развития здравоохранения, народного образования, научных исследований, управления, то есть, по существу, всего сектора общественной занятости, в котором не производится материальных благ, хотя косвенно, через промежуточные факторы, он весьма активно влияет на материальное производство.
Из этого в общем правильного наблюдения (хотя следует оговориться, что масштабы роста сферы услуг значительно преувеличивались) футурологи сделали два поспешных вывода.
Первый заключается в том, что, постоянно расширяясь, сфера услуг испытывает возрастающую потребность в рабочих руках и, таким образом, способна поглотить всю избыточную рабочую силу, которая появится в результате автоматизации промышленности и внедрения индустриальных методов в сельском хозяйстве. Отсюда делался вывод, что в недалеком будущем исчезнет безработица и связанные с ней катаклизмы перестанут угрожать капитализму.
23


Другой вывод, не менее «триумфальный», состоит в том, что экономический механизм, сложившийся в условиях научно-технической революции, сам собой регулирует доходы и ведет к их постепенному выравниванию. Поскольку, мол, традиционный для низших классов круг потребления ограничен в основном продуктами питания и некоторыми жизненно важными промышленными товарами, именно эта часть населения больше всего выигрывает от удешевления массовых потребительских товаров. С другой стороны, поскольку услуги непрерывно дорожают, это ложится бременем на более зажиточные слои населения. Отсюда и автоматическое выравнивание доходов низших и высших социальных групп.
Примерно в таком ключе рисовалось в 40—50-х годах будущее многим футурологам, например тому же Ж. Фурастье, который описал свои радужные видения в работах «Великая надежда XX века» (1946), «История завтра» (1956), «Революция на Западе» (1957), «Цивилизация 1975 года» (1959). Однако истекший период успел опровергнуть наиболее важные предсказания оптимистически настроенных футурологов.
Во-первых, выяснилось, что безработица отнюдь не имеет тенденции к сокращению, хотя сфера услуг действительно постоянно растет. Во-вторых, не только не обнаружилось никаких признаков сокращения разницы в доходах, но, напротив, темпы накопления богатства в узком верхушечном слое значительно опережали общий рост жизненного уровня.
Это побудило авторов «техноидиллий» второго и третьего поколений внести коррективы. На смену расчетам на социальные изменения, автоматически следующие за научно-техническим прогрессом, пришли рецепты всякого рода «социальной инженерии», а затем и «социальной технологии». Иначе говоря, как бы заявлялось: не следует видеть в научно-технической революции слепое орудие провиде-
24


ния, пришедшего на выручку капиталу, нечего сидеть сложа руки, нужны взвешенные и сознательные усилия монополий и государства, необходимо регулировать общественную деятельность в интересах стабилизации существующего строя.
Вернемся, однако, к метаморфозам со сферой услуг. Футурологи, как уже было сказано, исходили из правильной посылки. Статистика свидетельствовала о неуклонном увеличении числа запятых в этой сфере. Но, вдохновленные математическими кривыми, авторы «техноидиллий» не подумали о вероятном затухании темпов этого процесса, легкомысленно спроецировали в будущее наметившуюся тенденцию и получили ошеломляющие, но ошибочные результаты. Чрезвычайно поучительная история: погоня за сенсацией и слепая вера в статистику не раз были причиной футурологических конфузов.
Как же обернулось дело с ростом сферы услуг на практике?
По официальным данным, в 1870 г. в США в производстве (обрабатывающая и добывающая промышленность, сельское хозяйство, лесоводство, рыбное хозяйство, строительство) было занято 10 млн. 630 тыс., а в сфере услуг (торговля, финансы, транспорт, коммунальное хозяйство, здравоохранение, образование, домашнее и личное обслуживание, правительственные учреждения) — 2 млн. 990 тыс. человек. В 1940 г. соответствующие цифры составляли 25 млн. 610 тыс. и 24 млн. 250 тыс., в 1968 г.  — 28 млн. 975 тыс. и 51 млн. 800 тыс. По прогнозам на 1980 г., в производстве должно быть занято 31 млн. 600 тыс. человек, в услугах — 67 млн. 980 тыс. человек, в том числе в торговофинансовой сфере — 25 млн. 140 тыс., в здравоохранении и образовании — 21 млн.1 Если господствующие сейчас тен-
1 Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N. Y., 1973, p. 130.
25


денции сохранятся, то, как утверждают футурологи, к 2000 г. в сфере услуг будет занято три четверти всего самодеятельного населения США 1.
Данные выглядят внушительно: более 60% занятых уже приходится на сферу услуг. Но ведь для «техноидиллических» прогнозов имеют значение не ее размеры сами по себе, а тот факт, что сравнительное увеличение доли услуг позволяет поглощать избыточную рабочую силу и выравнивать доходы. Почему же при столь значительном росте сфера услуг не оправдала надежд, которые с ней связывались?
Прежде всего потому, что никакие следствия научно- технической революции не в состоянии отменить действие экономических законов капитализма. Капиталистическое производство нуждается в существовании резервной рабочей армии, которая дает возможность предпринимателям с выгодой для себя регулировать условия купли-продажи на рынке труда. Поэтому, если бы даже сфера услуг оказалась в состоянии обеспечить полную занятость населения, капитал был бы вынужден сохранить известный процент безработицы искусственно.
Это звучит парадоксально, но является фактом. Известно, что Англия и ФРГ в больших размерах импортируют рабочую силу, в то время как безработица в той и другой стране остается острой социальной проблемой. Конечно, иностранным рабочим достается самая грязная и низкооплачиваемая работа; безработица в развитых капиталистических странах во многом обусловлена ограниченностью спроса на некоторые виды квалифицированного труда. Но эти обстоятельства ничуть не колеблют указанной закономерности, которую авторы «техноидиллий» тщетно пытались отменить.
1 Lewis R. The New Service Society. L., 1973, p. 1.
26


Что же касается надежд на выравнивание доходов, то разбухшая сфера услуг не могла их оправдать по двум причинам. Начать с того, что американская статистика толкует эту сферу расширительно, включая в ее состав всех, кто не связан с производством материальных благ. В результате состав этой сферы предстает как некая аморфная масса, охватывающая наряду с мелким частным сектором в ремесле и торговле различные отряды интеллигенции, занятые в основном на государственной службе. Излишне говорить, что рост этих слоев отнюдь не обеспечивает усиления уравнительной тенденции, поскольку доходы значительной их части не превышают заработной платы в промышленности. Не случайно некоторые футурологи признают нерациональным оценивать «особую роль» сферы услуг, исходя из данных американской статистики, считая более достоверной методику, ограничивающую эту сферу сугубо экономической деятельностью.
Весьма скромен прирост доходов и в мелком предпринимательском секторе, многочисленные предприятия которого не играют самостоятельной роли и являются побочным продуктом деятельности крупных фирм. Именно поэтому такой авторитетный экономист, как Дж. Гэлбрейт, считает упрощенным тезис о возникновении в США «общества услуг». Он, кстати, отмечает, что наряду с эксплуатацией наемного труда в современном капиталистическом обществе имеет место эксплуатация мелким нанимателем самого себя 1.
Другая причина провала расчетов на выравнивание доходов лежит на поверхности. По меньшей мере наивно полагать, что удорожание услуг способно хоть в какой-то мере повлиять на разницу доходов в крайних, полюсных группах. Можно допустить, что оно больно бьет по карману средние слои, «уравнивая» их с низшими, но никоим об-
1  См.: Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. М., 1976.
27


разом не ощутимо для крупных состоянии, которые к тому же растут опережающими темпами.
Третий тезис. В результате того, что функция управления производством приобрела большее значение, чем владение капиталом, утверждают «техноидиллисты», а также благодаря «диффузии» последнего (то есть распадению на мелкие доли в связи с распространением акционерного капитала) проблема собственности утеряла прежнюю остроту и постепенно оказывает все меньшее воздействие на процессы общественного развития.
Уже в середине 50-х годов буржуазная социология принимала за аксиому тезис, согласно которому реальное распоряжение капиталом и связанная с этим функция экономического господства перешла в руки технократов. Ж. Фурастье в то время уверял: массы все больше проникаются сознанием того, что решающим для цивилизации становится техника, а не юридические и политические факторы, собственность, производственные отношения, военное или политическое господство 1.
Еще более резко сформулировал эту идею Р. Арон, заявив, что капитализм, в противоположность социализму, прибегает к «неавторитарному планированию», «что иллюзия тотального планирования (подразумевается опыт СССР и других социалистических стран.  —  Г. Ш.) рассеялась вместе с иллюзией, будто можно обойтись без денег, цен, автономии предприятий, процентных ставок и т. д. Спор относительно общественной или частной собственности на средства производства сохранил лишь идеологический смысл» 2.
В этом высказывании, пожалуй, наиболее полно и лаконично изложена суть вызова, брошенного футурологами истории, действительности и здравому смыслу по централь-
1 Fourastié J., Laleuf A. Revolution a l'Quest P., 1957, р. 9.
2 Aron A. Progress and Disillusion. The Dialectics of Modern Society, p. 193.
28


ному вопросу общественного устройства. Рассмотрим поэтому его подробно.
Прежде всего, отождествление практики социалистического планирования с расчетом обойтись без денег, цен и других экономических регуляторов и стимуляторов искажает суть дела. Марксисты никогда не выступали с залихватскими мелкобуржуазными лозунгами. Задолго до социалистической революции существовало понимание того, что на стадии социализма необходимо сочетание планирования с элементами товарно-денежных отношений (В. И. Ленин называл их также инструментами контроля и учета), что без этого немыслимо ни эффективное производство, ни рациональное распределение, что отказаться от этих рычагов можно будет только при полном коммунизме, с достижением изобилия продуктов труда и утверждением у масс трудящихся коммунистического сознания.
Таким образом, если и имеют место те или иные недостатки в экономическом развитии социалистических стран, они отнюдь не результат мифической «иллюзии тотального планирования», а следствие допускаемых в практике планирования неточного определения оптимального соотношения между плановым началом и регулирующей ролью рынка, экономических стимулов производства.
Бессмысленна и попытка Арона обосновать «упразднение» проблемы собственности ссылкой на «неавторитарное планирование». Государственное вмешательство в экономику старо как мир, его в довольно широких масштабах практиковали еще древневосточные деспотии. Едва ли можно было возвести сложные оросительные системы в Древнем Египте и регулировать использование вод Нила без наличия продуманных государственных программ. Но разве это мешало существованию и развитию отношений собственности?
Столь же очевидно, что программирование, ставшее неотъемлемой чертой капитализма на государственно-моно-
29


полистической стадии, ничуть не посягает на частную собственность. Напротив, последняя ставит жесткий предел возможности рационально планировать производство в интересах всего общества. С этой точки зрения порок системы в том и состоит, что государство не может «авторитарно» определить задачу крупных концернов в развитии народного хозяйства, обеспечении новых рабочих мест и т. д.
Наконец, следует заметить, что в приведенном высказывании обнажается ахиллесова пята всех «техноидиллий».
На первый взгляд может показаться, что их подход к проблемам общественного развития отличается сугубо материалистическим характером: за первооснову принимается научно-техническая революция, то есть в конечном счете один из важнейших факторов развития производительных сил; именно в материальном производстве усматривают они пружину всех социальных изменений. Словом, все в ажуре, за исключением «пустяка» — «потери» отношений собственности. Одним махом Р. Арон разделался с проблемой, которая в течение тысячелетий была проклятием человеческого рода.
Впрочем, в этом пункте футурологи на редкость единодушны. Различие можно усмотреть только в чувствах, которыми сопровождается отказ от проблемы собственности. Одни ухитряются проделать процедуру ее устранения мимоходом, как бы не замечая, что произошло, и рассчитывая, видимо, что и никто не заметит. Другие же указывают на «исчезновение» собственности с долей неуверенности, суетливо и путано пытаясь обосновать это мифическое чудо ссылками на «диффузию» крупной собственности, на пресловутый лозунг «участия» трудящихся в управлении производством и т. д.
Один из проповедников «диффузии» так определил ее задачи: «Чем больше распространяется идея народных акций, тем более возможным становится преодоление остат-
30


ков коллективистского, социалистического и классового сознания населения. Тем скорее удастся преодолеть марксизм без остатка» 1. Но этим наполеоновским замыслам не суждено было осуществиться: за 20 лет не удалось ни рассредоточить собственность, ни потеснить марксизм.
Иначе и быть не могло, ибо концепция «диффузии» представляет собой не что иное, как теоретический самообман, если иметь в виду ее авторов и пропагандистов, и политический обман, если иметь в виду трудящихся капиталистических стран, которых пытаются завлечь ложной перспективой стать совладельцами предприятий. Акционерная форма была испокон веков способом собирания капитала. Каким же образом та же форма может вдруг служить противоположной цели?
Но допустим даже, что такая метаморфоза совершилась,  — ведь и теоретически, и практически вполне возможно известное обогащение части рабочего класса и, следовательно, ее переход в разряд собственников. Но сама проблема собственности этим никак не решается, поскольку контрольный пакет за кем-то все-таки остается, и этот некто, надо думать, отнюдь не собирается подвергать его «диффузии».
Что касается тезиса о всевластии технократов, то подробнее мы проанализируем его в другой связи. Здесь же еще раз возразим Р. Арону, который иронически заявляет: «Утверждать, что монополии либо Уолл-стрит управляют США или манипулируют политической системой,  — значит верить карикатуре, создаваемой радикалами» 2. Но кто же, позвольте спросить, управляет Соединенными Штатами, как не монополии и Уолл-стрит? И если крупная соб-
1 Rheinfels Н. Biebel für Volksaktionäre. Siegburg, 1957, S. 18-19.
2 Aron R. Progress and Disillusion. The Dialectics of Modern Society, p. 186.
31


ственность уже трансформировалась в некое общественное достояние, или подверглась «диффузии», или стала фикцией, если менеджеры пробрались к власти, то почему же не кто иной, как представители крупнейших монополий и монополистических кланов в лице Рокфеллеров, Фордов, Дюпонов, Мэллонов, Тафтов и подобных им семейств, продолжают определять политику США не только косвенно, через отряды преданных конгрессменов и лоббистов, но и непосредственно — в роли губернаторов, вице-президентов и т. п.? Это что — дань их специальным познаниям? И тогда их следует, видимо, рассматривать как квалифицированных спецов, а не как держателей контрольного пакета акций крупнейших компаний и владельцев самых крупных финансовых состояний в мире? Об абсурдности подобных допущений свидетельствуют факты. Сошлемся, к примеру, на статью «Девид и его братья», опубликованную в 1976 г. в журпале «Шпигель», где приводятся любопытные данные о политической активности семейства Рокфеллеров, которое в последние десятилетия, можно сказать, вплотную подобралось к президентскому креслу 1.
Фактически отказ ставить и решать проблему собственности делает все современные «техноидиллии» предельно буржуазными и в этом смысле менее достоверными, чем, например, теории Т. Мора и Т. Кампанеллы, которые уже в XVI—XVII вв. поняли необходимость ликвидировать частную собственность и только на такой основе строить действительно разумный и справедливый общественный порядок. И именно попытка отказаться от решения этой проблемы, вернее, стремление любой ценой сохранить в будущем капиталистические отношения приводит к тому, что и все прочие положения «техноидиллий» повисают в воздухе, остаются в лучшем случае абстрактным лозунгом или прекраснодушной фразой.
1 Der Spiegel, 13. Dezember, 1976.
32


Четвертый тезис. В итоге сдвигов, вызванных научно- технической революцией в социальной структуре общества, преобладающее место в ней начинают занимать, по мнению авторов «техноидиллий», люди умственного труда — «белые воротнички».
И в данном случае эти авторы отправляются от реальной жизненной тенденции, которая дает о себе знать повсеместно. Рост доли умственного труда — закономерность развития человеческой цивилизации, хотя темпы и качество данного процесса могут существенно различаться в зависимости от общественно-экономических условий и практической политики.
Вызывают возражение не приводимые факты, а выводы, которые из них делаются. Обратимся к схеме социальной структуры «постиндустриального общества», предлагаемой Д. Беллом. Характерно, что в ее основе лежит отказ от традиционного деления на классы и даже от стратификации, принятой буржуазными социологами. Общественная структура выстраивается вдоль «координат»: по горизонтальной линии («ось» стратификации, основанная на знаниях), по вертикальной линии (размещение профессиональной деятельности) и по системе контроля (политический строй). В результате такого подхода исчезает всякая связь между социальными слоями, с одной стороны, экономическим строем и политической системой — с другой. И уж конечно совсем невозможно понять, как распределяются власть и влияние между различными общественными слоями, из какой среды черпаются управляющие и кто обречен на роль управляемых.
Как же стратифицируются, по Беллу, социальные слои вдоль осевой линии знаний? Он предлагает следующее деление: а) класс высококвалифицированных специалистов, в том числе четыре сословия: первое — ученые, второе — специалисты (инженеры, экономисты, медики), третье — администраторы, четвертое — деятели культуры;
3
Г. X. Шахназаров
33


б) среднетехнический персонал; в) конторские и торговые служащие; г) ремесленники и полуквалифицированные рабочие («синие воротнички»). И это все.
Возникает вопрос: что же в социальной структуре «постиндустриального общества» не предусмотрено место для капиталистов? Тогда логически по своему социальному составу оно должно приближаться к социалистическому. Дело обстоит, однако, не так-то просто: в третьем подразделении социальной схемы «постиндустриального общества», предусматривающем систему контроля политического строя, специальным пунктом выделены «распределители». Это аппарат президента, лидеры законодательных органов, верхушка бюрократии и военных. Кроме того, в особом подразделении под названием «политики» наряду с партиями и элитами отведено место так называемым «группам мобилизации», в числе которых значится и бизнес.
Но если бизнес существует, то почему в первой части схемы, где речь идет о стратификации общества, нет никакого упоминания о бизнесменах? Единственно, кого можно идентифицировать с ними,  — администраторы. В этом, однако, и состоит вся, так сказать, классовая хитрость социальной модели Белла: при таком подходе капиталистическое предпринимательство либо вообще сбрасывается со счетов, либо рассматривается как часть «иерархии знаний». Иначе говоря, речь идет о людях, которые управляют уже не в силу обладания собственностью, а благодаря своему искусству, знаниям, техническому опыту и т. д., то есть на вполне достойных основаниях.
Уместно напомнить в этой связи оговорку, сделанную Беллом во избежание упрека своих же собратьев-футурологов, что он не сводит характеристику общества лишь к уровню научно-технического развития, а допускает измерения и по другим направлениям. Социальную структуру тем не менее Белл «выстроил» только согласно критерию научно-техническому, игнорируя классовый момент.
34


Впрочем, несмотря на все старания придать «постиндустриальному обществу» вид бесклассового, капиталу в нем нашлось место. И какое! Согласно экономическим расчетам, свыше 55% всего национального продукта в этом обществе создается крупными корпорациями. Это своеобразный контрольный пакет, дающий возможность контролировать общественное производство, а заодно и политику.
«Оправдание корпораций,  — пишет Белл,  — обосновывается уже не естественным правом частной собственности, а их ролью в обеспечении населения все большим количеством товаров» 1. Оказывается, корпорации вообще надо рассматривать как социальный институт, поскольку за последние 30 лет они развиваются «от принципа экономичности к принципу социологичности» (работникам гарантируется пожизненная занятость, удовлетворение их потребностей становится будто бы определяющей целью деятельности корпораций) и призваны даже со временем заменить такие традиционные формы общественной жизни, как небольшой город, церковь, семья, которые постепенно утрачивают или утратили свое значение 2.
Нет смысла дискутировать здесь с Беллом о том, насколько корпорации могут стать родным домом для рабочих и служащих и насколько они вообще способны ставить перед собой прежде всего социологические, а не экономические цели (то есть руководствоваться не соображениями выгоды, а интересами общества). Обратим внимание на то, что весь этот, так сказать, прокорпорационный пафос не объясняет, почему же все-таки должна быть сохранена частная собственность. Тем более, если она уже «не обосновывается естественным правом» и само понятие «собственность», по словам футурологов, вовсе утратило значение, превратилось в фикцию. Ведь обеспечивать население все большим количеством товаров, то есть организовать
1 Bell D. The Coming of Post-Industrial Society, p. 272.
2 Ibid., p. 288.
35


современное хозяйство, можно и на основе общественной собственности.
То, что социальная схема «постиндустриального общества» предусматривает наличие бизнеса, но не оставляет места для бизнесменов, еще не главная ее слабость. Важнее, что эта схема не дает ответа на вопрос, на который призван отвечать всякий социальный анализ, а именно о принципах взаимоотношений между социальными слоями, определяемых их положением в системе общественного производства, отношением к средствам производства, к размерам и способам получения своей доли общественного продукта, то есть известными классово образующими признаками.
Поскольку всякое подобие такого анализа в схеме Белла отсутствует, она поневоле принимает иерархический характер. Соотношение социальных групп определяется в постулированном Беллом «постиндустриальном обществе» исключительно количеством и качеством имеющихся у них знаний. Но тогда это общество оказывается чем-то вроде новейшего издания феодализма, где за каждым сословием закреплено (в данном случае в силу приобретенных знаний и талантов) определенное положение, право на известную долю общественного продукта и участие в управлении. И не случайно американские социологи Е. Райт и Л. Перрон, проведя специальное исследование, вынуждены были констатировать, что решающим фактором социальных различий в современном капиталистическом обществе является не «стратификация по знаниям», а отношение к собственности и другие категории марксистского анализа классов 1.
Пятый тезис. В результате изменений в социальной структуре радикально меняется содержание государственной власти: руководящей политической силой становятся
1 American Sociological Review. N. Y., 1974, vol. 42, N 1, p. 32.
36


специалисты, прежде всего научная элита (меритократия).
Истоки этого тезиса «техноидиллий» — в концепции «революции менеджеров», которую одним из первых изложил Дж. Бернхем 1. Суть ее сводится к тому, что в современном капиталистическом обществе, которое якобы уже не ориентировано только на рынок и применяет в управлении экономикой рациональные методы, основанные на новейших достижениях науки и техники, реальное распоряжение капиталом переходит в руки менеджеров, управленцев, специалистов высшего класса, в широком смысле слова технократов2.
Бернхем утверждал, что, так же как во время перехода от крепостничества к капитализму на смену феодалам пришло не угнетаемое ими крестьянство, а совершенно новый класс, так и пролетариат не придет на смену буржуазии, а будет вынужден вместе с ней уступить власть менеджерам. Эта концепция с теми или иными коррективами и модификациями была принята практически всеми западными футурологами. По определению того же Дж. Гэлбрейта, современное государство является не исполнительным комитетом буржуазии, а представляет собой скорее исполнительный комитет техноструктуры3. При этом утверждалось, будто технократия распространяется на все страны, независимо от их социальной системы. Американский профессор Р. Патнем заявил даже, что «теория
1 Burnham J. The Managerial Revolution. What is Happening in the World. N. Y., 1941.
2 Во французских энциклопедических изданиях технократия определяется как «политическая система, в которой решающим влиянием пользуются специалисты в области администрации и экономики», а технократом называют человека, «обладающего властью благодаря своей компетенции специалиста» (Dictionnaire alphabétique et analogique de la lanque française, т. VI. P., 1976; Grand Larousse encyclopédique. P., 1964).
3 См.: Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. М., 1976.
37


технократии кажется особенно приложимой к коммунистическим элитам», поскольку-де по мере институционализации нового строя идеологи и партийные организаторы уступают место техническим специалистам 1.
Тезис о господстве технических спецов подвергся основательной критике с позиций марксизма. В советской и зарубежной марксистской литературе было показано, что усиление политического влияния управленцев никоим образом  не достигает и не может достигнуть такого уровня, который дал бы основание говорить о возникновении нового правящего слоя и тем более о переходе власти из рук собственников капитала в руки менеджеров.
В западной политической литературе концепция технократии подверглась серьезной критике и со стороны так называемых «новых левых». Это побудило внести в нее некоторые коррективы. Д. Белл уточнил, что в «постиндустриальном обществе» должна воцариться не технократия, а меритократия. Если исходить из прямого смысла данного понятия, это означает, что управляющие будут вербоваться из числа наиболее знающих и мудрых людей. Конкретизируя свои представления, Белл заявляет: сословие ученых, его этос (склад, дух, нравственный характер) и его организация — таков «образ будущего общества»2.
Любопытно, что и такое уточнение не удовлетворило критиков. Итальянский профессор Дж. Сартори заметил, что предсказания о наступлении господства «класса теоретиков» — это повторение иллюзии Платона о философах-правителях. Политическая власть зиждется на людях, стремящихся к ее расширению и способных добиваться этого. Поскольку же интеллигенты остаются интеллигентами, ученые — учеными, их нельзя считать суверенным правящим классом, они обладают властью в собственной
1 Putnam R. The Comparative Study of Political Elites. New Jersey, 1976, p. 209.
2 Bell D. The Coming of Post-Industrial Society, p. 378.
38


сфере — в интеллектуальных, а не политических институтах. В «постиндустриальном обществе», заключает Сартори, возможно лишь сохранение традиционной схемы: правление политиков, использующих советы экспертов 1.
Близкие суждения высказывает и американский социолог Н. Бирнбаум. Отвергая тезис о наступлении ученократии, он подчеркивает, что элиты знаний всегда подчинены политическим элитам, а разум — своего рода товар, производимый просвещенной технократией на продажу в интересах обеспечения своих потребностей. В то же время американский социолог видит в ней чуть ли не единственное средство «обеспечить наиболее рациональную организацию общества, в основе своей являющегося иррациональным» 2, иными словами — преодолеть иррациональность капитализма, насколько это вообще возможно.
Почему же все-таки несостоятельна идея меритократии? Ведь еще Сен-Симон планировал в своем царстве разума возложить управление на «великого математика» и его коллег в качестве полномочных местных префектов: выдающийся утопист чрезвычайно уважал математику и не без оснований считал эту науку эталоном человеческой мудрости. Сходное решение предлагают и Т. Кампанелла в «Городе Солнца», и многие другие создатели утопий об идеальном общественном устройстве.
Сомнительность, мягко говоря, лозунга меритократии связана не столько с его содержанием, сколько с тем, к каким социальным условиям он применяется. В самом деле, если вести речь об обществе, в котором не осталось места для социальных привилегий и самих классов, то представляется естественным доверить управление самым мудрым, знающим, достойным. Совсем иное дело, когда
1 Sartory G. Technological forecasting and politics.  — Survey, L., vol. 16, Winter, 1971, N 1, p. 66.
2 Birnbaum N. The Problem of a Knowledge Elite.  — Social Development. N. Y.  —L., 1972, p. 91—92.
39


предусматривается господство ученых, составляющих привилегированный социальный слой в обществе, разделенном на классы, и притом антагонистические. По самой логике вещей такое господство неизбежно примет вид не технологического правления (что в принципе должно быть функцией науки), а особой формы осуществления политической власти. С учетом этого концепция приобретает характер не только утопический, но и реакционный.
Представим, что где-то к исходу второго тысячелетия воцарилась технократия 1. Допустим, что к этому моменту, как следует из подсчетов западных социологов, около 75% всех занятых в экономически развитых странах будут принадлежать к «белым воротничкам» — ученым, инженерам, техникам и другим специалистам, организующим производство, обмен и распределение. В этом случае подавляющее технократическое большинство должно будет управлять 15—20% «синих воротничков» и 3—5% бизнесменов, хорошо упрятанных, но, как мы видели, отнюдь не потерявшихся в «техноидиллических» социальных схемах. Спрашивается, кто же будет управлять самими технократами?
Теперь возьмем более изысканный вариант технократии — меритократию. И здесь невозможно свести концы с концами. Поскольку научная элита превращается в политическую, а власть становится ее постоянной функцией, она вынуждена защищать эту свою привилегию, причем
1  Имеется в виду технократия как форма политического господства. Такое уточнение важно, так как некоторые западные авторы ставят технократизм в прямую связь с кризисом политической системы капитализма, с тем, что в капиталистических странах «не существует правительств, избранных народом и для народа» (Frish A. Les prévision à l’épreuve de la réalité.  —  Analyse et prévision. P., septembre 1973, t. 16, N 3, p. 287). Они имеют в виду, видимо, скорее засилье чиновничества, использование правящим классом спецов в правительственном аппарате. Подробнее об этом речь пойдет в главе «Плюрализм и демократический централизм».
40


с тем большим упорством, чем меньше остается от первоначальной причины ее восхождения на престол — превосходства в знаниях. Перспективу такого перерождения прямо предусматривает З. Бжезинский в своей «технотронной» Америке: «Интеллектуальное сообщество, в том числе университеты, возможно, образуют еще одну «индустрию» по решению социальных проблем, поставленных заказчиком; ученые же будут стремиться к наивысшему материальному и политическому вознаграждению. Стремление к власти, престижу, хорошей жизни положит конец аристократическому идеалу независимости интеллекта и поискам истины» 1.
Но еще до того, как самые достойные мужи науки переродятся в обыкновенных диктаторов, у них будет шанс распорядиться своим всемогуществом. Как они поступят? Ответ очевиден: в зависимости от своих политических симпатий и убеждений в рациональности того или иного общественного порядка. Окажись на их месте сторонники социализма, классу капиталистов грозило бы упразднение в результате «революции сверху» как аномалии, бесполезной в научно организованном и управляемом обществе. Надо ли доказывать, что последний позаботится, чтобы этого не случилось. Выходит, надо внести в модель меритократии существенную поправку: власть в «постиндустриальном обществе» должна быть передана не вообще «самым достойным», а только тем из этого высокого круга, кто докажет свою благонадежность.
Любопытно, что и некоторые «техноидиллисты» скептически относятся к достоинствам технократической перспективы. Так, Ж. Фурастье, по мысли которого «третичная цивилизация» (промышленная) должна уступить место «четвертичной» (цивилизации знаний), описывает ее
1 Brzezinski Z. Between two Ages. America’s Role in the Technotronic Era, p. XIX.
41


без всякого восторга. Он, по существу, предусматривает деление всего общества на две группы, причем большая из них — массовый потребитель, мыслящий бытовыми представлениями и постоянно требующий своей порции хлеба и зрелищ, а меньшая — творческая научная элита, которая ведает организацией общественных дел и заботится о снабжении всем необходимым пассивного большинства. Чем не версия порядка, который был описан Г. Уэллсом в «Машине времени»?
К этому надо добавить, что, в противовес распространенным еще недавно утверждениям о «тотальном господстве потребителя», западные политологи и экономисты все чаще вынуждены признавать обратное. Дж. Гэлбрейт, например, толково доказывает ошибочность мнения так называемой неоклассической экономической теории о «суверенитете потребителя», поскольку вкусы и нужды последнего оказываются в сфере полномочий производителей и фактически навязываются ему через систему производства новых товаров, изучение конъюнктуры и с помощью рекламы 1.
Таким образом, будущее потребительское большинство, обслуживаемое и руководимое научно-технической элитой, стало бы предметом не только заботы, но в еще большей мере манипулирования с ее стороны. Именно от нее, от ее «этоса» зависело бы направление, придаваемое и образу жизни людей, и образу их мыслей. И едва ли такая элита была бы заинтересована поднять массового потребителя до своего уровня, скорее наоборот. Ведь концепция «постиндустриального общества» не просто предусматривает сохранение определенного уровня социального неравенства — она усматривает в нем источник экономической эффективности и возможности технологическим путем решать острые общественные проблемы.
1 См.; Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. М., 1976.
42


Как и в других случаях, с наибольшей прямотой излагает элитарную философию Р. Арон, утверждающий, что, поскольку общество усложняется быстрее, чем растет образованность масс, неизбежен и разрыв между меньшинством, способным «к рациональному обсуждению общественных проблем», и всеми прочими. По его мнению, следует смириться с увековечением неравенства. «Определенные группы будут чувствовать, что сама работа, которой они заняты, делает недоступной для них высокую культуру... При этих условиях представляется вероятным, что стремление к равенству будет скорее индивидуальным, чем коллективным» 1.
Надо, право, очень уж презирать человеческую натуру, допуская, что огромные массы людей согласятся, чтобы между ними и узким избранным слоем рос разрыв в культуре, в способности производить и даже потреблять духовные ценности, не говоря уж об управлении делами общества. Это не что иное, как своеобразное чванство, высокомерие знания, которое противопоставляет себя другим видам общественной деятельности и готово поставить их перед собой на колени.
Если Р. Арон полагает, что сытые и довольные своей жизнью рабы будущего, которым будут недоступны высоты культуры, безропотно и даже не без удовольствия примут свою участь, то более серьезный теоретик «техноидиллизма» Д. Белл не позволяет себе подобного упрощенчества. Напротив, планируя неравенство и, так же как Арон, считая его неизбежным и необходимым фундаментом процветания общества, он вынужден планировать и своеобразную «революцию». Впрочем, к этому вопросу мы вернемся несколько позднее.
Заключая тему меритократии, отметим, что идея господства ученых вызывает у некоторых западных социоло-
1 Aron R. Progress and Disillusion. The Dialectics of Modern Society, p. 43—44.
43


гов активное возражение и с точки зрения его, так сказать, эффективности. По мнению французского социолога Ж. Эллюля, такое господство неизбежно связано с преобладанием представителей естественных наук, а последние не всегда в состоянии правильно оценить проблемы общественного развития и принять необходимые решения, поскольку специализированное использование всех способностей человека в какой-либо одной области, препятствует тому, чтобы заниматься общими проблемами 1.
Разумеется, эти филиппики носят преувеличенный характер. Крупные ученые-естествоиспытатели могут быть отличными экспертами и в вопросах общественного развития, особенно в тех случаях, когда они владеют соответствующей научной теорией. Это в полной мере относится к ученым различных отраслей знания в СССР и других братских странах, воспринявшим в качестве мировоззренческой основы марксизм-ленинизм.
И дело, конечно, не в утверждении «ученократии» и не в том, кто будет править в ее условиях — обществоведы или естествоиспытатели, а в том, какую реальную и прогрессивную роль способна сыграть наука в общественном развитии, в том числе в политике и управлении. Ответ на этот вопрос следует искать в социалистической практике, которая свидетельствует, что сама наука как функция организованного разума и социальная прослойка ученых могут в полной мере выполнить свое общественное призвание только там, где все развитие общества осуществляется на плановой основе и в соответствии с идеалами научного коммунизма.
Опираясь на собранные, пусть в несколько вольном порядке, «кирпичи» «техноидиллий», попробуем теперь выстроить из них здание. Это была бы не просто трудная, по, возможно, и неразрешимая задача, если бы в нашем
1 Ellul J. Autopsie de la revolution. P., 1969.
44


распоряжении не имелось готового архитектурного проекта. Мы имеем в виду концепцию Д. Белла, который взял на себя труд придать целостный вид футурологическим размышлениям и домыслам и тем самым выдвинулся на первый план среди своих коллег. Его работы вызвали, пожалуй, наиболее широкий интерес, стали предметом обсуждения на ряде специально созванных для этого симпозиумов. Можно считать, что «постиндустриальное общество» Белла является своего рода эталоном «техноидиллий». Нельзя не согласиться с замечанием исследователя из ГДР Г. Шульце, что теория «постиндустриального общества» стала общераспространенной историко-политической мыслительной схемой всех буржуазных социальных наук» 1.
Рискуя в чем-то повториться, приведем два основных документа, в которых американский профессор свел воедино то, что он рассматривает в качестве основных элементов своей концепции.
Прежде всего, это пять главных компонентов (индикаторов) самого понятия «постиндустриальное общество»2:
1.  Сфера экономики — сдвиг от производства товаров к производству услуг.
2.  Сфера занятости — преобладание работников умственного труда.
3.  Осевой принцип — центральное положение теоретических знаний как источника нововведений и определения политики.
4.  Ориентация на будущее — контроль над техникой и оценка последствий технических нововведений.
1 Schulze Н. Strategie der Gegenprophetie. Zur Kritik der gegenwärtigen bürgerlichen Geschichtsphilosophie. B., 1976, S. 16.
2 Понятие «постиндустриальное общество» появилось впервые в заголовке книги одного из представителей так называемого гильдейского социализма (Penty A. Post-Industrialism. L., 1922).
45


46
Ресурсы
Основной социальный институт
Доминирующая фигура
Средства власти
Классовая основа
Путь приобретения
Доиндустриальное общество
земля
ферма, плантация
землевладелец — военный
непосредственный контроль при помощи силы
собственность, военная сила
наследование, военные захваты
Индустриальное общество
машины
частные фирмы
бизнесмен
косвенное влияние на политику
собственность политической организации, техническая квалификация
наследование, патронаж, образование
Постиндустриальное общество
знание университет, исследовательский институт ученый, научный работ¬
ник равновесие технико-политических сил, избирательные права техническая квалификация политическая организация, техническое образование, мобилизация, кооптация.


5.  Принятие решений на основе новой «интеллектуальной технологии» и использование ее методов в теории управления, в построении экономических и футурологических моделей и т. д.
Другой документ изложен в виде таблицы (см. с. 46) под названием «Стратификация и власть».
Выше шла речь об основных постулатах «постиндустриального общества». Теперь, когда перед нами его схема, становится совершенно очевидным, насколько эти постулаты, в значительной своей части отвечающие реальным тенденциям научно-технического развития в современную эпоху, служат шаткой базой для предвидения будущего.
Особенно это относится ко второму документу, где схематизм доведен до абсурда и практически ни одно положение не выдерживает критики. Как, например, можно «втиснуть» в некое единое «доиндустриальное общество» все столь несхожие состояния общества за период до научно-технической революции, до мануфактурного или машинного периода? Взяв принятый Беллом метод за образец, можно с таким же успехом выделить стадии «долошадную» и «послелошадную», периоды «доколесный» и «послеколесный». В перспективе же открываются безграничные возможности для оригинальных определений: скажем, общество «доядерное» и «постъядерное», «сублазерное» и «суперлазерное».
Не менее нелепо безапелляционное утверждение, будто доминирующей фигурой будущего общества явится бизнесмен. Или исчезновение собственности при сохранении наследования. Упрощения и нелепицы, встречающиеся в схеме, лишний раз иллюстрируют убогость позитивистских попыток свести к абстрактным формулам диалектическое богатство общественных проблем и свидетельствуют об отсутствии в содержании «техноидиллий» какого-либо рационального зерна, нового ключа к решению проблем будущего, об их неспособности опровергнуть
47


марксизм и предложить сколько-нибудь приемлемую для человечества альтернативу его научно обоснованному предвидению будущего.
В самом деле, стоит ли платить за прогресс технический ценой регресса социального, сохранения, а возможно, даже приращения неравенства, чреватого неизбежным взрывом? Тем более что в таком мучительном выборе нет нужды, поскольку социализм обеспечивает все условия для развертывания научно-технической революции. Причем — и это самое важное — здесь ей придается последовательно гуманный смысл, исключаются либо сводятся к минимуму негативные ее последствия. Другой вопрос, что в некоторых областях науки и техники социалистические страны пока еще уступают капиталистическим,  — это вопрос не системы, а уровня развития, то есть в конечном счете вопрос времени.
Не могут «техноидиллии» служить сколько-нибудь серьезной альтернативой марксизму-ленинизму и с точки зрения решения насущных международных проблем. «Техноидиллические» концепции, как правило, даже не включают в качестве интегральной составной части рассмотрение процессов мирового развития. Возвещаемое ими будущее предназначено только для западной части мира и фактически исключает три четверти человечества. Авторы «техноидиллий» принимают за основу искусственную ситуацию, отрывая развитые капиталистические страны от остального мира, вырывая их из контекста мировой политики и мирового прогресса. Это лишь добавляет утопизма в и без того утопические прожекты, поскольку невозможно представить, как могут решаться вопросы будущего для изолированной группы стран без учета перспектив мировой социалистической системы, преодоления разрыва между экономически развитыми и слаборазвитыми странами и, конечно, без решения проблемы сохранения мира на земле.
48


Разумеется, в западной литературе существует большое количество трудов, посвященных глобальным проблемам. Но они отделены у политологов от собственно футурологических концепций. Эти взаимозависимые проблемы рассматриваются на Западе чаще всего как бы по параллельным, непересекающимся линиям. И в этом смысле «техноидиллисты» не очень далеко ушли от тех утопистов, которые старательно изолировали свои образцовые коммуны и даже переносили их куда-нибудь на Луну.
Подобная искусственная изоляция дает о себе знать и в тех футурологических сочинениях, в которых рассказ о будущем «технорае» совмещается с теми или иными глобальными проблемами. Так, в работе З. Бжезинского «Между двух веков. Роль Америки в технотронную эру» разбросаны всякого рода общие замечания, вроде того, что со временем соперничество между Востоком и Западом может смениться противоречиями между Севером и Югом, что не следует ожидать подъема революционного движения в «третьем мире» и т. д. Автор не только не утруждает себя доказательством своих пророчеств, но и не делает попыток увязать их с проблематикой того же «технотронного» («постиндустриального») общества в США. Он даже не задается вопросом, в какой мере те или иные перемены на международной арене способны повлиять на продвижение американского общества к месту, назначенному для него футурологами.
Пожалуй, только одна тема, относящаяся к международной сфере, более или менее широко затрагивается в концепциях «техноидиллистов». Речь идет о роли Америки в современном мире. Небезынтересно в этом отношении утверждение того же 3. Бжезинского: «Рим дал миру право, Англия — парламентскую демократию, Франция — культуру и республиканский национализм, а современные Соединенные Штаты Америки дали научно-технический прогресс и массовую культуру, связанную с высоким уров-
4
Г. X. Шахназаров
49


нем потребления» 1. По его прогнозам, и к концу века Америка должна остаться «основной движущей силой глобальных изменений, независимо от того, будут господствовать про- или антиамериканские настроения» 2.
Сопоставив подобные высказывания с заявлениями руководителей американской политики о роли США в мире, нетрудно прийти к выводу, что человечеству предлагают не что иное, как Pax Americana. Причем выражаются притязания на миссию руководства остальным миром без взятия на себя какой-либо ответственности, какого-либо бремени, поскольку, по утверждению подавляющего большинства американских футурологов, разрыв между США и другими странами по всем параметрам индустриальной мощи и технического прогресса будет непрерывно нарастать. В шовинистическом самоослеплении другим народам они отводят лишь участь покорно плестись за «лидером», подбирая объедки с пиршественного стола всемогущего американского разума.
Между тем не только прогрессивные силы, противодействующие традиционной экспансии американского империализма, но и западноевропейская и японская буржуазия не склонны принимать без оговорок его притязания на руководство в современных условиях и в будущем. По мнению некоторых политологов, такие развитые капиталистические государства, как Канада, Япония, Франция, ФРГ, имеют даже больше оснований претендовать на титул «постиндустриального общества», нежели США.
Впрочем, это, так сказать, семейный спор. Гораздо важнее позиция в этом вопросе демократического лагеря, один из представителей которого, французский социолог К. Жюльен, пришел к выводу, что Америка во многих от-
1 Brzezinski Z. Between two Ages. America’s Role in the Technotronic Era, p. 25.
2 Ibid, p. 35.
50


ношениях показывает пример, что не следует делать и куда не надо идти 1.
Бжезинский же, напротив, пытается представить США своего рода позитивной «социальной лабораторией мира», призванной решать глобальные проблемы нашего века: «Может ли человек овладеть наукой и заставить ее служить наиболее человечным целям? Могут ли сосуществовать свобода и равенство в условиях мультирасового общества? Могут ли процветать таланты без особых привилегий? Может ли техника служить творческим силам общества, если над ней не осуществляется усиленный общественный контроль? Может ли общество, где существуют различные веры, избежать полного неверия?» 2
Между тем стоит только беспристрастно вглядеться в окружающий мир, и найдутся готовые ответы на все эти вопросы. На опыте СССР и Кубы доказано, что свобода и равенство могут сосуществовать в условиях «мультирасового общества». На опыте социализма доказано, что таланты могут процветать без особых привилегий, ставящих их в исключительные условия, что наука может и должна служить именно гуманным целям. И так далее.
США же не имеют ровно никаких оснований претендовать на роль пионера в сфере социального прогресса, в лучшем случае на их примере можно изучать некоторые последствия научно-технической революции при капиталистическом приложении ее достижений. «Нет большей насмешки, чем писать на ассигнациях этой лопнувшей Утопии (так известный американский писатель К. Воннегут иронически именует США.  — Г. Ш.) «Epluribus unum» («из множества — единство».  — Г. Ш.), потому что каждый до нелепости богатый американец есть воплоще-
1 Julien С. Suicide of the Democracies. L., 1975.
2 Brzezinski Z. Between two Ages. America’s Role in the Techno- tronic Era, p. 196.
51


ние той роскоши, тех привилегии и удовольствии, которые недоступны большинству» 1.
При своем мощном экономическом и научно-техническом потенциале США могли бы действительно стать одной из лабораторий социального прогресса, но только в том случае, если б они вступили на путь социализма.
Вернемся, однако, к общей оценке «техноидиллий». Очевидно, что они не в состоянии заменить идею социализма, коммунизма. Во всяком случае, покушение на подобную замену потерпело фиаско и с практической и с теоретической стороны. С практической — поскольку «техноидиллии» не произвели ровно никакого впечатления на общественность, исключая разве узкий слой специалистов высшего звена, и, значит, их не берут на вооружение, не делают своим знаменем реальные силы социального обновления. С теоретической — поскольку многочисленные натяжки и противоречия лишают их той внутренней гармонии, без какой невозможна сколько-нибудь достоверная логическая концепция, а многие их элементы носят откровенно несбыточный, утопический характер. Вот почему даже та среда, которая сочувствует «техноидиллиям», не может поверить в них до конца, вдохновиться ими.
Американский социолог Б. Кохран пишет: «Белл создал книгу, чтобы показать, что для наступления нового общества потребуется идеологии и социальной страсти не больше, чем затрачивается при освоении новой модели автомобиля. Его постиндустриальное общество не более привлекательно, чем «прекрасный новый мир» Олдоса Хаксли... Если технократический идеал Сен-Симона был революционен, то в противоположность ему технократия Белла скучна и бесплодна» 2.
1 Воннегут К. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей, и другие произведения. М., 1978, с. 574.
2 Cochran В. Paradise, dystopia, or just more of the Same.  — The Nation, N. Y., vol. 217, N 3, July 30, 1973, p. 86—87.
52


Уязвимость своих концепций будущего в той или иной мере осознавали, видимо, и сами футурологи, среди которых немало незаурядных умов. Однако сомнения не мешали им пожинать плоды успеха в период, когда едва ли не всякое предвидение будущего шло по разряду бестселлера, а высокая экономическая конъюнктура позволяла надеяться на длительное процветание капитализма. Вместе с политическими лидерами и вождями большого бизнеса советникам и экспертам истэблишмента верилось (хотелось верить), что чудо свершилось и бог не дал капитализму сгинуть, прислав ему в критический час волшебную научно-техническую палочку-выручалочку.
Но шли годы, одна за другой рушились надежды на то, что научно-техническая революция автоматически устранит социальные болячки капитализма, и блеск «техноидиллий» начал меркнуть. После же 1968 г. (майско- июньское выступление масс во Франции) и особенно в начале 70-х годов, когда капиталистический мир спонтанно поразили валютно-финансовый и энергетический кризис, наиболее серьезные представители футурологического клана осознали необходимость внести существенные коррективы в свои представления о будущем, дабы они окончательно не утратили всяких признаков достоверности. Одним из первых это сделал Дэниел Белл. Поскольку внесенные им поправки встретили в общем одобрительное отношение коллег, можно отнести их на счет всей футурологии.
Конечно, при последовательном соблюдении провозглашаемых в западных университетах заповедей позитивизма, требующих верификации (фактического подтверждения) научных суждений, следовало бы пересмотреть сами исходные принципы предвидения и прогнозирования, ставшие первоисточниками «техноидиллий». Однако этого не случилось. Д. Белл предпочел откупиться от дей-
53


ствительности претензией на всеобщность и уникальность своей модели будущего.
Вместо того чтобы «заменить» социализм в социалистических странах и «отменить» его перспективу для стран капиталистических, что подразумевалось до сей поры всеми «техноидиллиями», «постиндустриальное общество» объявлено некой интегральной частью будущего, вписывающейся в рамки различных социальных систем. По авторитетному разъяснению Белла, могут существовать «капиталистические и коллективистские постиндустриальные общества, подобно тому как существуют индустриальные общества — СССР и США» 1.
Хотя из несоответствия хода общественного развития предсказаниям авторов «техноидиллий» напрашивались более радикальные выводы, не стоит недооценивать жертвы, принесенной Беллом. Ведь он, по существу, отрекся от того, что делало «техноидиллии» и «противовесом» марксизму-ленинизму, и идеологическим кредо буржуазного мира.
Впрочем, он пошел еще дальше, допустив в своем «постиндустриальном обществе» революционную борьбу, в том числе на базе классовых антагонизмов. В самом деле, коль скоро меритократия предполагает сохранение различий в статусе и доходах, логично допустить и то, что Белл элегантно называет «агрессивной реакцией на неравенство» или «постиндустриальными мятежами» (нападки на тестирование, дипломы и степени, борьба негров, пуэрториканцев и женщин за квоту в образовании и др.). Но это означает ни больше ни меньше как отречение от «постиндустриального общества» в качестве идеализированной модели будущего. В зависимости от толкования оно может отныне рассматриваться либо как вариант
1 An exchange on post-industrial society.  — The New York Review of Books, vol. 2 0, N 21—  22, January 24, 1974, p. 50.
54


«технокошмара», наступление которого предвещают Ж. Эллюль, Э. Фромм и немало других западных социологов, либо как еще один прогноз предвидимого будущего по образцу тех, что рисуют, скажем, Г. Кан, Э. Винер, У. Браун, Л. Мартел, не претендуя на создание идеальной общественной модели, а ограничивая свою задачу простым проецированием обозначившихся тенденций.
Анализируя содержание новой книги Белла, советский социолог Г. Дилигенский отмечает, что суть выдвигаемой им теперь концепции «общественного хозяйства» — это наведение порядка в капиталистическом «доме», ликвидация хаоса и анархии в экономической сфере путем подчинения ее целиком политическому контролю и обеспечения функционирования всей системы в соответствии с твердо установленными нормами «политической философии» 1.
Опыт Белла лишний раз свидетельствует, что любые усилия, направленные на создание «техноидиллий», обречены на неудачу, ибо нельзя сложить мраморный дворец из кизяка, каким бы воображением ни обладал зодчий. Невозможно соблазнить людей перспективой будущего, в котором не только сохраняются частная собственность и, следовательно, возможность эксплуатации труда капиталом, но и появляется новая элита — ученые, использующие свои знания в качестве капитала.
С этим в первую очередь и связано отрицательное политическое значение «техноидиллий». Они политически дезориентируют ученых и технических специалистов — социальный слой, который пользуется большим влиянием и способен сыграть чрезвычайно важную роль в определении пути общественного прогресса, но только при условии совместных действий с рабочим классом. В противо-
1 См.: Дилигенский Г. Кризис капитализма и буржуазная идеология.  — Мировая экономика и международные отношения, 1977, № 2, с. 56—57.
55


вес социалистической концепции союза умственного и физического труда, футурологи фактически проповедуют союз интеллигенции с капиталом против народа.
Вряд ли можно рассматривать последнюю работу Белла как завершение футурологического творчества на Западе. Не исключено, что в ближайшие годы мы будем знакомиться с новыми проектами будущего, начертанными на техническом фундаменте. Но следует ожидать, что центр тяжести в них постепенно будет перемещаться на социальное содержание, вплоть до появления «социоидиллий». В стане футурологов явно нарастают не только неудовлетворенность итогами своей прогностической деятельности, но и понимание односторонности, неполноценности попыток предугадать будущее, беря в расчет одни только перспективы научно-технического прогресса. Вера в то, что научно-техническая революция и оказавшиеся во власти капитала материальные и духовные ресурсы развитых стран Запада автоматически спасут последний угнетательский строй или, на худой конец, продлят сроки его жизни,  — эта вера у одних поубавилась, у других вовсе иссякла. И не случайно авторы «техноидиллий» спешно чинят свои конструкции, вводя там и здесь социальный элемент. Не случайно также, что главным образом под этим углом зрения ведется сейчас критика «техноидиллий» самими футурологами.
Американский профессор Г. Уинтроп уже в начале 70-х годов сетовал на то, что в большинстве прогнозов научного и технического развития отсутствуют два важных элемента: разработка методов определения социальных последствий научно-технического развития; надежная методология определения взаимоотношения этих последствий, что ведет к противоречиям в прогнозировании всего комплекса научно-технических открытий и достижений, к несистематизированности и фрагментарности в предвидениях будущего. По мнению Уинтропа, наибольшую поль-
56


зу принесло бы соединение прогнозирования и социальной философии, которая пытается решить гуманитарные проблемы. Однако до сих пор еще не было предпринято серьезных попыток сделать это в целях формулирования желательного для человечества направления его развития1. Поистине слепа футурология, если до сих пор даже толковые ее представители не заметили, что эта задача давно уже решена марксизмом-ленинизмом.
Итак, буржуазные «техноидиллии» в целом — это не более чем ложная альтернатива научному коммунизму. Если представить себе, что настоящее отделено от будущего стеной, проницаемой для мощного луча, то соединенная энергия марксистской мысли и общественной активности рабочего класса уже пробила в этой стене широкий экран. И фиаско попыток пробить другие экраны, получить на них иные изображения является еще одним — пусть на сей раз косвенным — доказательством истинности идей научного коммунизма.
1 Winthrop Н. Utopia Construction and Future Forecasting: Problems, Limitations and Relevance.  — The Sociology of the Future. N. Y., 1971, p. 95, 96.


ГЛАВА 2
ТЕОРИЯ КОНВЕРГЕНЦИИ
Для того чтобы более или менее достоверно обрисовать ближайшую, а тем более отдаленную перспективу общественного развития, важно ответить и на такой вопрос: какова мера истинности выдвигаемой некоторыми западными идеологами теории конвергенции — идеи о слиянии двух противоположных социальных систем на основе их прогрессирующего сближения? Ведь если эта теория справедлива, то грядущее общество уже не будет социалистическим или в лучшем случае будет таковым лишь частично.
Прежде всего несколько слов об авторах теории конвергенции. Кого следует к ним отнести? Иногда к ним причисляют даже Герберта Уэллса на том основании, что в книге «Россия во мгле» великий фантаст высказал предположение, что индустриализация Советской России приведет к таким сдвигам в социальной структуре нашего общества, которые сблизят его с социальной структурой развитых капиталистических государств. Вспоминают также Отто Бауэра, который в 1920 г. предсказывал, что в перспективе русский социализм будет приобретать демократические черты, а западный капитализм — социалистические 1.
1 März Е. Konvergenz der Systeme in historischer Perspektive.  — Gewerkschaftliche Monatshefte, Köln, 1970. Heft 12, S. 705.
58


Отвлечемся пока от существа утверждения, будто социализм лишен демократии. Отметим лишь тот факт, что у идеи конвергенции действительно есть свои прародители. Но если иметь в виду ее современный вид, то в числе основных авторов следует назвать Дж. Гэлбрейта, П. Сорокина, У. Ростоу, Я. Тинбергена и некоторых других западных социологов и политологов. Один перечень этих знакомых уже нам имен показывает, что теория конвергенции тесно переплетается с различными концепциями «техноидиллий».
В «техноидиллиях» спроецировано в будущее подновленное капиталистическое общество. В сверхзадачу их создателей (независимо от того, была она осмысленной или стихийно диктовалась классовым сознанием) входил не просто поиск запасов прочности, резервов долговечности капитализма. Условием ставилось найти такой вариант будущего, который любым доступным и по возможности убедительным способом отрицал бы социализм. И, следуя логике такого подхода, концепции «индустриального», «постиндустриального», «технотронного» и тому подобных обществ провозглашают неизбежность поглощения социализма некой новой системой, которая должна сложиться в более или менее отдаленной перспективе.
При этом из посылок авторов «техноидиллий» вытекает, что основой предполагаемой системы должна стать капиталистическая экономика. Начать с того, что все основные характеристики «постиндустриального общества» исходят из главных черт капитализма, и прежде всего из сохранения частной собственности на средства производства. Существенно также утверждение, что США уже вступили в постиндустриальную стадию, а СССР только находится у ее порога. Словом, все страны (кто в недалеком будущем, а кто через сотню лет) «дотянутся» до этой высоты и сольются в благоденствующее человечество.
59


Будучи конвергентными по своей сути, «техноидиллии», однако, представляют в лучшем случае боковую ветвь, а отнюдь не главное направление теории конвергенции. Задачу отрицания социализма они решают как бы походя, утверждая, что потребность в нем будет попросту изжита благодаря могущественному альянсу научно-технической революции и капиталистической эффективности. Подобный метод угадывания будущего метко высмеян В. В. Маяковским:
Нет краев пространству,
времени конца нет.
Так рисуют футуристы едущее или идущее:
неизвестно,
что вещь,
что след,
сразу видишь вещь из прошедшего в грядущее 1.
Теория конвергенции в ее, так сказать, завершенном, чистом виде сводится к идее сближения двух общественных систем, вплоть до их слияния. Другой вопрос, где именно, в какой точке оно произойдет.
Если прибегнуть к образным сравнениям, то это может быть «встреча» по образцу тильзитского свидания Наполеона Бонапарта и Александра I, которое состоялось на самой середине Немана. А может быть и «встреча» по образцу покаяния германского императора Генриха IV перед римским папой Григорием VII. Как известно, Генриху пришлось отправиться в Каноссу, встать на колени перед окошком, из которого выглядывал папа, и замолить грехи, чтобы вернуть себе папское благословение, а заодно корону «Священной Римской империи германской нации». Примем эти два основных варианта для последующих рас- суждений под символическими названиями «Тильзит» и «Каносса».
1  Маяковский В. В. Полн. собр. соч. в 13-ти т. М., 1957, т. 4, с. 116.
60


Среди авторов конвергентных концепций есть сторон- ники того и другого варианта. Впрочем, большинство из них пытается прикрыть истинный смысл своей позиции, чтобы сделать ее более привлекательной для адептов обеих социальных систем.
Следует отметить, что кое-кто из создателей теории конвергенции был искренне удивлен, когда марксисты встретили ее острой критикой. Им казалось, что коммунисты должны были бы воспринять как своего рода честь предполагаемое слияние двух систем. Ведь тем самым впервые за многие десятилетия западная политология в лице ее крупнейших авторитетов официально признавала позитивное содержание социализма, в чем ему в прошлом решительно отказывалось.
В самом деле, если бы кто-нибудь из буржуазных идеологов лет эдак тридцать назад вздумал выискивать сходство капиталистической системы хозяйствования с социалистической, то, как точно заметил Н. Белоусов, его предали бы анафеме, а его карьера как ученого была бы предрешена 1. Бесспорно, что еще не так давно на Западе нужно было проявить изрядное политическое мужество, чтобы усматривать положительные черты в социалистической организации и даже рекомендовать их перенесение на капиталистическую почву. Ведь «конвергентная» пропаганда объективно, помимо воли буржуазии, может иметь при определенных условиях и такие последствия, которые совпадают с интересами широких трудящихся масс, повышая авторитет идеи социализма 2.
Как разнообразны версии теории конвергенции, так неодинаков и тип стоящего за ними ученого. Среди сторонников этой теории есть люди, принимающие тезис о
1 См.: Белоусов Н. За ширмой теории конвергенции. М., 1970, с. 3.
2 См.: Скворцов В. Н. Доктрина конвергенции и ее пропаганда. М., 1974, с. 60-61.
61


мирном сосуществовании двух систем, и есть, напротив, стоящие на крайне антикоммунистических позициях. Но независимо от их политических взглядов и от того, с удовольствием или со страхом предвещают они сближение и слияние двух систем, сам этот тезис объективно свидетельствует о крупном повороте буржуазного теоретического мышления от полного отрицания до полупризнания реальностей социализма.
Возникновение и широкое распространение теории конвергенции, отмечает Г. И. Иванов, свидетельствует о глубоком кризисе буржуазной идеологии, провале традиционных форм апологетики капитализма, его стратегии наступления на социализм и марксизм-ленинизм с открытым забралом. Вместе с тем это говорит и о стремлении определенной части монополистических кругов и их идеологов «оздоровить» капитализм за счет более жизнеспособных элементов, произвольно трансплантированных из социалистической действительности 1.
Но дальше полупризнания реальностей социализма буржуазная социология не пошла, да и не могла пойти. Она остановилась у порога, перейти который было бы для нее равносильно отречению от самой себя. Классовое сознание, классовый заказ, классовый предрассудок не позволили перешагнуть этот порог. И марксисты с полным основанием подвергли теорию конвергенции обстоятельной и принципиальной научной критике; в СССР и других социалистических странах опубликован ряд работ, специально посвященных критическому анализу теории конвергенции 2. Нет необходимости поэтому подробно рассматри-
1 См.: Иванов Г. И. Социальная сущность теории конвергенции. М., 1975, с. 7.
2 Помимо уже упоминавшихся можно назвать следующие специальные исследования: Смолянский В. Экономические концепции «синтеза». М., 1969; Леонтьев Л. Теория конвергенции и ее подлинная сущность. М., 1972; Майснер Г. Теория конвергенции и
62


вать здесь ее содержание. Остановимся лишь на нескольких коренных вопросах, непосредственно связанных с нашей темой.
Первый касается того, возможно ли вообще формирование симбиоза двух систем путем «полюбовного согласия» между ними (или между представляющими их политическими силами).
Если речь идет о международной политике, об отношениях социалистических и капиталистических государств в переходную революционную эпоху, то между ними и возможно, и необходимо разумное соглашение во имя решения совместными усилиями острых глобальных проблем, и в первую очередь во имя сохранения мира. С помощью соглашения не могут, однако, решаться проблемы общественного развития. Прежде всего потому, что не во власти людей, при всем богатстве их возможностей, изменять и тем более отменять действие объективных законов, определяющих движение истории.
Конечно, в определенных условиях на какой-то период можно сконструировать общество, сочетающее черты социалистические и капиталистические. Более того, такие конструкции правомерны в переходный период от капитализма к социализму, порождаясь на свет самой реальностью этого перехода (например, одновременное существование социалистического и капиталистического укладов на первых стадиях послереволюционного развития). Но общественный прогресс не может остановиться на полдороге. Рано или поздно объективные потребности, коре-
реальность. М., 1973. Критика теории конвергенции содержится также в соответствующих разделах сборников: Будущее человеческого общества. М., 1971; Научно-технический прогресс и соревнование двух систем. Владимир, 1973: Идеологические проблемы научно-технической революции. М., 1974; Банкротство фальсификаторов. Днепропетровск, 1975; Буржуазное государство и идеологическая борьба. Таллин, 1975; Научно-техническая революция и идеологическая борьба. М., 1977.
63


нящиеся в условиях развития производительных сил и производственных отношений, вынудят двигаться дальше, к тому, что можно назвать полным социализмом.
Отсюда следует важный вывод: никакие субъективные намерения и действия не способны породить долговечного симбиоза, гибрида двух противоположных социальных систем, одна из которых волею истории должна прийти и приходит на смену другой.
Возражая американскому экономисту Р. Хейлбронеру, который считает, что для человечества жизненно важно в период так называемой «средней дистанции» (согласно его хронологии, этот период должен охватить примерно четверть века — 2000—2025 гг.) «добиться сочетания лучшего в социалистической экономической практике с лучшим в либерально-капиталистической политической практике» 1, подчеркнем: любой замысел «скрещивания» социализма с капитализмом заранее обречен на неудачу. Любой, независимо от того, что собираются скрещивать — социалистическую плановую систему с буржуазным парламентаризмом либо, наоборот, частнопредпринимательскую конкуренцию с общенародным социалистическим государством. Нельзя «скрестить» социализм с капитализмом, как нельзя скрестить день наступающий с днем уходящим, пламя и лед, север и юг. Это — полярные явления, они могут так или иначе взаимодействовать, но в принципе несовместимы.
А не окажется ли формула Хейлбронера более убедительной, если устранить из нее субъективный элемент? Разве нельзя допустить, что в ходе общественного развития будут отсеиваться неудачные, не оправдавшие себя формы социальной жизни и, с другой стороны, распространяться и усваиваться всеми обществами формы наиболее позитивные, доказавшие свою эффективность на практи-
1 Heìlbroner R. Business Civilization in Decline. L., 1976, p. 59.
64


ке? И разве нельзя предположить, что в результате такого объективного процесса, который можно уподобить естественному отбору в природе, действительно сложится социалистическо-капиталистический гибрид?
Вся слабость позиций убежденных теоретиков конвергенции и все лукавство тех, кто проповедует ее исключительно в пропагандистских целях, состоит в том, что эти два полувопроса-полудовода связываются ими воедино. Предполагается, будто, допустив возможность «усвоения», следует автоматически допустить и вероятность конвергенции. На деле же вовсе не существует подобной предопределенности: ответ  на первый полувопрос-полудовод должен быть безусловно положительным, и столь же безусловно отрицательным должен быть ответ на второй.
Позвольте, могут возразить нам авторы конвергентных теорий, разве накопление сходных элементов не приведет раньше или позже к некоему «межсистемному» обществу? Нет, все здесь не так просто, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, какие именно элементы приобретают общий характер, распространяются в большей или меньшей мере, с теми или иными модификациями повсеместно.
Черты сходства могут быть результатом различных причин. Первая и самая существенная из них носит исторический характер. Речь идет о явлениях и формах социальной жизни, связанных с общими условиями формирования человечества, его цивилизации, что и придает современным обществам, при всех их сущностных различиях, сходные черты.
Другая важнейшая причина сходства различных обществ коренится в развитии материальной и духовной культуры человечества, в прогрессе производства и науки, техники и технологии, литературы и искусства. Такой прогресс в конечном счете представляет итог творческой деятельности всех народов, которые вносят свой вклад в об-
5
Г. X. Шахназаров
65


щий резервуар знаний и опыта и черпают из него. Углубление международного разделения труда, возникшие в современную эпоху насущные общечеловеческие проблемы (предотвращение ядерной войны, защита окружающей среды, преодоление разрыва в уровнях развития различных стран мира и др.), быстрый прогресс в средствах связи и транспорта — все эти процессы способствовали значительной интенсификации распространения и обмена ценностями культуры.
Если в первом случае уместно говорить о сохраняющихся чертах сходства, то во втором, очевидно,  — о растущих. Именно эта последняя сторона дела нуждается в углубленном анализе, чтобы выяснить, действительно ли развивается конвергентный процесс, или он представляет собой не что иное, как плод воображения, попытку выдать желаемое за действительное.
Было бы неверно, однако, игнорировать и сходство исторического происхождения. Хотя бы потому, что некоторые сторонники теории конвергенции, стремясь любым способом доказать свою идефикс, включают в реестр аргументов ссылку на явления общественной жизни, свидетельствующие не столько о растущем, сколько о непреодоленном сходстве.
Тем большее значение приобретает определение классового содержания или, если можно так выразиться, социальной окраски сходных черт и признаков различных обществ. Грубо говоря, эти черты и признаки можно условно разделить на два больших разряда: классовые и внеклассовые.
Конечно, на практике все или почти все общественные феномены несут на себе отпечаток существующего строя, господствующей классовой идеологии. Более того, социальное содержание всех общественных институтов и явлений определяет в конечном счете их историческую судьбу. Одни (как гуманистическая культура) усваива-
66


ются при смене социально-экономических формаций «в чистом виде», другие (эксплуатация труда и все, что с ней связано) подлежат полной ликвидации. Третьи (их большинство) подвергаются более или менее существенным преобразованиям.
И такие явления, как техника и технология, не составляют исключения. Они также способны обретать свою специфику в различных общественных условиях, порождать неодинаковые социальные последствия. Нельзя, однако, не видеть, что эта специфика связана не с внутренней природой техники и технологии, а со способом их применения в конкретных общественных условиях. Сами по себе машина или технологическая линия суть продукты человеческого труда и разума вообще. С этой точки зрения они лишены социальной окраски, инертны в классовом отношении. Следовательно, их распространение и связанное с ним нарастающее единообразие в производственных процессах никоим образом не служат доводом в пользу конвергенции социальных систем.
Это относится не только ко всему разряду «внеклассовых» явлений (мы используем кавычки, чтобы лишний раз подчеркнуть условность такого определения), но в известной мере и к социальным институтам. Примером, когда источник сходства общественных учреждений связан с их историческим происхождением, может служить единобрачие. Сложившись в итоге длительной эволюции человеческого рода, эта форма воспроизводства жизни, быта и отношений между полами приобрела устойчивый всеобщий вид. Известно, какие существенные (в некоторых моментах — принципиальные) различия характеризуют семью в условиях социализма и капитализма. Вместе с тем сама форма единобрачия предопределяет значительное сходство, притом не только внешнее.
Примером из другой области (растущее сходство, как следствие технического прогресса) может быть урбаниза-
67


ция. При всех качественных различиях этого процесса в социалистических и капиталистических странах многие его черты универсальны. Ссылаясь на статистические данные о росте городского населения в СССР и США, увеличении там числа «суперполисов» и т. д., американский специалист А. Инкелес делает вывод в пользу теории конвергенции 1. Очевидно, однако, что подобное сходство никак не способно служить аргументом за сближение двух систем.
Не выдерживает критики и метод «доказательства» конвергенции, используемый западногерманским специалистом в области педагогики О. Анвайлером. «Поскольку научно-техническая революция вызвала к жизни проблемы, сходные на Востоке и Западе,  — рассуждает он, ссылаясь, в частности, на необходимость сделать политехническое обучение составной частью воспитания,  — постольку решение этих проблем не должно слишком разниться друг от друга» 2. Между тем исторический опыт тысячи раз показывал как раз обратное: сходные проблемы могут находить самое разное решение в зависимости от общественных условий и целей, преследуемых господствующими политическими силами.
Рассмотрим теперь вариант, когда черты сходства возникают в результате заимствования.
Советский исследователь В. Е. Гулиев считает, что противостояние и борьба антиподов (в данном случае противоположных общественных систем) — «один из источников не только различных противоположных процессов, но и некоторых сходных, по крайней мере по форме, явлений. Оценка тех или других сходных элементов различных областей жизни буржуазного и социалистического обществ
1 Inkeles A. The emerging social structure of the world.  —  World Politics, Princeton, vol. XXVII, July 1975. N 4, p. 472.
2 Anweiler O. Polytechnische Bildung und Erziehung.  — Zeitschrift für Pädagogik, Weinheim. April 1964, Heft 2, S. 202.
68


позволяет квалифицировать их как типичное и нетипичное для каждой социальной системы» 1.
Думается, что общий философский тезис, согласно которому всякие борющиеся, соревнующиеся системы взаимодействуют и среди форм такого взаимодействия по необходимости присутствует заимствование друг у друга тех или иных элементов, дает ключ к пониманию лишь части сходных явлений. Ведь в подавляющем большинстве случаев имеет место не межсистемное, а скорее, межстрановое заимствование. Более того, беря на вооружение ту же передовую технику, страны не столько заимствуют друг у друга, сколько черпают из общего резервуара знаний и опыта, о чем уже шла речь выше.
Но это — частность. Главное же заключается в том, что именно заимствуется каждой стороной. Социалистические страны с охотой идут на обмен продукцией научного и технического творчества, ценностями культуры в широком смысле слова. При этом, конечно, решительно отбрасывается все, что противоречит гуманизму, порождено враждебным духу социального прогресса миросозерцанием буржуазии как класса, уходящего с исторической сцены.
В отдельных случаях, в особенности там, где сказывается исторически более раннее индустриальное развитие Запада, могут заимствоваться элементы технологическо-управленческого плана, скажем различные методы организации и рационализации труда.
Как известно, В. И. Ленин в свое время указывал на необходимость взять на вооружение в СССР систему американского инженера Тейлора, переработав ее соответственно условиям и требованиям социалистического производства. Речь шла о комплексе мер по научной организации труда, включающем методы определения профессиональ-
1 Гулиев В. Е. Некоторые методологические аспекты изучения и критики теории конвергенции.  — Сб. Современные буржуазные теории о слиянии капитализма и социализма. М., 1972, с. 238—239.
69


ной квалификации кадров, их подготовки и расстановки, порядка прохождения документации, сбора информации, принятия управленческих решений и т. д. Понятно, что подобная управленческая технология, за которой стоит длительный опыт развития производства, может с успехом применяться в социалистическом хозяйстве лишь после того, как с нее «соскабливается» буржуазная социальная окраска. В то же время в условиях социализма отбрасываются те элементы тейлоризма, которые служат «выжиманию пота» из рабочего человека.
В рамках этого варианта источников сходства следует выделить и особый его вид, который можно назвать «вынужденным». Сюда относится, в сущности, все, что не имманентно природе социализма, например необходимость для социалистических стран укреплять свое военное могущество в целях обороны, готовности отразить любую угрозу империалистической агрессии.
Сюда же, видимо, следует отнести и плоды негативного влияния буржуазной культуры. Не секрет, что декаданс, размноженный и распространяемый при помощи мощных средств массовой информации, способен порождать эрозию в сознании части населения социалистических стран, вызывать реакцию подражания. Такое воздействие — явление преходящее, оно лишний раз напоминает о переходном характере эпохи, когда старый мир еще достаточно силен, чтобы вести борьбу (в данном случае — на «плацдарме разума и души»).
Суммируя сказанное, можно сделать следующие выводы.
Во-первых, существует обширная сфера явлений, сходство которых порождено историческими причинами. Среди них есть такие, которые пока еще  не преодолены, продолжают сохраняться лишь в силу молодости нового строя, незавершенности его развития, и такие, которые навсегда вошли в фонд человеческой культуры, закономерно насле-
70


дуются и обогащаются социализмом как строем, приходящим на смену капитализму.
Во-вторых, существует сфера растущего сходства за счет дальнейшего развития материальной и духовной культуры человечества, интернационализации всех сторон жизни современного общества.
В-третьих, черты сходства усиливаются благодаря тому, что страны с различным общественным строем заимствуют друг у друга не только ценности культуры, но и эффективные формы организации производства и быта. При этом социализм заимствует лишь некоторые из них, которые в переработанном виде не противоречат принципам нового общества и поэтому не отторгаются им как чужеродный элемент.
Таким образом, по всем основным направлениям сохраняющегося и растущего сходства между отдельными странами, представляющими противоположные социальные системы, видно, что социализм не конвергирует в сторону капитализма. Как система, как совокупность принципов общественного устройства и соответствующая им практика социализм не только не идет навстречу капитализму, а, напротив, уходит от него все дальше по мере приобретения зрелости и восхождения на новые, более высокие ступени коммунистического строительства. Как отмечает Ю. А. Сдобников, «социалистические и капиталистические страны никак не могут двигаться в одном и том же направлении или навстречу друг другу потому, что страны социализма продолжают и завершают те процессы, которые зарождаются при капитализме и которые он не способен завершить в силу частной собственности на средства производства» 1.
Не следует ли отсюда, что расстояние между системами будет все время нарастать, усиливая угрозу смертельной
1  Сдобников Ю. Â. Экономическая интеграция в условиях двух систем. М., 1976, с. 182.
71


схватки двух непримиримых классовых лагерей? Такой исход был бы неизбежен, если бы законы общественного развития не носили универсального характера. Действие этих законов предопределяет преходящий характер капитализма. Он должен раньше или позже уступить место более совершенному общественному строю и в своих цитаделях. «Старый крот», о котором говорил К. Маркс 1, не останавливается  на полпути. В полном соответствии с главным тезисом марксизма-ленинизма продолжается объективный процесс общественного движения от капитализма к социализму.
В глобальном плане это выражается в неуклонном росте сил мирового социализма и углублении общего кризиса капитализма, в отпадении от капиталистической системы и вступлении на путь социалистического развития новых стран и пародов.
В сфере идеологии и политики выражением этого является неуклонное распространение социалистического сознания, развитие революционного рабочего движения, усиление его влияния на все стороны жизни современного буржуазного общества, растущая неустойчивость политической структуры государственно-монополистического капитализма.
Наконец, это выражается в продолжающемся накоплении материальных предпосылок социализма в экономической структуре капитализма. Стремление приспособиться к новым условиям развития производительных сил, выдержать соревнование с социалистической системой, с одной стороны, мощное давление рабочего и общедемократического движения — с другой, послужили причиной национализации некоторых ведущих отраслей промышленного производства, программирования народного хозяйства, государственного регулирования отношений между трудом и
1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 8, с. 205.
72


капиталом, введения социального обеспечения и т. д. Все эти прививки социалистического фермента дряхлеющему организму капитализма продлевают его существование и вместе с тем завершают полную подготовку общества к социалистическим преобразованиям.
По мнению австралийского экономиста Дж. Вильчински, капитализм уже сделал шаг по пути конвергенции с социализмом, приняв такие элементы, как частичное планирование экономики, национализация ряда отраслей, регулирование распределения национального дохода и т. д.1 Однако в его толковании все эти мероприятия предстают как добровольные уступки, а не как вынужденная необходимость. Но так или иначе, если социализм не движется навстречу капитализму, то капитализм, безусловно, движется к социализму.
Следовательно, в действительности развертывается совсем не тот (если говорить о сути) или не совсем тот (если говорить о частностях) процесс, каким его рисуют авторы конвергентных теорий. Содержание его составляет не встречный дрейф двух систем к гибридизации или к слиянию в «постиндустриальном обществе», сохраняющем частную собственность и связанные с ней атрибуты капитализма, а естественноисторическое развитие человечества в направлении социализма и коммунизма.
В качестве опорной точки всей конструкции сторонники теории конвергенции нередко используют один аргумент, который заслуживает поэтому особого рассмотрения. Речь идет о проведенных (или проводимых) в социалистических странах государственных мероприятиях по совершенствованию механизма социалистического хозяйствования с целью более эффективного использования экономических рычагов для решения актуальных народнохозяйственных задач. В этом усматривают молчаливое призна-
1 Wilczyński J. The Economics of Socialism. L., 1977, p. 210.
73


ние недостаточной эффективности планово-регулируемой экономики, возврат (пусть даже частичный) к рыночному хозяйству. Эти и другие «мероприятия социалистических стран по проведению научно-технической революции, дальнейшему развитию социалистической демократии, духовной и культурной жизни интерпретируют не как процессы, имманентные социализму, а как шаги по пути сближения с капитализмом» 1, — справедливо отмечает социолог из ГДР Г. Розе.
В действительности подобные мероприятия свидетельствуют лишь о том, что строительство нового общества неизбежно связано с поиском решений, точно соответствующих потребностям и возможностям достигнутого уровня развития производительных сил, зрелости производственных отношений и общественного сознания, с поиском оптимальной модели развития с учетом накопленного опыта и более глубокого постижения объективных экономических законов социализма. Недооцепка экономических рычагов подъема производства (прибыль, себестоимость продукции, рентабельность, ценообразование с учетом действия закона стоимости, материальная заинтересованность) отрицательно сказывается на многих показателях социалистической экономики (особенно на качестве продукции), ограничивает ее созидательные возможности. Не меньший ущерб наносит преждевременный отказ от таких дополнительных источников удовлетворения потребностей населения, как подсобное хозяйство колхозников, огородничество, кустарный промысел и т. д.
КПСС уделяет большое внимание совершенствованию механизма социалистического хозяйствования, что призвано сыграть важную роль в решении генеральной задачи, поставленной XXIV и XXV съездами партии,  — обе-
1  Rase G. «Industriegesellschaft» und Konvergenztheorie. Genesis, Strukturen, Funktionen. B., 1971, S. 196.
74


спечить высокую эффективность и качество работы во всех сферах народного хозяйства. В соответствии с этим в Конституции СССР (статья 16) закреплены принципы, предусматривающие оптимальное сочетание централизованного планового руководства экономикой с хозяйственной самостоятельностью и инициативой предприятий и объединений, использование хозрасчета и других экономических рычагов и стимулов. При многообразии конкретных решений в том же направлении осуществляется совершенствование методов хозяйствования и управления экономикой и в других социалистических странах.
Более полное и последовательное использование стоимостных элементов на нынешней стадии развития социализма никак не может служить признаком отклонения от плановой социалистической экономики. Не может оно и поставить под сомнение ее превосходство над капиталистической системой хозяйства, которое, кстати, признает большинство авторов конвергентных концепций. Так, согласно Дж. Гэлбрейту, рыночные элементы должны играть незначительную, главным образом подсобную, роль в экономике будущего общества.
Разумеется, буржуазная политическая экономия в целом отнюдь не отказывается от апологетики рынка как регулятора экономического роста. Признавая, мягко говоря, некоторые его несовершенства, она, по существу, объявляет свободное образование рыночных цен единственным надежным средством обеспечения эффективности производства и качества продукции. Буржуазные экономисты утверждают, будто отказ от этого механизма препятствует рациональному ведению хозяйства при социализме.
Как правильно отмечает советский экономист Л. А. Леонтьев, подобные утверждения ложны вдвойне. Прежде всего, если свободное образование рыночных цен и имело место на предыдущих этапах развития капитализма, то
75


оно отошло в прошлое с утверждением господства крупных корпораций и монополистических объединений, а также в связи с регулирующими мероприятиями буржуазного государства. С другой стороны, утверждение, будто в плановом социалистическом хозяйстве невозможен учет соотношения издержек и результатов производства, наглядно опровергается успехами СССР и других стран социализма в экономическом развитии 1.
К этому можно добавить еще один довод: и в теории, и в социалистической практике не отрицается возможность использования регулирующей роли рынка — в ограниченных размерах и в качестве дополнительного к плану средства учета действия закона стоимости.
Тезис теоретиков конвергенции о желательности сочетать социалистическое планирование с капиталистическим рынком не выдерживает критики не только с экономической, но и с общесоциологической точки зрения. Ведь независимо от того, какой строй берут за основу, предполагается не что иное, как пересадка определенных социально-экономических форм и институтов в чуждую им общественную среду. А подобная операция неминуемо закончилась бы их отторжением.
Конечно, в определенных пределах возможно использование рынка в плановом социалистическом хозяйстве и плана — в конкурентном капиталистическом хозяйстве. Но народнохозяйственное планирование в полном его объеме и со всеми присущими ему функциями не может быть развернуто в условиях частного предпринимательства. Точно так же не может быть развязана стихия рынка в условиях господства общественной собственности на средства производства.
1  См.: Леонтьев Л. А. Идейное наследие Энгельса и задача разоблачения буржуазных критиков и фальсификаторов экономической теории социализма.  — Сб. Против буржуазных и мелкобуржуазных теорий социализма. М., 1972, с. 15.
76


Тезис теории конвергенции относительно заимствования противоположными системами друг у друга «лучших экономических институтов» свидетельствует о метафизическом и внесоциальном подходе к развитию производства 1. Формы хозяйствования и управления экономикой — это не предметы туалета, которыми два человека с одинаковыми размерами могут обменяться. Они не устанавливаются по чьей-то прихоти, а предопределены характером общественного строя, целью производства, спецификой объективных экономических законов. Разумеется, в рамках такой предопределенности возможен широкий диапазон конкретных решений, их выбор с учетом особенностей той или иной страны, уровня ее развития. Но если речь идет о социализме, то такие решения могут быть только социалистическими,  — в этом вся суть.
Наконец, последний и самый веский довод против оракулов конвергенции: заимствование «лучших черт» у капитализма не только невозможно объективно, оно и абсолютно неприемлемо с точки зрения интересов развития социалистического общества. Ведь преимущества, за которые выдаются (или всерьез принимаются) те или иные качества капитализма, частично иллюзорны, а частично преходящи.
Среди сторонников теории конвергенции есть немало футурологов (в большинстве своем примыкающих к так называемым «новым левым»), которые искренне хотят справедливого и разумного общественного устройства, но не становятся на позиции марксизма-ленинизма, потому что неверно оценивают ресурсы социалистического строя, не видят его исторической перспективы.
Футурологи этого направления признают желательность, возможность и даже необходимость утверждения
1  См.: Сорвина Г. Н. Критика буржуазных теорий современных «экономических систем». М., 1977, с. 178, 179.
77


таких социалистических принципов и институтов, как общественная собственность на средства производства, демократия для трудящихся, социальное равенство, но считают обязательным сочетать это с принципами эффективности производства и свободы личности, как они сложились на капиталистическом Западе.
Между тем социализм уже доказал свое превосходство над капитализмом по темпам экономического роста; планомерность развития экономики, отсутствие кризисов и спадов производства, хронической безработицы и инфляции, сознание уверенности трудящихся в завтрашнем дне, постоянный рост народного благосостояния — все это составляет бесспорные преимущества социалистического способа производства. Они проявились достаточно широко, несмотря на то что на социалистический путь первыми вступили в основном страны средне- и слаборазвитые в экономическом отношении. Этот факт во многом и обусловил характер их экономического развития, при котором до определенного времени на первый план неизбежно выходили факторы количественного роста.
Что касается качественной стороны экономического роста, то известные преимущества сохраняются здесь пока за развитыми капиталистическими странами. Не решена еще задача обеспечить более высокую производительность общественного труда. Но нет никакого сомнения, что социализм с его огромным потенциалом — материальным, техническим, научным, с возможностями, вытекающими из соединения научно-технической революции с преимуществами нового общественного строя, успешно справится и с этой задачей.
В СССР проблема эффективности и качества продукции как первоочередная была поставлена на XXIV и XXV съездах КПСС. Она выдвинулась сейчас на первый план практически во всех странах, вступивших в стадию строительства развитого социализма. Великая цель рождает ве-
78


ликую энергию. И можно с уверенностью сказать, что социализм сумеет взять новый крупный рубеж в своем развитии, хотя это, конечно, потребует времени.
Обратимся теперь к вопросу о свободе личности, который, как известно, занимает одно из центральных мест в современной борьбе идей. Поскольку он подробно был рассмотрен нами в книге «Социалистическая демократия» 1,
ограничимся здесь замечанием, что именно социализм впервые в истории обеспечил такое коренное условие свободы, как ликвидация эксплуатации человека человеком. На новом социальном фундаменте (общественная собственность на средства производства, плановая экономика, власть трудящихся под руководством рабочего класса и его коммунистического авангарда, социалистическая демократия) сложилась и новая система отношений между личностью и коллективом, гражданином и государством, человеком и обществом. Ее существо лаконично выражено в следующей характеристике советского социалистического общества: «Это — общество, законом жизни которого является забота всех о благе каждого и забота каждого о благе всех».
Преамбула Конституции СССР, в которой содержится эта характеристика, раскрывает и принципиальный коммунистический подход к вопросу о свободе личности, и основные направления общественной деятельности по утверждению и постоянному углублению такой свободы. Это — подчиненность всего народнохозяйственного развития задаче подъема благосостояния народа и создания все более благоприятных условий для всестороннего развития личности. Это — сближение всех классов и социальных слоев, обеспечение юридического и фактического равенства всех наций и народностей, без чего немыслима реальная свобода.
1 См.: Шахназаров Г. X. Социалистическая демократия. М., 1974.
79


Это — активное участие трудящихся в государственной жизни, в управлении общественными делами, широкий комплекс социально-экономических прав и политических свобод советского гражданина, неотрывных от его обязанностей и гражданской ответственности, от высокой организованности и сознательности трудящихся.
Признавая многие преимущества социализма и критикуя ограниченный, во многом формальный характер осуществления лозунга свободы в капиталистическом обществе, футурологи из числа «новых левых» не сумели, однако, избавиться от классовых предрассудков и в полной мере оценить значение социалистической перспективы. Исторически неизбежную неразвитость принципов социализма на начальном этапе его развития, их нарушения в практике отдельных стран под влиянием различных причин они восприняли как постоянное явление, коренящееся якобы в самой социалистической организации общества.
Между тем очевидно, что новые общественные отношения не могли появиться на свет в совершенном виде, а приобретают зрелость постепенно, по мере формирования адекватной им экономической и социально-политической базы, общественного сознания. Нельзя не учитывать и того факта, что существование в условиях враждебного капиталистического окружения не могло не наложить отпечаток на весь ход социалистического развития в СССР.
По мере того как социализм крепнет и обретает собственную основу, все более широко раскрывается его гуманистическая природа. Важным рубежом на этом пути стало создание в СССР развитого социалистического общества, превращение Советского государства в общенародное. Вступление ряда других социалистических государств в этап строительства развитого социализма означает, что социалистический лозунг свободы личности в предвидимом будущем получит еще более широкое воплощение и богатое содержание.
80


Новое общество доказало свое превосходство над старым, но его главные свершения впереди. Стоит всегда помнить, что социализм, если вести счет от его построения в СССР, насчитывает всего тридцать — сорок лет, в то время как капитализм развивается на собственной основе не менее двух веков. И нет нужды «подсаживать» к социалистическому обществу элементы капиталистической эффективности и буржуазной свободы. По этим, как и всем другим, показателям его резервы неисчерпаемы, его превосходство будет становиться все более весомым и зримым.
Если одним теоретикам конвергенции мешает поверить в такую перспективу классовый предрассудок, то другие проповедуют ее, можно сказать, по недоразумению. Так, финский социолог А. Туоминен утверждает, что капитализм и коммунизм уже более не противостоят один другому столь резко, понемногу начали идти навстречу друг другу. Это происходит якобы потому, что коммунизм становится более демократичным, а капитализм — более социальным. «Предположим,  — рассуждает финский автор,  —
что капитализм — это тезис, а коммунистический мир — антитезис. Из борьбы этих противоположностей в соответствии с диалектической теорией и методом рождается нечто новое, происходит синтез. Этот синтез (общественный строй нового типа, новый способ производства и новая надстройка) получит многие марксистские черты и кое-что от капитализма. Капитализм является как бы отцом, а дитя наследует нечто и от родителя. Надеюсь, будут унаследованы уважение свободы личности, духовная и физическая свобода, то есть часть важной западной демократии. От матери, то есть от коммунизма, должны быть унаследованы сильная социальность, плановость хозяйства, коллективное мышление и руководство и т. д.». И в качестве завершающего мазка этой идиллической картины Туомипен делает вывод: «Подобное общественное обновление уже не требует для своего рождения взрыва, насиль-
6
Г. X. Шахназаров
81


ственной революции, оно может осуществиться в процессе развития. Если попробовать нарисовать его портрет, то он был бы похож  на шведскую социал-демократию» 1. Подобный вывод — это уже не «Тильзит» и не «Каносса». Если пресловутый отпрыск двух систем должен походить на современную Швецию, которую даже социал-демократы признают вполне респектабельной капиталистической страной, то при чем здесь, спрашивается, конвергенция?
Рассмотрим теперь ту разновидность теории конвергенции, которая подверглась наиболее острой марксистской критике и оценивается как откровенно антикоммунистическая. В ней речь идет не просто о сближении, и даже не о «встречах» по типу «Тильзита» и «Каноссы»; прокламируется слияние в единое общество, причем не «техноидиллическое», а «технокошмарное»2. Словом, нечто вроде «пира во время чумы», когда сосед говорит соседу, что оба обречены, ибо всем угрожает одна болезнь.
В качестве одного из первоисточников ссылаются на тезис М. Вебера о том, что бюрократизм — неизбежное следствие роста технических знаний. В этом отношении, по мысли Вебера, не имеет значения, организована экономическая система на капиталистической или социалистической основе, ибо социалистическая форма организации не могла бы изменить этот факт3.
Дальнейшее рассуждение сводится примерно к следующему. За бюрократизацией тянется сонм бедствий — непременных спутников технического прогресса: концентра-
1 Tuominen A. Myrskyn mentyä. Kommunistinen vai demokraattinen Suomi? Helsinki, 1971, s. 189.
2 По образному выражению А. В. Сергиева, ведущие буржуазные специалисты по политическому прогнозированию изображают будущее как «ночной кошмар» (см.: Сергиев А. В. Предвидение в политике. М., 1974. с. 130).
3 Weber М. Economy and Society. An Outline of Interpretive Sociology. Vol. I. N. Y., 1968, p. 223—224.
82


ция усилий на росте потребления, следствием чего является неизбежное падение нравов, внедрение массовой культуры, расширение преступности и другие пороки. Именно эти черты в перспективе будут определять облик обеих систем; различия в их социальной организации, кажущиеся сейчас столь важными, утеряют значение, конвергенция завершит свое дело.
Как не вспомнить в этой связи, что два-три десятилетия назад буржуазная пропаганда не жалела чернил, пытаясь опровергнуть марксистский тезис о воспитании в процессе строительства нового мира нового человека, доказать утопичность этой цели. При этом делались ссылки на то, что человеческая природа определяется факторами, не подвластными никакому воздействию, коренящимися в недрах подсознания. Теперь же, напротив, коммунистам приписывается стремление создать «потребительское общество» по западному образцу или пресловутый «коммунизм гуляша», их обвиняют в отсутствии заботы о духовной стороне дела, в грубом «материализме». Это ли не доказательство того, что буржуазное теоретическое мышление способно менять свои позиции подобно флюгеру, ибо лишено надежного философского и методологического фундамента?
Теперь о существе дела. Тезис М. Вебера о тотальной бюрократизации как якобы неизбежной спутнице технического прогресса не нашел подтверждения даже в практике современного капиталистического общества. За последние годы притормозились темпы роста управленческого аппарата, которые в начале 60-х годов приводили в ужас социологов и давали повод для прогнозов, что бюрократический аппарат к концу века поглотит большинство трудоспособного населения.
Более того, технический прогресс оказался не противником, а союзником в борьбе против угрозы бюрократизации. Во-первых, расцвет кибернетики открывает возмож-
83


ность автоматизации многих участков управления производством и, следовательно, сосредоточения человека на решении наиболее принципиальных, по преимуществу творческих вопросов. Во-вторых, благодаря электронно-вычислительной технике, совершенной ею революции в сборе, хранении и первичной обработке информации приобрела гораздо более научно обоснованный характер вся управленческая деятельность, включая ее, так сказать, высшие этажи.
Но пессимистический прогноз Вебера о бюрократизации касался не только и не столько ее количественного роста. Речь шла в первую очередь об усложнении функций управления современным обществом, все большем превращении его в специальную отрасль знаний, требующую высокого профессионализма, что, по мнению Вебера, затрудняет, а со временем и вовсе сведет на нет возможность активного и сознательного участия масс в управленческом процессе, сделает их объектом манипулирования со стороны всемогущего бюрократического аппарата. Иначе говоря, суть дела во все том же кошмаре тоталитарного и бесконтрольного господства технократов.
В предыдущей главе уже говорилось о беспочвенности пророчеств неизбежности технократической диктатуры. Остается добавить, что вопреки тезису Вебера принципиальные различия двух систем проявляются и в этом вопросе. В отличие от капитализма, природа социализма, его экономическая, социальная и политическая структура содержат мощные противовесы технократической угрозе.
Конечно, усложнение управленческой функции порождает определенные проблемы, но оно ни в коей мере не препятствует широкому участию масс в решении государственных и общественных дел, в управлении производством, ибо социалистическое общество кровно заинтересовано в таком участии, находит в народной инициативе
84


мощный стимул своего всестороннего прогресса. Одно из свидетельств этого — всенародное обсуждение и принятие новой Советской Конституции.
Точно так же бесплодны попытки обосновать наступление «кошмарного» будущего ссылками на неисправимую порочность человеческой натуры. Даже в условиях капитализма, действительно уродующих эту натуру, передовые слои трудящихся сохраняют здоровую нравственную основу и способны взять на себя ответственность за разумное и справедливое будущее.
С другой стороны, человечество уже имеет в своем активе опыт, свидетельствующий о возможности целенаправленного воздействия на человека с целью утверждения и распространения самых лучших и благородных качеств,  — опыт коммунистического воспитания в СССР и других странах социализма. И хотя проблему воспитания нового человека нельзя еще считать полностью решенной, хотя окончательное преодоление цепких и живучих пережитков прошлого в сознании людей потребует целой исторической эпохи, сложилась уже, зреет и мужает личность нового, социалистического типа.
Впрочем, теоретики конвергенции рассуждают в этом плане не столько о настоящем, сколько о будущем. По их предсказаниям, те отрицательные нравственные последствия прогресса в материальных условиях жизни людей, которые уже сказываются в США и других развитых странах капитализма, раньше или позже придется испытать и социалистическим государствам.
Сразу же заметим, что, несмотря на сравнительно высокий уровень жизни в крупных империалистических государствах, их претензия на «опережение» социалистических стран в вопросах материального благосостояния далеко не оправдана. Хорошо известно и о социальных контрастах, и о растущем разрыве в доходах, и о существовании зон бедности в богатых странах капитала. Поэтому
85


речь может идти лишь о высоком уровне потребления в средних слоях буржуазного общества.
Что же касается социалистических стран, то опасность появления у определенной части людей в связи с ростом материального благосостояния нездоровых потребительских настроений, конечно, существует, и было бы нелепо ее отрицать. Но такой опасности противостоит целеустремленная деятельность коммунистических и рабочих партий стран социализма. Заботясь о повышении жизненного уровня трудящихся, они одновременно максимально активизируют идеологическую работу, воспитательные усилия, направленные на формирование социалистического образа жизни, предполагающего гармоничное сочетание общественного и личного, материального и духовного начал.
Как видим, вариант теории конвергенции, прогнозирующий нарастание отрицательных явлений и конечное слияние систем на этой губительной основе, также не имеет реальной почвы. Его критический анализ лишний раз свидетельствует о необходимости утверждения социализма как единственного строя, способного предотвратить нарастание негативных явлений в жизни современного общества, обеспечить дальнейший его прогресс.
Уязвимость теории конвергенции во многих ее звеньях не осталась незамеченной и в среде футурологов. Характерно, что даже Дж. Гэлбрейт, считавшийся одним из ее создателей, предпочитает теперь говорить не о конвергенции в непосредственном значении этого термина, а о движении к так называемому «новому социализму» 1. Гэлбрейт, по существу, признал, что без изменения отношений собственности прогрессивное развитие общества невозможно. И хотя его тезис о «новом социализме» не выходит за рамки реформистских иллюзий, тот факт, что ведущий
1  См.: Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества, с. 347.
86


буржуазный ученый заговорил о социализме, сам по себе говорит о многом 1.
Другие западные авторы предпринимают попытки существенно модернизировать идею конвергенции и даже выдать ее за марксистскую. Так, американский экономист О. Зинам утверждает, что существуют две версии теории конвергенции: одна  — «коммунистическая», другая — «либеральная». По его мнению, возможен один из трех вариантов исторического развития: движение в направлении конвергенции «марксистского типа», в направлении конвергенции «западного, демократического типа» или же развитие, при котором оба этих типа будут иметь место в течение неопределенного периода времени, то есть будет происходить или конвергенция, или дивергенция, или параллельное развитие систем 2.
Этот забавный прогноз любопытен в том отношении, что на нем лежит печать известной растерянности буржуазной науки, которая сравнительно долгий период была уверена в «конвергентном» будущем, а теперь лишается этого спасительного якоря.
Правда, пока еще рано делать вывод, что лозунг конвергенции полностью снят с повестки дня. Как отмечает, например, Г. И. Иванов, в связи с новыми явлениями в отношениях между социалистическими и капиталистическими государствами на Западе наблюдается оживление интереса к этой идее. Обсуждение проблем мирного сосуществования становится предметом идеологических манипуляций сторонников теории конвергенции и является одной из причин ее своеобразного «ренессанса» 3.
1 См.: Хромушин Г. Б. Будущее в зеркале антикоммунизма. М., 1975, с. 29.
2 Zinam О. Peaceful coexistence.  — Rivista internazionale di scienze economiche e commerciali, Milano, 1976, N 1, p. 54.
3 См.: Иванов Г, И. Социальная сущность теории конвергенции, с. 196.
87


Я. Тинберген, Б. Герман и некоторые другие западные экономисты, по существу, отождествляют связанное с разрядкой международной напряженности развитие хозяйственных связей государств различных общественных систем с их конвергенцией. Между тем интернационализация хозяйственной жизни разных стран мира есть объективный процесс, коренящийся в общих закономерностях развития производительных сил. Уместно вспомнить в этой связи замечание К. Маркса, что «необходимость распределения общественного труда в определенных пропорциях никоим образом не может быть уничтожена определенной формой общественного производства,  — измениться может лишь форма ее проявления» 1, а также и другой принципиальный момент, о котором писал В. И. Ленин: «...вся хозяйственная, политическая и духовная жизнь человечества все более интернационализируется уже при капитализме. Социализм целиком интернационализирует ее» 2.
Только при внеисторическом (и потому совершенно неверном) подходе к процессу интернационализации можно усмотреть в нем некую силу, соединяющую системы. Интернационализация ведет к взаимопроникновению и взаимодействию производительных сил, к сближению народов, но отнюдь не общественных систем. Ее следует рассматривать прежде всего не в пространственном, а во временном измерении: процесс, начатый на заре цивилизации, получающий мощное развитие при капитализме, находит завершение благодаря социализму и коммунизму 3.
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 460—461.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 318.
3 Подробнее об этом см.: Степанов В. Интернационализация хозяйственной жизни и буржуазные концепции конвергенции.  — Вопросы экономики, 1976, № 10.
88


Очевидно, что упрочение мирного сосуществования и углубление международного сотрудничества не могут служить аргументами в пользу конвергенции; эти процессы оказывают большое влияние на общественное развитие, но не изменяют его объективной направленности.
Точно так же обстоит дело и с отражением объективных процессов в теоретическом мышлении. В последнее время некоторые футурологи либерального направления поговаривают о целесообразности создать «интегральную» теорию общественного развития, которая синтезировала бы различные концепции будущего, в том числе марксистскую. Поскольку речь в данном случае идет не о явлениях материального мира, можно, конечно, искусственно свести в некое эклектичное целое элементы различных (в том числе и прямо противоположных) научных и политических доктрин, а с помощью софизмов и ловкости пера даже устранить бросающиеся в глаза несоответствия между ними. Однако научная ценность подобного творения была бы весьма невелика. Об этом можно судить по той судьбе, которая на протяжении всего развития пауки неизменно постигала всякого рода эклектические учения.
Отсюда, разумеется, не следует, что различные направления общественной мысли не оказывают друг на друга никакого воздействия. Как уже отмечалось, даже несовместимые теоретические школы заимствуют друг у друга технологию и отдельные элементы методологии исследований. Кроме того, они влияют друг на друга взаимной критикой, приковывающей внимание к допущенным пробелам, побуждающей перепроверять выводы и искать новые аргументы в их защиту.
Что касается марксизма-ленинизма, то, как всякая подлинная наука, он критически перерабатывает и вбирает в себя все ценное, что рождают общественная практика и развитие теоретической мысли. Ряд правильных наблюде-
89


пий, сделанных в рамках футурологических исканий, также нашел свое место в общей системе марксистских знаний. Но в этом следует видеть не пресловутую конвергенцию, а закономерное углубление науки об обществе и законах его развития, выполнение марксизмом функции интегрирования общественной мысли.
Сама же футурология отнюдь не намерена «интегрироваться в марксизм», продолжая производить новые, порой самые причудливые проекты, суть которых сводится все к тем же «техноидиллиям» или «конвергентной гибридизации». Приведем характерные примеры.
Американский адвокат С. Спейсер считает, что процесс конвергенции уже давно осуществляется. Помочь этому «благотворному» процессу призван изобретенный им план переустройства общества, сердцевину которого составляет формирование «нового капитала». Если, рассуждает Спейсер, распределить поровну между 45 млн. американских семей «воспроизводящие себя фонды», которые в 1976 г. составляли примерно 120 млрд. долл., а за 10 лет (с 1975 по 1984 г.) увеличатся до 4,5 трлн. долл., то каждая семья получит 100 тыс. долл. Такое распределение собственности можно, оказывается, совершить без разрушения существующей системы, поскольку вновь создаваемый капитал никому не принадлежит. В результате всей этой хитроумной комбинации воцарится «универсальный капитализм» 1.
Казалось бы, «маниловский» характер идеи Спейсера очевиден. Если даже вообразить, что его химерическое распределение «нового капитала» осуществится, то ведь старый капитал за это время не останется без прибыли и, следовательно, социальное неравенство все равно сохранится. Кроме того, неясно, как «универсальный капитализм» поможет тем странам, где подавляющее большин-
1 Speiser S. A Piece of the Action. N. Y,, 1977, p. 56.
90


ство населения живет на грани нищеты. Тем не менее Объединенная экономическая комиссия конгресса США наметила обсудить идею «универсального капитализма» как «многообещающую» и дающую США «решающее орудие в глобальной войне против коммунизма» ł. В этой связи нельзя не вспомнить меткую характеристику теории конвергенции как «дружеских объятий, с помощью которых буржуазия хотела бы без риска для себя удушить социализм» 2.
А вот другой «заманчивый» проект. Французский социолог Ж. Роснэ считает, что все пороки и слабости современного капиталистического общества можно устранить лишь при построении «экообщества» (приставка «эко» символизирует взаимосвязь экономики и экологии), в котором выдвигаются на первый план отношения между людьми и их «домом».
Расписывая преимущества своего «экообщества», Роснэ называет его и «экосоциализмом». Может быть, это означает намерение вести дело к социальному равенству? Как бы не так! Оказывается, на новой стадии развития человечества, открытой французским социологом, установится «мирное сосуществование частной и государственной собственности на средства производства», сохранятся свободное предпринимательство и конкуренция с оговоркой, что предприятия будут находиться под строгим контролем организованных потребителей 3.
1 Speiser S. A Piece of the Action, p. 278.
2 Korcek Z. O téoriách «transformacie» kapitalismu. Bratislava, 1972, s. 125.
3 Rosnay J. de. Le macroscope. P., 1975, p. 274. Любопытно, что вынесенное в заголовок книги слово «макроскоп» — это, оказывается, изобретенное автором средство глобального осмысления всех процессов, происходящих в природе и обществе. Причем сам он определяет содержание «макроскопа» как совокупность методов и методологий, заимствованных из разных дисциплин, как своеобразную разновидность «системного анализа».
91


Можно было бы привести еще немало примеров подобной «конвергентной гибридизации» 1. Но в этом нет необходимости, ибо у всех новейших модификаций «техноидиллий» и теории конвергенции общий знаменатель: социализация без посягательства на капитал. Как только не изощряют ум, чтобы сохранить частную собственность, каких только остроумных конструкций не изобретают футурологи, чтобы совместить ее с властно дающей о себе знать потребностью планирования! А концы с концами у них не сводятся, ибо нельзя совместить несовместимое.
1  Некоторые «подновленные» варианты теории конвергенции, вроде «кибернетической» концепции западногерманского политолога Д. Хорхмайера, описаны в кн.: Бовш В. И. «Социальная технология» о будущем: иллюзии и мифы. Минск, 1976.


ГЛАВА 3
СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ БУДУЩЕГО
Свои претензии на «социальное пространство» будущего предъявляет и социал-демократия. Эго идейное направление в футурологии заслуживает особого внимания уже потому, что, в отличие от «техноидиллизма», является официальным знаменем одного из влиятельных политических движений в современном буржуазном мире.
Хотя многие социал-демократические партии (тем более отдельные теоретики в их рядах) широко используют в своих программных документах «техноидиллические» и «конвергентные» концепции будущего, они придают им своеобразную социальную окраску. Словом, у социал-демократии есть (или формируется) своя футурология; другой вопрос — насколько она оригинальна. Правительственная программа СДПГ на 1976—1980 гг. объявляет предлагаемую ею социал-демократическую модель общества «удавшейся, способной к совершенствованию и достойной дальнейшего развития альтернативой капитализму, с одной стороны, коммунизму — с другой» 1.
Претензия, как видим, заявлена без лишней скромности. Но сразу же возникает вопрос, возможно ли вообще открытие некоего нового направления общественного раз-
1  Weiterarbeiten am Modell Deutschland, SPD — Regierungsprogramm 1976—1980, Hrsg. Vorstand des SPD. Bonn, S. 12.
93


вития в эпоху революционного перехода от капитализма к социализму, который к тому же длится уже седьмое десятилетие, охватил много стран и сотни миллионов людей, продолжает расти и шириться? Марксистско-ленинская теория, весь практический опыт, накопленный человечеством в XX в., подсказывают отрицательный ответ на этот вопрос.
Предположим, однако, что открытие нового курса, альтернативного двум социально-экономическим системам, все-таки возможно. В этом случае (имея в виду приведенную формулу из программы СДПГ) придется допустить, что все так называемые «модели» (капитализм, коммунизм и социал-демократизм) существуют параллельно и, что называется, на равных: каждая страна произвольно делает свой выбор, и человечество делится на три вполне самостоятельных, изолированных друг от друга социальных потока.
Подобная линейная схема прогресса не выдерживает никакой критики, ибо она игнорирует фактор времени. В соответствии с ней каждая из «моделей» получает сертификат на вечность и, что самое важное, не подвержена никаким изменениям, не способна набирать силу и приобретать зрелость или, напротив, стариться и увядать. Вопиющая нелепость такого метафизического представления об общественной системе как раз и навсегда данном качестве очевидна.
Остается предположить, что приведенная формула из программы СДПГ имеет в виду альтернативу не столько капитализму, сколько реальному социализму. Так оно и есть. Именно поэтому она была окрещена «демократическим социализмом» и возведена в ранг социал-демократической доктриyы будущего.
Постараемся более или менее систематически рассмотреть ее содержание и оценить предлагаемые ею решения, сопоставив с принципами научного коммунизма.
94


Прежде всего следует выяснить, на какой идейной базе она строится, какова ее философия. Согласно многочисленным заявлениям авторитетных лидеров и теоретиков социал-демократии, у нее нет мировоззрения и она этим даже гордится.
«Демократический социализм — не мировоззрение» — так назвал свою статью западногерманский социал-демократ Ф. Бранд. По его словам, «демократический социализм» не стремится к тому, чтобы быть теорией или идеологией, которая заменяет или тем более отменяет всевозможные концепции, существовавшие до нее, поскольку они оказались непригодны или малопригодны. Напротив, это учение заимствует самое лучшее у других, но не для того, чтобы сделать из всего этого конгломерата еще одну концепцию, а лишь для «обогащения собственного содержания» 1.
Надо, правда, отметить, что в последнее время в рядах социал-демократии развернулась довольно оживленная дискуссия по вопросу, должен ли «демократический социализм» быть идеологией или всего-навсего политической доктриной? В споре приняли участие и видные деятели Социалистического интернационала, в частности состоялась любопытная переписка между такими его лидерами, как У. Пальме, Б. Крайский и В. Брандт. По мнению Пальме, «демократический социализм» можно считать идеологией2. Брандт, напротив, полагает, что социал-демократам не следует рассматривать себя как носителей какого-то особого мировоззрения3.
Впрочем, независимо от этих споров и от самых решительных заявлений о том, что «демократический социа-
1 Brandt F. Demokratischer Sozialismus ist keine Weltanschauung.  — Die Neue Gesellschaft, Bonn, 1972, N 19, S. 864.
2 Brandt W., Kreisky B., Palme O. Briefe und Gespräche 1972 bis 1975. Frankfurt a. M.  —Köln, 1975, S. 20.
3 Ibid., S. 36.
95


лизм» не претендует на роль идеологии, он, безусловно, представляет собой таковую.
Во-первых, отказ от мировоззрения сам по себе равнозначен определенной идейно-политической позиции, а во- вторых, вслед за утверждением, что «демократический социализм» не представляет и не должен представлять собой никакой идеологии, В. Брандт и другие сторонники этого направления указывают на его истоки: христианскую этику, гуманизм и классическую философию. Разве этого недостаточно для идеологии?
Раскрывая содержание отдельных мировоззренческих, если можно так выразиться, кирпичей, из которых складывается идейное содержание «демократического социализма», его теоретики, по словам одного из них, «включают в гуманизм и картину человека, которую создал молодой Маркс» 1. Вопрос этот по понятным причинам заслуживает особого внимания.
Известно, что генезис современной социал-демократии связан с расколом рабочего движения и отходом правооппортунистических вождей II Интернационала от учения К. Маркса, развитого В. И. Лениным и подтвержденного на практике Великой Октябрьской социалистической революцией. С тех пор социал-демократия пережила, можно сказать, несколько различных этапов отношения к марксизму — от полупринятия до полного его отрицания. И пожалуй, своеобразная особенность нынешнего этапа — в одновременном существовании в ее рамках самого широкого спектра воззрений по этому кардинальному вопросу.
Представители крайне правого крыла социалистических и социал-демократических партий не просто заявляют о своем окончательном разрыве с марксизмом, но и бравируют этим, ставя «демократизацию» себе в заслугу.
1 Wuthe G., Junker H. Demokratischer Sozialismus. Im Gedenken an Willi Eichler.  — Demokratische Gesellschaft. Konsensus und Konflikt, Bd 1. München —Wien, 197,5, S. 136.
96


Они оспаривают саму возможность применения диалектического метода К. Маркса и Ф. Энгельса к анализу современной социальной действительности. Марксизм расценивается ими как философия «ненаучного предсказания» 1.
Справедливости ради надо сказать, что гораздо большую группу в современной социал-демократии составляют те, кто время от времени приводит цитатку из того или иного произведения Маркса и в разной форме заявляет о необходимости использовать творческое наследие основоположника революционной теории. Правда, при этом делаются всякого рода оговорки, противопоставляющие Маркса Ленину, зрелого Маркса — молодому, Маркса — Энгельсу, или попытки низвести марксизм до положения некой «социальной религии» 2. Как бы то ни было, стремление взять на вооружение авторитет марксизма, «отобрав» Маркса у коммунистов, дает о себе знать все определенней.
В отношении преобладающего слоя социал-демократии к марксизму можно увидеть немало оттенков и нюансов. Одни искренне стремятся воспринять какие-то элементы марксистской теории, другие лишь прибегают к марксистской фразеологии в основном ради саморекламы. Есть и такие, кто ориентируется на аудиторию: в рабочем клубе или с университетской кафедры, сослаться на основоположников научного коммунизма вполне уместно и даже модно. Иное дело, скажем, политическое сборище в конфедерации предпринимателей — не отпугивать же финансовых доноров, размахивая перед ними красным флагом.
1 Kritischer Rationalismus und Sozialdemokratie. B., Bad-Godesberg, 1975, S. 311.
2 Вот образчик подобных спекуляций. «Марксизм как теория,  — писал основатель австрийского социал-демократического журнала О. Поллак,  — уходит в прошлое, а марксизм как историческая сила, формирующая сознание человека и его политические действия, побеждает» (Die Zukunft, Wien, 1973, Heft 17).
7
Г. X. Шахназаров
97


Более определенно как будто звучит заявление лидера Социалистической партии Франции Ф. Миттерана, что «социалистическая партия не подчинена никакой догме и избегает официальной доктрины, ее теоретической основой является марксизм» 1. Но и его слова тоже следует принимать с оговоркой. Признавая «огромный вклад Маркса в современную мысль», лидер СПФ в то же время считает, что «произведения Фрейда представляют более важную для нашего времени революцию в мире идей» 2.
Один из ведущих теоретиков левого крыла СДПГ, И. Штеффен, по его словам, пытается анализировать современный общественный процесс, целиком опираясь на методологию Маркса и Энгельса. Правда, при этом он утверждает, что ему удалось «выйти за рамки традиционного марксизма» 3.
Можно сказать, что Штеффен и некоторые другие представители левой социал-демократии стремятся взять на вооружение те или иные стороны марксистского учения. А вот насколько серьезно осуществляется такое стремление, зависит от их способности постигнуть существо марксизма как целостного учения, преодолеть социальные предрассудки и политические предубеждения. Что же касается попыток вырывать из контекста марксистского учения отдельные положения и фразы, «подходящие» под тот или иной политический интерес, то стоит ли говорить о их непродуктивности?
Политологи из ФРГ Г. Буте и Г. Юнкер, взявшиеся за систематическое изложение концепции «демократического социализма», утверждают, что для прогнозирования путей общественного развития «инструментарий» Маркса может быть полезен лишь в ограниченной мере, поскольку он
1 Mitterrand F. Présentation.  — Changer la vie. Programme de gouvernement du parti socialiste. P., 1972, p. 10.
2 Borzeix J. M. Mitterrand luimême. P., 1973, p. 207—208.
3 Steffen I. Strukturelle Revolution. Hamburg, 1974, S. 32.
98


представляет собой макроанализ 1. Подобно метеорологии, которая способна предсказывать погоду на месяц, но не в состоянии точно угадать, будет ли завтра дождь в таком- то часу и пункте, и марксистский метод якобы может служить основой только долгосрочных и крупномасштабных прогнозов. Отсюда вытекает, что «демократический социализм» не должен полностью опираться на марксизм, вынужден иметь, так сказать, свою систему изучения погоды.
При этом речь идет отнюдь не о различиях методологического порядка. В противоречии с собственными рассуждениями авторы утверждают, что сколько-нибудь научно предвидеть историческую перспективу вообще невозможно. Этот агностицистский тезис обосновывается примерно следующим образом: социализм равен идеологии, идеология воплощает чаяния людей, чаяния людей связаны с верой; поскольку наука не может быть фундаментом веры, постольку и марксистский социализм не может быть научным.
Теоретики социал-демократии проявляют, казалось бы, своеобразную объективность, утверждая, что и «демократический социализм» основывается на таком подходе к выявлению желаемой формы общества, при котором оно не может быть непосредственно выведено из данных эмпирических условий. В этом смысле и он не является научным 2.
Объективистское «уравнение» марксистско-ленинской и социал-демократической доктрин социализма на том основании, что «обе они ненаучны», особенно отчетливо показывает, насколько далеко ушли от понимания сути мар-
1 Wuthe G., Junker Н. Demokratischer Sozialismus. Im Gedenken an Willi Eichler.  — Demokratische Gesellschaft. Konsensus und Konflikt, Bd 1, S. 142.
2 Ibid., S. 140.
99


ксизма современные социал-демократы, в том числе и те, кто заявляет о желании использовать марксистский «инструментарий». Полагая, что К. Маркс конструировал коммунизм из человеческих надежд и идеалов, они приписывают его теории тот самый коренной порок всех утопических учений, который был впервые преодолен основоположниками марксизма. В том и заключается суть совершенного К. Марксом и Ф. Энгельсом переворота в истории общественной мысли, что они открыли предпосылки социализма в современной им капиталистической действительности и тем самым избавили социалистическую идею от созерцательного характера, опустили ее на землю, придали ей строго научный вид.
В целом, если иметь в виду не «возмутителей спокойствия» в стане социал-демократии (еретиков, по понятиям правого руководства), а основное ее ядро, можно утверждать, что «демократический социализм» не только, так сказать, отчалил от марксистских берегов, но и успел за последнее время причалить к повой пристани — найти себе новую философию.
Речь идет о так называемом критическом рационализме, родоначальником которого объявляют обычно Канта. Среди духовных отцов этого направления называют и М. Вебера, но особое значение придается работам социолога-позитивиста К. Поппера.
Чем же так покорил К. Поппер своих социал-демократических последователей? Почему именно он выбран в качестве духовного вождя, точнее, прародителя социал-демократической доктрины в ее современном виде?
В наиболее крупной работе «Логика исследования», которая появилась впервые в 1935 г., К. Поппер предложил свое решение проблемы индукции (то есть умозаключения, ведущего от частных случаев к общему выводу). По его утверждению, никакое общее теоретическое положение, в том числе обоснованное эмпирически, не может быть
100


окончательно доказано. Каждая теория имеет частное значение и может быть пригодной в качестве прикладного знания на протяжении какого-то времени, пока не последует ее опровержение и замена более широкой, всеохватывающей теорией. Всякий раз, применяя то или иное теоретическое положение на практике, мы, по существу, пытаемся доказать его ошибочность. Так, посредством метода проб и ошибок движется вперед все человеческое знание.
Нетрудно увидеть здесь ряд идей, которые были высказаны задолго до Поппера и нашли свое место в различных философских системах. Основная идея «Логики исследования» представляет собой не что иное, как представленный в неокантианской интерпретации один из главных принципов классической философии, получивших глубокую разработку в учении К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина. Коротко его можно сформулировать так: всякое знание относительно, познание человеком природы, общества и самого себя бесконечно. Достаточно вспомнить такие работы, как «Анти-Дюринг» и «Диалектика природы» Ф. Энгельса, «Материализм и эмпириокритицизм» В. И. Ленина, где с большой глубиной и ясностью изложены коренные вопросы гносеологии, в том числе вопрос о критериях истинности человеческого познания, об абсолютной истине, складывающейся из ряда относительных.
Не представляют новизны и доказательства, приводимые Поппером в обоснование своих идей. Так, хорошо известен пример с теориями «мироздания» Ньютона и Эйнштейна. Открытые великим английским физиком законы механики объясняли формы движения в условиях обычных скоростей, но не могли ответить на вопросы, связанные со скоростями более высокого порядка, особенно субсветовыми. Поэтому, когда Эйнштейн сформулировал теорию относительности, она оказалась более общей по
101


отношению к частному случаю — механике Ньютона. Примерно таково же соотношение между геометрией Евклида и геометрией Лобачевского.
Поппер, действительно, кое в чем усовершенствовал представления о путях познания, но его отнюдь нельзя считать провозвестником какой-то новой эры в философии и пауке, как это тщатся сделать социал-демократические теоретики. Чем же все-таки он их так покорил? Тем, что концепция, отрицающая возможность твердого, уверенного знания и, следовательно, предвидения перспективы на основе раскрытия объективных законов общественного развития, представляет собой идеальную философскую базу для реформистского учения. На эту сторону дела обратил внимание один из ведущих теоретиков западногерманской социал-демократии П. Глотц, заявивший, что «критический рационализм лучше всего отвечает задачам реформизма» 1.
Поскольку попытка предвидеть более или менее отдаленное будущее, тем более решать сегодня те или иные политические задачи с ориентацией на перспективу — это, по мнению Поппера, чуть ли не шарлатанство, постольку единственная реалистическая возможность состоит в том, чтобы систематически изменять отдельные институты и установления, браться за частные проблемы, решая их шаг за шагом. По выражению Поппера, единственным конструктивным средством преобразования действительности является постепенная «социальная инженерия».
Таким образом, в конечном счете роль критического рационализма сводится к обоснованию методов социального действия. Что же касается содержательной программы, то на этот счет у Поппера, как, впрочем, и у других представителей неопозитивизма, не слишком много идей.
1  Glotz Р. Der Weg der Sozialdemokratie. Wien, München, Zürich, 1975, S. 69.
102


Может показаться странным, что в качестве идейной основы «демократического социализма» избрана доктрина, которая фактически и не претендует на собственное представление о будущем. Но в том-то и состоит суть социал- демократизма, который чурается позитивных программ, ограничивая свою задачу определением способов продвижения в малоизвестное или вовсе неизвестное будущее.
Это отнюдь не значит, что сторонники «демократического социализма» не провозглашают никаких целей. Во- первых, они выдвигают определенные задачи по улучшению тех или иных сторон социальной действительности, причем речь идет именно о количественных улучшениях, достигаемых путем реформ сегодня, завтра, послезавтра. Во-вторых, они имеют определенное мнение по основным вопросам исторической перспективы. Но мнение это носит негативный характер, не годится для позитивной программы (в этом смысле действительно соблюдается верность концепции К. Поппера), сводится, по существу, к отрицанию традиционных социалистических лозунгов.
Если то или иное учение действительно содержит программный элемент, то это так или иначе должно найти отражение в его определении, если же нет, то при всех ухищрениях пера определение сразу отразит вакуум.
Вот одно из таких определений «демократического социализма»: «Это научно ориентированная концепция практического действия. Он открыт как для различных философских и религиозных обоснований своей основной нравственной позиции, так и для разных научно-теоретических концепций, которые позволяют ему постоянно критически проверять свои цели и средства»
Здесь очевидно сведение концепции «демократического социализма» к методу при откровенном игнорировании
1  Wuthe G., Junker Н. Demokratischer Sozialismus. Im Gedenken an Willi Eichler.  — Demokratische Gesellschaft. Konsensus und Konflikt, Bd 1, S. 143.
103


целей, тем более конечных. Вторая же часть определения, можно сказать, указывает на идейную «всеядность», продиктованную политическим расчетом — привлечь под знамена «демократического социализма» всех без разбора. Можно ли, однако, всерьез толковать о программе, которая признает любые обоснования, в том числе религиозные?
Близкое определение, хотя, так сказать, в перевернутом виде, дает уже упоминавшийся П. Глотц. Он определяет реформизм, с одной стороны, как «процесс, находящий обоснование в концепции демократического социализма», а с другой — как «социальную технику» 1. Из этого уравнения также вытекает понимание «демократического социализма» как пресловутой философии практического действия.
Оставим, однако, на время общие определения и посмотрим, о каких конкретных задачах и средствах их достижения говорят программные документы социал-демократии, учитывая, что каждое входящее в ее состав крупное течение нередко выступает со своими идеями и лозунгами. Особенно большую активность в теоретическом плане проявляют Социал-демократическая партия Германии, социалистические партии Австрии, Швеции и Франции, лейбористская партия Англии. Свои нюансы есть, разумеется, и у других национальных отрядов социал- демократии. В этом смысле можно сказать, что они действуют в соответствии с тезисом одного из столпов социал-реформизма Карла Реннера: «Сколько существует стран, столько должно быть и социализмов» 2.
Отметим сразу же, что ценность программных документов социал-демократии как источника для изучения концепции «демократического социализма» относительна.
1 Glotz Р. Der Weg der Sozialdemokratie, S. 97—101.
2 Renner К. Ist der Marxismus Ideologie oder Wissenschaft? — Der Kampf. Wien, Juni, 1928, Heft 6, S. 247.
104


Кроме того, само понятие «демократический социализм» в качестве идеологии социал-демократии начало фигурировать сравнительно недавно. Его форсированная пропаганда объясняется стремлением преодолеть кризис движения, вызванный тем, что широкие общественные слои, в первую очередь молодежь и прогрессивная интеллигенция, стали испытывать разочарование приземленными, прозаическими лозунгами, которыми правое руководство социал-демократии оперировало на протяжении многих десятилетий. Поэтому мировоззренческие мотивы — это своего рода примета времени, отличающая программы социалистических и социал-демократических партий 50—70-х годов.
При всех оговорках существует ряд программных документов, которые могут считаться идейным базисом социал- демократии хотя бы потому, что наиболее часто цитируются ее теоретиками, служат для них своеобразными каноническими евангелиями. К ним относится «Франкфуртская декларация» Социалистического интернационала (1951), Венская программа Социалистической партии Австрии (1958), Годесбергская программа Социал-демократической партии Германии (1959), программа шведских социал-демократов (1960), так называемая «Принципиальная программа Социал-демократической партии Дании» (1961), правительственная программа Социалистической партии Франции, программные документы Лейбористской партии Англии и некоторые другие.
После того как в своей Годесбергской программе западногерманские социал-демократы провозгласили намерение строить «демократический социализм», они оказались перед необходимостью сформулировать, что именно под этим понимается и как они собираются взяться за дело. Попыткой ответить на такие вопросы явился документ «Перспективы социал-демократии на 70-е годы», принятый на съезде в Нюрнберге (1968). Затем, на съезде
105


СДПГ в Саарбрюкене (1970), выдвигается задача разработать программу реформ. После этого комиссия, которую возглавил нынешний канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, опубликовала «Проект экономико-политической ориентации СДПГ на 1973—1985 гг.» (сокращенное название: «Долгосрочная программа»).
На съезде СДПГ в Ганновере (1973) проект подвергся критике в первую очередь со стороны организации молодых социалистов и был передан новой комиссии на переработку. Созданный ею документ под названием «Ориентировочные рамки до 1985 г.» 1 (сокращенно— «ОР-85») был рассмотрен на заседании правления СДПГ в начале 1975 г. и фактически представляет сейчас последнее слово социал-демократии, выражает ее идейное кредо.
Обратимся прежде всего к одному из кардинальных вопросов теории и практики социализма — вопросу о собственности. В Годесбергской программе записано, что частная собственность на средства производства имеет право на защиту и содействие в той мере, в какой она не мешает созданию справедливого социального устройства. Будь на этом поставлена точка, можно было бы предположить, что речь идет о постепенном устранении частной собственности — о требовании, на которое претендует традиционное представление о реформистском пути к социализму. Но нет, Годесбергская программа провозглашает далее важными элементами социал-демократической экономической политики «свободную конкуренцию и свободную предпринимательскую инициативу». Очевидно, что авторы программы отнюдь не намерены достигать социальной справедливости за счет какого-либо ущемления частного предпринимательства.
Как тут не вспомнить знаменитые «законы роботехники», открытые американским фантастом Айзеком Ази-
1 Orientierungsrahmens für die Jahre 1975—1985. Bonn, 1975.
106


мовым: когда жизненная ситуация вскрывает их внутреннюю противоречивость, бедняга робот, сталкиваясь с неразрешимой логической задачей, предпочитает покончить «самоубийством». Невозможно понять, что же все-таки надо делать: ограничивать частную собственность во имя социальной справедливости или не допускать ее ограничения и вставать на ее защиту, поскольку она является, согласно утверждению авторов Годесбергской программы, одним из неотчуждаемых прав личности и коренных устоев общественного порядка.
В «Долгосрочной программе СДПГ» указанная формула отношения к собственности фактически не претерпела изменений. Некоторые корректировки внесены в документ «ОР-85». Однако и там подчеркивается, что частное владение средствами производства и рыночная конкуренция пока неизбежны, поскольку будто только при наличии конкурентной частнопредпринимательской деятельности можно обеспечить высокий уровень развития производства.
На этом аргументе держится едва ли не вся концепция «демократического социализма». Неудивительно, что и другие программные документы социал-демократии ориентируются если не на вечное, то, по крайней мере, на длительное сохранение частной собственности. Так, лидер австрийских социалистов Б. Крайский заявляет, что право частной собственности как «высшее проявление демократии» должно сохраниться и в будущем, что социал- демократия отклоняет тезис К. Маркса об экспроприации экспроприаторов. Речь может идти, по его мнению, лишь о том, что при определенных благоприятных обстоятельствах, когда нет насилия над личностью, возможна и даже необходима частичная национализация1.
1 Kreisky В. Aspecte des demokratischen Sozialismus. München, 1974, S. 108.
107


Каким образом примирить сохранение частной собственности и рыночного хозяйства с провозглашенной Венской программой СПА необходимостью создания бесклассового общества, остается загадкой, которая породила оживленную дискуссию в ходе подготовки новой программы этой партии 1.
Вторым вопросом любой социалистической теории должен быть вопрос о власти. Сколько-нибудь четких заявлений по этому вопросу ни в одной социал-демократической программе нет. Дело сводится, как правило, к общим рассуждениям на тему о государственности, ее позитивных и негативных сторонах, о желательности тех или иных отношений между государством и экономикой, государством и профсоюзами, государством и политическими партиями и т. д.
В документе СДПГ «ОР-85» изложение вопроса о государстве дается исключительно в негативной форме и сопровождается критическими замечаниями в адрес как марксистско-ленинской теории, так и всех других концепций о роли государства. Подвергается критике, например, буржуазная концепция (эпохи меркантилизма) роли государства как «ночного сторожа», в задачу которого входит лишь следить за общественным порядком и не вмешиваться в экономические и социальные процессы; объявляются неправыми те, кто считает государство целиком классовым инструментом, и те, кто вообще отрицает классовую природу государства и видит в нем надклассовый орган; высмеиваются те, кто считает государство подходящим орудием для осуществления важных социальных преобразований, и те, кто не считает государство таким орудием, и т. д. и т. п.
Сторонники «демократического социализма» не согласны не только со всеми остальными, но и, можно сказать,
1 Die Zukunft, 1976, Heft 19, S. 8—15.
108


сами с собой, ибо проявляют в вопросе о государстве обычную для них раздвоенность, половинчатость, стремление угодить одновременно различным, зачастую противоположным по направлению интересам и социальным силам. А итог таков — из программного документа СДПГ вытекает, что так называемое правовое государство, созданное в ФРГ после второй мировой войны, является чуть ли не венцом творения, идеальным политическим инструментом, с помощью которого можно осуществить необходимые реформы и привести общество к социализму.
Иначе говоря, социал-демократическая трактовка государства игнорирует марксистский тезис, тысячу раз подтвержденный на практике: буржуазное государство было и остается орудием политического господства буржуазии вообще, ее ведущего монополистического слоя в особенности. И это так, несмотря на то что рабочий класс капиталистических стран завоевал определенные политические позиции, приобрел каналы влияния на государственные дела, что государственный аппарат вынужден в какой-то мере считаться с его влиянием.
Мы уже поставили вопрос: каким образом можно сочетать стремление построить бесклассовое общество (или хотя бы «демократический социализм», как он представляется его сторонникам) с сохранением частной собственности на средства производства? Аналогичный вопрос возникает относительно власти: каким образом можно сочетать утверждение принципов справедливости и свободы с сохранением буржуазного государства, где главные рычаги господства находятся в руках монополистического капитала? Как справедливо замечает видный деятель КПГ В. Гернс, «история не знает ни одного примера сосуществования власти капитала и рабочих, крупной капиталистической и социалистической собственности, капиталистической анархии и социалистического планирова-
109


ния» 1. И не случайно над преодолением этого неразрешимого противоречия социал-демократия безуспешно бьется со времен своего прародителя Э. Бернштейна.
Почему же, отказываясь взять на вооружение лозунги социалистической революции, социал-демократы с упрямством продолжают малопродуктивные попытки примирить непримиримое? Потому, во-первых, что такова классовая природа социал-демократизма. Потому, во-вторых, что правые социалисты не верят в созидательные возможности социалистического строя.
Это, пожалуй, с наибольшей ясностью выразил Б. Крайский. Рассуждая об историческом пути социал- демократии, он выделяет три пройденных ею стадии. Первая охватывает конец прошлого века, когда социал-демократия выполняла в основном просветительную роль, добиваясь, чтобы пролетариат осознал свою историческую миссию и одновременно вел борьбу за политическую демократию. Во второй фазе, примерно с начала XX в., она боролась за свое превращение в активную и влиятельную политическую силу и внесла большой вклад в создание общества «всеобщего благоденствия». Наконец, в третьей, нынешней, фазе развития задачей социал-демократии, как считает Б. Крайский, является осуществление всеобщей демократизации строя, который достиг высокого уровня материально-технического развития. «Мы, социал- демократы,  — пишет он,  — придерживаемся мнения, что развитие в направлении социальной демократии есть непрерывный диалектический процесс от того, «что есть», к тому, «что должно быть» 2.
Обратим внимание на то, что лидер австрийских социалистов употребляет понятие «социальная демократия» как синоним понятия «демократический социализм». Кро-
1 Marxistische Blätter, Frankfurt a. M., 1977, N 1, S. 95.
2 Kreisky В. Aspekte des demokratischen Sozialismus, S. 55.
110


ме того, излагая свое понимание целей движения, он, по существу, не скрывает сомнения в эффективности «социализированных» форм общественной жизни. Так, провозглашая одной из задач социал-демократии создание правового государства с довольно широкими социальными функциями, Б. Крайский оговаривается, что эти функции не могут быть беспредельны, поскольку зависят от способности государства финансировать различные социальные мероприятия. «Лучшие социальные реформы останутся на бумаге, если мы будем не настолько богаты, чтобы не только справедливо перераспределять бремя социальных реформ, но и прежде всего нести его на своих плечах» 1. Достаточно определенный намек на то, что социалисты должны быть сдержанны в осуществлении своих идеалов, чтобы не подорвать экономики, основанной на частном предпринимательстве.
Таким образом, социализм в этом случае сводится к тому, чтобы более или менее справедливо распределять ту часть прибыли, которую капиталистические монополии и буржуазные государства смогут безболезненно для себя выделять на общественные нужды. Весь расчет на то, что сама эта прибыль и, следовательно, та ее часть, которая перепадет социал-демократам для распределения между трудящимися, будут достаточно жирными. Своего рода «социализм на чаевых». Не приходится говорить, что подобный подход может вдохновляться в равной мере как заботой об известном улучшении условий жизни трудящихся, так и стремлением продлить существование капиталистического строя. По замечанию французского политолога М. Дюверже, «капитализм сегодня живет только благодаря части социализма, которую он содержит» 2.
1 Kreisky В. Aspekte des demokratischen Sozialismus, S. 135.
2 Duverger M. Les deux faces de l’occident. P., 1972, p. 162.
111


Стремясь если не оправдать, то как-то объяснить заботу о сохранении устоев старого общества, Б. Крайский замечает, что для «демократического социализма» важно не то, кто владеет средствами производства, а кто осуществляет контроль над ними 1. Аргумент знакомый, одинаково популярный среди «техноидиллистов», авторов конвергентных концепций и теоретиков «демократического социализма». В действительности, как уже говорилось, кто владеет, тот и контролирует.
Посмотрим теперь, как формулируются конкретные программные цели социал-демократии. В соответствии с «ОР-85» СДПГ они состоят в свободе, справедливости и солидарности. Если же обратиться к упоминавшейся «Принципиальной программе Социал-демократической партии Дании», там записано: «Целью демократического социализма является освобождение человека, обеспечение его уверенности (в будущем) и свободного развития при одновременном сознании ответственности перед сообществом людей. Для этого необходимо создать соответствующие общественные условия. Забота обо всем населении должна быть превыше частных интересов наживы» 2.
Формулы прекрасные. Как же конкретизируются пути их достижения? В программном документе СДПГ указывается, что в ФРГ социал-демократы борются прежде всего за то, чтобы сохранять достигнутый уровень духовных и политических свобод и развивать их дальше; обеспечивать более свободное от колебаний развитие экономики при растущем качестве товаров и услуг; модернизировать экономику, выровнять ее структуру и региональное размещение; поставить под контроль общества распределение власти в сфере экономики; осуществить соучастие наемных работников в управлении на всех уровнях; более
1 Kreisky В. Aspekte des demokratischen Sozialismus, S. 132.
2 Demokratict — vor vej tit Socialismen. Kobenhavn, 1975, S. 5.
112


справедливо и равномерно распределять доходы, имущество и участие в общественных делах, независимо от социального происхождения и пола; предоставить всем людям путем реформ образования равные возможности для свободного развития и общественно-политического самоопределения; обеспечить каждому человеку рабочее место в соответствии с его способностями; обеспечить равные возможности группам людей, находящимся в зависимом положении, особенно женщинам; создать более человечные условия жизни в городах и перенаселенных местностях.
Добиваясь последовательного и радикального решения всех этих важных задач, можно было бы действительно прийти к утверждению социалистических принципов в общественной жизни. Но возникает вопрос: каким образом можно, скажем, обеспечить каждому человеку рабочее место в соответствии с его способностями (то есть полностью ликвидировать безработицу), притом что сохраняется свойственная капиталистической системе анархия производства? Или как обеспечить равные возможности для свободного развития в условиях, когда полтора-два процента населения владеют половиной национального достояния, а вторая половина приходится на долю всех остальных?
Иначе говоря, частные проблемы и «промежуточные» задачи возвращают нас все к тому же общему вопросу: как возвести здание общества социальной справедливости, не посягая на фундамент старого общественного порядка — частную собственность и власть капитала? Не путем ли реформ, рассчитанных на пятьсот или тысячу лет? Но где социал-демократия возьмет такую бездну времени в эпоху, когда все феномены социальной и научно-технической революции подгоняют ход общественного развития, требуют безотлагательно решать насущные проблемы, встающие перед человечеством?
8
Г. X. Шахназаров


Как справедливо замечает итальянский социалист К. Маурици, «в идеологическом плане положение всех европейских социалистических партий одинаково: они выхолостили свои великие замыслы бесконечными компромиссами и в лучшем случае сохранили программу, которую приходится постоянно пересматривать, чтобы заменить то, что украли противники или разрушило время» 1.
Дело ведь дошло до того, что программные декларации социал-демократов зачастую трудно отличить от аналогичных документов буржуазно-либеральных, а то и консервативных партий. Заслуживает внимания в этой связи материал опроса баварских старшеклассников, которым были предъявлены для идентификации выдержки из программных заявлений СДПГ, СВДП, ХСС и НДП. Если принадлежность к неонацистской декларации была установлена ими относительно четко (49% опрошенных указали на НДП), то в процессе идентификации документов трех других партий выявился явный разнобой. Программное заявление СДПГ 28% опрошенных приписали ХСС, и наоборот, программное заявление ХСС 30% опрошенных приписали СДПГ 2.
Основным лозунгом Годесбергской программы было: «Частное предпринимательство — везде, где это возможно, общественное регулирование — везде, где это необходимо». Перефразируя эту формулу, западногерманский экономист Р. Верзих пишет, что целью социал-демократов является организовать деятельность промышленности «настолько продуктивно, насколько возможно, и распределять ее прибыли между членами общества настолько справедливо, насколько возможно». По его меткому замечанию, социал-демократы «не помышляют о том, чтобы по чисто идеологическим причинам убить капиталистиче-
1 Critica sociale, Milano, gennaio 1975, N 1, p. 622.
2 Marxistische Blätter, März — April 1976, N 2, S. 59.
114


скую корову, но хотят заставить ее давать молоко путем проведения реформ» 1.
Программа современной социал-демократии (или доктрина «демократического социализма») сводится к серии реформ, направленных на улучшение тех или иных сторон капиталистической действительности, в конечном счете — на более эффективное управление капиталистическим хозяйством, чем это делала сама буржуазия. Содержание этой программы заставляет укрепиться во мнении, что намерения правых социалистов заключаются, по существу, в том, чтобы «приостановить» историю где-то на полпути между капитализмом и социализмом.
Разумеется, в рядах социал-демократического движения есть и другое направление, которое довольно настойчиво выступает за возврат к революционным лозунгам полной отмены частной собственности на средства производства и передачи власти трудящимся классам, за союз с коммунистами во имя достижения этих целей. Раздвоение на правое и левое крыло едва ли не постоянно сопутствует социал-демократии, представляя собой ее специфическую характеристику как идейно-политического течения.
Какова же с учетом этого его перспектива? В самом общем виде ее можно обрисовать следующим образом. При условии постепенного перехода на революционные позиции социал-демократия сможет сыграть важную конструктивную роль в переустройстве общества. Если же в ней по-прежнему тон будет задавать правое крыло и она ограничит свою задачу «социотерапией», призванной помешать смене общественно-экономических формаций, то ей не останется ничего иного, как разделить участь самого капитализма. В этом случае, видимо, от нее будут отходить и люди, и целые слои, которые не захотят связывать свою судьбу с прошлым.
1  Aus Politik und Zeitgeschichte, Bonn, Bd 19, 11. Mai, 1974, S. 29.
115


Социал-демократический проект будущего — это не ответ на проблемы, стоящие перед рабочим движением в конце XX в. Это — уход от ответа.
В истории бывают ситуации, когда общественные движения не в состоянии предвидеть историческую перспективу, им приходится действовать вслепую, идти на риск. Но в современных условиях, когда всем ходом событий доказана неизбежность перехода от капитализма к социализму, проповедовать политику «малых шагов» и отказываться от стратегических целей рабочего движения — значит сознательно или бессознательно обманывать его и обманываться самим.
Чем же объяснить упорную приверженность правых социалистов явно скомпрометировавшим себя половинчатым лозунгам? Верностью заветам оппортунистических деятелей II Интернационала? Идеологическая традиция играет, бесспорно, немалую роль в воззрениях современных теоретиков социал-демократии. Ряд проповедуемых ими тезисов восходит к идеям К. Каутского и Э. Бернштейна, М. Адлера и О. Бауэра, Г. Ласки и Л. Блюма.
Однако истоки оппортунизма коренятся не только в традиции. И не только в недооценке возможностей социализма. В такой же мере они коренятся в переоценке ресурсов капитализма. На формирование курса современной социал-демократии огромное влияние оказала, можно сказать, уникальная обстановка, сложившаяся в развитых странах капитализма в послевоенные десятилетия.
В условиях обострения общего кризиса капитализма монополистической буржуазии, чтобы выстоять в соревновании с мировой системой социализма, приходится прибегать к различным социально-политическим мерам, в том числе и такой, как допущение к власти социал-демократических партий, при условии, конечно, что они не будут посягать на частную собственность. В периоды особенно неблагоприятной экономической конъюнктуры та¬


кая «уступка» власти, разумеется, оборачивается большими трудностями для социал-демократов. Не раз бывало, что социал-демократические правительства попросту платились потерей голосов на выборах, вынуждены были уходить в оппозицию.
Но в последние десятилетия случилось так, что на фоне общего кризиса капиталистической системы имел место известный конъюнктурный бум в группе развитых капиталистических государств. Это относительное благополучие, выданное империалистической пропагандой за имманентное состояние современного, «подреформированного» капитализма, укрепило правых социалистов в их преклонении перед частнопредпринимательской экономикой, внушило им уверенность, что наступает эра господства социал-демократии на основе традиционной для нее программы классового сотрудничества. В глазах же определенных слоев населения развитых капиталистических стран это обстоятельство связало известное повышение жизненного уровня с социал-демократической программой и тем самым способствовало усилению влияния социалистических и социал-демократических партий, расширению их избирательного корпуса.
Согласно данным, приведенным в английском журнале «Экономист», социал-демократам в 1976 г. принадлежало более половины министерских портфелей в западноевропейских странах (125 из 231). На основе проекции этих изменений на будущее с известными оговорками делается вывод, что к 1995 г. социал-демократы имеют реальные возможности стать господствующей силой во всей Западной Европе 1.
Позиции социал-демократии за пределами Европы гораздо слабее. Так, из 35 партий, входящих в Социалистический интернационал, только 12 является неевропей-
1 Economist, 29. November — 5. December, 1975, p. 15—18.
117


скими, причем из них всего 7 — в экономически слаборазвитых странах. Видную политическую роль социал-демократы играют только в двух неевропейских государствах — Японии и Израиле. Всего в сфере непосредственного влияния социал-демократии вне Европы находится примерно 15 млн. членов в составе 55 социалистических и социал-демократических партий 1.
Американский политолог М. Харрингтон связывает перспективы социального прогресса в США с возможностью формирования в стране мощной социал-демократии на базе профсоюзов и части Демократической партии, по существу предлагая рабочему движению США дорогу к «социалистическому капитализму» 2.
Особое внимание партии, объединенные в Социалистическом интернационале, уделяют распространению своей идеологии и политической доктрины в странах Азии, Африки и Латинской Америки. В последние годы этот вопрос был предметом рассмотрения едва ли не на всех его конгрессах, а различные делегаты и одиночки-«миссионеры» из числа социал-демократов буквально наводнили зону освободительного движения, рекомендуя местным деятелям брать на вооружение идеи «демократического социализма», препарированные и подогнанные под потребности экономически слаборазвитых стран.
Поскольку социал-демократический реформизм находил слабый отклик в бывших колониях и зависимых странах, где на повестке дня стоят насущные вопросы антиимпериалистической и антифеодальной революции, была избрана следующая стратегия: формировать из числа близких Социалистическому интернационалу политиче-
1 Golembiowski J. W. Ideologia i polityka współczesnej social-democracji. Warszawa, 1974, s. 75—80.
2 Bert E. Harrington’s «socialism».  — Political Affairs. N. Y., November 1972, vol. 57, N 11, p. 55.
118


ских течений региональные объединения, которые вели бы соответствующую пропаганду и постепенно расширяли свое влияние. Первая попытка создания такого рода центра была предпринята в Азии. В 1953 г. в Рангуне социалистические партии Японии, Индонезии, Бирмы, Индии, Пакистана, Ливана, Израиля, Непала и Малайи учредили «Азиатскую социалистическую конференцию». В принятой ею декларации «Принципы и цели социализма» подчеркивались идейная близость с европейской социал-демократией и вместе с тем отказ от слепого копирования ее опыта 1. В середине 60-х годов «Азиатская социалистическая конференция» распалась.
Видимо, этот опыт был учтен при планировании действий Социалистического интернационала в Латинской Америке: здесь решили не форсировать создания регионального центра, начать с подготовки «идейного фундамента» и укрепления связей. В мае 1976 г. в столице Венесуэлы Каракасе состоялось совещание лидеров социал-демократических партий Европы и Латинской Америки. В принятой им декларации отмечалось, что нет намерения создавать новую международную организацию. Было выражено, однако, пожелание, чтобы за совещанием последовали другие встречи, к которым «могли бы постепенно подключиться родственные партии других регионов» 2, то есть проявилось стремление вести дело к объединению всех социал-демократических течений.
В 1977 г. в Дакаре состоялась встреча представителей ряда африканских партий, на которой планировалось провозгласить создание «Африканского социалистического интернационала». Инициаторами этого предприятия явились правящие партии Сенегала и Туниса, известные сво-
1 Yearbook of the International Socialist Labour Movement 1956—1957. L., 1956, p. 85.
2 Socialist Affairs, 1976, vol. 26, N 485, p. 9 7.
119


ей социал-демократической ориентацией. Однако проект хартии, предложенный встрече, не получил общего одобрения, и объединение социалистических партий Африки было отложено.
Результативность организационных усилий Социалистического интернационала, направленных на его превращение из преимущественно западноевропейского в мировой идейно-политический центр, в решающей степени обусловлена возможностью приспособить доктрину «демократического социализма» к нуждам слаборазвитых в экономическом отношении стран. Элементы такого приспособления можно найти во многих документах социал- демократических партий, принятых в последние десятилетия. Но из них не складывается какой-либо цельной концепции о пути продвижения к социализму в своеобразных условиях Азии, Африки и Латинской Америки. Да и не может сложиться, ибо по самой своей сути доктрина «демократического социализма» ориентирована на развитой капитализм и его усовершенствование путем реформ, она не способна служить теоретическим орудием преобразования отсталых- или устаревших социально-экономических структур.
Некоторые идеологи социал-демократии откровенно признают, что «демократический социализм» — это практически синоним «евросоциализма» и не имеет шансов стать господствующей идеологией в освободительном движении. Правые же лидеры движения тем не менее спешат захватить плацдармы на всех континентах. И эта их деятельность, хотя она и сопровождается осуждением капитализма, оказывается направленной прежде всего против марксистско-ленинской идеологии.
Об этом свидетельствует, например, резолюция XIII конгресса Социнтерна по политическому положению: «Поскольку социализм возвращает человеку роль, которой он лишен в результате угнетения и нападок со сто-
120


роны капитализма и коммунизма, социализм является единственной возможной общей позицией для всех угнетенных народов... Только демократический социализм может осуществить глубочайшие чаяния человечества» 1.
Знакомая уже нам претензия на так называемый «третий путь» 2. Она говорит о явном намерении правых кругов современной социал-демократии не только отказаться от сотрудничества, но и распространить политическую борьбу с коммунистами на новые сферы. При этом ими руководит отнюдь не забота о решении проблем экономически слаборазвитых стран, а именно логика политической конкуренции. Так, английские лейбористы заявляют, что, если не удастся навязать народам этих стран «демократический социализм», то они «погибнут для дела политической демократии» 3. А резолюция X конгресса Социнтерна гласит: «Жизненно важно, чтобы неприсоединившиеся страны не попали под контроль коммунизма» 4.
Не ясно ли, что авторы этих резолюций выступают не с позиций некой «третьей силы», а с позиций капитализма, империализма.
Вернемся, однако, к основному району активности социал-демократии. Важным фактором, дающим ее лидерам надежду на преобладающее политическое влияние в развитых капиталистических государствах, является сравнительная широта социальной базы социал-демократических партий. Традиционная прослойка рабочих в этих партиях довольно велика, но в последнее время они пополняются в основном за счет научно-технической интеллигенции и так называемых средних слоев. Так, по данным, приведенным на съезде СДПГ в Ганновере, почти из 1 млн.
1 Socialist Affairs, 1977, vol. 27, N 1, p. 32, 34.
2 Французский социалист Ж.-П. Бионди придумал даже термин «третий социализм» (Biondi J.-P. Le tiers-socialisme. P., 1976).
3 Labour’s Colonial Policy, vol. 1. L., 1956, p. 45.
4 Socialist International Inform, L., 1966, vol. 16, N 9—10, p. 82.
121


членов партии рабочие составляли в 1972 г. 28% (в 1962 г.  — 55%). П. Глотц в связи с этим отмечает: «...с такой партией, как СДПГ, которая ныне представляет скорее партию средних слоев, чем рабочих, стратегия структурных реформ неосуществима» 1.
Поскольку в лейбористскую партию Англии входят на правах коллективного членства тред-юнионы, объединяющие подавляющее большинство рабочего класса страны, есть, казалось бы, все основания считать, что у нее прочный фундамент в рабочей среде. Но решающее значение в структуре лейбористской партии имеет парламентская фракция, которая формируется в основном из того же «среднего класса» — по преимуществу из юристов и преподавателей. Это дало основание английскому журналисту П. Дженкинсу заявить, что «лейбористская партия — не рабочая партия, а партия для рабочих» 2.
Что же касается социального состава Социалистической партии Франции, то среди делегатов ее съезда в 1973 г. высшие и средние служащие составляли 51,1%, преподаватели — 24,9, рабочие и мелкие служащие—11, студенты — 7,8% 3. В том же году примерно 36% избирательного корпуса социалистов составляли рабочие4.
Очевидно, пестрый социальный состав социалистических и социал-демократических партий объясняется в большой мере тем, что их программы составлены с таким расчетом, чтобы все основные слои населения могли найти там нечто для себя. Заигрывание с различными общественными группами подчас с несовпадающими и даже прямо враждебными друг другу классовыми интересами и устремлениями — метод, по словам теоретиков из
1 Glotz Р. Der Weg der Sozialdemokratie, S. 220.
2 Political Quarterly. L., vol. 46, October — December 1975, N 4, p. 376.
3 Etudes, P., février, 1975, p. 165.
4 Sondages, P., 1975, N 1, p. 18.
122


СДПШ, гениальный по своей дерзости и простоте». В качестве примера они приводят основные документы, принятые на съезде СДПШ в 1972 г. Первый (по вопросам хозяйственной политики) содержит перечень конкретных политических требований, которые практически отражают интересы крупного капитала. Второй (о политике социального равенства) написан с учетом требований левого крыла партии, но, выдвигая ряд общих предложений радикального характера, не содержит никаких практических мероприятий  1. Нередко такого рода ухищрения обеспечивают социал-демократам перевес на выборах, хотя в долговременной перспективе представляют немалый риск для устойчивости их политического влияния.
Следует обратить внимание и на такой важный фактор, играющий на руку социал-демократии, как внешнеполитическая ориентация ее партий. Несмотря на ярко выраженный антикоммунистический настрой правых социалистов, несмотря на то, что во всех программных документах и политических заявлениях настоящее и будущее социал-демократии сопрягается с судьбой таких империалистических организаций, как Североатлантический союз, это движение заняло в основном позитивную позицию в отношении процесса разрядки международной напряженности. Более того, ряд его видных лидеров (В. Брандт, Г. Шмидт, Б. Крайский, У. Пальме, К. Сорса, Ф. Миттеран) оказались в числе наиболее проницательных западных государственных деятелей, поддержавших переход от «холодной войны» к утверждению принципов мирного сосуществования на мировой арене.
В нашу эпоху, когда стремление к миру и понимание катастрофы, с которой было бы связано развязывание новой мировой термоядерной войны, охватывает все более широкие слои населения капиталистических стран, такая
1  Socialistisk debatt, Stockholm, 1972, N 7, s. 18.
123


внешнеполитическая ориентация социал-демократии дает ей основания рассчитывать на поддержку со стороны широких слоев трудящихся.
Таким образом, три фактора говорят в пользу того, что ближайшее политическое будущее развитых капиталистических стран будет в значительной мере определяться социал-демократией. Это, во-первых, «всеядность» ее программы и отсюда сравнительная широта социальной базы, а значит, и избирательного корпуса. Это, во-вторых, накопленный опыт «хорошего управления капитализмом» при сравнительно высокой конъюнктуре. Это, в-третьих, более или менее рациональная международная политика.
Разумеется, существуют и другие факторы, например способность социал-демократии выдвигать из своей среды авторитетных лидеров чаще всего в переломные исторические моменты и в связи с новой, популярной политикой. Так, авторитет такого деятеля, как Вилли Брандт, явился в первую очередь результатом того, что он выступил одним из инициаторов «восточной политики» ФРГ, приведшей к заключению договоров между Советским Союзом и ФРГ, ГДР и ФРГ, к ряду других соглашений, положивших начало процессу разрядки в Европе.
Но наряду с существованием этих факторов в пользу социал-демократии есть одно серьезное обстоятельство, способное помешать или, по крайней мере, резко ограничить ее шансы на управление в большинстве западноевропейских государств к 1995 г., о чем с таким воодушевлением писал журнал «Экономист». Это — обострение общего кризиса капитализма, все более наглядное проявление его неизлечимых пороков, а следовательно и потребности в подлинно социалистических решениях во всех сферах жизни общества — в экономике, политике, идеологии, международных делах.
Знаменательно, что такова точка зрения не только марксистов. Заботясь о перспективе своего движения, мно-
124


гие социал-демократы, в первую очередь, конечно, принадлежащие к левому крылу, бьют тревогу, требуют более радикальной программы действий, отвечающей чаяниям и устремлениям рабочего класса, других трудовых слоев населения.
При этом требования перемен далеко не укладываются в рамки корректив, которые вносились в пропагандистскую тактику социал-демократических партий на протяжении всего послевоенного периода и сводились, по меткой характеристике польского исследователя Я. Голембиевского, к тому, что «реакционеры начали прикидываться либералами, либералы выступали в роли реформистов, реформисты же рядились в революционные одежды, широко используя терминологию марксизма» 1. Не могут они найти удовлетворения и в своего рода «сезонных» колебаниях политической линии, связанных с положением этих партий в системе «правительство — оппозиция» в каждый данный момент2. На сей раз речь идет не о спекулятивном, а о реальном процессе полевения западноевропейской социал-демократии, по крайней мере части ее рядов.
Наглядным свидетельством этого процесса явилось организационное оформление левого крыла практически во всех крупных социал-демократических партиях. В лейбористской партии Англии его составляет группа парламентариев, объединившаяся вокруг еженедельника «Три- бюн»3. В СДПГ это группа так называемых «молодых
1 Golembiowski J. W. Ideologia i polityka wspolizesnej socialdemocracji, s. 12.
2 По словам венгерского публициста Я. Береца, «в оппозиции социалистические и социал-демократические партии являются более радикальными, более «рабочими», а у власти — умеренными, причем в подходе к наиболее важным ее вопросам превращаются в буржуазные организации» (New Hungarian Quarterly, Budapest, vol. XVII, Autumn 1976, N 63, p. 40).
3 Heffer E. Two Labour parties or one? — Political Quarterly, vol. 46, October — December, 1975, N 4, p. 387.
125


социалистов». Хотя руководство партии предприняло большие усилия, чтобы интегрировать радикальную партийную молодежь, погасить ее бунтарский порыв, она продолжает существовать. В статье под названием «Полевение немецких социал-демократов» американский политолог Г. Пахтер задает вопрос: «Посмотрим, превратятся ли молодые энтузиасты в «трудолюбивых пчел» 1, или колеблющееся пламя революционного энтузиазма погаснет само по себе?» 2. Возможно, отдельные «молодые социалисты» расстанутся со своим радикализмом и втянутся в традиционную социал-демократическую политику, но сам факт возникновения этого течения симптоматичен.
Во французской социал-демократии также есть группа левых, которая организационно связала себя с «Центром по изучению и пропаганде социализма» (СЭРЭС). По свидетельству теоретиков из этой группы, начиная со своего образования в 1966 г., она постоянно олицетворяет собой попытку «понять и преобразовать мир, исходя из возрожденного марксизма, причем не только путем изучения новейших данных жизни и науки, но и участием в борьбе, развертывающейся после мая 1968 г.» 3. Они называют СЭРЭС «орудием преобразования внутри социалистической партии» и отмечают, что особое внимание он уделяет укреплению союза французских социалистов с коммунистами Франции 4.
Другое направление, по которому прослеживается известное полевение социал-демократии,  — расширяющаяся
1 Под выражением «трудолюбивая пчела» в немецкой социал- демократии принято понимать реформиста, который прилежно трудится на благо общества, не вынашивая каких-либо замыслов на будущее.
2 Pachter Н. A. left turn among German Socialists.  —  Dissent, N. Y., 1973, vol. 20, N 3, p. 287.
3 Charzat M., Toutaine Ch. Le GERES. P., 1975, p. 15—16.
4 Ibid., p. 21, 24.
126


внутрипартийная критика программных документов, особенно реформистских тезисов, рассчитанных  на сохранение жизни капитала. Хотя такая критика исходит прежде всего от левых групп, она находит довольно широкий резонанс в социал-демократическом движении в целом.
В октябре 1974 г. в Париже состоялся так называемый конгресс сторонников социализма во Франции, в котором приняли участие представители Французской социалистической партии, Объединенной социалистической партии, некоторых профсоюзов и политических групп. Представляют интерес ряд формулировок из принятого на конгрессе проекта «За социализм»:
«Социалисты не выдумали классовую борьбу. Она является фактом. Очевидность требует признать, что этот двигатель социальных перемен не перестал играть своей роли, даже если границы классов меняются».
«Пример мая 1968 г. показывает, что подъем масс, как бы значителен он сам по себе ни был, ограничен, если не имеет политического выхода».
«Чтобы преодолеть все противоречия, чтобы добиться успеха в объединении, есть только один способ: включить все формы борьбы (в том числе предвыборную) и все стремления в глобальную политическую борьбу, имеющую целью завоевание государственной власти, ее преобразование и в конечном счете ниспровержение господства правящего ныне класса».
«Настал час Европы народов, Европы трудящихся, Европы с коллективно управляемой экономикой, Европы коллективно гарантированных свобод... Европы, которая не будет обеспечивать свое развитие за счет остального мира, соперничая или действуя заодно с американским империализмом» 1.
1 Projet de société: pour le socialisme.  — Pour le socialisme. Assises du socialisme. P., 12—13 octobre 1974, p. 14, 23, 24, 43.
127


Правда, в этом документе немало и формул, с которыми трудно согласиться. В особенности это касается оценок реального социализма. Утверждается, например, будто «модель капиталистического потребления влияет если не на все коммунистические страны, то, по крайней мере, на европейские», и такое развитие «будет продолжаться до тех пор, пока соотношение сил не изменится в мировом масштабе и в Западной Европе не установится новый тип социалистического общества» 1.
Нетрудно заметить здесь отголоски своеобразного «европоцентризма». Между тем еще только предстоит на практике построить социализм в Западной Европе, и едва ли уместно заранее заявлять, что это будет сделано лучше, чем у других. Вместе с тем вступление на путь социализма группы наиболее развитых в экономическом отношении государств мира, несомненно, оказало бы огромное влияние на соотношение сил,  — на эту сторону дела неоднократно обращал внимание В. И. Ленин. И вполне вероятно, что развитые западноевропейские страны смогут показать примеры социального прогресса, достойные подражания.
Мы уже упоминали, что подверглись критике в рядах СДПГ в первую очередь со стороны «молодых социалистов» проект, озаглавленный «Долгосрочной программой», и документ «ОР-85». «Долгосрочная нищета социал-демократов»— так назвал свою статью один из членов редколлегии журнала «Линкс» 2. Название красноречиво говорит об оценке автором реформистских иллюзий, выраженных в программном документе СДПГ.
Подвергая суровой критике многие стороны программы Социалистической партии Австрии, в особенности акцент на реформистские методы преобразования капитализма, левый социал-демократ Й. Хиндельс отмечает: «Неорефор-
1 Projet de société: pour le socialisme.  — Pour le socialisme. Assises du socialisme, p. 28.
2 Links, Offenbach, N 43, April 1973, p. 8.
128


мисты упускают из виду, что капитализм, несмотря на все приклеиваемые к нему этикетки (общество благосостояния, потребления или производительности), не изменил своей сущности. Острые классовые битвы последнего времени потрясли западноевропейские страны, обнажили глубочайший коренной кризис современного капитализма, который нельзя преодолеть путем модернизации оболочки, как полагает неореформизм. Основу старого экономического строя составляет власть гигантов монополистического капитала, международных концернов. И эта основа сохраняется, когда социал-демократические правительства сменяют консервативные, не нарушая существующих отношений собственности» 1.
В последние годы внутри социал-демократических партий все чаще и острее подвергаются критике результаты правления своих правительств. Отмечается, что если им и удается достичь каких-то облегчений в положении части трудящихся, известных улучшений в тех или иных секторах общественной жизни, то ни в коей мере нельзя говорить о продвижении вперед в устранении главных пороков капиталистической системы.
Так, в документе, распространенном на съезде СДПГ в Мангейме, молодежная организация этой партии обращала внимание, что в ФРГ ныне 1,4% населения владеет 75% всех средств производства2. В Швеции, где социал- демократы находились у власти более четырех десятилетий, 97% всех предприятий сосредоточено в руках частного капитала 3. В манифесте левых социалистов Австрии указывается, что за период 1969—1973 гг. доходы предпринимателей выросли на 107%, а трудящихся — только на 47,4% 4. Наконец, в проекте программы лейбористской
1 Die Zukunft, 1974, Heft 12, S. 24.
2 Demokratie und Gleichheit. Bonn, 1975, S. 5.
3 Merkur, Stuttgart, July, 1975, N 7, S. 660.
4 Für eine sozialistische Politik der SPÖ. Wien, 1975, S. 23.
9
Г. X. Шахназаров
129


партии Англии, которая долгое время была правящей, отмечается, что существующая в стране общественная система характеризуется вопиющим неравенством в распределении богатств: две трети их принадлежат всего 10% населения, тогда как на долю 90% приходится всего одна треть 1.
Трезвое суждение об итогах своей деятельности представляет позитивную и в целом новую черту для социал- демократического движения. Важнее, однако, какие выводы делаются из этих признаний. Увы! С пафосом провозглашая неравенство главным пороком британского общества, программный документ лейбористской партии заключает, что основным методом его устранения должны стать... изменения в налоговой системе.
Нельзя сказать, чтобы требования лейбористов были вовсе безболезненны для имущих классов: предлагается ввести прогрессивный ежегодный налог для лиц, обладающих наибольшим частным богатством. Но это типично реформистский метод исправления пороков капиталистической системы: вместо стремления устранить сам источник неравенства ограничиваются попытками помешать его росту. Между тем в условиях капитализма этот метод порой ведет к обратным результатам: введение новых крупных налогов побуждает фирмы любыми способами увеличивать свои прибыли, чтобы переложить бремя налогообложения на трудящихся, да вдобавок укрывать свои доходы от обложения с помощью взяток и коррупции. Примеров тому за последние годы в мире капитала несчетное множество.
Таким образом, даже в той или иной мере признавая порочность капитализма, состояние кризиса, в котором находятся его экономика и политика, социал-демократия как движение, в первую очередь ее правое руководство,
1  Labour’s programme from Britain.  — Times, L., 1976, June 18, p. 6.
130


не в состоянии сделать из этого факта решающего вывода. И отнюдь не случайно в документе «ОР-85» подчеркивается: «Пути демократического социализма не обязательно должны привести к столкновению с капиталистической системой и окончиться неизбежным крахом последней» 1.
Иначе говоря, правые социалисты оставляют открытым вопрос, с кем они — с капитализмом или с социализмом. Речь идет именно о правых лидерах социал-демократии, ибо в первую очередь им, а не рядовым участникам движения присущи соглашательские настроения.
Автору этой книги довелось быть на конференции лейбористской партии в Блэкпуле в 1970 г., когда она, как и сейчас, находилась в оппозиции. Со стороны профсоюзных организаций и отдельных членов партии (в основном из рабочей среды) было внесено тогда немало весьма радикальных по содержанию резолюций. В них подчеркивалось, что поражение на выборах является следствием попыток вывести британскую экономику из кризиса путем ортодоксальных капиталистических методов, отсутствия ясных различий между программами лейбористской и консервативной партий, подчинения политики лейбористского правительства монополиям, крупному финансовому капиталу. Едва ли не во всех резолюциях выражались требования вернуть партию на путь социализма, добиваться утверждения общественной собственности, социалистического планирования экономики, социалистических методов производства, распределения и обмена. Словом, хотя это не были еще «резолюции о революции», в них звучали ноты горечи за соглашательскую политику, вера в силы рабочего класса, готовность к борьбе, понимание необходимости радикальной смены курса лейбористской партии.
Что же дальше? На этапе «композиции резолюций», соединения их в целое, чем занимаются чиновники из ап-
1 Orientierungsrahmens für die Jahre 1975—1985. Bonn, 1975.
131


парата исполкома лейбористской партии и парламентской фракции, звучный голос трубы сменился мелодичным напевом флейты. На свет появились две сборные резолюции. В одной из них было высказано общее пожелание обеспечить побольше равенства, побольше общественной собственности, побольше демократии на производстве и т. д. Эта резолюция и была принята. Другая резолюция как будто тоже не звала на баррикады, но с помощью механизма давления ее все-таки провалили. На первый взгляд трудно было понять, что тут могло не понравиться. А дело было в том, что резолюция содержала кое-какую конкретику: предлагалось разработать программу овладения реальной экономической властью путем национализации 280 монополий, частных банков, финансовых и страховых компаний.
Разумеется, в выступлениях лидеров лейбористской партии слово «социализм» произносилось в Блэкпуле многократно. Некоторые журналисты даже расценили это как большой прогресс. Больше того, зная о настроениях лейбористской массы и стремясь уверить ее, что руководство идет в ногу со временем, Национальный исполнительный комитет произвел на свет специальный документ под названием «Строя социалистическую Британию». В нем есть много добрых пожеланий о необходимости «применения продуманных коллективных, прогрессивных и истинно социалистических принципов». Но искать в документе хотя бы популярное объяснение, какой социализм хотят дать Британии лейбористские вожди, что они вообще подразумевают под этим словом,  — только зря тратить время. А в выступлении лидера партии говорилось следующее: «Самосознание личности, права человека и его семьи могут быть восстановлены и расширены только при условии, если индивидуумы объединятся для контроля над аппаратом, который они сами создали. Это и есть социализм. И если бы его не придумали раньше, то его надо было бы изобре-
132


сти сейчас» 1. Если это социализм, то его следует назвать даже не мини-, а бикини-социализм. Перефразируя знаменитое изречение Вольтера (если бы бога не существовало, его надо было бы выдумать), оратор невольно выдал свое игнорирование богатейшей истории социалистической мысли, социализма как науки и практики.
Известно, что лейбористское движение никогда не связывало себя с марксистским, научным социализмом. Это с самого начала предопределило его слабость, отсутствие четкой классовой программы, расплывчатость и неопределенность целей. Но при всем этом лейборизм возник на почве классовой борьбы английских рабочих за свои интересы, он так или иначе должен был усвоить национальные традиции революционного движения — от Мора до Оуэна, от диггеров до чартистов. Где же истоки той убогой концепции социализма, которую ныне пытаются навязать рабочему движению и которая уступает даже программным установкам интегрированных лейбористской партией течений — христианских социалистов, фабианского общества?
Ответ очевиден. Истоки этой концепции не в социалистических идеалах и чаяниях рабочего класса, трудящихся, а в либерально-реформистских настроениях определенной части верхних слоев буржуазного общества. В XIX в. либерализм преобладал над реформаторством: рабочих жалели, не проявляя особого рвения бороться за улучшение условий их жизни и труда. В XX в. реформаторство вышло на передний план, причем из соображений не столько альтруизма, сколько прагматизма: рабочий класс стал внушительной силой, и надо было идти ему навстречу, чтобы предотвратить революционный взрыв.
Но как бы то ни было, брачный союз либерализма с реформой ни при каких условиях не мог произвести на свет
1 Цит. по: Проблемы мира и социализма, 1970, № 12, с. 77.
133


социализм. Разве что тот убогий вариант, о котором шла речь.
Стоит напомнить, что в январе 1924 г. в газете «Инглиш ревью» была опубликована статья, в которой отразился страх буржуазии перед успехом лейбористов на выборах (тогда они получили 191 место в парламенте). Вот что писал ее автор: «Мы переживаем теперь момент, когда солнце Англии угрожает окончательно закатиться. Впервые в ее истории партия революции протягивает руки к кормилу власти. Причем не только, чтобы сбросить корону или изменить конституцию, как это было в XVII в., но с намерением разрушить сами основы цивилизации».
Несколько позднее герцог Виндзорский так описывал реакцию своего отца, короля Георга V, на приход к власти лейбористского правительства: «Мой отец испытывал серьезные сомнения относительно того, как будут вести себя социалистические лидеры в новой роли министров короны. Многие из них в молодости открыто высмеивали монархию. И отец не только опасался, что часть его новых министров откажутся участвовать в государственном церемониале, он, кроме того, имел основания считать, что они могут даже отказаться носить официальную придворную форму. К счастью, господин Макдональд оказался разумным человеком; новый премьер-министр и его кабинет совершили свой дебют при дворе, как положено, облаченные в красочные униформы королевских министров: синие с золотой окаемкой фраки, белые панталоны, при шпагах — соблюдение этикета, полностью развеявшее все опасения отца». Вскоре король записал в своем дневнике: «Сегодня как раз исполнилось 23 года, как умерла дорогая бабушка (королева Виктория.  — Г. Ш.). Любопытно, что бы она подумала о лейбористском правительстве?» 1
1 Цит. по: Проблемы мира и социализма, 1970, № 12, с. 77.
134


Бог с ней, с Викторией. И конечно, ни цилиндр, ни трость не могут помешать настоящему рабочему лидеру быть рабочим лидером, если с придворным одеянием и рыцарским званием не приходит соблазн усвоить соответствующий образ мыслей, если он не начинает (сознательно или бессознательно) подражать методам буржуазных политиканов, если сохраняет верность своему классу.
Когда на конференции в Блэкпуле двумя миллионами голосов была отклонена резолюция, требующая экспроприации монополий, одна из делегаток с горечью сказала: «Люди могут сказать, что лейбористы заявили о своей претензии изменить мир, но мир изменил их» 1. Это правда, но, думается, не последняя правда о лейбористском движении: изменяясь под влиянием событий, оно должно будет, очевидно, вернуться к тем революционным традициям, которые были у его истока. И это относится в полной мере и к другим социал-демократическим движениям, ибо в наше время у социал-демократии нет другой альтернативы: либо она будет продолжать эволюционировать влево, отражая сдвиги в настроениях трудящихся, либо ей грозит быть оттесненной другими политическими движениями.
Почему дело обстоит именно так? В недалеком прошлом главная причина, благодаря которой правые лидеры могли навязывать социал-демократическому движению реформистскую программу «лучшего управления капитализмом», заключалась в том, что значительная часть трудящихся отдавала свои голоса на выборах социал-демок-
1  Цит. по: Проблемы мира и социализма, 1970, № 12, с. 77.
Спустя некоторое время после описанной конференции лейбористы пришли к власти, однако до истечения полномочий были вынуждены передать бразды правления консерваторам. И основная причина, конечно, не в том, что программа консерваторов привлекательней для трудовой Англии, а в том, что многие избиратели, раздосадованные нежеланием лейбористских лидеров идти путем социализации, выразили так свое недовольство.
135


ратам, видя в них единственную из левых партий, способную прийти к власти.
Далеко не все избиратели были довольны тем, что социал-демократия ограничивается политикой «мелких шагов», но им приходилось мириться с этим, поскольку они рассчитывали на непосредственное «возмещение» своей поддержки социал-демократов. Иначе говоря, рядовой социалист или голосующий за социалистическую партию не оправдывал своих лидеров, но до поры до времени не очень их осуждал, поскольку сам руководствовался философией: «Лучше синица в руки, чем журавль в небе».
Ныне этот фактор стабильности избирательного корпуса социал-демократов уже не столь надежен благодаря росту авторитета коммунистических партий.
Социал-демократические и буржуазные политологи не склонны придавать этому обстоятельству большого значения. Они успокаивают себя тем, что рост влияния коммунистов особенно ощутим лишь в некоторых странах (в первую очередь в Италии и во Франции) и что, хотя коммунистические партии укрепляют свои позиции в ряде других европейских государств, имеют свои парламентские фракции (например, в Финляндии, Бельгии, Швеции, Дании и др.), они не могут пока претендовать на правительственный мандат. Действительно, пока положение таково. Но только пока, ибо объективное течение событий неумолимо, хотя и не всегда прямолинейно 1, ведет к
1  В буржуазном лагере с огромным облегчением встретили исход парламентских выборов 1978 г. во Франции и даже постарались выдать его за поражение левых сил. Между тем известно, что и коммунисты и социалисты существенно увеличили свое представительство в Национальном собрании. Перевес правых и центристов во многом объясняется мажоритарной избирательной системой, а также разногласиями, возникшими внутри левого блока по правительственной программе.
136


расширению избирательного корпуса коммунистических партий.
В этих условиях перед социал-демократическим движением открывается не очень широкий выбор: либо вступать в союз с коммунистами, либо соперничать с ними в левом движении. Интересы рабочего класса требуют осуществления первой возможности — действительно прочного, программного союза коммунистических и социалистических партий, направленного на решение насущных проблем общественной жизни и преобразование капиталистических порядков. Раскол рабочего движения был главной причиной того, что капитализм вообще смог продлить свое существование на десятилетия. Преодоление раскола остается главной задачей современности; от этого в решающей мере будет зависеть будущее и Европы, и всего человечества.
Что касается коммунистов, то они подходят к этому вопросу с полным пониманием своей ответственности, придавая большое значение политическому соглашению с социалистами. Это подчеркивалось во всех важнейших документах международного коммунистического движения за последние годы, в том числе в решениях Берлинской конференции коммунистических и рабочих партий Европы (1976).
Вот характерная выдержка из политической декларации Брюссельской конференции коммунистических и рабочих партий Западной Европы (1974): «Рабочим и демократическим силам, перед которыми стоят общие проблемы, надлежит усиливать также свою общую борьбу. Сегодня вполне возможно прийти к определению таких целей демократического обновления, в борьбе за осуществление которых могут сблизиться и сотрудничать все силы, представляющие в настоящее время рабочий класс, трудящихся, средние слои капиталистических стран Европы. Эта политика широкого союза всех демократических, про-
137


грессивных и миролюбивых сил народа основана на взаимном уважении, а также на признании равенства, разнообразия и самобытности вклада в нее каждой из этих сил. Для коммунистов эта политика является постоянной и принципиальной политикой, которую они осуществляют в соответствии с конкретными условиями каждой страны сегодня — во имя развития демократии и преобразования общества, а завтра — во имя строительства социализма» 1.
Коммунистические партии капиталистических стран Европы подчеркивают свою решимость к совместным действиям с социалистическим и христианским движениями, несмотря на существующие расхождения и даже разногласия. А какова позиция социал-демократии по этому вопросу? В согласии со своей традицией она не выработала какой-либо позитивной программной линии. Социнтерн официально установил порядок, согласно которому каждая партия решает этот вопрос по своему разумению и чаще всего сугубо прагматически: там, где им выгодно, социал-демократы идут на союз с коммунистами, там же, где могут обойтись без них, занимают, как правило, антикоммунистические позиции.
Как известно, сейчас в Социалистическом интернационале образовались две группы, занимающие различные позиции по многим вопросам. Это — социал-демократические партии северных западноевропейских государств, в большинстве своем находящиеся у власти, и социалистические партии южных стран, находящиеся в оппозиции. Именно в последней группе сложились условия для союза коммунистов и социалистов.
Как отмечал Генеральный секретарь Французской коммунистической партии Ж. Марше, французские социалисты заключили союз с коммунистами, потому что они не могли поступить иначе. «То, что происходит во Франции,
1 Рабочий класс и современный мир, 1974, № 3, с. 155.
138


в Европе, показывает: если социал-демократы могут обойтись без коммунистов, то они обходятся без них. Поэтому нужно, чтобы в самом левом лагере соотношение сил между коммунистической и социалистической партиями было правильным. Мы, коммунисты, не стремимся к господству, не претендуем на гегемонию, хотим равенства прав и обязанностей. Но в левом лагере не должно возникнуть такое соотношение сил, которое когда-нибудь позволило бы социалистической партии обойтись без союза с нами, вновь оказаться под влиянием пережитков прошлого» 1.
К сожалению, приходится констатировать, что на сегодняшний день более сильное течение в социал-демократии стремится всеми средствами препятствовать установлению равноправного сотрудничества с коммунистами. Представители этого течения в недавнем прошлом вообще не хотели слышать о каком-либо сотрудничестве с коммунистами и предавали анафеме каждого члена своей партии, выступающего за него.
Вот характерный пример. «Молодые социалисты» СДПГ на своем съезде в Гамбурге приняли решение участвовать в движении против практики запрета на профессии, а также заявили о поддержке воззвания западногерманского комитета за мир, сотрудничество и сокращение вооружений. Руководство СДПГ немедленно потребовало от нового правления организации молодых социалистов отречься от этих решений, пригрозив в противном случае исключить их из партии. После пятичасового обсуждения ультиматума правление объявило, что оно отступает перед угрозой, однако считает «навязанную альтернативу ложной», а постановление руководства СДПГ, запрещающее какие-либо контакты с коммунистами, «хотя формально и действительным, но по сути ошибочным»2.
1 L’Humanité, 19 mars, 1975.
2 См.:  Правда, 4977, 9 апреля.
139


Разве это не прямое нарушение внутрипартийной демократии, о которой так часто любят писать социал-демократические теоретики, превознося ее и противопоставляя дисциплине, существующей в коммунистических партиях?
Последнее время обстановка изменилась, и представители правой ориентации в социал-демократическом движении вынуждены, по крайней мере, не отрицать возможности сотрудничества с коммунистами в перспективе. Но какие при этом выдвигаются условия! В интервью под названием «Три доказательства, которые я требую у Э. Берлингуэра» лидер шведских социалистов У. Пальме «требует»: 1) отказаться «от теории диктатуры пролетариата и признать плюралистическое государство и буржуазные свободы»; 2) отказаться «от так называемого пролетарского интернационализма»; 3) отказаться от демократического централизма, который «есть не что иное, как элитарная концепция политики».
Вот как ответил на подобные требования Генеральный секретарь Итальянской компартии Э. Берлингуэр: «К нам обращаются с ультиматумом — если вы не отречетесь от Ленина, от альфы до омеги, если вы не порвете своих связей с КПСС, то вы не западные люди, а азиаты. Причем вслед за отречением от Ленина должно было бы последовать отречение от Маркса, за разрывом с КПСС — признание того, что Октябрьская пролетарская революция была чистейшей ошибкой и даже, возвращаясь назад к истории, что Французская революция была бы лучше, если бы ее произвела только Жиронда и если бы не существовало якобинцев. Но и это еще не все, ведь некоторые из выступающих против нас критиков требуют, чтобы мы отказались не только от учения Маркса и Ленина, но также от теоретической работы, идеологических и политических нововведений Грамши и Тольятти. А затем шаг за шагом мы должны дойти до того, чтобы провозгласить, будто вся наша история (в которой, конечно, есть теневые стороны)
140


была лишь серией ошибок, что несколько поколений коммунистов напрасно боролись и тщетно трудились для изменения итальянской и мировой действительности» 1.
У. Пальме вторит и Б. Крайский, который поучает, что если-де коммунисты хотят стать настоящими демократами, они должны выбросить за борт не только диктатуру пролетариата, должно исчезнуть все их политическое кредо. «Тогда от коммунистов ничего не останется, они превратятся в социал-демократов, говорящих несколько более революционным языком» 2.
Очевидно, что на подобных условиях серьезное сотрудничество между коммунистами и социалистами не может развиваться. Впрочем, несмотря на упорство правых социалистов, их приверженность антикоммунистическим фетишам, процесс полевения движения в целом выбивает почву из-под «социал-демократического антикоммунизма». Сама жизнь, логика борьбы с капиталом неумолимо подталкивают левые силы к объединению.
Социал-демократии предстоит, однако, не только преодолеть негативное отношение к сотрудничеству с коммунистическими партиями в своих странах, но также пересмотреть свое отрицание опыта реального социализма. Только при этом условии обозначится действительно крупный и серьезный поворот в социал-демократическом движении.
Кое-какие признаки в этом отношении уже наметились. В частности, речь идет о позиции лидера Социалистической партии Франции Ф. Миттерана, выступившего против антисоветизма. Подчеркивая свое несогласие с некоторыми принципами социализма, осуществленного в Советском Союзе и других социалистических странах, он вместе с тем признал, что социалисты поддавались антисоветской
1 Unita, 19 settembre, 1978.
2 Der Spiegel, April 1977.
141


пропаганде и нередко выступали в числе активных ее инициаторов. «Социалисты,  — сказал он,  — знают, чем обязан социализм мужеству, твердости, самоотверженности сотен тысяч членов Коммунистической партии Советского Союза, они не забывают о ее теоретическом и практическом вкладе в борьбу против капиталистической эксплуатации, а тем самым и в борьбу за освобождение трудящихся» 1.
Не меньший интерес представляет заявление Й. Хиндельса. В ответ на вопрос, сможет ли социалистическое правительство в такой малой стране, как Австрия, включенной в широко развитое переплетение международных экономических структур, осуществить самостоятельно изменение в производственных отношениях, он ответил: «В этом я убежден. Таких больших трудностей, с какими австрийские социалисты столкнулись после первой мировой войны, когда страна целиком зависела от капиталистического мира, сейчас быть не может. Теперь существуют Советский Союз и другие социалистические страны, которые не стали бы бойкотировать Австрию, если бы в ней осуществились социалистические преобразования»2. Австрийский социалист проявил здесь понимание и нынешнего соотношения сил в мире, и роли социалистической системы для развития революционного процесса в капиталистических государствах.
Заслуживает внимания и высказывание председателя Социал-демократической партии Финляндии К. Сорса: «В Восточной Европе у руководства стоят коммунистические партии, Западная Европа в основном буржуазна, однако влияние демократического социализма и его сторонников здесь постоянно возрастает. Можно реально представить себе ситуацию, при которой в Восточной Европе руководят
1 Unite, Р., 10 février, 1974.
2 Profile, Juli 1974.
142


коммунисты, а в Западной социалисты. Тогда им придется пересмотреть свои взаимоотношения».
По мнению Сорса, признаки такого пересмотра уже налицо, и если социалисты действительно хотят взять в свои руки бразды правления в Западной Европе, то прежде всего они должны выяснить свои отношения с коммунистами. «Положение будет интересным: в интегрированной Восточной Европе царит коммунизм, а в интегрированной Западной Европе — демократический социализм. Если социал-демократы в период «холодной войны» стали на сторону демократии против тоталитаризма, как тогда говорилось, то сейчас вряд ли можно ожидать, что они в ходе экономической борьбы станут на сторону капитализма против социализма иного типа. Придется изыскивать modus vivendi, ибо такое размежевание стало бы невыносимым для социал-демократов» 1.
Хотя проблема представлена Сорса в ракурсе традиционной социал-демократической трактовки политических позиций коммунистов и социалистов и к тому же неправомерно сведена к межгосударственным отношениям, он тем не менее достаточно четко сформулировал суть выбора, перед которым стоит сейчас социал-демократия, подчеркнул губительность для нее отказа от взаимодействия с коммунистами.
К сожалению, подобное понимание распространяется на сравнительно узкий круг видных деятелей социал-демократического движения. Большинство же продолжает стоять на прежних позициях, противопоставляя реальному социализму «демократический социализм», истинную сущность и реальную перспективу которого мы постарались раскрыть на страницах нашей книги.
Социально-политическое течение, которое выдвинуло эту доктрину, ориентировано в классовом отношении на
1 Sorsa К. Kansalvallan kysymyksiä. Helsinki, 1974, s. 89.
143


буржуазный реформизм и либерализм. Именно этим объясняется, с одной стороны, неправильная оценка демократического содержания социалистической революции и опыта реального социализма, а с другой — отказ вести дело к глубоким революционным преобразованиям в капиталистических странах.
Оставаясь на позициях буржуазного толкования демократии, правые социал-демократы не в состоянии оценить значение того коренного, решающего поворота в положении трудящихся масс, который совершился в результате Октябрьской революции и последующего развития социалистического общественного строя, возникновения и укрепления мировой социалистической системы. Не смогли они адекватно оценить и значение прогресса, достигнутого в итоге построения развитого социализма в СССР. Наконец, они неверно оценивают ресурсы социализма: ведь руководящая и направляющая сила социалистических государств — коммунистические и рабочие партии — никогда не объявляли, будто достигнут «потолок» в развитии демократии; напротив, они выдвигают задачу дальнейшего расширения народовластия, обогащения социальных прав и политических свобод личности.
При всей убогости концептуального оформления доктрины «демократического социализма» нужно признать, что она содержит известные намеки на конечные пели. И казалось бы, эти цели не расходятся с теми, которые выдвигаются марксистско-ленинской теорией коммунизма. Это — свободное развитие личности, это — равенство (или справедливость, как говорят сторонники «демократического социализма»), это — братство (то есть тот самый интернационализм, против которого протестует Пальме, выдвигая в противовес лозунг солидарности).
Но если цели (хотя бы внешне) близки, то методы их достижения принципиально различны. И суть дела в том, что, ориентируясь на автоматическое (в лучшем случае —
144


с помощью «социальной инженерии») врастание капитализма в социализм 1, социал-демократы, по существу, отказываются от борьбы за конечные цели рабочего движения.
С теоретической точки зрения само понятие «демократический социализм» не выдерживает критики, ибо социализм в его истинном значении может быть только демократическим. Можно говорить о различных условиях и формах утверждения социалистических принципов, но совершенно неправомерны попытки возвести эти различия в абсолют и искусственно разделить древо социализма (в теории и практике) на две противоположные ветви.
В настоящий момент социал-демократическое движение обладает большими потенциями, и вполне вероятно, что за ним останется очередной тур борьбы за власть во многих западноевропейских странах. Если оно будет действовать по-прежнему в одиночку и по своей традиционной схеме, то это приведет к потере или полупотере драгоценного для рабочего класса, трудящихся, всего человечества времени. Уместно в этой связи привести слова американского публициста Д. Формана: «Социалисты располагали столетием для разрешения мировых проблем, но сейчас они дают еще менее определенные ответы на этот счет, чем век назад» 2.
Как отмечает Б. Н. Пономарев, перед руководством социал-демократических партий во весь рост встает сейчас вопрос о том, чтобы привести свою деятельность в соответствие с велениями эпохи. А это значит занять место на
1 По утверждению одного из деятелей Социалистической партии Австрии, «рабочее движение не может «свергнуть» капитализм, оно должно развивать его дальше, до конца и вести себя, как врач «у постели больного» (см.: Проблемы мира и социализма, 1977, № 6, с. 89).
2 Forman J. Socialism. Its Theoretikal Roots and Present-day Development. N. Y., 1973, p. 100—101.
10 Г. X. Шахназаров  145


стороне сил демократии и мира, против сил международной реакции и войны; покончить с антисоветизмом и антикоммунизмом; признать непримиримость интересов труда и капитала; выступить вместе с освободительным движением народов против неоколониализма 1.
Подводя итог всему вышесказанному, можно сделать вывод, что социал-демократический проект будущего не представляет сколько-нибудь реальной альтернативы научному коммунизму. В более или менее отдаленной перспективе эта доктрина обречена на исчезновение. Что же касается движения, которое стоит за этой доктриной, то оно должно будет сделать свой выбор: либо идти вместе с историей в сторону революционного решения актуальных проблем современного общества, либо, оставаясь на реформистских позициях, рано или поздно оказаться в стороне от объективного исторического процесса.
Итак, ни «техноидиллии», ни теория конвергенции, ни концепция «демократического социализма» не составляют сколько-нибудь серьезной конкуренции той перспективе будущего, которая раскрыта марксистско-ленинской теорией. Это — ложные альтернативы.
1 См.: Пономарев Б. Н. Перед историческим выбором.  — Коммунист, 1976, № 17, с. 43—44.


ЧАСТЬ II
ИСКУССТВЕННЫЕ ДИЛЕММЫ
В первой части книги мы постарались показать, почему не имеют шансов на успех доктрины, рассчитанные на сохранение капитализма, хотя и «обновленного», «улучшенного», в известной мере «социализированного». Но критика ошибочных, ненаучных или даже антинаучных воззрений на будущее не может быть ограничена собственно футурологическими теориями и политическими программами. Она по необходимости должна включать анализ идейных установок по ключевым проблемам общественного развития.
Могут сказать, что подобные установки составляют непременную интегральную часть концепций, претендующих на комплексное исследование будущего. Это так. Вместе с тем отношение к коренным вопросам общественного устройства имеет и самостоятельное значение. Более того, во многих случаях теоретики и политики различных немарксистских направлений (консервативного, либерального, реформистского, псевдолевого и т. д.) предпочитают не конструировать целостных концепций, а сосредоточить внимание на одной-двух злободневных проблемах, руководствуясь сугубо утилитарными соображениями.
Начать с того, что создание более или менее целостной концепции будущего — задача, требующая универсальной образованности и достаточно мощного творческого потен-
147


циала. Она тем сложнее, что всякий, кто за нее берется, должен внести в свою картину грядущего общества нечто новое — без этого невозможно рассчитывать хоть на маломальскую популярность. А легко ли поразить воображение искушенного потребителя футурофантазий, которому в течение последних десятилетий под разными обертками («постиндустриальное общество», «технотронная эра», «третичная цивилизация» и т. д.) сбывался, в сущности, все тот же идейный товар.
Концентрация внимания на отдельных вопросах не только проще, но во многих отношениях и удобнее. Она позволяет произвольно отбирать тему: говорить о том, что представляется тому или иному социальному слою и идейно-политическому направлению выигрышным, игнорировать то, что ему не по нутру или находится за пределами его понимания. Она дает возможность получить большую практическую отдачу: когда интеллектуальные силы данного направления не распылены по всем аспектам мироздания, приложены к одной узкой цели, они действеннее влияют на формирование общественного мнения.
Наконец, намеренное сужение круга футурологического зрения почти не сказывается на престиже идейно-политических течений, а порой даже, как это ни парадоксально, порождает преувеличенные представления об их способности предвидеть завтрашний день и прокладывать рациональный политический курс. Иными словами, при помощи гораздо более экономных средств достигается тот же результат. Причина столь странного эффекта заключается в том, что в обыденном сознании часть сравнительно легко замещает целое. Только тренированный, в определенной мере специально подготовленный ум может заметить, что его (сознательно или бессознательно) лишают полной перспективы. В большинстве случаев люди с доверием принимают предлагаемый им «коридор» прогнозирования, не очень задумываясь, насколько широко охватывается при
148


этом панорама будущего и как искажает ее искусственно выборочный подход.
Рискуя несколько забежать вперед, проиллюстрируем эти рассуждения одним примером. В настоящее время многие политические течения и выступающие от их имени теоретические группировки взяли своим основным девизом идеал свободы. Непомерно возвышая этот идеал над всеми прочими жизненными ценностями, они объявляют его точкой отсчета всякого прогресса, едва ли не единственным критерием для оценки плюсов и минусов общественного строя. Поскольку же само понятие «свобода» трактуется с классовых позиций буржуазии, да вдобавок в сугубо метафизической манере, все последующее теоретизирование сводится к осуждению коммунизма и к призыву любым способом помешать его дальнейшему распространению и утверждению.
Сказать, что попытка противопоставить коммунизм свободе отличается новизной, никак нельзя. Пожалуй, это наиболее затасканный довод противников марксистско-ленинской теории, пущенный в ход сразу же после появления «Коммунистического манифеста». Но вот что действительно относится к новшествам, так это противопоставление свободы... равенству. Полтора века буржуазия охотно провозглашала эти лозунги вкупе. И вот теперь ее идеологи, вынужденные признать (по крайней мере — косвенно), что равенство обеспечивается лишь при социализме и коммунизме, тщатся низвести его до положения антитезы свободы, которая якобы может существовать только в условиях конкурентной экономики, основанной на частной собственности.
Другими словами, буржуазное сознание, отступая перед натиском социализма, пытается укрепиться на последних рубежах ценой отречения от лозунгов, выдвигавшихся в пору революционной молодости. И не просто отречения, но предания их анафеме. В результате всякий его нынешний
149


тезис существует не сам по себе, не в положительном своем значении, а только в противопоставлении антитезису, то есть как дилемма. Причем речь идет, как правило, о понятиях парных, взаимодействующих, разделение, а тем более противоположение которых вопиющим образом противоречит природе вещей и потому искусственно.
Отсюда название второй части книги. В ней рассматриваются четыре искусственные дилеммы, которые стоят в центре современной идеологической борьбы в мире и правильное решение которых имеет первостепенное значение для исследования будущего.


ГЛАВА 4
РЕВОЛЮЦИЯ ИЛИ РЕФОРМА?
Несколько десятилетий назад слово «революция» воспринималось в официальной научной среде капиталистических стран как ругательное. Всякий, кто высказывался на эту тему не то что с одобрением, а без «должного» возмущения, мог прослыть нелояльным, потерять место на кафедре или даже подвергнуться социальному остракизму. Теперь времена переменились, щегольнуть этим словом с трибуны научного симпозиума стало столь же модным, как вырядиться в джинсы и вместо портфеля обзавестись сумкой с ремешком через плечо. В известном смысле в творческой среде быть (или казаться) революционером нынче так же модно, как четверть века назад быть (или казаться) консерватором.
«Злоупотребление словами,  — говорил В. И. Ленин,  —
самое обычное явление в политике. «Социалистами», напр., не раз называли себя и сторонники английского буржуазного либерализма («мы все теперь социалисты» — «We all аге socialists now», сказал Гаркорт) и сторонники Бисмарка и друзья папы Льва XIII. Слово «революция» тоже вполне пригодно для злоупотребления им, а на известной стадии развития движения такое злоупотребление неизбежно» 1.
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. И, с. 118.
151


Можно предположить, что если бы все, кто говорит о революции, действительно ее хотели и делали все от них зависящее ради того, чтобы она свершилась, то эта проблема давно была бы снята с повестки дня. К сожалению, за революционной мантией нередко скрываются крикуны из псевдолевого и правого лагерей, пытающиеся таким образом укрыть истинную суть своей анархистской или консервативной программы и заодно придать ей популярность среди масс. Не многим лучше снобы, отвлеченно философствующие на революционную тему. Наконец, существует довольно многочисленная группа теоретиков, которые искренне убеждены (и сумели убедить в этом своих поклонников), что им удалось открыть новые пути революционного обновления человечества, в то время как в лучшем случае речь идет о повторении банальных истин, давным- давно открытых марксизмом-ленинизмом и проверенных на практике, а в худшем — об опасном заблуждении, способном привести революционное и демократическое движение лишь к поражениям.
Приведем здесь несколько произвольно выбранных примеров, поскольку этого вполне достаточно для интересующей нас проблематики будущего 1.
Начнем с краткого ознакомления с одной из самых, можно сказать, «ультрареволюционных» теорий революции французского социолога Ж. Эллюля. Основание для таких характеристик дает тот пафос, с которым этот теоретик рассуждает о необходимости самых радикальных перемен, и одновременно та убийственная ироничность, с какой он осуждает отжившие свой век структуры.
По мнению Эллюля, речь идет прежде всего о государ-
1 В советской литературе с достаточной полнотой дан критический анализ основных современных концепций революции, противопоставляемых марксистско-ленинской теории. См., в частности: Красин Ю. А. Революцией устрашенные. Критический очерк буржуазных концепций социальной революции. М., 1975.
152


стве и технике. То и другое плохо. Причем государство плохо во всех его видах и проявлениях. Сославшись на Прудона («всякое правительство контрреволюционно уже потому, что оно правительство») и Бакунина («установления диктатуры пролетариата самого по себе достаточно, чтобы убить революцию») 1, Эллюль заявляет, что классовая борьба теперь происходит не внутри общества, а между обществом, с одной стороны, и государством — с другой. Проблемы отношений между классами потеряли, следовательно, всякое значение, социальные верхи и низы дружно объединились, чтобы отстаивать свои интересы против государства, этого Левиафана, угрожающего людям арестами, судами и т. д.2.
Эти анархистские рассуждения настолько выходят за пределы не то что научного, а просто здравого, беспристрастного подхода к общественным явлениям, что, право же, не стоит их опровергать. Точно так же не заслуживает особого внимания и концепция Эллюля, отрицающая само понятие революционного государства, поскольку-де сразу после совершения революции государство непременно теряет революционный характер и перерождается в контрреволюционное учреждение. Понятно, что представление о революции, как об общественном перевороте, у данного автора отсутствует совершенно. В его глазах это не более чем акт единовременного насилия.
Именно с таких позиций Эллюль издевается над «революцией Латинского квартала», имея в виду мощное выступление студентов и рабочих в 1968 г. По его словам, революции здесь вспыхивают по ночам, чтобы благоразумно угаснуть с зарей: днем революционеры спали, а на уик-энд уезжали за город. Ох уж эти философствующие монтаньяры или, точнее, монтаньярствующие социологи!
1 Ellul J. Autorsie de la révolution. P., 1969, p. 317.
2 Ibid., p. 194—195.
153


Помимо государства, решительно осуждается Эллюлем и технический прогресс, причем французский социолог смешивает в общую кучу его позитивные стороны и отходы, связанные прежде всего с методами применения техники в условиях капитализма. Принцип конкретного подхода, составляющий предпосылку всякого научного анализа, в данном случае необходимость рассматривать нежелательные последствия научно-технической революции под углом зрения того, правильно или неправильно используется техника в условиях данного социального строя, Эллюлю вообще недоступен. Поскольку весь его метод состоит в игнорировании внутриобщественных противоречий, борьбы классов, все явления приобретают подкупающую простоту: государство в любом его качестве и измерении — угроза для всех, техника — тоже и т. п.
Какого типа революционный выход предлагает Эллюль обществу, которое, по его словам, явно зашло в тупик? Это так называемая «необходимая революция». Причем слово «необходимость» понимается не с точки зрения исторической неизбежности, а в качестве нравственного императива. Такая революция, говорит Эллюль (и здесь он совершенно прав), нужна всем, кто умирает от голода в странах Азии, Африки, Латинской Америки, страдает от расовой дискриминации, кого заставляют против его воли воевать и убивать людей и т. д.
Правда, оказывается, что «необходимая революция» не так уж необходима, поскольку, по словам Эллюля, империалистическая система способна ради сохранения своих привилегий и прибылей приспосабливаться к действительности и путем модернизации общества ослаблять возможные конфликты, снимать напряженность. Так, капитализм оказался в состоянии поднять жизненный уровень трудящихся в развитых странах, а значит, при желании он может решить позитивно и проблемы экономически слаборазвитых стран. Если так, зачем, спрашивается, вообще
154


нужна революция? Впрочем, этот вопрос не приходит в голову автору.
Коль скоро «необходимая революция» призвана взорвать государство, а также так называемое техническое общество (Эллюль подчеркивает, что он не против техники как таковой, а именно против технизации общества, становящейся самодовлеющей силой, не поддающейся регулированию со стороны человека), ее основной смысл состоит в том, чтобы ослабить организацию во всех сферах жизни. «Революция против технического общества предполагает ослабление эффективности во всех областях (прибыль, производительность, адаптация, интеграция), уменьшение индивидуального благосостояния, свертывание великих общественных проектов и постепенное исчезновение массовой культуры. Не нужно строить никаких иллюзий: если мы не готовы заплатить эту цену, мы не готовы к той единственной революции, которая необходима в наши дни» 1.
Короче говоря, всего революционного запала французского социолога хватило только для того, чтобы выносить тощую и утопическую идею о возврате «золотого века» путем полувозвращения в лес. Вольтер как-то сказал, что, когда он читает рассуждения Руссо о необходимости возврата к природе, ему хочется встать на четвереньки и побежать в лес. Может быть, это некоторое преувеличение, но примерно таков же смысл призыва к «необходимой революции» Эллюля.
Что это так, лишний раз подчеркивает следующая деталь. По мнению автора, подлинная революция возможна только в развитых индустриальных странах «по отношению к самой передовой форме разрушения человека» 2. Эллюль считает, что революция не может распространиться на экономически слаборазвитые страны, так как «нечего и наде-
1 Ellul J. Autopsie de la révolution, p. 329.
2 Ibid., p. 311.
155


яться, что азиатские и африканские толпы смогут достичь целей, в которых явно ничего не смыслят... Революция произойдет только на Западе или вообще не произойдет» 1.
Нельзя не удивляться тому поразительному высокомерию, с каким профессор, признаваемый на Западе за гуманиста, третирует народы экономически слаборазвитых стран, отказывая им в способности осознать потребность в революционном изменении условий своего существования. Одного этого достаточно, чтобы, несмотря на многочисленные лозунги и панегирики в пользу свободы, рассыпанные там и здесь в книге Эллюля об «аутопсии революции» 2, перевести его из лагеря либералов в лагерь реакционеров.
Но пожалуй, еще более существенно, что саму концепцию «необходимой революции» вообще нельзя признать за вариант революционной. Прежде всего потому, что революция — это при всех обстоятельствах акт, связанный с продвижением вперед, на более высокую стадию общественного развития. Следовательно, никак не может приниматься за революцию действие, имеющее целью вернуться вспять. Даже в том случае, если бы мы согласились с утверждением Эллюля, будто «золотой век» человечества лежит в дотехнической или умеренно технической цивилизации, а государство заслуживает уничтожения (хотя и неизвестно, что придет ему на смену и каким образом будет поддерживаться общественный порядок), даже в этом случае «необходимую революцию» следует расценивать как контрреволюцию.
Обратимся теперь к «революционной» программе американского философа Эриха Фромма. Исходной позицией его бунтарских воззрений является такое же, как у Эллюля, неприятие всеобщей технизации общества. Ссылаясь на работу Л. Мэмфорда «Миф о машине», он рассуждает о
1 Ellul J. Autopsie de la révolution, p. 313.
2 Аутопсия — термин криминалистики, означающий медицинское исследование трупа на предмет установления причин смерти.
156


страшной перспективе, грозящей человечеству, когда все общество превратится в некий вариант супер- или мегамашины, а люди будут играть роль ничтожных бессловесных винтиков этого чудища.
Фромм указывает на два основных момента, определяющих характер «технического общества» и неприемлемых с точки зрения гуманизма. Во-первых, это принцип непременной реализации возможностей: то, что становится технически возможным, достижимым, неизбежно начинает осуществляться на практике, независимо от его полезности. Во-вторых, это максимальная эффективность и производительность, которая становится критерием оценки любой деятельности без учета того, насколько она необходима.
Показав различные пороки «технического общества» и не позаботясь при этом разобраться, насколько они являются продуктом самой техники и в какой мере результатом капиталистического ее применения. Фромм предлагает как выход из положения «ненасильственную революцию». Обосновывается это тем, что в такой стране, как США, управляемой искусными менеджерами, всякий насильственный переворот может повлечь развал экономики, а с другой стороны, вызвать напряжение обстановки в международном масштабе и даже угрозу термоядерной войны.
Но раз революционное насилие исключается из возможных методов гуманизации «постиндустриального общества», то, по мнению Фромма, остается добиваться сдвигов в общественном мнении, чтобы большинство избирателей поддержало движение за «гуманитарное управление» и обеспечило приход к руководству тех, кто понимает бесперспективный характер «технического общества» и возьмется вывести страну из тупика 1/
1  Fromm Е. The Revolution of Hope. Toward a Humanized Technology. Toronto, N. Y., L., 1968.
157


Как же должно быть организовано движение за все эти перемены? Для этого необходимо учредить национальный совет под названием «голос американского сознания» и образовать такие же советы на местах. Национальный совет не следует избирать, но его членов нельзя и просто назначить; в соответствии с рекомендацией Фромма, в него должны быть включены «наиболее выдающиеся и гуманные американцы» в количестве 50 человек. Создаются также «клубы» (от 100 до 200 человек) и более мелкие группы, заседающие раз в неделю, встречающиеся для обмена информацией, дискуссией и т. д. Описывая формы и процесс развития прокламируемого им движения, Фромм подчеркивает, что оно не должно иметь ничего общего с традицией и практикой политических партий, что во время обсуждений на клубных встречах не следует допускать идеологической фразеологии или двусмысленности языка. Каким образом все это будет достигаться, остается, однако, неясным.
Уже самое беглое знакомство со схемой «голосов американского сознания» воскрешает в памяти аналогичные конструкции Сен-Симона, Фурье и других утопистов прошлого века. Дело, однако, не только в том, что концепция Фромма утопична, поскольку функция возрождения общества возлагается ею на некое подобие масонских лож, как правило вырождающееся в говорильню. Дело еще и в том, что это утопия реакционного свойства. Ратуя против чрезмерной технизации общества, его дегуманизации и превращения людей в роботов, Фромм, как и Эллюль, подставляет на место истинного виновника отрицательных явлений — общественной системы капитализма — некую иррациональную роковую тенденцию, не зависящую от перипетий классовой борьбы.
Точно так же, осуждая государство вообще, и Фромм и Эллюль осуждают фактически не столько буржуазное государство (поскольку оно уже есть), сколько грядущее,
158


социалистическое государство (поскольку отказывают ему в праве появиться на свет). Тем самым блокируется всякая возможность действительно реальных преобразований общественной жизни. Если бы народы капиталистических стран вздумали последовать советам этих «гуманистов», им была бы уготована печальная участь — детехнизация и распад общественных связей, то есть нисхождение до первобытного состояния, возвращение в пещеру.
Свою идею революционного преобразования американского общества выдвинул и Чарльз Рейч, профессор права Йельского университета, автор нашумевшей книги «Молодая Америка» и один из наиболее видных представителей движения «новых левых». По его словам, «мы находимся на пороге революции, ничем не похожей на революции прошлого... Эта революция добьется успеха без применения насилия, и никакое насилие не сможет успешно ей противостоять. Она развивается поразительно быстрыми темпами... и несет надежду на торжество высшего разума, появление более гуманного общества и нового, освобожденного человека» 1.
В чем же видит Рейч суть грядущей революции? Оказывается, это бунт молодежи, ее новая культура, образ мыслей и стиль жизни, которые представляют собой отнюдь не какое-то неореформистское отклонение от штампов, навязываемых истэблишментом, а закономерную реакцию на гнет со стороны корпоративного государства, подавляющего, эксплуатирующего и в конечном счете разрушающего природу и человека.
Следует сказать, что Рейч относится к числу наиболее бескомпромиссных и честных критиков капиталистической системы, хотя далеко не всегда делает правильные выводы из наблюдаемых фактов. Как бы то ни было, он с пафосом разоблачает такие черты американского образа жизни,
1 Reich Ch. The Greening of America. N. Y., 1970, p. 4.
159


как коррупция и лицемерие, контрасты между бедностью и богатством, пренебрежение социально-культурными интересами трудящихся, всемогущество частной собственности, неконтролируемое использование техники и, как результат этого, нарушение экологического баланса, упадок демократических принципов, подавление свободы, превращение нации в некую феодальную иерархию, состоящую, с одной стороны, из малочисленной верхушки, с другой — из огромной массы бесправных людей, разобщенность связей между людьми, «в результате чего Америка превратилась в гигантскую, вызывающую ужас антиобщину» Словом, это трезвый взгляд человека, искренне озабоченного судьбами своей страны и своего народа, пытающегося найти путь преодоления того кризиса, в который завели общество капиталистические порядки.
Какой же путь он предлагает? Путь «революции посредством сознания». По мнению автора, в современной Америке существует сознание трех основных типов. Во-первых, это — традиционное мировоззрение американского среднего класса, во-вторых,  — сознание, выражающее устремление «общества к организации» и, наконец, «сознание-3», носителем которого является молодежь. Подчеркнув, что классификация условна и в чистом виде перечисленные виды сознания не встречаются, автор тем не менее строит на этом всю свою концепцию революции. Ее суть в том, что «сознание-3» постепенно будет охватывать все новые социальные слои, распространится фактически на другие поколения, «революционизировав структуру нашего общества. Оно осуществит революцию не прямыми политическими средствами, а изменением культуры и качества индивидуальных жизней, что в конечном счете приведет к изменению политических структур» 2.
1 Reich Ch. The Greening of America, p. 6—8.
2 Ibid., p. 19.
160


Надо отметить, что Рейч довольно сдержанно оценивает возможности сознания как материальной силы, разрушающей старый и утверждающей новый общественный порядок. Но революционная работа, которую предстоит выполнить «сознанию-3», облегчается, по его мнению, тем, что объективный ход событий неумолимо влечет прогнивший строй к саморазрушению. Так называемое корпоративное государство, подчинившее человека и дегуманизирующее сущность отношений между людьми, фактически уже вступило на этот путь. Поэтому «сознанию-3» предстоит не столько подорвать и снести несправедливый общественный порядок, сколько заполнить вакуум, образующийся по мере того, как этот порядок будет исчезать под давлением собственных противоречий.
Из чего же складывается «сознание-3»? Оказывается, его основу составляет серия моральных заповедей: «Не насилуй себя, будь честным по отношению к себе», «Не суди другого, будь честным по отношению к другим», «Не используй никого в качестве средства» и т. д. Нетрудно увидеть, что эти заповеди не идут дальше тех, что были провозглашены в евангелии. Чистое, как снег, и невинное, как голубка, «сознание-3» Рейча отрицает деньги, статус, положение, иерархию, собственность, признание, почет. Для него все эти вещи не только дурны, но вообще «недействительны» 1.
Проповедуя «революцию посредством сознания», которое разложит корпоративное государство изнутри, без насилия, без захвата власти и даже без свержения какой-либо правящей группы, Рейч понимает, что его концепция представляет, по существу, призыв отказаться от борьбы, сведя все к проповеди идеи нравственного самосовершенствования.
1  Reich Ch. The Greening of America, p. 239.
11 Г. X. Шахназаров  161


Чтобы избежать упреков в том, что эта концепция фактически играет на руку интересам истэблишмента, американский профессор выдвигает два довода. Первый заключается в том, что-де применение силы против власти, обладающей высокой техникой и организацией, не может быть эффективным, это «битва на территории противника», которая может привести лишь к бедствиям, поражению и ненужным жертвам. Второй же аргумент сводится к тому, что выводы К. Маркса о революционном преобразовании общества применимы якобы лишь к XIX в. и не имеют никакой ценности для современных США. Маркс выдвигал в центр экономическую задачу — борьбу за улучшение условий существования рабочего класса, трудящихся. Но поскольку «современное индустриальное общество» в состоянии удовлетворить материальные потребности каждого (если не сейчас, то несколько позднее), на первый план выдвигается задача нравственная — борьба за человечность. Эту задачу не решишь методами прямого классового столкновения, путь к ее решению пролегает через сферу сознания.
Доктрина Рейча, как и другие рассмотренные выше, построена на вульгаризаторском искажении смысла марксистско-ленинского учения, в частности исходит из крайне упрощенного толкования марксистской теории революции. Марксизм никогда не сводил задачу революционного преобразования общества к материальному фактору. Достаточно вспомнить, что в центр революционного учения рабочего класса, начиная с «Коммунистического манифеста», поставлена цель освобождения общественного труда и освобождения личности.
Неверно и утверждение, будто «современное индустриальное общество», даже такое богатое, как в США, способно, хотя бы и со временем, полностью удовлетворить потребности трудящихся: каким бы ни был в целом уровень обеспечения нужд тех или иных слоев населения,
162


при капитализме на повестке дня всегда остается проблема неравенства. Кроме того, если капитализм и способен обеспечить относительно высокий уровень жизни в нескольких богатых странах, то в значительной мере за счет того, что большая часть народов мира обрекается им на отсталость, нищету, полуголодное существование. А ведь Рейч, рассуждая об американских делах, стремится представить свою концепцию «революции посредством сознания» как универсальную.
«Большинство теоретиков «новых левых»,  — пишет Рейч,  — начиная с Маркузе, признают, что в настоящее время в США революция невозможна... Если говорить о политической революции, это — правильно, но такая революция и не нужна» 1. В этом тезисе, пожалуй, квинтэссенция концепции американского профессора, позволяющая определить ее место в ряду других. При всех субъективно благих намерениях автора его революционный запал, увы, имеет антиреволюционное содержание.
Действительно, ведь едва ли не все надежды на преодоление пороков капитализма возлагаются им на небольшую группу молодых людей, выходцев из верхушечного слоя американского общества, которые способны якобы отринуть наследие отцов, взлелеять в себе христианские чувствования и путем миссионерской проповеди преобразовать современное общество. «Молодая Америка», как образно пишет об этом Э. Араб-Оглы, конечно, не совершит революции в США; не произведет она и духовной реформации, если даже Рейч вслед за Лютером, пригвоздившим знаменитые 95 тезисов на портале Виттенбергского собора, расклеит 395 страниц своей книги на всех дверях Капитолия2. Насколько наивны были подобные расчеты Рейча, показали уже последние годы: буквально на наших
1 Reich Ch. The Greening of America, p. 304—305.
2 См.: Араб-Оглы Э. А. В лабиринте пророчеств. M., 1973, с. 185-186,
163


глазах та самая интеллигентская молодежь, которая вдохновила его на теорию ненасильственной революции, распалась на части, одна из которых интегрировалась в истэблишмент, а другая, выкинувшая над собой знамя «хиппи», опустилась на дно, чтобы стать сегодняшним люмпен- пролетариатом, питающимся объедками с пиршественного стола «постиндустриального общества».
Случай с Рейчем наглядно показывает один из главных пороков буржуазной системы мышления: не имея сколько-нибудь фундаментальных представлений об общих закономерностях общественного развития, иные западные теоретики нередко «ухватываются» за первые проблески какого-либо нового феномена, чтобы с ходу придать ему историческое значение, а заодно увенчать себя лаврами первооткрывателей.
Точно так же не чем иным, как отсутствием развитого исторического чувства, непониманием того, что история не представляет собой некую клоаку, куда сбрасываются, нагромождаясь одно на другое, различные по типу, структуре и формам явления, а имеет определенную систему, обусловленную известным порядком, последовательностью событий, объясняется то, что, не усматривая в современных США революционной ситуации, «новые левые» уже и не мыслят о возможности возникновения такой ситуации в будущем, не говоря уже о ближайшем будущем.
Коль скоро политическая революция целиком сбрасывается со счетов, не остается ничего иного, как уповать на нравственный переворот. Характерно, что с подобными идеями выступают не только такие политологи, как Ч. Рейч, заслуживший репутацию одного из наиболее радикальных среди своих коллег, но и такие вполне респектабельные американские профессора, как, скажем, Б. Скиннер, которого американская психологическая ассоциация провозгласила крупнейшим психологом всех времен после З.  Фрейда.
164


Будучи бихеоверистом, Скиннер полагает, что причина всех зол современного общества заключена в самом человеке, и чтобы покончить с ними в общественном масштабе, нужно сначала выкорчевать их из человеческого сознания. Каким способом? История, говорит Скиннер, знает много вариантов решения вопроса о поведении людей. Платон в «Республике» предлагает политическое решение, Августин в «Граде божьем» — религиозное, Томас Мор и Фрэнсис Бэкон — юридически-нравственное, а Руссо и его последователи — органически-нравственное. XIX век связан с экономическими проектами, а XX — с поведенческими.
Что же предлагает сам Скиннер? Это так называемое «культурное проектирование», основным инструментом которого должно стать поощрение людей за хорошие поступки. Наказание, по мнению американского психолога, не способно привести к исправлению природы человека. Напротив, разумное, умелое поощрение поможет постепенно усовершенствовать видовые свойства человека, сделать его невосприимчивым ко всякого рода отрицательным влияниям. По мнению Б. Скиннера, эволюция культуры — «самоуправляемый процесс, и задача «культурстроителя» состоит в интенсификации факторов, приводящих в действие отдаленные последствия поведения» 1.
От подобных рассуждений всего один шаг до так называемой «Иисус-революции», активно проповедуемой в последние годы политическими течениями Запада, близкими к церкви или просто стремящимися приобрести сторонников среди верующих. Согласно этой модернизированной версии евангельских заповедей, «ошибкой классических революций было выступление против правительств, тогда
1  Skinner В. Beyond Freedom and Dignity. Toronto, N. Y., L., 1972, p. 133, 158.
165


как зло надо было искать в человеке вообще и бороться не с загрязнением среды, а с загрязнением душ» 1.
Вряд ли стоит принимать всерьез и тем более подвергать рационалистической критике учение, открыто ассоциирующее себя с религией. Иное дело — «культурстроители» вроде Б. Скиннера, претендующие на роль провозвестников последнего слова в современной социальной психологии.
Конечно, Скиннеру делает честь, что, в отличие от многих современных буржуазных психологов, он верит в возможность перестройки человеческого сознания, избавления его от «демонов зла» и всемерного развития заложенных в нем светлых начал, причем перестройки не путем какого-то физического или биологического насилия над природой человека, а поощрением тех самых светлых начал. Но, право же, святой наивностью, если не больше, можно назвать тезис о том, что «революция в сознании» должна предшествовать социальному прогрессу и стать главным фактором революционного преобразования всей системы общественных отношений.
История знает великое множество целителей нравов, создателей стройных кодексов морали, которым, однако, ни на йоту не удалось усовершенствовать человеческую натуру. Тщетными оказались и расчеты утопистов подготовить почву для построения справедливого строя путем распространения просвещения. Наконец, две тысячи лет было в распоряжении христианской церкви, чтобы в соответствии с учением Спасителя, сделать добрые чувства к ближнему нормой всеобщего поведения. Но даже папа римский не станет оспаривать, что эту задачу не удалось решить ни в отношении «паствы», ни в отношении самих «пастырей».
1  Этот тезис, содержавшийся в одной из газет «иисус-революционеров», приводится в работе французского социолога Ж. Дюшена (Duchesne J. «Jesus révolution» made in USA. P., 1972, p. 22).
166


Ставить в центр общественного преобразования «революцию в сознании» — это, грубо говоря, равносильно тому, чтобы ставить телегу впереди лошади. Только великая социальная революция, меняющая в корне условия жизни общества, способна дать мощный импульс для постепенного преобразования духа, причем это процесс исключительно сложный и длительный.
Конечно, никакой социальный переворот не совершается без участия сознания, без понимания необходимости изменить существующие порядки, без более или менее четкого определения целей борьбы. Именно такую функцию выполняют мыслители-революционеры и организуемая ими из передовых людей революционного класса партия. Но диалектика соотношения между революционным сознанием и революционным действием отнюдь не предполагает радикального преобразования массовой человеческой психики как предварительного условия общественного переворота. В конечном счете, как показал К. Маркс, бытие определяет сознание, а не наоборот.
Можно было бы привести и другие концепции революции, появившиеся на Западе в течение последних десятилетий («по Маркузе», «по Мэмфорду», «по Горцу» и т. д.), рассмотреть различные «системные теории», бурно расплодившиеся в последний период, основная цель которых, как отмечает английский марксист Ф. Чейн, утвердить представление о капитализме как о «саморегулирующейся» системе или иерархии систем, обеспечивающих устойчивое состояние общества» 1. Но в этом нет особой нужды: и приведенных примеров достаточно для общих выводов.
Первый из них — это простая констатация бесплодности революционного теоретизирования на почве буржуазного техноидиллизма или технокритицизма. Чего, казалось бы, нет у новоявленных ниспровергателей старого
1 Marxism Today, 1975, vol. 19, N 3, p. 75.
167


порядка — и обличение пороков буржуазного общества, царящей в нем несправедливости, и страстные панегирики в защиту свободы, и рассуждения о причинах тех или иных социальных явлений, и «ценные» соображения по различным деталям архитектурного проекта идеального будущего. Но, несмотря на это, они не находят отклика в широком общественном сознании, оставляют его равнодушным, если, конечно, не принимать в расчет кратковременную популярность в кругах университетской элиты, своего рода интеллектуальную моду, вспыхивающую и угасающую столь же быстро, как мода на мини- и макси-размеры женских юбок.
Чем же объяснить, что даже те из подобных теорий, которые представляют собой в известном смысле незаурядные творения ума, уподобляются бабочкам-однодневкам, не порождают практически никакого заметного движения в обществе? Очевидно, тем, что они содержат заблуждение в генеральной своей посылке, не отражают объективных потребностей эпохи, неточно оценивают смысл происходящих процессов и неверно ориентируют социальные силы.
Под последним мы имеем в виду отнюдь не ошибку в направлении прогресса. Истории известно немало случаев, когда общественные движения принимали на вооружение ошибочные теории революции (чаще всего по той причине, что они были преждевременны, забегали вперед или, напротив, запаздывали, упускали момент), когда люди совершали под их лозунгами чудеса героизма и гибли, оставляя яркий след в летописи борьбы за правое дело. Концепции же, о которых мы ведем речь, никого и ни на что не способны подвигнуть, даже на «обреченную революцию». И секрет этого в общем противоестественного бесплодия мысли в том, что, называясь революционными, прикрываясь революционной фразой, эти концепции по сути своей антиреволюционны, сводятся к тонкой проповеди самого банального реформизма.
168


«Вместо открытой, принципиальной, прямой борьбы со всеми основными положениями социализма во имя полной неприкосновенности частной собственности и свободы конкуренции,  — писал В. И. Ленин,  — буржуазия Европы и Америки, в лице своих идеологов и политических деятелей, все чаще выступает с защитой так называемых социальных реформ против идеи социальной революции. Не либерализм против социализма, а реформизм против социалистической революции — вот формула современной «передовой», образованной буржуазии» 1.
Если отвлечься от авторских особенностей и попытаться синтезировать главную идею всех модернистских концепций революции, то она предстанет в одной из двух модификаций: социальная революция не нужна, так как ее задачи решает революция научно-техническая или нравственная. При этом в обоих случаях имеется в виду не что иное, как замена общественного переустройства серией рационалистических действий, осуществляемых по инициативе творческой элиты (технократы, менеджеры, культур- строители и пр.).
Что это, как не реформизм? Причем речь идет о реформах, которые призваны не подготовить или дополнить революционный переворот, а именно заменить его, сделать его излишним.
В статье «Революция? Контрреволюция? Какая революция?» американский историк Ю. Вебер, можно сказать, раскрывает подоплеку современных псевдо- или квазиреволюционных концепций. Он утверждает, будто в нынешнюю эпоху «потребительское общество поглотило революцию», и дает революционерам деловой совет: отказаться от «анахроничных моделей», от которых якобы они все равно уже отошли на практике, создать «революционный проект, соответствующий современности». Такой проект,
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 305.
169


по мнению Ю. Вебера, должен открыть ворота от общеизвестного к неожиданному, освободить историю для движения вперед к новому непредсказуемому этапу. «Покуда наши представления об исторических изменениях будут основываться на таких неточных терминах, как революция и контрреволюция, они останутся ограниченными и сфокусированными на отживших проблемах» 1.
Автору этих строк вспомнить бы о Чили, где оба «термина» — революция и контрреволюция — проявились с предельной точностью. Или поразмыслить о распределении власти и богатства в самих США — проблеме, которая отнюдь не отжила свой век благодаря провозглашению американского общества потребительским. Но он, как и многие другие теоретики либерального направления, предпочитает, с одной стороны, объявить революцию устаревшей, а с другой — отодвинуть ее куда-то в «непредсказуемое будущее».
Ту же идею, но уже не скрыто и стыдливо, а с убеждением и, можно сказать, известной бравадой проповедует правое крыло социал-демократии. В предыдущем разделе этому направлению было уделено достаточно внимания. Остановимся поэтому здесь лишь на характеристике той части социал-демократической доктрины, которая трактует вопрос о соотношении реформы и революции.
Аргументы теоретиков «демократического социализма» как бы продолжают доводы Э. Фромма, Г. Маркузе и других конструкторов «ползучей революции».
Это, во-первых, тезис: социальная революция невозможна, ибо некому ее делать. В доказательство приводятся всевозможные статистические данные, якобы свидетельствующие о том, что рабочий класс в развитых капиталистических странах благоденствует, в полном составе перешел в разряд того слоя, который именовался в прош-
1 Journal of Contemporary History, L., 1974, vol. 9, N. 2, p. 45—47.
170


лом «рабочей аристократией» и слился с так называемым средним классом. Для большей убедительности сообщаются результаты социологических обследований, согласно которым рабочие целиком удовлетворены своей участью и относятся будто бы едва ли не к самым консервативным слоям современного капиталистического общества. Даже бизнесмены хотят каких-то перемен, а рабочие-де не хотят, в том числе и безработные.
Рассуждая в таком духе, английский социолог М. Манн утверждает, что «революция в марксистском смысле» скорей всего никогда не произойдет, поскольку «маловероятно, чтобы пролетариат развил в себе силы стать классом для себя»
Вопрос о роли рабочего класса рассмотрен в целом ряде исследований советских авторов, поэтому ограничимся здесь утверждением, что могильщики революционной миссии пролетариата выдают желаемое за действительное. Лучше всего это доказывается происходящими время от времени мощными политическими выступлениями рабочих, потрясающими устои капитализма.
Второй капитальный тезис реформистов: революция недопустима, ибо она слишком дорого обходится обществу. При этом в «бухгалтерский счет» включаются перерывы в развитии, неизбежные человеческие жертвы, хозяйственная разруха, упадок морали, потрясение основ международного порядка, всеобщее одичание и т. д., и, разумеется, ни слова о том, что такое течение революции в решающей мере предопределяется реакцией эксплуататорских классов внутри страны и на международной арене. Именно спровоцированная ими гражданская война и иностранная интервенция были главными причинами тех трудностей, которые пришлось пережить революционной
1  Mann М. Consciousness and Action among the Western Working Class. L., 1973, p. 73.
171


России. Но исключительные условия первой социалистической революции могут и не повториться при нынешнем, совершенно ином соотношении сил в мире.
Наконец, чернители революции, тщательно подсчитывая все связанные с нею (в том числе и не по ее вине) общественные «расходы», почему-то не хотят уравновесить баланс упоминанием приносимых ею «доходов». Ведь сам факт существования устарелых производственных отношений, тормозящих свободное и планомерное развитие производительных сил, резко ограничивает возможности общества, наносит ему гигантский ущерб. Если же обратиться к прошлому, то стоит только вспомнить, сколько страдания и горя людям, какие материальные убытки принесла капиталистическая система с такими ее атрибутами, как безжалостная эксплуатация труда, кризисы производства, колониализм. Одни лишь войны и подготовка к ним в XX в. обошлись человечеству в десятки миллионов жизней и четыре биллиона долларов.
Впрочем, было бы неверно утверждать, будто реформисты вовсе отрицают позитивное значение революционных перемен. Но они изящно перебрасывают планируемую прибыль со счета революции на счет реформы. Их третий — и главный — тезис заключается в следующем: социальная революция перестала быть необходима, в наше время ее можно заменить серией реформ, постепенным, поэтапным «врастанием» капитализма в социализм 1.
В последнее время теоретики социал-демократии заявляют, что стратегия реформ оказалась единственной стратегией, «соответствующей социокультурным характеристикам рабочего класса» 2, что-де рабочий класс на собственном опыте убедился в бесплодности «мифа о насильственной революции», расчетов на возможность одним ударом
1 Demokratisk Socialistisk Perspektiv. Gjovik, 1976, s. 63.
2 Critica sociale. Milano, 1974, N 8—9, p. 420.
172


ликвидировать или существенно уменьшить господство плутократии в современном обществе и преобразовать его на началах справедливости.
Реформизм как одно из направлений в рабочем движении насчитывает уже более столетия. И за это время, естественно, он выработал богатейшую аргументацию в свою пользу. Но хотя истекший век был для человечества плодотворным, хотя на его протяжении произошли великие перемены и в социальной жизни, и в международных отношениях, и в сфере научно-технического прогресса, нельзя сказать, чтобы по качеству своему реформистские доводы значительно обновились. Сегодня, как двадцать или пятьдесят лет назад, они зиждутся на тезисе о том, что «количество реформ перерастает в другое качество общества» 1. А, например, теоретик правого крыла Социалистической партии Австрии Ф. Кленнер пишет: «Выводу марксизма-ленинизма о том, что демократический социализм представляет собой реформизм, стабилизирующий буржуазную систему, надо противопоставить формулу: перманентные демократические реформы экономики и общества в их взаимосвязи ведут к изменению общественной системы в направлении гуманистического социализма» 2.
Возникает, правда, вопрос: почему социал-демократам, находящимся у власти в целом ряде стран Западной Европы достаточно длительный период, не удалось решить кардинальные задачи преобразования общества — устранить классовое неравенство, обеспечить переход власти в руки народа, решающее участие рабочего класса в управлении производством и т. д.?
Сколько-нибудь вразумительного ответа на этот вопрос правое руководство социал-демократии до сих пор не дало.
1 Europeiscke rundscha, 29 April, 1976.
2 Klenner F. Sozialismus in der Sackgasse? Wirtschaft und Gesellschaft im Umbruch. Wien, 1974, S. 309.
173


Но поскольку он все же был поставлен и повторяется все более настойчиво, в качестве выхода из положения в пропагандистский обиход было введено понятие так называемых «системоизменяющих реформ».
О чем свидетельствует это теоретическое новшество? Прежде всего, выдвигая тезис о «системоизменяющих реформах», социал-демократия фактически признает, что работа, которая выполнялась ею до сих пор, была лишь серией тщетных попыток настолько усовершенствовать капиталистическую систему, чтобы у рабочего класса, трудящихся не возникало желания ее изменить. Не случайно, заявляя о стремлении найти тот самый «третий путь», который должен стать альтернативой капитализму и коммунизму, В. Брандт предложил своим коллегам обсудить вопрос: «Реформы или революция; реформы, изменяющие или улучшающие систему?» 1
И второй вывод. Несмотря на то что аргумент о «системоизменяющих реформах» как бы перечеркивает предыдущий путь социал-демократии и требует нового подхода к действительности, по существу, он остается в рамках старых решений, ибо речь идет по-прежнему о реформах. Авторитетным свидетельством на этот счет может служить следующая выдержка из книги одного из лидеров СДПГ, канцлера ФРГ Г. Шмидта: «Рационально только систематическое и постепенное изменение общества путем конкретных реформ или, как говорит К. Поппер, «peaceful social engineering». Различие между «системостабилизующими» и «системоизменяющими» реформами, которое все же проводят в СДПГ, должно быть отброшено. Любая социальная реформа изменяет общество и, следовательно, «систему» 2.
1 Brandt W., Kreisky В., Palme О. Briefe und Gespräche 1972 bis 1975, S. 20.
2 Kritischer Rationalismus und Sozialdemokratie. Berlin, Bonn, Bad-Godesberg, 1975, S. VIII.
174


Нам могут возразить: разве плохо, если система будет качественно изменена с помощью реформ, разве суть дела в том, чтобы обязательно достичь преобразования общества революционным путем? Не получается ли в этом случае, что средство становится самоцелью, в чем, собственно, социал-демократы и обвиняют коммунистов, утверждая, будто они догматически цепляются за революционные лозунги, которые подходили для времен французской революции начала XIX в., Парижской коммуны, России 1917 г., но потеряли актуальность во второй половине XX в.?
Не потому ли, вопрошают социал-демократы, коммунисты непременно хотят революций, которые неизбежно сопровождаются большими человеческими жертвами, способны приводить к гражданским войнам, разрушениям, отрицательно сказываются на состоянии производительных сил, что они не в состоянии понять смысл перемен, происшедших в результате научно-технической революции, находятся во власти устаревших представлений о возможности прогресса в современных условиях? Вот типичный пример подобных рассуждений: «Революционеры, как  и все люди, являются пленниками прошлого, а именно своей собственной революции»,  — утверждает канадский политолог Г. Фишер. По его словам, для участников Октябрьской революции 1917 г. и гражданской войны в России путь, приведший их к успеху, казался наилучшим и самым эффективным; «эта жесткая теоретическая модель начала навязываться всем странам, осуществляющим социалистическую революцию, независимо от уровня их развития, национальных особенностей и традиций» 1.
1  International Journal, Toronto vol. XXVIII, N 3, Summer 1973, p. 446—447. И это говорится несмотря на то, что практически все страны, вставшие на путь социализма после второй мировой войны, отнюдь не повторяли «модели Октября» и социалистическая революция здесь носила совершенно своеобразный характер как раз в силу максимального учета условий места и времени.
175


Нет, дело не в этом, отвечаем мы, а в том, что никакая реформа, ни при каких обстоятельствах не способна решить задачи, решаемые революцией. Вопрос в том, какая ставится цель: если речь идет об усовершенствовании существующей системы, то вполне можно ограничиться реформами, если же речь идет о ее коренном преобразовании, то следует способствовать подготовке и проведению революции.
Сторонники современного реформизма — нередко весьма эрудированные и не лишенные блеска умы — проявляют поразительную слепоту всякий раз, когда берутся рассуждать о соотношении революции и реформы, особенно — трактовать в негативном плане те или иные стороны учения К. Маркса и В. И. Ленина. Настолько поразительную, что возникает сомнение о возможности, так сказать, добросовестного заблуждения, закрадывается мысль, что перед нами явная мистификация, стремление запутать свою аудиторию во имя вполне осознанного социального заказа.
Это проявляется прежде всего в искусственном противопоставлении революции и реформы. Искусственном потому, что эти понятия или, вернее, стоящие за ними реальные формы общественного развития не способны заменить одна другую. Реформа ни при каких условиях не может стать революцией, ибо это именно реформа. Уместно напомнить в этой связи слова Р. Бернса: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». Реформа, которая привела бы к революционной смене власти и отношений собственности, изменила бы тем самым свою собственную квалификацию. Если гипотетически представить ситуацию, при которой шведский король или английская королева своими указами определят: править отныне в Швеции и Англии рабочему классу, а средства производства передать в общественную собственность, то можно было бы сказать, что реформа привела к победе
176


революции. Но в этом случае сами указы были бы революционными, в этом суть.
Революция есть не что иное, как: а) переход власти из рук одного класса в руки другого класса; б) сопровождающая такой переход или являющаяся его последующей целью смена формы собственности. Социалистическая революция есть переход власти из рук буржуазии в руки рабочего класса, трудящихся и передача основных средств производства из частной собственности в общественную.
Там, где эти условия соблюдены, есть революция; там, где их нет, сколько бы ни произносить на сей счет радикальных фраз, речь может идти только о реформе. Таким образом, дело отнюдь не в том, каким путем происходит переход власти и превращение формы собственности. Между тем именно этого не хотят понять или, скорее, делают вид, что не понимают, реформисты. В их представлении, как уже отмечалось, революция олицетворяется обязательным насилием, отсечением коронованных голов, взятием и срытием Бастилии, залпом «Авроры», штурмом Зимнего дворца и т. д. Другого образа революции у них нет.
Характерным примером в этом отношении может служить интервью Б. Крайского журналу «Шпигель». Вот выдержка из этого интервью.
«Шпигель». Шведский премьер Пальме, Ваш товарищ и коллега, сказал: «Что такое революция? Ведь на следующий день после революции начинается практическая работа — реформизм». Не отличает ли именно такая точка зрения социал-демократов от коммунистов?
Крайский. Да. Важное различие состоит в следующем: для коммунистов все оказывается решенным в день прихода к власти. Потом как бы автоматически наступает то, что они сами называют социалистическим государством и
12 Г. X. Шахназаров
177


что, по их мнению, автоматически превратится в коммунизм» 1.
Нет ничего более легкого, чем опровергать марксистскую теорию революции, предварительно придав ей подобный карикатурный вид.
Сегодня даже школьникам достаточно ясна разница между восстанием как формой революционного переворота и самой революцией как радикальным преобразованием всего общественного уклада, переходом от одной общественно-экономической формации к другой. Такой переход по необходимости осуществляется немирным путем там, где революционному классу и его союзникам противостоит реакционный класс, способный применить насилие. Он может быть осуществлен мирным путем там, где соотношение сил складывается настолько в пользу революционных классов, что уходящие социальные слои, как бы они ни скрежетали зубами, теряя свои привилегии и оставляя кормило власти, не в состоянии применить насилие, пустить в ход оружие, вынуждены смириться с неизбежностью перемен.
Марксизм-ленинизм не только допускает, но, напротив, считает предпочтительным мирный переход власти в руки рабочего класса и, следовательно, возможность осуществления революционных преобразований мирным путем, с помощью любых средств, которые имеются в распоряжении исторического процесса, будь то всеобщее избирательное право и законодательная воля парламента или всеобщая забастовка, способная привести к формированию революционного правительства и тем самым положить начало революционному процессу.
Известно, что, идя на Октябрьскую революцию, русский пролетариат и его коммунистический авангард делали ставку на мирное ее развитие. Да и вообще нелепо ду-
1 Der Spiegel, 28. Februar, 1973.
178


мать, будто рабочие, трудящиеся, желающие стать хозяевами всего созданного их трудом общественного богатства, могут быть заинтересованы в разрухе, гражданской войне и т. д. Насилие всегда навязывается контрреволюцией. И это лишний раз доказал опыт Чили.
При любом способе взятия власти, мирном или немирном, сам этот акт отнюдь не мыслится марксистско-ленинской теорией как начало «автоматического» перехода к социализму и коммунизму. Это лишь старт большой и длительной работы по преобразованию всех сторон общественных отношений. Причем такая работа не имеет ничего общего с попыткой искусственно навязать действительности абстрактный идеал, в чем упрекают коммунистов социал- демократы. Она представляет собой историческое действие в соответствии с законами общественного развития, в противном случае неизбежна была бы неудача всех пролетарских революций.
Реформа есть действие в интересах улучшения, усовершенствования той или иной детали общественного механизма, не посягающее на его основы. Революция также не может обойтись без реформы: после взятия власти победивший класс достигает своих многообразных целей посредством серии реформ, рассчитанных иногда на десятилетия. Тем более это относится к социалистической революции, которая не ограничивается задачей построения социализма, а ставит перед собой гораздо более долговременную и сложную задачу — строительство коммунизма.
При этом не обойтись без реформ, которые проводятся по мере того, как вызревают условия, необходимые для решения той или иной крупной задачи. Такие реформы могут проводиться в экономике, политике, в области социальной структуры. Они позволяют устранять нежелательные остатки прошлого, прорываться на новые ступени общественного прогресса, а иногда исправлять ошибки,
179


которые допускаются в результате недостаточно верного определения задач на предыдущих этапах.
Таким образом, реформа служат союзницей революции, одним из методов действия пришедшего к руководству революционного класса.
В статье с тенденциозным названием «Нет революции в революции» 1 американский профессор Г. Фишер утверждает, что ситуацию в странах социалистической системы ныне можно назвать «постреволюционным реформизмом». Он ссылается, в частности, на статью венгерского ученого И. Пожгаи «Идеи — организация — движение», в которой говорится, что, согласно марксистско-ленинскому пониманию, прогресс не обязательно достигается в результате конфликтов социального порядка, а может быть итогом реформ, опирающихся на точное знание и понимание законов общественного развития. «В стране, которая закончила закладку основ социализма, революция приобретает форму реформы» 2.
Фишер воображает, что ему удалось уличить марксистов в нежелании продолжать революцию. В действительности американский профессор не понимает, что достижение прогресса путем реформ возможно лишь потому, что революция выполнила свою основную задачу и в обществе не существует больше классового антагонизма. Что же касается старого общества, то здесь реформа может способствовать улучшению условий труда и жизни угнетенных классов (если она проводится под их давлением), но никоим образом не способна привести к коренному изменению системы.
Это, как уже отмечалось, относится и к «системоизменяющим» или структурным реформам, под которыми мож-
1 International Journal, Toronto, vol. XXVIII, N 3, Summer 1973, p. 455-456.
2 Tàrsadalmi szemle, 1972, N 11, S. 3—10.
180


но подразумевать действия, направленные на более существенные, радикальные изменения. Могут быть реформы поверхностные, касающиеся второстепенных деталей общественного устройства, а могут быть серьезные и глубокие, затрагивающие двигательные центры системы. Последние создают благоприятные предпосылки для победы революции, но, повторяем, не могут ее заменить. В этом смысле само слово «системоизменяющие» в сочетании со словом «реформа» — алогизм.
Если с этой точки зрения взглянуть на реформистские доктрины, то становится предельно ясной их сверхзадача — опровергнуть необходимость передачи власти в руки рабочего класса и ликвидации частной собственности на средства производства. В социал-демократическом варианте, справедливо отмечает болгарский историк Н. Ананиева, противоположность между реформой и революцией абсолютизирована до такой степени, что реформа превращается в средство, направленное на предотвращение революции 1.
Весьма вероятно, что не все авторы реформистских доктрин отдают себе в этом отчет. Кое-кто, возможно, искренне полагает, что ему удалось в новых условиях подправить марксизм и открыть иной путь в будущее, нежели социалистическая революция. Что же, эти люди просто ошибаются, ибо ни бурное развитие научно-технической революции, ни все другие феномены XX в. не свидетельствуют о каком-либо «старении» марксистско-ленинской теории революции.
Другое дело, что меняются условия, в которых она совершается. Можно, например, полагать, что в результате дальнейшего изменения в соотношении сил в рамках отдельных национальных обществ и на мировой арене на-
1  См.: Ананиева Н. Съвременната социал-демокрация. София, 1975, с. 56—57.
181


ступит момент, когда победа социалистической революции станет возможной в одной-единственной мирной форме. Не приходится доказывать, что шансы на это многократно увеличатся, если будут достигнуты единство рабочего движения, совместная политика коммунистов и социал-демократов.
Могут быть обнаружены и другие существенные изменения в характере революционного процесса; поиски компартий капиталистических стран в этом направлении диктуются как раз стремлением осмыслить новые условия, чтобы направить революционную энергию в нужное русло, не допустить излишних жертв. Но все эти новшества ни в коей мере не могут отменить тезиса о том, что власть должна перейти в руки трудящихся, а за этим последует преобразование частной собственности в общественную.
О противоречивости позиции современной социал-демократии по вопросу «революция — реформа» свидетельствуют заявления многих участников этого движения.
Так, западноберлинский социал-демократ Ф. Вильмар пишет, что реформы «системоизменяющего» характера «нацелены на самоопределение человека, его соучастие во всех сферах общественной жизни; на ликвидацию отчуждения, социального и психического обнищания; на установление общественного строя, при котором нет больше господства над людьми, нет власти, неконтролируемой демократическим путем, в котором управление сводится до функционально необходимого минимума. Мы отклоняем такой реформизм,  — заключает он,  — который направлен только на социальное приспособление, интеграцию и повышение технической эффективности существующей системы» 1.
1 	Die Neue Gesellschaft, Bonn, Bad-Godesberg, Juli 1975, N 7, S. 585.
182


Подобные заявления обнаруживают, что в рядах социал-демократии, по крайней мере ее левого крыла, растет понимание необходимости двигаться вперед, но что она не научилась пока отличать реформизма от революционности, следовательно, не ставит перед собой сознательно задачу ликвидации капитализма и построения социализма во всем ее объеме.
Вот характерное признание Робера Понтийона, члена национального секретариата Социалистической партии Франции, занимающегося вопросами международных связей. Анализируя итоги выборов в Швеции и причины поражения социал-демократов на этих выборах, он пишет: «Современное социалистическое движение еще не нашло своего собственного пути в условиях давления капиталистической экономики, препятствующего движению к социализму, и общества принуждения, подавляющего человека и удушающего демократию. Шведский опыт был попыткой найти этот путь. Поэтому о поражении, понесенном шведскими социал-демократами, следует поразмыслить — и не только в Стокгольме... Чтобы быть последовательным, реформизму рано или поздно приходится выйти за рамки реформ как таковых» 1.
Но может быть, наиболее ярко противоречивость позиций социал-демократии по этому вопросу обнаруживается в высказываниях Ф. Миттерана. Он довольно трезво оценивает линию французских социалистов, которые, по его словам, с 1947 по 1955 г. «рьяно отстаивали капиталистическое общество, вплоть до того, что отдавали свои голоса в парламенте и своих министров режиму, родившемуся в результате военного переворота». Он с обидой говорит о том, что когда проповедовал идею «социализма возможного», то в глазах некоторых сразу становился еретиком, реформистом и приспособленцем. Он заявляет, что «отказы-
1 Quotidien de Paris, 23 septembre, 1976.
183


вается быть управляющим капиталистического общества» и готов допустить лишь вынужденное временное «сожительство с капиталистическими структурами, поскольку преобразовать их за один день нельзя». И все это сочетается со следующим утверждением: «Оппортунизм и предательство серьезно скомпрометировали реформизм, который я, однако, не осуждаю. Более того, мне кажется, что это единственный способ действия в настоящее время, когда революция невозможна и нежелательна» 1.
Очевидно, что лидер французских социалистов допускает ту самую ошибку, смысл которой мы постарались раскрыть: противопоставление революции и реформы. В действительности нельзя рассматривать их как два взаимоисключающих пути перехода к социализму. Реформы и революции дополняют друг друга, те и другие необходимы. Реформы подготавливают наступление социализма, но они не могут создать островков социалистического общества при капитализме, вызывают главным образом количественные изменения, в то время как коренные качественные порождаются только революцией. Оценивая перемены, происходящие в экономике и политике современного капитализма, Г. Холл подчеркивает: «Изменения подготавливают основу для социализма, но капитализм остается капитализмом» 2.
Подводя итог, можно сказать, что единственно правильный ответ на вопрос, революция или реформа, должен быть следующим: и революция, и реформа.
Какие бы влиятельные политические силы и интеллектуальные возможности ни оставались еще на стороне реформизма, это течение обречено, ибо путь общественного развития пролегает непременно через великую социальную революцию.
1 Mitterand F. Un Socialisme du possible. P., 1970, p. 13—17.
2 Hall G. Imperialism Today. N. Y., 1972, p. 26.
184


Разумеется, революции не совершаются сами собой. Опи являются следствием того, насколько созрели объективные условия, насколько осознается трудящимися массами и их политическим авангардом возможность совершения радикального переворота, как складывается соотношение сил внутри страны и на международной арене и т. д. Действуя в противовес этим объективным тенденциям, реформистские силы способны на какое-то время задержать, отодвинуть наступление соответствующих событий. Но они не в состоянии отменить неумолимого хода истории. И в тот момент, когда их тормозящее действие не сможет больше уравновешивать мощного движения масс, подталкиваемого объективными потребностями развития общества, реформизм окончательно утратит свое влияние.


ГЛАВА 5
СВОБОДА ИЛИ РАВЕНСТВО?
Вопрос о соотношении двух великих лозунгов демократии занимал умы политических мыслителей уже античной эпохи. Многие из них не видели иного способа определить понятие свободы, как через понятие равенства. Так, для Аристотеля быть свободным значило быть равноправным перед законом или же иметь «равные права на справедливость». Эта традиция сохранилась с соответствующим теоретическим углублением вплоть до концепций Ж.-Ж. Руссо и других великих просветителей кануна буржуазной революции, провозгласивших идею общественного договора и неотчуждаемых прав личности.
«Свобода, равенство, братство!»  —  сей гордый триумвират, казалось, воцарился над Францией и простер свои крылья над всем миром, начиная с того времени, когда под натиском парижского простонародья пала Бастилия и была принята Декларация прав человека и гражданина. С тех пор эти принципы дополняли друг друга и были в полном смысле слова неразлучны, как сиамские близнецы.
Однако — и вот странная метаморфоза! — с некоторых пор западные политологи начали доказывать, будто между свободой и равенством существуют противоречия.
186


Началось с того, что подметили отдельные несовпадения. Затем стали поговаривать о частичной несовместимости двух понятий. Так шаг за шагом дошли до вывода об их якобы полнейшей противоположности, до утверждений о том, будто эти принципы взаимно исключают друг друга.
Помимо различных рассуждений, так сказать, теоретического свойства появились ссылки на авторитеты, например на Алексиса де Токвиля. А как известно, стремление найти подкрепление в старых текстах свидетельствует уже о том, что мы имеем дело не с робким новшеством одинокого оригинала, а с теорией, претендующей на благородное происхождение и готовой к борьбе за самоутверждение.
Правда, пока еще рано говорить, что вся буржуазная политология перешла на новые позиции. И все же речь идет о целой группе теоретиков и пропагандистов, проповедующих несовместимость свободы и равенства и уверяющих, будто человечеству предстоит в недалекой перспективе сделать окончательный выбор в пользу того или другого.
Этим и определяется значение вопроса: если указанная дилемма не искусственна, то род людской обречен либо на свободу без равенства, либо на равенство без свободы. Не приходится говорить, что в любом случае это было бы очень неуютное будущее.
Известный западногерманский социолог Р. Дарендорф различает два вида демократии: в духе равенства и в духе свободы. При этом он замечает, что в процессе развития обеих наступает момент, когда равенство становится препятствием к свободе. «Хотя человек, руководимый извне, исторически образует идеальный тип демократии как образа жизни, он становится угрозой самой основе демократии как образа управления. Мир людей, руководимых извне, является странным парадоксом демократии без
187


свободы» 1. Демократия, продолжает Дарендорф, является одновременно чем-то большим и чем-то меньшим свободы: большим, потому что этим понятием обозначают определенный порядок, а не только цель, ради которой он создан; меньшим, потому что политическая демократия в состоянии создавать лишь некоторые необходимые условия свободы.
Нельзя не заметить, сколь произвольно толкуется здесь понятие демократии — оно сводится фактически к равенству, притом примитивному. Поскольку речь идет о равенстве людей, управляемых извне, постольку на ум не может не прийти образ казармы. Само собою разумеется, что столь превратно истолкованная идея равенства легко может быть изображена как антитеза свободы. Но, рассуждая подобным образом, можно противопоставить что угодно чему угодно.
А вот другое суждение, принадлежащее Д. Хорафасу. Этот западный теоретик, рекламируемый как эксперт по вопросам так называемой «социальной технократии», утверждает: «Люди неравны, и вовсе не конформизм, формальность, приспособленчество, а именно многообразие выдающихся душ образует фундамент пристойного общества» 2. По его словам, «на затаенном и забавном желании равенства» постоянно играют демагоги, пытающиеся облечь свободу в шутовской костюм этой иллюзии.
Вслед за Дарендорфом, но гораздо более прямолинейно Хорафас отождествляет демократию с равенством, а последнее  — со всеми смертными грехами («плебейство массовой культуры», «унификация мышления» и т. п.).
У различных авторов равенство противопоставляется свободе с разной степенью категоричности, а из соответствующих посылок делаются неравнозначные выводы.
1 Dahrendorf R. Konflikt und Freiheit. München, 1972, S. 190.
2 Chorafas D. Die kranke Gesellschaft. Vor dem Zusammenbruch von Freiheit und Wohlstand. Frankfurt а. M., B., Wien, 1974, S. 60.
188


Одни с известной долей сожаления говорят, что лозунгом равенства придется, видимо, пожертвовать (по крайней мере — частично), чтобы сохранить лозунг свободы. Другие, не скрывающие своих симпатий к аристократическим порядкам, торжествующе сообщают, что равенство, эта утопическая мечта, своего рода горячечный бред плебса, превзойдено историей.
В этой связи представляет известный интерес развернувшаяся в ФРГ дискуссия о демократии. Она ведется между сторонниками «социалистически ориентированного» и либерального направлений. Если первые настаивают на участии более широких народных масс в принятии политических решений, то вторые ратуют за ограничение сферы политической активности народа выборами руководителей.
Комментируя эту дискуссию, прогрессивный западногерманский теоретик М. Грайфенхаген отмечает, что в основе такого решения лежит исторически и теоретически несостоятельное представление о демократии как двуликом Янусе, одно лицо которого — равенство и как следствие этого — тоталитаризм, а другое — свобода и как следствие — гуманность 1. Грайфенхаген подвергает резкой критике тезис, выдвинутый сторонником «либерального консерватизма» X. Шельски, который провозгласил: «Больше демократии — меньше свободы».
Шельски относится к группе неоконсервативных философов и социологов, которые всячески пытаются отвести от себя обвинения в ретроградстве и даже, насколько возможно, обзавестись репутацией новаторов. В этой среде популярны лозунги в духе изречения лидера баварского Христианского социального союза Ф. Й. Штрауса: «Быть консерватором — значит маршировать во главе прогресса».
1 Greiffenhagen М. Freiheit gegen Gleichheit? Hamburg, 1975, S. 36—37.
189


О том, что именно подразумевается под прогрессом, можно судить по следующему откровенному высказыванию одного из неоконсерваторов Г. Зандера: «Борьбу следует вести под лозунгом господства человека над человеком. Этот лозунг в силу существующих обстоятельств можно выдвигать с чистой совестью» 1.
Понятно, что у консерваторов, даже с приставкой «нео», свое представление о совести. Но зачем выдавать себя за прогрессистов? Тем более что подобные попытки малопродуктивны. Не надо быть большим специалистом по части истории политических учений, чтобы заметить, что аргументация современных противников равенства повторяет все то, что придумали на сей счет идеологи рабовладения и крепостничества. Знакомые мотивы о том, что равенство означает будто бы неизбежный упадок материального богатства и духовной культуры общества, а господство «черни» столь же неизбежно вырождается в тоталитаризм. И, с другой стороны, о том, что власть избранных (по рождению, положению, талантам), пусть она и не отвечает примитивным требованиям справедливости, представляет существенный способ обеспечить взлет цивилизации, разумный порядок и благосостояние для всех, включая социальные низы.
Иными словами, перед нами не что иное, как возврат к добуржуазному этапу политического сознания, содержание которого составляла ничем не прикрытая апология классового неравенства, апеллирующая к богу, или естественному порядку, или к соображениям мнимой всеобщей выгоды. Причем речь идет не о приступе ностальгии по «добрым старым временам» при понимании того, что все, как говорится, в прошлом. Отнюдь нет. Речь идет о попытке возродить в новых исторических условиях философию неравенства, придать ей современное обоснование
1  Die Neue Gesellschaft, Bonn, Bad-Godesberg, 1976, N 1, S. 22.
190


(в том числе ссылками на требования научно-технической революции) и навязать общественному сознанию в качестве якобы неизбежной и даже предпочтительной идейной первоосновы будущего общества.
Прежде чем перейти к рассмотрению причин, вызвавших к жизни подобный идеологический феномен, следует вкратце напомнить о содержании буржуазного этапа развития идей равенства и свободы. От какого наследия отказываются неоконсерваторы и другие теоретики, противопоставляющие эти две великие ценности, что они намерены перечеркнуть?
К. Марксу и Ф. Энгельсу принадлежит заслуга глубокой характеристики переворота, который ознаменовала буржуазная революция. Смысл его, если иметь в виду социальную сторону, заключался в том, что в качестве устоев нового общественного порядка провозглашались следующие два принципа: во-первых, свобода личности, подразумевающая главным образом неограниченное право частного предпринимательства и частной собственности; во-вторых, равенство всех перед законом, предполагающее главным образом возможность неограниченного обмена между товаропроизводителями, включая куплю-продажу рабочей силы. Принципы свободы и равенства, как подчеркивали основоположники марксизма-ленинизма, вытекают из самой природы капиталистического способа производства, без них он просто не может существовать. И с такой же необходимостью эти принципы принимают при капитализме ограниченный, во многом формальный вид. Можно сказать, что свобода личности распределяется в буржуазном обществе на неравной основе, а равенство достается далеко не свободно. То и другое существует в той мере, в какой нужно, чтобы строй мог успешно функционировать. И только.
Основоположники марксистско-ленинской теории подчеркивали, что буржуазная революция разорвала феодаль-
191


ные путы, сдерживавшие развитие производительных сил, и ознаменовала гигантский прогресс всей системы общественных отношений. Но ее классовая ограниченность, сохранение частной собственности и эксплуатации человека человеком в качестве фундамента общественного строя обусловили лицемерный характер буржуазной демократии. «Буржуазной демократии,  — писал В. И. Ленин,  — по самой природе ее, свойственна абстрактная или формальная постановка вопроса о равенстве вообще, в том числе о равенстве национальном. Под видом равенства человеческой личности вообще буржуазная демократия провозглашает формальное или юридическое равенство собственника и пролетария, эксплуататора и эксплуатируемого, вводя тем в величайший обман угнетенные классы. Идея равенства, сама являющаяся отражением отношений товарного производства, превращается буржуазией в орудие борьбы против уничтожения классов, под предлогом будто бы абсолютного равенства человеческих личностей. Действительный смысл требования равенства состоит лишь в требовании уничтожения классов» 1.
На протяжении двухсот лет буржуазная наука и пропаганда весьма существенно обогатили арсенал доводов в защиту и обоснование господства капитала. Касательно некоторых сфер общественного устройства, особенно экономических феноменов, эти доводы приобрели настолько хитроумный вид, что совсем не просто обнаружить, где и за счет какого искусного приема скрывают истину. Но применительно к интересующей нас теме буржуазная идеология была до сих пор до крайности бесплодной на новые аргументы. Обращаясь к несуществующему в действительности абстрактному человеку, она заунывно твердила, что он равен в правах и обязанностях всем своим согражданам, сознательно игнорируя материальные усло-
1  Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 162.
192


вия жизни, разницу в имущественном положении людей, то есть в конечном счете провозглашая равенство между эксплуататорами и эксплуатируемыми, между сытыми и голодными.
Само собой разумеется, что такая пропаганда далеко не всегда достигала и достигает своих целей, ибо трудящиеся на себе ощущают истинную цену буржуазной свободы и буржуазного равенства. Пожалуй, наиболее ярко и сильно смысл того и другого раскрыт в следующих убийственных характеристиках. По словам Герберта Уэллса, буржуазное равенство означает, что деньги одного не хуже денег другого. Буржуазная свобода, заметил Анатоль Франс, заключается в том, что миллионер и нищий одинаково вольны ночевать под мостом Сены.
Дело, конечно, не сводится к имущественной разнице. Тот, кто обездолен, лишен возможности использовать даруемое ему конституцией бесценное благо свободного выбора. Там, где нет фактического равенства, не может быть в полной мере и равенства граждан перед законом. Эти истины усвоили теперь достаточно широкие круги буржуазного общества. Едва ли, скажем, кто-нибудь из американских правоведов возьмется доказывать, будто Фемида была одинаково беспристрастна к дочери мультимиллионера Патриции Херст, понесшей весьма легкое наказание за участие в действиях преступной банды, и к негру Харрису, который был облыжно обвинен в убийстве и, несмотря на протесты мировой общественности, приговорен к смерти  на электрическом стуле.
Словом, традиционный пропагандистский штамп, который длительное время помогал вводить трудящихся в обман, становится все менее эффективным в век всеобщего политического просвещения. Это обстоятельство, бесспорно, дало импульс к настойчивым поискам новых концепций и аргументов, способных служить задачам идеологического воздействия на массы, и если не устранить
13 Г. X. Шахназаров
193


вообще, то по крайней мере смягчить остроту недовольства, вызываемого различными проявлениями социального неравенства.
Но при всем ее значении не эта, сугубо функциональная, причина играет главную роль в начинающемся пересмотре традиционного буржуазного толкования идей равенства и свободы, точнее, их соотношения. Есть причины более серьезные, можно сказать органического происхождения.
Первая из них заключается в том, что на протяжении длительного времени после второй мировой войны у сторонников капитализма сохранялось твердое убеждение, если хотите, даже вера в то, что связанный с научно-технической революцией подъем экономической мощи капиталистических стран повлечет автоматическое сглаживание наиболее опасных в социальном отношении пороков капиталистической структуры хозяйства. Как уже говорилось в главе о «техноидиллиях», делался расчет на то, что рост квалификации труда приведет к резкому сокращению разницы в доходах различных слоев населения, и в результате едва ли не все общество уравняется в рамках некоего «среднего класса». А чтобы эта идиллическая картина ничем не нарушалась, футурологи попросту игнорировали больной вопрос: как сочетать «революцию доходов» с сохранением частной собственности? Или, подобно Д. Беллу, отделывались от него с помощью всевозможных софизмов.
Действительный ход событий опроверг эти расчеты. Конечно, благодаря научно-технической революции произошло некоторое, если можно так выразиться, накопление элементов равенства сравнительно с ранними стадиями капиталистического развития. Весьма возможно, правы социологи, которые с помощью цифр доказывают, что ныне высококвалифицированный рабочий Смит живет примерно так же, как лавочник Адамс, что тот и другой
194


приблизились по жизненному стандарту к преподавателю колледжа Джонсу. Но все это никоим образом не может отменить того факта, что продолжает расти разница между узким верхушечным слоем и большинством людей со средним или низким достатком. Сегодня и наиболее крупные западные экономисты, вроде Дж. Гэлбрейта, признают, что разрыв между массой людей, занятых в сфере наемного труда, и монополистами, теми, кто прямо или косвенно участвует в дележе прибылей,  не только не обнаруживает тенденции к сокращению, а, напротив, возрастает.
К тому же буржуазная пропаганда, используя относительно высокий уровень жизни основной массы населения в развитых капиталистических странах в качестве своей козырной карты, предпочитает умалчивать, что такое благосостояние в значительной мере достигается путем неоколониального грабежа экономически слаборазвитых стран, сочетается с нищетой и голодом на периферии империализма. Между тем неравенство, связанное с господством капитала, не может быть измерено без учета отношений между колониями и метрополиями, между экономически слаборазвитыми странами и развитыми капиталистическими государствами.
Пытаются, правда, доказывать, будто бывшие метрополии не несут ответственности за отсталость бывших колоний. Те, мол, находились на такой низкой ступени развития, что колониализм не мог существенно задержать их прогресс, тем более — оттолкнуть назад, а, напротив, способствовал созданию экономической инфраструктуры, основ промышленности, пусть даже ориентированной на вывоз сырья, возникновению рабочего класса, зачатков народного образования и здравоохранения, приобщению к ценностям мировой цивилизации. Отсюда шаг до вывода, будто колониализм, особенно неоколониализм,  — своеобразная форма преодоления отсталости.
195


Подобные доводы недалеки от прямого очковтирательства. Нелепо, разумеется, отрицать, что капитализм кое- что создал в колониях. Но именно то и ровно столько, сколько нужно для их эксплуатации. Без дорог невозможно вывозить сырье, без телеграфа нельзя управлять, без образования, хотя бы начального, не будет расторопных служителей из местного населения. Словом, справедливо сказать, что если колониям и досталась какая-то толика награбленных у них же богатств, то отнюдь не по доброте их поработителей.
Вместе с тем не может быть никаких сомнений в том, что развитые капиталистические страны разбогатели в немалой мере благодаря грабежу колоний и неэквивалентному обмену. Предположим на минуту, что два века назад Англия не подчинила себе Индию силой оружия и не выдала патента Ост-Индской компании на нещадную эксплуатацию ресурсов этой великой страны, а заключила с ней взаимовыгодные соглашения, повела равноправную торговлю, организовала нормальное духовное общение. Предположим далее, что этот пример распространился в качестве всеобщего правила на отношения европейских стран, а затем и США со странами Азии, Африки и Латинской Америки. Можно с уверенностью сказать, что результатом стало бы значительное сокращение того огромного разрыва, той пропасти, которая отделяет сегодня развитые и экономически слаборазвитые страны. Вполне вероятно, что был бы пониже и уровень технической цивилизации, достигнутой на Западе, поскольку ее ускоренное развитие в значительной степени питалось за счет той самой «дотации», какую приносили ограбление природных ресурсов и эксплуатация дешевого труда пародов колоний и полуколоний. Но, честное слово, эта небольшая потеря с лихвой компенсировалась бы равенством в международных отношениях. И нетрудно представить, какие плоды принесли бы в перспективе солидарные уси-
196


лия по решению коренных проблем, которые столь остро стоят сегодня перед человечеством,  — преодоление голода, нищеты, болезней, устранение источников военных конфликтов.
Подобные гипотетические (нереализуемые в условиях капитализма) картинки не заменяют, естественно, статистических выкладок. До определенной поры общественность в капиталистических странах не очень ясно представляла, насколько пагубны и опасны последствия политики колониализма и неоколониализма. И не только общественность. Официальная наука, поставляющая правящему слою политические лоции для разработки курса империалистических держав, уделяла всей этой проблематике самое ничтожное внимание. Игнорировались либо объявлялись подрывной большевистской пропагандой выступления марксистской печати, неустанно разоблачавшей прямые и косвенные методы ограбления экономически слаборазвитых стран.
Положение начало меняться в конце 50 — начале 60-х годов, когда появились комплексные исследования о бедственной участи сотен миллионов людей, страдающих от голода 1, были налажены статистическая служба ООН и публикация данных о разрыве в уровнях душевого национального дохода, стали появляться первые прогнозы, свидетельствующие, что разрыв этот продолжает возрастать.
Но и тогда официальная западная паука отнюдь не собиралась бить тревогу. По аналогии с радужными расчетами  на «революцию доходов» в развитых капиталистических странах возлагали надежды на различные программы помощи, призванные удовлетворить первоочередные нужды экономически слаборазвитых стран Азии,
1 В частности, работы известного бразильского ученого Жозуа де Кастро.
197


Африки и Латинской Америки, приостановить углубление пропасти и тем самым смягчить остроту антиимпериалистических настроений в зоне национально-освободительного движения.
Известно, что этим надеждам не суждено было сбыться. Иначе и быть не могло, ибо по природе своей империализм не способен на бескорыстие. Пресловутые программы помощи обернулись еще одной формой эксплуатации ресурсов экономически слаборазвитых стран мультинациональными, главным образом американскими, монополиями, а кое-какое благотворительство не могло, разумеется, помешать дальнейшему усугублению экономического неравенства на международной арене.
Империализм, можно сказать, ввел в заблуждение свою собственную науку. А итогом отрезвления стали исследования в стиле первых работ «Римского клуба», которые изобиловали паническими выводами о перспективах мировой экономики. Капитализм как система признавался не только ответственным за неравенство, но и неспособным воспрепятствовать его углублению со всеми вытекающими отсюда опасностями.
То же в полной мере относится и к проблеме неравенства между нациями и этническими группами, живущими под одним государственным флагом. Казалось бы, развитые капиталистические страны с их нынешним богатством без труда могли бы ликвидировать экономическую почву для межнациональных конфликтов. В этом направлении, кстати, усердно ориентировали правящий класс изобретатели различных концепций социальной инженерии. А дела идут наоборот. Причем не только в такой стране, как США, где дискриминация негров и других национальных меньшинств является постоянной чертой общественного уклада, но и в тех капиталистических государствах, в которых до недавнего времени национальное
198


и этническое неравенство мало давало о себе знать,  — в Англии, Бельгии, Канаде, Испании.
Таким образом, во всех основных секторах жизпи капиталистического мира происходит дальнейшее нарастание неравенства. И этот факт, который непосредственно ощущают на себе социальные низы и угнетаемые нации, вынуждена наконец засвидетельствовать сама буржуазная наука.
Другая причина наметившегося поворота в толковании лозунгов демократии заключена в том, что благодаря социализму на практике доказана реальность осуществления фактического равенства как в социальных, так и в национальных отношениях. Введение общественной собственности на средства производства, провозглашение социалистических принципов труда и распределения означали гигантские шаги в преодолении неравенства. На протяжении всей истории строительства нового общества в Советском Союзе и в других социалистических странах развертывался, по существу, непрерывный процесс расширения и обогащения социального, экономического, политического равенства. Он продолжает развиваться и сегодня, причем речь идет о всех аспектах проблемы равенства — между людьми вообще, между мужчиной и женщиной, между представителями различных наций и т. д.
Подлинно историческую веху образует фактическое равенство наций в СССР, закрепленное Конституцией Советского общенародного государства. Принципиально важно, что опыт Советского Союза повторен в других странах, например в Чехословакии. В целом можно сказать, что это первый за время существования человечества опыт, когда благодаря сознательной и целенаправленной политике удалось преодолеть неравенство между нациями и народностями, сплотить их в единую семью, отношения в которой отличаются товарищеским сотрудничеством и взаимной поддержкой.
199


Каким контрастом этому служит опыт капитализма с его бывшими колониальными империями (в том числе царской Россией) и нынешними методами неоколониальной эксплуатации народов! Даже если бы социализм не сделал ничего другого, то одним решением национального вопроса он доказал свое бесспорное превосходство над капитализмом и свое право быть единственной формой общественного развития в будущем. Это тем более так, что социалистические принципы строительства новых отношений между нациями (прежде всего утверждение фактического равенства путем выравнивания уровней экономического и культурного развития) обнаружили свою действенность в рамках как многонационального государства, так и содружества социалистических государств. Иначе говоря, эта тенденция представляет не частную, а общемировую закономерность новой социально-экономической формации.
Реальность равенства в условиях социализма явилась, пожалуй, главной причиной, вынудившей буржуазных теоретиков (по крайней мере наиболее серьезных и честных из них) отказаться от отождествления капитализма с равенством. Если такое отождествление можно было еще пропагандировать, когда на земле существовал только капитализм и человечество не знало иного опыта, то теперь, при наличии социализма, причем социализма развитого, в достаточной степени показавшего свои возможности, подобная пропаганда равнозначна распространению заведомой лжи.
Таким образом, капитализм может быть назван строем равенства по сравнению с прошлым — рабовладением, крепостничеством, но эта система неравенства по сравнению с настоящим и будущим — социализмом и коммунизмом.
В политической теории имеют существенное значение не только признание фактов, по и выводы, которые отсюда делаются. Если представителей прогрессивного крыла за-
200


паднои социологии свидетельства несовместимости капитализма и равенства побудили сделать шаг навстречу социализму, то консервативное направление решило иначе: раз равенству не по пути с капитализмом, тем хуже для равенства! При этом, однако, не просто отреклись от идеи, занимавшей в течение двух веков почетное место в арсенале буржуазного мировоззрения. Вовсе нет. В том-то и дело, что, вынужденные расстаться с лозунгом равенства (значит, лишиться связанных с нею огромных пропагандистских выгод), апологеты капитализма постарались сделать все, чтобы его дискредитировать.
Вот почему драматическая метаморфоза в трактовке вечных идеалов демократии не свелась к провозглашению их несовместимости. Главный ее смысл состоял в том, чтобы развенчать идею равенства, объявить ее противоречащей прогрессу общества и интересам личности. Другими словами, провести виртуозную идеологическую операцию, после которой все социальные слои (вот парадокс!) расстались бы с требованием равенства не только без всякого сожаления, но даже с воодушевлением.
Вдобавок консерваторы от теории заботились и о собственном реноме. Никто не должен был упрекнуть их за обскурантизм, за возврат к средневековью. Разве выдвигаемые ими аргументы не говорят о стремлении «маршировать во главе прогресса»? Ведь они не выступают против равенства с позиций чванливых аристократов, которых монтаньяры поделом отправляли на гильотину, а «научно» доказывают, что идея равенства изжила себя, становится препятствием для высокой эффективности экономики и благосостояния людей.
Капитализм = свобода = прогресс; социализм = равенство = стагнация — такова формула неоконсерваторов, которая начинает усваиваться и некоторыми другими направлениями буржуазной социологии. Вдумавшись в эту формулу, легко обнаружить, что каждая ее деталь в от-
201


дельности была в свое время предметом капитальной марксистской критики. Это избавляет от необходимости повторять в полном объеме соответствующую аргументацию. Напомним лишь ее суть.
Во-первых, неправомерно отождествлять капитализм со свободой вообще. Капиталистический способ производства предполагает лишь одно ее проявление — свободу частного предпринимательства. Уже в этом заложено неизбежное ограничение и ущемление других ее проявлений. Производство, основанное на частной собственности, невозможно без эксплуатации труда и, следовательно, ограничения свободной воли людей, составляющих подавляющее большинство общества. Интерес собственника постоянно приходит в противоречие с общественным интересом, представленным интересами других людей. Это противоречие не может разрешаться иначе, как нарушением свободы одной из сторон. И — что самое важное — понятие свободы не сводится к возможности беспрепятственного выбора (так сказать, расширенный вариант все той же частной инициативы). Одной из выдающихся заслуг марксизма-ленинизма перед общественной мыслью явилась разработка позитивного содержания свободы, лаконично выраженная в формуле «всестороннее развитие личности».
Во-вторых, неправомерно отождествлять свободу с прогрессом, хотя бы только экономическим. Свобода личности в общедемократическом смысле (то есть так, как она была провозглашена буржуазной революцией) есть, бесспорно, важное условие подъема производительных сил. Но ограниченность буржуазной формы ее применения ставит неизбежный предел и экономическому, и тем более научно-техническому прогрессу 1. Речь идет не о чем другом,
1  По признанию редактора журнала «Уолл-стрит джорнел» Р. Бартли, в отличие от либерализма XIX в., либерализм конца XX в. не может обеспечить одновременно реализацию идей социального преобразования, рост благосостояния и развитие демокра-
202


как о знаменитом выводе К. Маркса: на определенной стадии общественного развития частнособственническая форма производства и присвоения материальных благ становится оковами для производительных сил и должна быть разрушена. Бьет час социалистической революции,  на смену частному интересу, как стимулирующему фактору деятельности, приходит интерес общественный, который, однако, ни в коей мере не подавляет интереса личного. Вся суть в том, что последний перестает находиться в противоречии с потребностями общества: между тем и другим устанавливается объективная гармония. Именно объективная, поскольку возможность гармонизации в огромной мере зависит от того, как люди, классы, партии понимают закономерности новой формации, насколько правильно умеют их использовать. Огромное значение имеет и опыт, позволяющий отобрать оптимальные методы сочетания личного интереса с общественным. Словом, решение этой задачи предполагает высокую степень зрелости социалистических общественных отношений.
Если взглянуть на дело с практической стороны, то вся спекуляция на тезисе, будто экономическая эффективность является функцией свободы и, как таковая, связана с капиталистическим способом производства, держится  на одном факте — на том, что капиталистическая система сохраняет пока за собой экономически наиболее развитые страны мира. Однако известно, что и до буржуазных революций Англия, Франция, Германия и другие западноевропейские государства составляли авангардный с точки зрения технической и гуманитарной цивилизации район мира. Здесь было совершено наибольшее количество от-
тических свобод; он вынужден от чего-то отказаться. «Современный либерализм способствует напряженности между равенством и свободой, равенством и экономическим ростом» (The Relevance of Liberation. Boulder (Colorado), 1978, p. 91). Отсюда и возникает, например, идея отказа от экономического роста.
203


крытий, сосредоточены самые передовые для своего времени предприятия, достигнуты предельные объемы продукции и т. п.
Нет сомнения, что капитализм, как более передовой по сравнению с феодализмом способ производства, значительно ускорил развитие производительных сил. Но смешно делать отсюда вывод, будто высокая экономическая эффективность связана только и исключительно с капитализмом. Просто человечество переживает ныне такой момент своей истории, когда социализм еще не раскрыл всех заложенных в нем возможностей 1.
Все это вовсе не значит отрицания такого стимула развития производства, повышения производительности труда, каким служит принцип конкуренции и частное предпринимательство вообще. Тяга к личной наживе, к обогащению была и пока остается побудительной причиной высокой трудовой активности, поскольку люди на протяжении тысячелетий воспитывались в условиях общества, законом которого была борьба за существование. Но в том- то и дело, что новый общественный строй способен порождать мощные новые стимулы деятельности. При этом социализм не отменяет поощрения, а придает ему иную форму. Место конкуренции занимают товарищеское соревнование, забота об общем подъеме, от которого в решающей степени зависит и личное благосостояние.
Сейчас еще рано говорить о действительном значении того импульса, который придаст производительности труда коммунистическая формация в целом, но предостаточно данных, чтобы оценить первые шаги в этом направлении. Общеизвестно, что по темпам экономического развития социалистические страны значительно обгоняют мир капитала. Нет оснований сомневаться, что и по другим
1 Более подробную аргументацию на этот счет см. в кн.: Шахназаров Г. X. Социалистическая судьба человечества, с. 75—88.
204


показателям социализм способен принести более высокие результаты, решить в конечном счете генеральную задачу, сформулированную В. И. Лепиным: обеспечить более высокую производительность общественного труда. Это вопрос времени.
В-третьих, свобода, под которой в данном случае имеется в виду частный или личный мотив деятельности, представляет лишь одно из условий общественного прогресса. Другим таким условием является то самое равенство, которое буржуазные идеологи объявляют ныне чуть ли не причиной экономического застоя (стагнации).
Идейные стимулы, которые социализм приводит в действие, в решающей мере связаны с преодолением былого классового антагонизма и различных производных от него видов социального неравенства. Без равного отношения к средствам производства, без всеобщей обязательности труда, без распределения в соответствии с его количеством и качеством невозможны были бы товарищеская взаимопомощь в процессе производства, социалистическое соревнование и другие проявления заботы об успехе коллектива и прогрессе общества.
Наряду с нравственной стороной дела необходимо видеть непосредственную объективную связь между социальным равенством и общественным развитием. Подчинение последнего интересам не узкого слоя избранных, а всех без исключения социальных слоев, всего общества как целого создает условия для максимальной гармонизации отношений между текущими нуждами и перспективными целями, между обществом и природной средой, между научно-техническим прогрессом и гуманистическим идеалом человеческого счастья.
Разумеется, понадобится, видимо, целый исторический период, чтобы человечество в полной мере овладело тем, что можно назвать производительной силой социального равенства. Но и первые достижения на этом пути позволя-
205


ют утверждать, что с ней будет связан новый взлет цивилизации.
Стоит обратить внимание еще на один момент. Объявляя равенство источником низкой экономической эффективности, неоконсерваторы игнорируют тот очевидный факт, что и в капиталистическом способе производства при всей ограниченности рамок его приложения оно сыграло (и, естественно, продолжает играть) чрезвычайно важную стимулирующую роль. Во всяком случае, бесспорно, что авангардное положение Западной Европы в индустриальном развитии достигнуто прежде всего благодаря освобождению крестьян от крепостной зависимости, ликвидации сословий, уравнению на рынке частных товаропроизводителей.
Равенство людей перед законом, так же как и свобода личности (частной инициативы), явилось тем хлыстом, посредством которого буржуазная революция подстегнула западноевропейскую экономику. При всем формальном и ограниченном характере этих принципов при капитализме они были и остаются условием экономического и всякого иного прогресса вплоть до той поры, когда социалистическая революция придает им новый, не ограниченный и не формальный вид. Иначе говоря, ополчаясь на равенство, неоконсерваторы в известной мере поднимают руку на то, что составляет один из устоев капитализма.
Следует, наконец, остановиться  на попытках некоторых буржуазных социологов установить прямую и якобы закономерную зависимость между равенством и тоталитаризмом. В этом тезисе, можно сказать, ощущаются копившиеся веками классовая ненависть эксплуататоров к людям труда, слепое высокомерие тех, кто считал, что власть принадлежит им по праву рождения или обладания богатством, кто с негодованием и даже, если хотите, с обидой воспринимал всякую попытку «черни» посягнуть на это свое исконное достояние.
206


Придумав формулу «социализм = равенство = тоталитаризм», правые идеологи буржуазии намеренно игнорируют вопрос, что порождало тиранию и деспотизм в те времена, когда социализма и в помине не было. Еще бы! Ведь одна только постановка такого вопроса опровергает домыслы антикоммунистов и подводит к выводу, что тоталитаризм есть порождение не социалистических, а эксплуататорских порядков, прямое следствие классового неравенства.
Панический страх перед тем, что простонародье предъявит свои права и лишит власть имущих их привилегий, приводит к абсурду: западногерманские консерваторы всерьез обвиняют своих партнеров по дискуссии — либералов  — в попытке ввести «тоталитарный контроль». Как только не запугивают этих вполне благонамеренных и далеких от революционных настроений теоретиков из своего же, буржуазного, лагеря! Их предупреждают, что «подмена деловой компетенции волей большинства» чревата «идеологической примитивизацией» и уменьшением рациональности политических решений, что за демократическим требованием участия трудящихся в управлении производством маячит развал экономики и даже призрак гражданской войны 1.
Вполне понятно, что за такого рода теоретическими аргументами скрывается весьма определенный политический расчет. Неоконсерваторы, составляющие атакующую идеологическую фалангу ХДС/ХСС, направляют свои стрелы в правительство коалиции социал-демократов и СВДП, стремятся отпугнуть от нее избирателей из средних слоев общества. Но исторический фон идеологической борьбы, те или иные конкретные обстоятельства, которые
1 Подобные «заклинания революционных духов» можно в изобилии найти в кн.: Schelsky Н. System Überwindung. Demokratisierung und Gewaltenteilung. München, 1973.
207


определяют ее перипетии, не могут, конечно, изменить объективной оценки самих идей, пускаемых в оборот. Важно то, что идеологи неоконсерваторов считают возможным, и не только возможным, но и выгодным выступать с открытым забралом против равенства и демократии. Это новое явление в буржуазной политической мысли ярко свидетельствует о глубине идейно-политического кризиса капитализма: буржуазия теперь не только ограничивает равноправие в общественной практике, что было ей свойственно во все времена, но и отрекается от последних остатков демократического содержания своей собственной программы, переходит на позиции откровенного ретроградства.
Вот образчики соответствующих доводов. Западногерманский неоконсерватор X. Шельски обвинил чрезвычайно скромную по социальным целям правительственную программу Брандта — Шееля в том, что она ни много ни мало нацелена на обострение основного конфликта в обществе, раскол политико-государственных сил  на два противостоящих блока, способный привести к ликвидации «свободнодемократической системы». Можно подумать, что в настоящее время такого классового раскола в ФРГ нет и все дело в злоумышленных кознях социалистов, искусственно разделяющих «дружную семью» рабочих и капиталистов. «Тот, кто сегодня полагается на молодых прожектеров социальной справедливости,  — стращает оракул неоконсерваторов своих сограждан,  — тот с открытыми глазами идет в новую форму рабства» 1. А чтобы избегнуть этой печальной участи, они должны доверить управление собой мудрецам технократам.
Знакомая мелодия. Называя рассуждения Шельски и его единомышленников «моделью элитарной демократии», либеральный политолог Ю. Файк отмечает ее связь с «авто-
1 Frankfurter Rundschau, 1973, 3—4 Oktober, S. 12.
208


ритарными моделями господства», в числе авторов которых были М. Вебер, Й. Шумпетер, К. Мангейм. По его мнению, в случае социальных конфликтов подобные модели легко могут послужить формированию фашистской тенденции: демократические институты Веймарской республики, напоминает Файк, подрывались посредством аналогичных аргументов 1. Вот это действительно стоящее предостережение!
Воображение противников равенства особенно разыгрывается, когда они берутся обличать политическую систему социализма. При этом, естественно, пускается в дело все без разбора: и факты, вскрытые самой марксистско-ленинской критикой, и фантастические домыслы, а главное — из всего этого извлекаются выводы, вопиющим образом противоречащие логике истории и представляющие в полном смысле слова надругательство над истиной.
Утверждение, будто общественная и политическая система социализма виновна в тоталитарных формах господства, составляет стержень всей антикоммунистической пропаганды.
На протяжении всех послевоенных лет антикоммунизм спекулировал в основном на тезисе о воинственности социалистических государств. Населению капиталистических стран внушали, будто коммунисты делают ставку на мировую войну как на средство установления своего мирового господства. На первых порах эта версия помогала империалистам поддерживать необходимый для гонки вооружений уровень военной истерии и отвлекать внимание трудящихся от задач классовой борьбы лозунгами национального единства перед лицом внешнего врага или единства некоммунистического мира перед лицом коммунистической опасности.
1  Der neue Konservatismus der siebziger Jahre. Hamburg, 1974, S. 49, 52.
14 Г. X. Шахназаров
209


Но шло время, туман рассеивался, в сознании запуганных обывателей, ожидавших атомного нападения «красных», обозначился перелом. Опи начали понимать, что коммунистическая угроза не более чем жупел, с помощью которого из их карманов выманиваются деньги, идущие на оплату военных заказов и увеличивающие без того баснословные барыши военных монополий. Тиражи журнала «Кольерс», специализировавшегося на запугивании публики советской агрессией, неуклонно падали, в киосках перестали брать ходкие в прошлом дешевенькие издания «сайенс-фикшн», в которых описывалось, как в 1960-м, или в 1970-м, или в 1980 г. советские ракеты с ядерными зарядами обрушиваются на Нью-Йорк, Лондон или Париж. Кризис антикоммунизма был настолько очевиден, что его не могли не заметить даже сами антикоммунисты.
И вот тут-то испытанные мастера антикоммунистической пропаганды кинулись разрабатывать тему о «несовместимости» демократии и социализма, усиленно спекулируя на фактах нарушения социалистической законности, имевших место в период культа личности Сталина.
Антикоммунисты извлекли отсюда максимум того, что можно было извлечь. И сделано это было с помощью старого приема. Говорить, что у соперника все плохо,  — значит наверняка посеять сомнения в своей объективности. Это побудило наших критиков не только отказаться от тезиса о том, что социализм вынашивает планы покончить с цивилизацией посредством атомной бомбы, но и признать, что социалистический строй способен обеспечивать быстрое развитие тяжелой индустрии и создавать развернутую систему социального обеспечения. Но поглядите, заявили они, какой ценой все это достигается,  — ценой попрания прав человека, ценой лишения его самого бесценного дара природы — свободы личности.
В торжествующем хоре империалистической пропаганды время от времени можно было, правда, услышать тре-
210


вожные голоса. Наиболее трезвые буржуазные публицисты западного мира увидели в решениях XX съезда КПСС повод не для радости, а для огорчения. Они хорошо поняли, что преодоление культа личности и курс  на ликвидацию его отрицательных последствий усиливает социализм, резко ослабляет позиции империализма в политической и идейной борьбе.
С тех пор минуло более двадцати лет, и хотя все эти годы буржуазная пропаганда  не оставляла попыток спекулировать на теме культа личности, ее результативность шла, можно сказать, по убывающей. Трудящиеся капиталистических стран, в том числе творческая интеллигенция, к которой в первую очередь адресовались присяжные критики социалистической демократии, тем меньше были склонны выслушивать их откровения, чем больше им становились известны факты о жизни Советского Союза и других стран социалистического содружества, об успехах в развитии экономики и культуры, в повышении уровня народного благосостояния, о постоянном совершенствовании социалистической демократии. А истекшие годы были как раз отмечены такими этапными событиями, как превращение Советского государства в общенародное, принятие новой Конституции СССР и значительное обновление конституционного законодательства в других социалистических странах, направленное  на дальнейшее расширение социальных прав и политических свобод граждан, эффективное участие трудящихся в управлении.
Но идеологи антикоммунизма, невзирая ни на какие факты, продолжали усердно распространять версию о социализме как источнике тоталитарного господства 1. Ее
1  Характерная деталь: эти господа весьма деликатно обошлись с Мао Цзэдуном, хотя его самовластие и произвол, принявшие особенно дикий характер в период «культурной революции», давали куда как много материала для суждений о порочности культа личности. Подобная снисходительность объясняется просто нежелани-
211


разрабатывали в пухлых политологических исследованиях, проповедовали с университетских кафедр, методически вдалбливали в головы начинающим служителям науки. В результате она стала в этих кругах почти всеобщим предрассудком.
В основе этого предрассудка у разных людей лежат, конечно, неодинаковые причины, в том числе недостаток достоверной информации, слабое представление о принципах научного коммунизма и т. д. Но главная из них не гносеологического, а политического свойства — социальный заказ. Поскольку надо доказать, что тоталитарное господство имманентно социализму, истоки такого господства ищут в коренных устоях социалистического способа производства и системы общественных отношений. Говорят, кто ищет, всегда найдет. Особенно легко искать, имея готовый ответ «в кармане». По сути дела, остается подобрать более или менее убедительные аргументы.
Вот эти аргументы. Фундаментом социализма в теории и на практике является общественная собственность на средства производства. Общественная собственность означает концентрацию экономической мощи в руках государства, руководящей им партии и вождей. Концентрация экономической мощи порождает сосредоточение политической власти, установление единоличной или групповой диктатуры. Эта диктатура может быть суровой или мягкой, но никуда от нee не денешься, потому что в экономическом строе общества отсутствуют предпосылки для демократических порядков. Такие предпосылки есть якобы у капитализма, допускающего конкуренцию и потому представляющего собой «систему экономической свободы и необходимое условие политической свободы». Из подобных рассуждений буржуазные теоретики, например М. Фрид-
ем портить отношения с маоистами, чей антиленинский, антисоветский курс активно используется империалистическими державами в их политических маневрах на международной арене.
212


ман, делают вывод, что «общество, являющееся социалистическим, не может одновременно быть демократическим в смысле гарантии личной свободы»  1.
Любопытная особенность подобных аргументов заключается в том, что по видимости они соответствуют требованиям научной методологии анализа общественных явлений: характер политических институтов выводится здесь не сам из себя и тем более не из той или иной идеологии, а из экономического строя, из материальных условий жизни общества. Но здесь только видимость научного подхода, а на деле попытка использовать марксистскую методологию для опровержения марксистской теории.
Прежде всего, как отметил канадский марксист С. Райерсон, Фридман и другие буржуазные теоретики, пытающиеся отождествить демократию с капитализмом (причем только с капитализмом), основываются на «все более нереальной модели капитализма». Всем известно, что капитализм из стадии свободной конкуренции давно перешел в последнюю, монополистическую стадию своего развития. Хотя при этом не исключаются некоторые виды и формы конкурентной борьбы, именно концентрация средств производства и централизация капитала, господство мощных финансовых и промышленных концернов определяют характер экономического строя современного буржуазного общества. И если только конкуренция способна служить основой для демократических порядков, то Фридману и иже с ним следовало бы, по крайней мере, признать, что государственно-монополистический капитализм не благоприятствует демократическим порядкам.
Среди западных исследователей и публицистов есть и такие, которые делают это признание. Например, американский публицист Т. Куинн (в прошлом сам бизнесмен) выступает против господства в экономической жизни США
1  Цит. по: Коммунисты и демократия. Прага, 1964, с. 183—184.
213


крупнейших монополии, подчеркивая, что оно составляет угрозу всей системе политической демократии. «Мощь и жизнеспособность нашей экономики и в конечном счете наших политических свобод зависят от зрелости и свободы мелкого и независимого бизнеса» 1. Он ратует за активное поощрение независимых предприятий среднего размера. Что же, остается только ужасаться при мысли о том, какое будущее прочат человечеству. Ведь если демократия возможна только при конкуренции капиталов и, значит, безвозвратно принадлежит прошлому, то впереди всех ждет малоприятная перспектива тоталитарной диктатуры. Между прочим, именно такую мрачную перспективу нарисовал Д. Оруэлл в памфлете «1984 год», о котором еще пойдет речь в этой книге.
Независимо от последовательности или непоследовательности буржуазных теоретиков, исходным пунктом их рассуждений о демократии служит знак тождества между нею и капитализмом, «свободной» конкуренцией. В какой мере соответствует действительности это отождествление?
Бесспорно, что утверждение капиталистического способа производства открыло возможность и породило потребность демократизации политической жизпи общества. Как отмечалось, условием существования капитализма являются свобода каждого распоряжаться собой по собственному усмотрению и равенство всех перед законом. Но если капиталистический строй не в состоянии существовать без равноправия товаропроизводителей и свободной купли-продажи рабочей силы, то наличие или отсутствие таких демократических институтов, как всеобщее избирательное право, свобода печати, суд присяжных и т. д., не являются непременным условием его существования, хотя, конечно, оказывают существенное влияние на экономику.
1 Quinn Т. Unconscious Public Enemies. N. Y., 1962, p. 176.
214


Это подтверждается в первую очередь историческим опытом, который показывает, что капиталистические отношения могут развиваться и в рамках слабеющих феодальных монархий, как было, например, в Австро-Венгрии и царской России. После отмены крепостничества капитализм в России получил необходимые для себя условия, и царизм не помешал ему в краткие сроки достичь известной степени зрелости. То же, причем в большей мере, относится к бывшей империи Габсбургов. Кроме того, широко известно, что после завоевания власти буржуазия делала все от нее зависящее, чтобы не допустить расширения демократии. Те самые фабриканты и лавочники, которые вместе с городской беднотой штурмовали дворцы самодержцев, засев в министерские кресла, стали посылать войска, чтобы разогнать «бунтовщиков», требовавших обещанной им свободы собраний или права голоса. В Англии, стране классической буржуазной демократии, понадобилась острейшая борьба на протяжении полутора веков, пока народным массам удалось вырвать у хозяев Сити всеобщее избирательное право. Только избирательная реформа 1832 г. (напыщенно именуемая «великой» парламентской реформой) ликвидировала систему «гнилых местечек», пополнив парламент представителями промышленной буржуазии. Потребовался длинный ряд реформ (1867, 1884, 1928, 1948), чтобы упразднить ряд других ограничений избирательного права. Лишь в результате реформы 1928 г. женщины были уравнены в избирательных правах с мужчинами, и лишь в результате реформы 1948 г. определенные слои правящего класса утратили привилегию иметь по нескольку голосов.
Еще хуже обстояло дело во Франции, где вплоть до конца второй мировой войны были лишены избирательных прав женщины, солдаты, моряки, лица, прожившие меньше шести месяцев в той местности, которая являлась их последним местожительством. Весьма существенные огра-
215


ничения избирательного права сохраняются до сих пор в США, Швейцарии и других буржуазных демократиях, не говоря о капиталистических странах с различными формами тоталитарного режима.
Разумеется, наиболее упорно сопротивлялись введению демократических институтов те слои буржуазии, которым удалось непосредственно стать у власти. Соперничавшие с ними группировки образовывали, как правило, партию либералов или радикалов, становились в оппозицию к режиму и нередко выходили на баррикады. Добиваясь экономических привилегий, которые всегда обеспечивало участие в политической власти, они на какое-то время становились пособниками прогресса. Но для буржуазии в целом, как для господствующего класса, всегда была свойственна если не ненависть, то по крайней мере неприязнь к демократическим институтам. А в период острых политических кризисов она неизменно искала спасения в военной диктатуре 1. Правда, Бонапартов призывали на то время, когда они должны были навести порядок. От диктаторов ожидали, что, выполнив свою миссию, они удалятся на покой, удовлетворенные почетным титулом «отца нации» или «спасителя отечества». Но диктаторы — народ несговорчивый — отказывались действовать по правилу «мавр сделал свое дело, мавр должен уходить» и предпочитали удерживать власть пожизненно, а то и передавать ее своим наследникам.
Словом, если признать домонополистический капитализм потолком демократии, то следует сказать, что этот потолок был до крайности низок, он вынуждал держать
1  Французский социолог М. Верре пишет, что «всякое классовое государство прямо или косвенно заключает в себе принцип своей собственной религии и своего собственного культа». Во Франции, по его словам, на протяжении последних 160 лет по крайней мере пять раз возникал культ личности, связанный с именами Наполеона Бонапарта, Наполеона III, Буланже, Петена и де Голля (Verret М. Théorie et politique. P., 1967, p. 13).
216


голову ниже пояса. Его абсолютная ценность в качестве фундамента демократии сводится к формальному равноправию и свободе купли-продажи рабочей силы. Эти принципы непосредственно производны от экономического строя капиталистического общества, они лежат как бы на стыке экономики и политики. Все другие демократические принципы и институты, совокупность которых принято именовать буржуазной демократией, не имманентны капитализму и являются результатом классовой борьбы трудящихся за свои права, а в известной мере — и результатом борьбы за власть между различными слоями правящего класса.
Но одно дело — абсолютная ценность, и другое — ценность относительная. С этой исключительно важной оговоркой у нас нет споров с теми буржуазными теоретиками, которые подчеркивают демократическую природу «молодого» капитализма. Относительно же капитализма государственно-монополистического не кто иной, как В. И. Ленин, впервые показал, что переход буржуазного общества в эту его последнюю стадию означает поворот от демократии к реакции в политическом строе буржуазного общества: свободной конкуренции соответствует демократия, монополии — реакция по всей линии.
Этот поворот вызывается отнюдь не психологическими факторами — никому не придет в голову утверждать, что представители современного монополистического капитала по своим личным качествам больше склонны к тоталитаризму, чем их предшественники периода свободной конкуренции. Он лежит в экономических условиях империализма. Образование монополий, их безраздельное хозяйничанье в экономике практически сводит на нет шансы других слоев буржуазии в борьбе за власть. Государство, по- прежнему защищающее и охраняющее коренные условия существования всего класса буржуазии — частную собственность и порядок эксплуатации труда, превращается в орудие политического господства и защиты интересов уже
217


ие всего класса, а только его монополистической верхушки. Разоряя мелких собственников и ущемляя среднюю буржуазию, проводя политику милитаризма и вынуждая нацию то и дело воевать во имя своих прибылей, монополистическая буржуазия противопоставляет себя всем другим слоям населения. Открывается возможность создания единого антимонополистического фронта, возглавляемого рабочим классом.
Эта постоянно висящая над монополиями угроза становится все более реальной по мере укрепления организационного единства рабочего класса и порождает политическую реакцию. Разумеется, было бы примитивным представлять дело так, будто монополии всегда и везде добиваются установления террористических режимов. Напротив, они предпочли бы мирно господствовать под сенью буржуазной демократии, ибо прекрасно понимают, что реакция неизбежно ограничивает и их собственные возможности. Ведь террористическая диктатура представляет не что иное, как чрезвычайную форму власти класса (или его слоя), которая имеет свою железную логику, требует от него самого предельной дисциплины и готовности идти на определенные жертвы.
Гитлер был холуем господ круппов и пфердменгесов и до поры до времени выжидал в приемных, пока ему вынесут чек. Но, став рейхсканцлером и фюрером германской нации, он начал повелевать и этими господами. Стоило любому из них выйти из повиновения, фюрер наверняка не остановился бы перед самыми крайними мерами, о чем достаточно ясно свидетельствует его расправа с мятежными генералами и фельдмаршалами. Фашизм — гарантия сохранения и процветания монополистической верхушки в целом, но отнюдь не личной безопасности, а тем более независимости отдельных членов этого клана.
Поскольку монополиям удается сохранять свое господство с помощью хитроумного механизма политических
218


партий, щедрого подкупа, заигрываний с промежуточными слоями и других испытанных средств буржуазно-демократического порядка, постольку они готовы сохранять и приветствовать демократические институты. Но там и тогда, где и когда назревает политический кризис, где всеобщее избирательное право грозит обернуться бичом, с помощью которого лоббисты концернов могут быть изгнаны из парламентов,  — там пускается в ход дубинка, делаются попытки ввести чрезвычайные законы, изуродовать избирательное право, заткнуть рты. Успех или неуспех этих попыток определяется соотношением сил, но, как бы то ни было, здесь и проявляется поворот к реакции.
Следует учитывать и политическую борьбу, которая непрерывно ведется внутри самой господствующей прослойки. Это, с одной стороны, обычная для любого класса и социальной группы борьба различных точек зрения на то, какими средствами лучше могут быть обеспечены общие интересы. Это, с другой стороны, борьба за преобладающее влияние в государстве. Определяется она опять-таки экономическими причинами — направленностью деятельности тех или иных монополистических групп. Естественно, что тенденцию к реакции наиболее последовательно и рьяно выражают монополии, специализирующиеся на производстве оружия и колониальном разбое.
Какую же организационную форму приобретает политический режим, коль скоро наиболее агрессивным и реакционным кругам империализма удалось взять верх над демократическим сопротивлением трудящихся? Ответ на этот вопрос уже дан исторической практикой. Повсюду, где реакция хотя бы временно торжествует, опа принимает форму единоличной диктатуры. Так было в фашистской Германии и Италии. Так было в Испании и Португалии. Так обстоит дело в Чили, Парагвае и ряде других капиталистических государств.
219


Объяснение этому кроется прежде всего в самом характере реакционного политического режима. Всякая чрезвычайная форма власти, как мы уже говорили, требует строжайшей организации и дисциплины со стороны господствующего класса, доведенных до мыслимого предела единоначалия и централизма. Естественным завершением такой машины властвования является единоличный властелин, который держит в своих руках ключи от всех гаек государственного механизма и стоит над законом, поскольку сам формулирует цели режима и средства их достижения.
Однако дело не только во внутренней логике реакционного политического режима. Стремление монополий к реакции не может быть реализовано путем простой отмены демократических институтов. Такая отмена ровным счетом ничего бы не дала ее инициаторам и, напротив, была бы сигналом к сплочению всех демократических сил, к их решительным действиям в защиту своих прав. В том-то и состоит главная задача реакционных политических режимов, чтобы искусственно расширить социальную базу господства монополистической верхушки.
Такое искусственное расширение может быть достигнуто лишь посредством апелляции к националистическим настроениям мелкобуржуазной массы под флагом национального и социального возрождения. Чтобы овладеть мелкобуржуазной стихией, направить ее энергию в желаемое русло и превратить в опору режима, нужен соответствующий лидер. Лучше всего для этой цели подходит экзальтированная личность из той же среды, какую она должна мобилизовать,  — лавочник, колбасник или просто люмпен. Так появляются на свет гитлеры, рокуэллы и пужады, которые обещают задавленному нуждой мелкому собственнику процветание, уводят его от естественного союзника — пролетария, мирят с естественным врагом — монополией, натравливают на коммунистов, социалистов, демократов,
220


иноземцев и т. д. Механика «оболванивания» мелкобуржуазной массы и превращения ничтожного человека во властителя народных судеб блистательно описана в романах Г. Уэллса «Самовластье мистера Парэма» и С. Льюиса «У нас это невозможно».
Итак, тенденция к единовластию коренится в природе эксплуататорского общества вообще, в том числе капитализма, в особенности на его империалистической стадии. Она является неизбежным продуктом социально-экономических условий, при которых эксплуататорское меньшинство господствует над большинством общества, и всякий раз, когда этому господству угрожает опасность, стремится к установлению крайних форм тоталитарной диктатуры. Бонапартизм был такой формой для периода свободной конкуренции, фашизм — для эпохи монополистического капитализма. Характерно, что бонапартизм опирался, по сути дела, на те же социальные слои, что и фашизм (разумеется, с учетом перемен, происшедших за век с мелкой буржуазией). «Бонапарт,  — говорил К. Маркс,  — в качестве исполнительной власти, ставшей самостоятельной силой, считает себя призванным обеспечить «буржуазный порядок». Сила же этого буржуазного порядка — в среднем классе. Он считает себя поэтому представителем среднего класса и издает соответственные декреты. Но, с другой стороны, он стал кое-чем лишь потому, что сокрушил и ежедневно снова сокрушает политическое могущество этого среднего класса. Он считает себя поэтому противником политической и литературной силы среднего класса. Но, охраняя его материальную силу, он тем самым снова вызывает к жизни его политическое могущество» 1.
Из этого вывода с непреложностью вытекает другой, не менее важный: после достижения капитализмом полной зрелости, кристаллизации экономических и политических
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 8, с. 214.
221


форм этого строя неизбежно сужение социальной базы буржуазного государства и, значит, постепенное вырождение буржуазной демократии. В рамках экономического и политического всевластия монополий демократические институты сами по себе все меньше способны играть роль гарантий против тоталитаризма,  — такие гарантии в решающей степени зависят от организованности трудящихся, от их готовности оказывать действенное сопротивление реакции.
Более того, демократические институты нередко используются реакционными кругами не только для маскировки своего господства, но и для перехода к различным формам тоталитаризма. Не следует забывать, что именно всеобщее избирательное право придало законное основание гитлеровской диктатуре. Обманутое большинство нации дало нацистам преобладающий перевес в рейхстаге и право на формирование правительства.
Этого вырождения буржуазной демократии никак не хотят понять социал-демократические теоретики даже левого толка. Ссылаясь на идею коммунистов о возможности в современных условиях осуществить переход от капитализма к социализму парламентским путем, К. Зиллиакус в книге «Новое рождение свободы» рассуждал, что политическая демократия Запада должна быть чем-то большим, чем просто замаскированной диктатурой класса капиталистов. Если ее можно использовать для социальных революционных преобразований в обществе, основанном на капиталистической системе хозяйства, спрашивал он, то почему она не может быть использована в обществе, основанном на социалистической системе хозяйства, для его демократизации и обеспечения постепенного перехода от социализма к коммунизму, как об этом учит марксизм-ленинизм?
Ответ очевиден. Дело в том, что демократические институты и права, добытые и завоеванные народными мас-
222


сами в многовековой борьбе против эксплуататоров, нельзя отождествлять с буржуазной демократией в целом. Последняя представляет форму диктатуры капиталистов, и когда марксисты говорят о возможности мирного пути к социализму с использованием парламентских и внепарламентских форм борьбы, то речь идет именно о демократических институтах, используемых вне и вопреки системе политического господства буржуазии.
Французский писатель П. Веркор заметил, что, «стремясь сохранить старые порядки, уже загнивающие и отжившие свой век, нацизм  не только ополчился на ростки нового, но атаковал также и те старые устои, в лоне которых могло зародиться новое» 1. Что отдельные элементы новой социалистической демократии способны зародиться в лоне старого, буржуазного общества — с такой формулировкой, при всей ее аморфности, еще можно согласиться. Но утверждать, что буржуазная демократия в целом способна стать формой перехода к социализму — значит попросту отрывать форму от ее классового содержания, совершать умозрительное насилие над реальностью.
Разумеется, коммунисты ни в теории, ни на практике не отказываются от использования демократических институтов только на том основании, что их сумела приспособить к своему господству буржуазия. Всеобщее избирательное право, система представительства, подотчетные выборным органам исполнительные органы власти, принцип неприкосновенности личности — эти и другие демократические институты нашли свое место в политической системе социализма и все более эффективно будут служить задачам построения коммунистического общества. Вместе с тем социализм творит неизвестные в прошлом формы народовластия и осуществления социально-политических
1 Цит. по: Литературная газета, 1965, 15 июня.
223


прав личности, соответствующие природе нового общественного строя.
В противовес рассуждениям буржуазных теоретиков именно новая производственная и социальная структура, порождаемая социалистической революцией, служит объективной основой развернутой, притом неформальной, демократии. Это прежде всего общественная собственность на средства производства, которая практически исключает возможность эксплуатации человека человеком и поэтому является предпосылкой действительной свободы личности. Общественная собственность означает общественное управление собственностью. Государство, осуществляющее плановое руководство социалистическим производством, учет и контроль над мерой труда и мерой потребления, действует от имени, по поручению и в интересах коллективного собственника средств производства — всего народа. Таким образом, общественная система организации и управления народным хозяйством является предпосылкой и эффективного народовластия.
Верно, что управление общественной собственностью предполагает высокую степень централизации. Но отсюда вовсе не следует, что такая централизация должна сопровождаться каким-то извращением власти, без чего немыслим тоталитарный режим. Напротив, общественная собственность означает прежде всего общенародный контроль над производством и распределением материальных благ, над всем общественным богатством. Следовательно, по своей природе она нуждается в самой обширной и самой глубокой демократии, какую когда-либо знала история и какая вообще объективно возможна.
Социализм порождает условия для демократизации всей общественной жизни и настоятельно требует ее как мощного средства в достижении многообразных целей коммунистического строительства. Однако эта задача не может быть решена сразу. Формирование и развитие социа-
224


диетической демократии — объективный процесс, требующий определенного времени 1.
Основоположники теории научного коммунизма неоднократно предупреждали против утопических расчетов на то, что социалистическая революция одним махом решит все проблемы, стоящие перед обществом. Пока происходит становление нового общественного порядка, пока его институты не обрели зрелости, а в общественном сознании не укрепились новые традиции, до той поры неизбежно дают о себе знать, говоря словами В. И. Ленина, «следы капитализма», «остатки старого в новом»2.
Достаточно беглого анализа экономических и социальных условий переходного периода, чтобы убедиться, что всякий культ личности имеет истоки в прошлом, а не в будущем, в капитализме, а не в социализме. Разве не от прошлого была унаследована нашей страной экономическая отсталость и разве не угроза империалистической агрессии потребовала максимальной централизации? Разве бюрократизм не есть тенденция, выработанная многовековым существованием аппарата эксплуататорских государств, оторванного от масс и противостоящего им, тенденция, искоренение которой требует деятельной борьбы, перестройки политического сознания людей?
Точно так же, как тщетны попытки буржуазных идеологов вывести самовластие из природы социализма, беспочвенны и рассуждения теоретиков современной социал- демократии о неком «перерождении» советского строя. Они не выдерживают никакой критики уже хотя бы потому, что переродившийся строй не способен сам избавляться от своих пороков. В противном случае перемены неизбежно выливаются в форму политической революции.
1 Стоит напомнить, что понадобились века, чтобы буржуазная демократия достигла той формы, которая может считаться предельной в рамках капитализма.
2 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 33, с. 98, 99.
15 Г. X. Шахназаров
225


Кстати, такую именно картину мы наблюдаем во Франции прошлого века, где вслед за Великой буржуазной революцией разразились революционные акты 1830 и 1848 гг., целью которых являлось доведение до «кондиции» новых буржуазных порядков.
Не может быть и речи о «перерождении» советского строя, потому что он неизменно зиждется на коренных устоях социализма, а общее направление внутренней и внешней политики всегда соответствовало целям революции и позволило достичь крупных успехов во всех областях жизни общества.
Эта сторона дела глубоко проанализирована в постановлении ЦК КПСС от 30 июня 1956 г. «О преодолении культа личности и его последствий». «...Было бы грубой ошибкой,  — говорится в постановлении,  — из факта наличия в прошлом культа личности делать выводы о каких-то изменениях в общественном строе в СССР или искать источник этого культа в природе советского общественного строя». Культ личности Сталина «не мог изменить и не изменил природы нашего общественного строя. Никакой культ личности не мог изменить природу социалистического государства, имеющего в своей основе общественную собственность на средства производства, союз рабочего класса с крестьянством и дружбу народов... Думать, что отдельная личность, даже такая крупная, как Сталин, могла изменить наш общественно-политический строй, значит впасть в глубокое противоречие с фактами, с марксизмом, с истиной, впасть в идеализм. Это значило бы приписывать отдельной личности такие непомерные, сверхъестественные силы, как способность изменить строй общества, да еще такой общественный строй, в котором решающей силой являются многомиллионные массы трудящихся».
Для полного уяснения дела позволим себе привести цитату из работы В. И. Ленина «Очередные задачи Совет- 226


ской власти»: «Что диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных движений выразителем, носителем, проводником диктатуры революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории. С буржуазным демократизмом диктатура отдельных лиц совмещалась несомненно. Но в этом пункте буржуазные хулители Советской власти, а равно их мелкобуржуазные подголоски, проявляют всегда ловкость рук: с одной стороны, они объявляют Советскую власть просто чем-то нелепым, анархическим, диким, старательно обходя все наши исторические параллели и теоретические доказательства того, что Советы суть высшая форма демократизма, даже более: начало социалистической формы демократизма; с другой же стороны, они предъявляют к нам требования более высокого, чем буржуазный, демократизма и говорят: с вашим, большевистским (т. е. не буржуазным, а социалистическим), советским демократизмом личная диктатура абсолютно несовместима.
Рассуждения из рук вон плохие. Если мы не анархисты, мы должны принять необходимость государства, то есть принуждения для перехода от капитализма к социализму. Форма принуждения определяется степенью развития данного революционного класса, затем такими особыми обстоятельствами, как, например, наследие долгой и реакционной войны, затем формами сопротивления буржуазии и мелкой буржуазии. Поэтому решительно никакого принципиального противоречия между советским (т. е. социалистическим) демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет. Отличие пролетарской диктатуры от буржуазной состоит в том, что первая направляет свои удары против эксплуататорского меньшинства в интересах эксплуатируемого большинства, а затем в том, что первую осуществляют — и через отдельных лиц — не только массы трудящихся и эксплуатируемых, но и организации, построенные так, чтобы
227


именно такие массы будить, поднимать к историческому творчеству (советские организации принадлежат к этого рода организациям)» 1.
Здесь особое внимание следует обратить на то, что форма принуждения при переходе к социализму определяется «степенью развития революционного класса» и рядом особых обстоятельств. Но никакие, даже архичрезвычайные обстоятельства не дают оснований для бесконтрольной диктаторской власти или самовластия. Даже тогда, когда обстановка требует предельного сосредоточения власти и применения суровых мер против врагов революции, сохраняется необходимость в соблюдении социалистической законности.
Подведя итоги, можно сказать, что попытки отождествить социализм с тоталитаризмом абсолютно беспочвенны, опровергаются как доводами теории, так и общественной практикой. Последняя со всей очевидностью показала, что утверждение отношений равенства и свободы относится к числу основных закономерностей развития социалистического общества. И поскольку оно не перешагнуло еще рамок первой фазы коммунистической общественной формации, решение проблемы равенства и свободы в полном ее объеме (напомним, что речь идет об уничтожении классов и обеспечении всех условий для всестороннего развития личности) должно стать тем показателем, который позволит вынести суждение о построении полного коммунизма.
Вполне понятно, что сама грандиозность этой задачи порождает немало трудностей всякого рода — и теоретических, и практических. В интервью корреспонденту ТАСС в связи с публикацией накануне XXV съезда КПСС проекта директив «Основные направления развития народного хозяйства СССР на 1976—1980 годы» Дж. Гэлбрейт
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 199.
228


сказал: «Изучая проект плана, можно заметить, насколько грандиозны потребительские нужды социалистической экономики, основанной на принципе равенства. Мне кажется, что даже дружественные наблюдатели иногда упускают из вида это обстоятельство. Нетрудно спланировать экономику, которая гарантирует высокий уровень жизни меньшинству населения. Это делалось и в феодальных обществах, даже в Российской империи. Нетрудно создать даже большинству народа удовлетворительный уровень жизни. Проблема возникает лишь тогда, когда это надо сделать для всех. Тогда потребности поистине колоссальны. Я считаю, что это — главная проблема, которую взялись решать плановые органы Советского Союза. Эта проблема все больше занимает умы людей и в капиталистических странах. Они еще далеки от равенства в области потребления. Но этические соображения больше не позволяют мириться с заведомо более низким уровнем жизни какой-то части населения».
Наряду с проблемой удовлетворения растущих потребностей всего общества и в тесной связи с нею должен решаться такой непростой вопрос, как установление оптимального соотношения между доходами, соотношения, которое, соответствуя общей тенденции выравнивания доходов, сохраняло бы в то же время достаточные стимулы для более квалифицированного и производительного труда. На каждом этапе развития приходится фактически решать этот вопрос заново, с учетом новых условий, возможностей и потребностей общества.
Определенные проблемы идеологического порядка возникают в связи с тем, что лозунги порой опережают объективный ход общественного развития. Углубление равенства — процесс постепенный, зависящий и от уровня общественного богатства, и от степени сознательности людей. Между тем пропаганда идеи равенства в ее полном объеме и без каких-либо оговорок способна порождать у некото-
229


рых слоев населения, особенно молодежи, иждивенческие настроения, отношение к обществу как некоему попечителю, обязанному полностью удовлетворить все желания и запросы. Социализм навсегда покончил с жестокой борьбой за существование, которая была на протяжении тысячелетий и остается сегодня в странах капитала основной константой общественной жизни, источником волчьей морали, уродующей натуру человека. Но равенство отнюдь не предполагает ослабления и отмирания таких человеческих качеств, как инициативность, настойчивость, целеустремленность, желание отличиться, заслужить всеобщее доверие и т. д. Проще говоря, важно, чтобы люди не рассчитывали на общественное попечение, а прилагали максимум энергии, добиваясь желаемого ценой соответствующего взноса в общественную казну, то есть в полном согласии с принципом социализма «каждому по труду».
В процессе формирования и совершенствования новых общественных отношений возникает немало и других проблем 1. Все они могут успешно решаться, если последовательно выдерживается курс на достижение целей коммунизма. Опыт Советского Союза, других стран социалистического содружества дает основание для следующих важных выводов: во-первых, с каждым историческим этапом социализма достигаются все большее равенство членов общества и свобода каждого из них; во-вторых, достижения эти находятся в неразрывной взаимосвязи. Иначе говоря, попытка противопоставить равенство и свободу опровергнута исторически, опровергнута самым авторитетным аргументом — общественной практикой.
1 Польский социолог З. Морецка отмечает, в частности, необходимость дальнейшего исследования таких вопросов, как социально-экономическая эффективность отраслевой дифференциации доходов, пути уменьшения социального неравенства, связанного с неравномерностью размещения инфраструктуры, наиболее эффективные способы обеспечения «равного старта» молодежи и др. (Nowe drogi, Warszawa, 1976, N 6, s. 103—104).
230


Разумеется, существуют такие теоретики, для которых опыт реального социализма не аргумент. Эти теоретики предпочитают иметь дело с абстрактными категориями, манипулируя ими, как заблагорассудится. Но ведь и в царстве бесстрастного Логоса есть свой порядок, притом весьма строгий. Посягательство на равенство под предлогом защиты свободы не выдерживает и теоретической критики. Может представиться бесплодным возвращение к доводам разума после того, как в нашем распоряжении есть бесспорные факты действительности. Но поскольку речь идет об идеологической полемике, нелишне использовать и эту возможность.
Итак, могут ли существовать свобода личности без равенства и равенство без свободы личности? Ответ в решающей мере зависит от того, что именно понимается под свободой и равенством. Если первая сводится к свободной воле, а второе — к равным возможностям, да. Больше того, свобода и равенство, рассматриваемые в таком качестве, не только могут прекрасно обходиться друг без друга, но становятся действительно несовместимыми.
На этом, по существу, строятся напыщенные и туманные рассуждения того же Д. Хорафаса: «Только там, где четко обозначена социальная стратификация, где религиозные представления, политические убеждения и общественный порядок подчеркивают разделительные линии условий социальной жизни, возможен расцвет свободы внутри одного класса» 1. А говоря проще, «каждому свое». Пусть верхи остаются верхами, низы низами, у тех и других свой образ жизни, и граница между ними закреплена навечно. В этом, оказывается, и состоит секрет всеобщего счастья: господа будут чувствовать себя свободными в своем избранном кругу, плебеи — в своем, в результате дух человеческий расцветет пышным цветом. Нечто вроде
1 Chorafas D. Die kranke Gesellschaft. Vor dem Zusammenbruch von Freiheit und Wohlstand, S. 11.
231


аристократической республики Платона, гибрид рабовладения и капитализма с использованием достижений научно-технической революции.
Но если уж откровенно проповедуешь неравенство, так нечего людям голову морочить относительно свободы. Как могут ощущать себя свободными те, кто от рождения принадлежит к низшему сословию и вынужден нести этот крест всю жизнь? Раньше им еще оставляли надежду попасть в число счастливчиков, которым удается благодаря особому таланту или за счет подлости выбиться из своей среды и совершить восхождение наверх. Теперь же, выходит, надо оставить и эту призрачную надежду, поскольку свобода должна достигаться «в рамках своего класса». Можно не сомневаться, что люди труда никогда не согласятся с таким распределением жизненных благ. Ни те, кто, имея неплохой прожиточный минимум, работают ради увеличения прибылей монополистических концернов в развитых странах капитала, ни тем более те, кто влачит полуголодное существование на ограбляемой периферии капиталистического мира.
Возражая консерваторам, которые утверждают, будто путь равенства и благосостояния для всех заведет общество в тупик, уже упоминавшийся нами западногерманский социолог М. Грайфенхаген замечает, что нужно прежде всего обеспечить свободу от нужды, а «гарантировать ее в массовом обществе может только государство; она должна быть запланирована и включена составной частью в общую концепцию социально-экономической системы». И далее: «Индивидуальная свобода в современном массовом обществе возможна только тогда, когда государство создаст для своих граждан равные возможности самовыявления. Равенство создает социальный простор для осуществления индивидуальной свободы» 1. Пытаясь
1 Greiffenhagen М. Freiheit gegen Gleicheit?, S. 59—60.
232


доказать обратное, Д. Белл утверждает, будто попытка уничтожить различия в доходах означает, что «свобода одних приносится в жертву во имя того, чтобы сделать других более равными им» 1.
Типичный образчик элитарного мышления. Спрашивается, почему надо сводить свободу к возможности получения доходов? А главное, непонятно, чем одна жертва (когда свободой жертвуют во имя равенства) лучше другой (когда равенством жертвуют во имя свободы).
Итак, не могут быть свободны неравные. А могут ли люди быть равны, не будучи свободными? Могут, но только в том случае, если под равенством понимать уравниловку. Таково содержание различных мелкобуржуазных псевдосоциалистических учений. Все они в конечном счете представляют собой реакцию крестьянской массы на свое бесправное положение. Однако, если табориты в Чехии, левеллеры и особенно диггеры в Англии, бабувисты во Франции, народники в России, тайпины в Китае отражали стихийное революционное сознание масс и потому заслуживают всяческого уважения, различные мелкобуржуазные концепции, появившиеся на свет после формирования теории научного коммунизма и организованного революционного рабочего движения, приобретали, как правило, реакционный характер, во всяком случае — активно использовались буржуазией для дискредитации дела социалистической революции. С наибольшей силой это обстоятельство обнаружилось в связи с теорией и практикой маоизма. Опыт так называемой «культурной революции», попытка превращения всей страны в казарму, возглавляемую «великим кормчим», окончательно разоблачили бесплодность мелкобуржуазного социализма. Подлинной трагедией обернулось повторение этого опыта в Кам-
1 Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N. Y., 1976, p. 264.
233


пучии, где достойный выученик Мао Цзэдуна Пол Пот за два-три года ухитрился уничтожить половину нации.
Важно также иметь в виду, что буржуазная пропаганда испокон веков злонамеренно искажала марксистское толкование равенства, приписывая коммунистам всевозможные благоглупости, вроде ликвидации личного имущества, передачу в общее достояние жен и т. п. Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге» высмеял подобные бредни и со всей определенностью подчеркнул, что марксизм понимает под равенством уничтожение классов, ничего более. Между людьми всегда сохраняются различия физического, умственного и, видимо, нравственного свойства. Поэтому задача справедливо организованного общества отнюдь не заключается в том, чтобы сгладить эти различия, сделать всех похожими, как зерна пшеницы. Задача состоит в том, чтобы создать всем и каждому равные условия для всестороннего развития своей личности. Иначе говоря, точно так же, как свобода призвана стать основой для равенства, равенство должно стать основой для свободы,
«Мы,  — заявляет Г. Шмидт,  — считаем заблуждением точку зрения коммунистических марксистско-ленинских движений, полагающих, что равноправие возможно без свободы, а солидарности можно добиться силой» 1. В действительности именно к социал-демократам может быть обращен упрек в том, что они считают возможной свободу без равенства.
Приведем два высказывания классиков марксизма, раскрывающие суть вопроса. «Пролетариату нужно уничтожение классов — вот реальное содержание пролетарской демократии, пролетарской свободы (свободы от капиталиста, от товарообмена), пролетарского равенства (не равенства классов — на эту пошлость сбиваются Каут-
1  Schmidt Н. Kontinuität und Konzentration. Bonn, Bad-Godesberg, 1976, S. 290.
234


ские и Вандервельды и Макдональды,  — а равенства трудящихся, которые свергают капитал и капитализм)»1.
А вот слова Ф. Энгельса, которые с замечательной ясностью опровергают все попытки противников теории научного коммунизма приписать ей намерение пройтись по обществу утюгом или причесать всех под одну гребенку. «Равной заработной платы для обоих полов за равный труд, до тех пор пока заработная плата вообще не будет отменена, требуют, насколько мне известно, все социалисты. То, что трудящаяся женщина вследствие своих особых физиологических функций нуждается в особой защите от капиталистической эксплуатации, кажется мне очевидным. Английские поборницы формального права женщин на то, чтобы капиталисты эксплуатировали их так же основательно, как и мужчин, большей частью сами прямо или косвенно заинтересованы в капиталистической эксплуатации трудящихся обоего пола. Меня же, признаюсь, здоровье будущего поколения интересует больше, чем абсолютное формальное равноправие обоих полов в последние годы существования капиталистического способа производства. Действительное равноправие женщины и мужчины может, по моему убеждению, осуществиться лишь тогда, когда будет уничтожена эксплуатация капиталом и тех и других, а ведение домашнего хозяйства, которое является теперь частным занятием, превратится в отрасль общественного производства» 2.
Разумеется, как бы ни обстояло дело с объективной точки зрения, принципиальное значение имеет субъективное восприятие общественных отношений. Чтобы вести борьбу за равенство, надо осознавать меру существующей несправедливости. Раб, мирящийся со своим рабством, никогда не сумеет из него вырваться. Пожалуй, ярче
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 108.
2 Маркс К., Энгельс Ф, Соч., т. 36, с. 293—294.
235


всего эту мысль выразила Бичер-Стоу в своем знаменитом романе «Хижина дяди Тома». Психология же господ, паразитирующих на психологии рабов, глубоко раскрыта в высказывании Великого инквизитора из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: «О, никогда, никогда без нас они не накормят себя! Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут оставаться свободными, но кончится тем, что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: «Лучше поработите нас, но накормите нас». Поймут наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою!» 1
Буржуазные теоретики утверждают, что сравнительно приличный уровень жизни основной массы населения развитых капиталистических стран ослабляет остроту восприятия классового неравенства. Возможно, что трудящийся, имеющий современный набор материальных благ (благоустроенное жилье, автомобиль, оплаченный отпуск и т. д.), не чувствует себя обделенным в такой степени, как, скажем, пролетарий XIX в. Вдобавок изо дня в день его уверяют, что былого неравенства нет и в помине, монополии практически перешли под контроль общественности, частная собственность стала объектом диффузии и т. д. Словом, стоит ли испытывать досаду только из-за того, что у вас малютка «фиат», а у соседа «мерседес»?
Но, несмотря на все ухищрения буржуазной пропаганды, которая конечно же существенно влияет на общественное сознание, никому и никогда не удастся искоренить в людях стремление к равенству. В этом отношении представляют интерес опросы, проводимые периодически западными социологами. Несмотря на то что их методика почти всегда (хотя и в разной мере) способствует искажению действительной картины, результаты говорят за
1 Достоевский Ф. М. Собр. соч. В 10-ти т. М., 1958, т. 9, с. 318.
236


себя. Так, опрос, проведенный параллельно в Англии и США, дал следующие результаты: крайние сторонники равенства — 11,9% в Англии и 18,6% в США. К ним примыкает большая группа опрошенных, которых можно отнести к умеренным сторонникам равенства (соответственно 38,6 и 40,7%) 1.
«Идеал равенства,  — пишет английский экономист С. Бриттен,  — сыграл благородную роль в истории человечества, помог доказать, что все мужчины и женщины имеют право на уважение. Но он изжил себя. Либеральная демократия будет спасена, лишь если идея равноправия потеряет свою власть над интеллигенцией» 2.
В действительности следует хоронить не равенство, а капитализм. На вопрос, равенство или свобода, будущее может дать только один ответ: и равенство, и свобода.
1 American Sociological Review, vol. 43, April 1978, N 2, p. 128. Кстати, о методике. Один из тезисов, по которым определялось отношение к равенству, гласил: «Несправедливо, что люди одних профессий пользуются большим уважением, чем люди других». Понятно, что не обязательно быть противником равенства, чтобы не согласиться с этим утверждением. Оно может восприниматься лишь как констатация многообразия человеческих занятий, не более.
2 Britten S. The economic contradictions of democracy.  — British Journal of Political Science, vol. 5, part 2, April 1975, p. 159.


ГЛАВА 6
ПЛЮРАЛИЗМ ИЛИ ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ЦЕНТРАЛИЗМ?
Большое значение для правильной ориентации социального прогресса имеет ответ на вопрос, вынесенный в заголовок данной главы. На сей раз речь идет о сопоставлении двух политических принципов.
Выше обращалось внимание на то, что неверное толкование исходных понятий служит причиной бесчисленных недоразумений, приключающихся с теоретиками. Независимо от того, делается ли это сознательно (если не сказать — умышленно) или по неведению (например, в силу слепого следования господствующей традиции), результат бывает плачевный во всех отношениях. С одной стороны, хромает на левую или чаще на правую ногу сама концепция, а с другой — становится беспредметной всякая полемика.
Приходится поэтому проделывать немалую работу, прежде чем переходить непосредственно к существу дела. И это особенно касается вопроса о плюрализме. Трудно, пожалуй, назвать другой предмет общественной мысли, который был бы запутан в большей мере. Впрочем, удивляться нечему: ведь в конечном счете имеется в виду государство, а вопрос о государстве есть один из самых сложных, трудных и едва ли не более всего запутанных буржуазными учеными, писателями и философами1.
1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 66.
238


Сначала о происхождении понятия. Напомним, что понятие плюрализма как принципа политического устройства 1 было введено в обиход в 1915 г. английским социалистом Г. Ласки в качестве противовеса понятию «абсолютной компетентности» государств. По словам западногерманского политолога Х.-Г. Асселя, в наше время под плюрализмом одни понимают структуру современного индустриального общества, в которой находят выражение интересы различных групп, другие же используют этот термин для определения механизма государства, учитывающего в своей деятельности такие интересы и потребности 2.
Понятие «плюрализм» оставалось долгое время мало замеченным и не значилось в повседневном обиходе политологии. Рост его популярности в последние двадцать — тридцать лет объясняется прежде всего стремлением буржуазных и реформистских теоретиков найти емкое понятие, которое можно было бы противопоставить принципам социалистической демократии и которое позволило бы в наиболее выгодном свете изобразить то, что, по их мнению, представляет главное достоинство политической системы капитализма. Так, плюрализм вошел в моду. В последнее десятилетие появились даже его свежие версии, в частности «неоплюрализм». Суть последнего сводится к тому, что в индустриальную эру демократическое общество может быть дееспособным только в качестве плюралистического, ибо принцип плюрализма якобы обеспечивает не только выражение интересов, но и равновесие между организациями, которые эти интересы представляют, так сказать, согласие между ними.
1 Такое уточнение необходимо, поскольку само слово «pluralismus» (лат.  — множественность, многообразие) употреблялось, естественно, в других значениях, в частности общефилософском, как антитеза монизму.
2 Assel H. G. Demokratischer Sozialpluralismus. München, Wien, 1975, S. 37-38.
239


Обратимся к свидетельству социал-демократических политологов из ФРГ А. и Г. Шванов: «Теория плюрализма все больше становится ведущим основоположением для согласия и взаимопонимания между всеми, кто выступает за свободно-демократическое устройство нашего общества и хочет его дальше развивать. Плюрализм утверждает, что существующее в современном обществе множество идейных и духовных направлений, социальных слоев, групп и институтов, экономических интересов и союзов, профессиональных ролей и функций, политических организаций, партий и инстанций будет признано и одобрено и перед ними откроется простор для свободной деятельности в той степени, в какой они, в свою очередь, одобряют и поддерживают государственный и конституционный порядок, являющийся необходимым условием, чтобы все плюралистические силы могли пользоваться правом, защитой и возможностью действовать в условиях взаимного уважения, обмена, конкуренции, а также конфликтов... Следовательно, плюрализм стоит перед еще не решенной задачей — обеспечить существование свободного общественного строя и развить социальную демократию» 1.
Эта формулировка показывает, что некоторые политологи придают концепции плюрализма значение, далеко выходящее за рамки теоретизирования и пропаганды. Она становится для них своего рода программой и методом преобразования действительности. В каком именно направлении мыслится такое преобразование? В работе Й. Галтунга «Плюрализм и будущее человеческого общества» обрисованы перспективы, которые выходят за рамки формулы «капитализм — социализм». Эта перспектива выводится из сравнения моделей построения общества, ко-
1  Schwan A., Schwan G. Sozialdemokratie und Marxismus. Hamburg, 1974, S. 331.
240


торых всего четыре: феодальная, либеральная, революционная и постреволюционная. Революционная (логически привязывается к социализму) создает якобы «горизонтальный коллективизм», отвергающий эксплуатацию человека, но принуждающий личность к определенному образу мышления и жизни, а постреволюционная (плюрализм) ставит задачей самоопределение человека, утверждение его индивидуальной свободы. Это — «горизонтально-индивидуалистическое» общество, обеспечивающее «солидарность в условиях свободы».
Таким образом, перед нами вариант развития, пролегающего вдоль «осевой линии»: индивидуализм — коллективизм. Разумеется, можно рассматривать развитие общества и под таким углом зрения. С той, однако, оговоркой, что при этом будет неизбежно обеднен, а кое в чем и искажен смысл прогресса. Ибо социалистический коллективизм в трактовке марксистско-ленинского учения никоим образом не противопоставляется самовыражению личности, раскрытию ее творческих потенций, а, напротив, создает для него единственно адекватную базу. Само собой разумеется, что при этом категорически отрицается индивидуализм в его буржуазной форме — разгул одиночки, не признающего обязательность соблюдения норм общественной жизни, анархический произвол, своеволие и т. п.
Как бы то ни было, под пером некоторых западных политологов понятие «плюрализм» выросло до уровня социологической теории. Однако и этим дело не ограничилось. Следующая ступень — возведение его в роль всеобщей философской системы: «В то время как монизм, прежде всего в его догматически дегенерированной форме, поощряет авторитарные извращения, плюралистическая модель познания и действия содержит зачаток как гуманитарной этики, так и философии демократии. Здесь противоположность монизма и плюрализма переходит в миро-
16 Г. X. Шахназаров
241


воззренческо-философское обоснование противоположности тоталитаризма и демократии» 1.
Не станем пока вслед за восторженными поклонниками плюрализма забираться в столь высокие философские сферы и ограничимся областью политики. Если, подытожив многочисленные оценки и характеристики плюралистической концепции, постараться более связно изложить ее суть, то она сводится к следующему.
Во-первых, это утверждение, что в современном так называемом индустриальном обществе классовая борьба преодолена, поскольку-де нет классов в прямом смысле слова, а существуют лишь социальные страты, слои или группы, объединенные вокруг профессиональных и прочих интересов. Они находятся в сложном взаимодействии, и характер той или иной системы общественного устройства должен определяться в первую очередь тем, насколько она в состоянии обеспечить свободу выражения групповых интересов и их представительство в высших органах власти. Государство выступает при этом как организация, поддерживающая общественный порядок и не допускающая, чтобы дело дошло до рукопашной схватки, в результате которой большинство или меньшинство навязывало бы соперникам свою волю 2.
Во-вторых, это тезис, согласно которому принятие политических решений в государстве должно быть результатом «свободной игры» разнородных политических сил с использованием демократических прав — избирательного права, права объединяться в политические партии, дейст-
1 Spinner Н. Pluralismus als Erkenntnismodell. Frankfurt a. M., 1974, S. 105.
2 Характеризуя концепцию плюрализма, советский исследователь M. Н. Марченко справедливо связывает ее с буржуазными теориями стратификации. См.: Проблемы критики буржуазной «советологии».  — В кн.: Политико-правовые доктрины современного империализма. М., 1974, с. 18—25.
242


вовать через различные общественные организации, создавать «группы давления», выражать свои позиции благодаря свободе печати.
Существенное значение имеет, правда, различие в подходе к регулированию итогов «игры» политических сил. Буржуазно-либеральные сторонники плюрализма проповедуют полную «объективность», при которой на пути тех или иных групп, отстаивающих свои интересы, не должно выдвигаться никаких препятствий. За этим стремлением к безграничной свободе нетрудно усмотреть понятное желание капитала использовать свое экономическое всемогущество для укрепления политического господства. Такие авторы, как Д. Мейтленд (Англия) и Л. Дюги (Франция), рассматривают государство как «организацию без права преимущества» или как «федерацию самоуправляющихся, гармонично сосуществующих групп». Тот и другой считают, что государство не должно навязывать свою волю прочим организациям. Эту же мысль по-своему проповедуют сторонники «абсолютного плюрализма». Согласно их взглядам, государство призвано выступать в качестве своего рода третейского судьи, но никак не участника спора, за которым остается последнее слово.
Другой отряд плюралистов, связанный по преимуществу с левыми кругами, сторонниками социального реформизма, считает, что, обеспечивая в целом «свободную игру» политических сил, государство в то же время не должно допускать преобладания отдельных групп. По словам английского политолога Э. Берча, правительство «может и должно находить компромисс с ведущими группами общества» 1. Иначе говоря, ему надлежит выполнять функции рефери, или арбитра, в отношениях между господствующими и оппозиционными слоями, не позволять, чтобы последних излишне «обижали».
1  Birch А. Н, Representative and Responsible Government. Toronto, 1964, p. 22.
243


Соответственно выдвигается задача совершенствовать дальше государственную и общественную систему развитых капиталистических стран в «плюралистическом направлении»: урезать свободу сильных общественных групп таким образом, чтобы они «не могли нарушать социальную или экологическую симметрию и создавать угрозу для солидарности в условиях свободы» 1. Это и есть тот предел социальных преобразований, который делает левых «плюралистов» великими революционерами в их собственных глазах.
Если более трезвые сторонники плюрализма полагают необходимым совершенствовать западную систему, то иные буржуазные теоретики объявляют, будто правительства капиталистических стран испокон веков являлись «не представителями одной элиты, а посредниками между всеми элитами», стремящимися примирить конфликтующие интересы всех групп, и соответственно «политическое правление уже было плюралистическим» 2.
Следует заметить, что грань между «абсолютными» и «умеренными» плюралистами достаточно условна. Все дело здесь опять-таки в том, как толкуется исходное понятие. К примеру, тот же Г. Ласки считал, что буржуазное государство должно быть нейтрализовано, поскольку оно является инструментом экономически господствующего класса. Но если отвлечься от мотивов, его вывод ничем не отличается от лозунга либералов. С другой стороны, «абсолютный плюрализм» подвергается критике с позиций технократических или, проще, охранительских. Американский социолог Г. Кэриел упрекает сторонников этой концепции за идеализацию и упрощение сложных явлений общественной жизни. В книге «Закат американского плюрализма» он пишет, что политический плюрализм в США оказался
1 Assel H. G. Demokratischer Sozialpluralismus, S. 212.
2 Kemp T. Theories of Imperialism. L., 1967, p. 57.
244


«двуликим». С одной стороны, существует «огромный, сложный правительственный аппарат — рассеянный, несобранный, центробежный», а с другой — «созвездие бесчисленных групп, которые в энергичном и беспорядочном движении стремятся в частном порядке и согласно своей воле добиться того, что мы запретили себе делать публично» 1.
А французский политолог Ж. Фрёнд заявляет еще определенней: «Анархия, к которой ведет политический плюрализм, несовместима с единством и иерархией, без которых не может существовать ни одно государство» 2.
Независимо от того, какая из версий плюрализма берется за основу, ясно одно: любая из них (по умыслу или наивности их авторов) предполагает, что капиталистическое общество коренным образом изменилось и, по крайней мере, с точки зрения политической представляет ныне образец демократизма. А затем остается сделать и следующий шаг, сказав, что буржуазное государство перестало быть по своей классовой сущности буржуазным, превратилось в стража интересов всего народа.
Едва ли все это заслуживает подробного опровержения. Один только факт, что в современных капиталистических государствах не только не исчезла, а увеличила свое могущество правящая монополистическая элита, узкий слой лиц, сосредоточивший в своих руках гигантскую часть общественного богатства, свидетельствует о том, насколько беспочвенны все теории так называемой диффузии классов.
Характеризуя «плюралистическую практику», В. Е. Гулиев и Э. Л. Кузьмин показывают, что среди групп давления, действующих в развитых капиталистических странах, господствующее место занимают организации банки-
1 Kariel Н. The Decline of American Pluralism. Stanford (California), 1961, p. 253.
2 Freund J. L’essence du politique. P., 1965, p. 212.
245


ров и промышленников. «Их деятельность отнюдь не состоит в «давлении». Этот термин в изрядной степени лицемерен, если речь идет о связях организаций капиталистов с правительственной машиной... Последняя сама создает различные консультативные (да и решающие, если говорить о правлениях национализированных отраслей хозяйства) органы, куда на паритетных началах включены государственные чиновники и капитаны индустрии. Кроме того, союзы предпринимателей имеют десятки комитетов по политическим, экономическим, социальным и другим вопросам, в которых вырабатываются проекты законов и требования к правительству, обычно принимаемые и рассматриваемые последним с позиций «максимального благоприятствования» 1.
Конечно, основные политические партии буржуазии, подчеркивают цитировавшиеся авторы, испытывают воздействие многих организаций, представляющих интересы различных слоев населения особенно в период избирательной кампании, они вынуждены заигрывать с трудящимися, щедро раздавать предвыборные обещания, но подлинно определяющее воздействие на политику этих партий оказывает господствующий класс, и в первую очередь его верхушка, представляемая руководящими комитетами в национальных ассоциациях промышленников.
Сохранять и приумножать свое богатство монополии могут лишь до тех пор, пока цепко держат в своих руках рычаги политического господства. Наличие крупной частной собственности — это самый надежный и верный индикатор того, что в обществе правит капитал 2.
1 Гулиев В. Е., Кузьмин Э. Л. Государство и демократия. Критика антимарксистских теорий. М., 1975, с. 85—86.
2 Западногерманский политолог В. Вебер определяет политическую систему ФРГ как «плюрализм олигархических групп господства» (Weber W. Spannungen und Kräfte im westdeutschen Verfassungsystem. Berlin (West.), 1970, S. 44).
246


Иначе говоря, в политической системе капитализма не возникло никакого нового качества, которое побуждало бы искать для нее принципиально иную характеристику. Теоретическая и пропагандистская шумиха вокруг плюрализма носит по преимуществу спекулятивный характер. Это нечто вроде попытки повернуть здание буржуазной государственности с таким расчетом, чтобы зритель мог видеть только его парадный, пестро разукрашенный фасад.
Складывается же это здание из двух основных элементов. Во-первых, из неизбежного для капитализма, с его делением на антагонистические классы, существования борющихся политических сил — консервативных, реакционных, с одной стороны, демократических, революционных — с другой. Буржуазия охотно расправилась бы с враждебным классовым лагерем раз и навсегда, но не в состоянии сделать этого, поскольку экономически не может обойтись без рабочего класса. Даже в тех случаях, когда революционная партия подвергалась полному физическому истреблению, она с неизбежностью возрождалась из пепла и начинала новый цикл борьбы. Следовательно, противостояние различных политических сил в условиях капиталистической системы (по меньшей мере частично) основывается на объективных социальных предпосылках, не зависящих от воли господствующего класса. И соответствующая реклама представляет собой тот самый случай, когда нужда выдается за добродетель.
Другой элемент «плюралистической системы» определяется неизбежным дроблением правящего класса и примыкающих к нему слоев на различные социальные группы, их экономической и идеологической конкуренцией, междоусобной борьбой за свою долю «государственного пирога», тех многообразных привилегий, которые позволяют так или иначе оказывать воздействие на внутреннюю и
247


внешнюю политику страны и вместе с тем вытекают из такого воздействия 1.
Разумеется, далеко не всегда просто провести четкую грань между этими «пластами». Возможны тысячи переходных моментов и самые различные формы взаимопроникновения, порой никак не укладывающиеся в какую-то схему. Невозможно, например, однозначно классифицировать некоторые политические организации (в более общей форме  —  «группы давления»), представляющие промежуточные социальные слои, которые колеблются между рабочим классом и буржуазией. Во многом связывая радикальное изменение своего положения с программой революционных преобразований, они не прочь, пока суд да дело, выторговать для себя кое-какие льготы и в рамках существующей системы.
Другой пример — тактическое объединение разнородных по своему классовому происхождению и программной ориентации политических групп во имя достижения тех или иных конкретных целей. Подобными фактами жизнь буржуазных государств изобилует. И как раз за этими сложными формами и многообразными «зигзагами» политической практики, за всякого рода тактическими хитросплетениями смазывается принципиальная грань, разделяющая два основных элемента буржуазной государственности; возникает образ некой «тотальной демократии», якобы обеспечивающей вольное соревнование политических сил.
Между тем, стоит только поднапрячь зрение, и на
1 Французский политолог Б. Шантебу формулирует парадокс: «В демократических странах государство еще более подчинено олигархиям, чем в автократических режимах» (Chantebout В. De L’Etat. Une tentative de demythication de L’Univers politique. S. Z. 1975, p. 104). Он обосновывает это тем, что диктатуры могут не считаться с элитой, в отличие от деятелей, которые от нее зависят.
248


парадном фасаде современной, вполне зрелой, даже перезрелой буржуазной демократии обнаруживаются трещины. По признанию американского профессора, взявшегося проследить источники «плюралистической» традиции в западной политологии, ей свойственна «одновременная ориентация на свободу и на порядок... Современный плюрализм принимает либеральную рационализацию традиционного понимания свободы, консервативное упорядочение либеральной свободы и ограничение индивидуальной свободы в группе» 1. Словом, свобода свободой, а порядок извольте блюсти неукоснительно. Какой именно — сомневаться не приходится. Таким образом, «свободная игра» политических сил ведется по жестким правилам, гарантирующим в первую очередь абсолютную неприкосновенность святая святых частнособственнической системы — власти капитала. Это своего рода рулетка, в которой игрокам воспрещается срывать банк, а кое-кто имеет право лишь на ограниченные ставки, а то и вовсе не подпускается к столу. В свое время именно так обстояло дело с социал-демократами. Теперь — с коммунистами. Их «числят» вне плюралистского круга, и, чтобы быть допущенными к «свободной игре», им надлежит представить своего рода свидетельство благонадежности.
Известно, какой переполох в буржуазном лагере вызвала перспектива участия ИКП в итальянском правительстве. Последовала серия угроз из Вашингтона, предостережений из Бонна и Лондона. Явно не стесняясь нарушить гармонию в композициях теоретиков плюрализма, политические деятели Запада продолжают оживленно обсуждать вопрос, можно ли «допустить» коммунистов в правительство, или нужно потребовать от них определенных гарантий — вплоть до отказа называться коммунистами. При-
1  Rogin М. The Politics of Protest and Pluralist Vision — Pluralism and Protest. Cupertiro (California), 1973, p. 269.
249


чем те, кто считает участие коммунистов в буржуазных правительствах возможным, оговариваются: за исключением предоставления им постов министров внутренних дел, обороны, иностранных дел, финансов, то есть всех ключевых управленческих должностей, на которых буржуазия не желает терпеть инакомыслящих. В последнее время, учитывая резко возросшую роль общественного мнения, к ключевым позициям стали относить и ведомства, осуществляющие контроль над средствами массовой информации.
О том, сколь несовместимы требования буржуазии с позицией коммунистов, говорится в статье М. Зейднера, опубликованной в журнале ФКП: «В нынешних условиях нужно спросить себя, готовы ли наши противники, а порой и наши союзники примириться со всеми последствиями политического плюрализма? Чтобы доказать им нашу приверженность концепции плюралистической демократии, нам пришлось бы видоизменить нашу политическую деятельность, равно как и нашу Организацию, отказаться от концепции рабочей партии нового типа. Действовать подобным образом — значило бы исходить из принципиально бессмысленной посылки: нам нужно было бы перестать быть самими собой, чтобы сделать возможным сотрудничество с другими силами». И далее: «Без влиятельной коммунистической партии нет никакого плюрализма или, скорее, есть показной плюрализм... отстраняющий рабочий класс от активного вмешательства в политическую жизнь страны или уменьшающий его возможности участвовать в ней» 1.
Комментируя эти суждения, лидер левого крыла Французской социалистической партии Ж. П. Шевенман утверждает, будто коммунистическая партия пытается оправдать свое «обособленное существование», и усматривает
1  Gahies du communisme, mai 1975, N 5, p. 47.
250


в суждениях Зейднера некое противоречие. Какое же здесь, однако, противоречие? Если плюрализм предполагает участие всех сил в политическом процессе, возможность «всякомыслия», то на каком основании следует требовать, чтобы одна из этих сил, за которой, кстати, идет пятая часть всех избирателей страны, изменила свое кредо ради «допуска» к политической деятельности?
Характерно, что логика идейной борьбы с правыми противниками социализма в конце концов подводит Шевенмана к здравым выводам. Анализируя высказывания представителей консервативных кругов, он замечает: «Плюрализм! Сколько же преступлений и обмана совершается от твоего имени» 1. Речь идет о том, что правые хотели бы предопределить границы «благонадежности» партий, которые, по их мнению, можно допустить к участию в политической игре. Соответственно этому критерию к столу «французской демократии» должны быть допущены только «приличные» люди.
К этому следует добавить, что у буржуазии есть еще вторая «стратегическая линия» защиты своего политического господства. Имеется в виду государственный аппарат. В этом своеобразном трехслойном «пироге» низы по своей социальной принадлежности и нравственно-психологическому настрою приравниваются к квалифицированным рабочим и трудовой интеллигенции, верхушку составляет руководство преуспевшей на выборах политической партии, а центр тяжести находится в среднем слое. Именно несменяемая бюрократическая элита, пополняемая выходцами из тех слоев, которые составляют «цвет» господствующего класса, людьми карьеры, получившими солидную профессиональную подготовку и классовое воспитание (скажем, если речь идет об Англии,  — в Итоне, Оксфорде
1 Chevènement J. P. Les socialistes, les communistes et les autres. P., 1977, p. 350.
251


и Кембридже),  — именно она является главной хранительницей власти капитала.
В статье «Кто правит Францией» М. Котт приводит факты, свидетельствующие, что решающая роль в правительственном механизме принадлежит касте высших чиновников, питомцев Государственной высшей школы административных кадров. Эту школу окончили 40% работников министерских канцелярий, 90% ее выпускников являются государственными служащими. Питомцы школы — выходцы из аристократии, крупной буржуазии, высшего чиновничества. Представители рабочих семей составляют здесь менее одного процента 1.
«Высокие должностные лица — фактические хозяева экономической, финансовой и политической информации,  — пишет М. Котт,  — неохотно соглашаются выдавать ее третьим лицам, будь они даже министры. А тем более парламентариям, независимо от того, принадлежат они к большинству или к оппозиции. Ту информацию, которая, по выражению П. Мендес-Франса, «является необходимым для современной демократии материалом», они хранят для своего личного пользования или для правительства, которое их нанимает, и, следовательно, для правящей партии» 2.
Еще одно авторитетное свидетельство. Ж. Ф. Ревель пишет в рецензии на книгу сподвижника Ш. де Голля А. Пейрефита «Французская болезнь», что представительные органы не контролируют исполнительную власть — невидимую и вездесущую. «Ни депутат, ни выборные представители местных органов власти, ни соответствующие министры, ни премьер-министр, ни даже глава государства — никто не может оказать сильного влияния на адми-
1 Подобные факты в изобилии приводятся в работе группы преподавателей Парижского университета (Birnbaum P., Barucq Ch., Beilaiche М., Marié A. La classe dirigeante française. P., 1978).
2 L’Express, P., 24—30 juillet, 1972, p. 14—15.
252


нистрацию, которая не является ни выборной, ни наказуемой» 1.
«Вся история буржуазно-парламентарных, а в значительной степени и буржуазно-конституционных, стран,  — писал В. И. Ленин,  — показывает, что смена министров значит очень мало, ибо реальная работа управления лежит в руках гигантской армии чиновников. А эта армия насквозь пропитана антидемократическим духом, связана тысячами и миллионами нитей с помещиками и буржуазией, зависима от них на всяческие лады... Эта армия связана отношениями чинопочитания, известных привилегий «государственной» службы, а верхние ряды этой армии чрез посредство акций и банков закрепощены полностью финансовому капиталу, в известной степени сами представляя из себя его агентов, проводников его интересов и влияния» 2.
Минуло более полувека с тех пор, как были написаны эти слова, а ведь если что и изменилось, так разве только мера «привилегий государственной службы». Коррупция в среде современных буржуазных чиновников приобрела размах, какой их дедам и не снился; достаточно сослаться на миллионные взятки американской фирмы «Локхид» видным деятелям чуть ли не всех западных правительств.
Западногерманский публицист Г. Маркус, освещая характер отношений между бюрократией и министрами, облеченными политической ответственностью, отмечает, что последние заняты главным образом вопросами, «находящими сбыт у общественности», а решение насущных управленческих проблем все больше сосредоточивается в руках чиновников, обладающих к тому же специальными знаниями, коих нет у министра. «Если дело пойдет и дальше таким образом, то нас ждут прекрасные времена: чи-
1 L’Express, 27 décembre 1976 — 30 janvier 1977, p. 26.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 202—203.
253


новники в исполнительных органах пишут законы, чинов- ники в законодательных органах их утверждают, чиновники в исполнительных органах в свою очередь проводят их в жизнь, и чиновники в судебных органах следят за их соблюдением» 1. Чиновная бюрократия, тонко чувствующая интерес своего класса, ладит с министром из своей среды, более или менее благосклонна к буржуазному либералу или правому социалисту, но способна весьма эффективно блокировать всякого, кого сочтет за «чужака», «инородца», посягающего на освященный традицией порядок политического «действа». Почему бы буржуазии не позволить себе и плюрализм, имея столь внушительные гарантии? Тем более что на аварийный случай всегда сохраняется возможность обратиться к такому убедительному аргументу, как штыки и автоматы.
Если суммировать сказанное, попытки выдать современную буржуазную демократию за идеальную плюралистическую модель политического устройства несостоятельны по следующим основным причинам.
Множественность «центров силы», их «свободная игра» предполагают не согласование интересов, а подчинение одних другим. Сильные подчиняют слабых. Это не принцип, достойный сообщества homo sapiens. Это закон джунглей, современный вариант формулы Гоббса «bellum omnium contra omnes» («война всех против всех»). Иные западные социологи пытаются даже выдать этот принцип за некое общественное благо. «Демократия,  — пишет американский профессор А. Ли,  — это такая философия социальной организации, которая максималпзует терпимость по отношению к разногласиям, соревнованию, борьбе и даже конфликтам между людьми и выигрывает от этого» 2. В чем может выражаться «выигрыш демократии», один бог ве-
1 Markus Н. Die faule Gesellschaft. Wie die Deutschen arbeiten. Düsseldorf, 1974, S. 94.
2 Lee А. M. Toward Humanist Sociology. N. Y., 1973, p. 101.
254


дает. А вот что касается реального «демоса», то его подобная философия «терпимости» обрекает на вечное поражение. Сама исходная предпосылка системы, в которой каждый может рассчитывать на удовлетворение своих интересов только посредством группового эгоизма, способствует искусственному росту корпоративного духа. Иными словами, речь идет о намерении сделать константой общественных отношений межгрупповую борьбу, в рамках которой последнее слово всегда будет за экономически господствующим слоем — монополистическим капиталом.
Нужно видеть и другую сторону дела. Поскольку соперничество корпоративных интересов никоим образом не гарантирует их справедливого учета, оно постоянно обостряется, но социальные проблемы так и остаются нерешенными. К объективным причинам расхождения интересов добавляется неудовлетворенность результатами очередного тура борьбы у побежденных, а у тех, кто проигрывает регулярно,  — чувство безысходности, выброшенности за пределы данной системы. Даже западная социология и политология вынуждены признавать все большее обострение так называемой маргинальной проблемы — бедственного положения различных социальных слоев, которым достаются (и то в лучшем случае!) лишь объедки с пиршественного стола прогресса и которые обречены на прозябание и гибель (расовые и национальные меньшинства, трудовое население заброшенных или обойденных индустриализацией районов, безземельная беднота в деревне и т. д.).
Еще более негативные последствия способна вызывать конкурентная политическая модель, когда речь идет о долговременных общенациональных потребностях. Цепко держа в своих руках главные рычаги государственного управления, монополистическая верхушка, естественно, подчиняет решение любых общих вопросов своей корысти. Но буржуазно-демократическая процедура позволяет прикрывать эту корысть национальным флагом, и поэтому нема-
255


лая часть общества искренне верит, что, скажем, гонка вооружений необходима, чтобы обезопасить страну от «коммунистической угрозы».
В рамках политического соперничества никак не может быть решена и проблема «большинство — меньшинство», о чем так много пишут западные политологи. Ведь по самой сути буржуазного парламентаризма оппозиция имеет право лишь критиковать правительство, последнее же отнюдь не обязано принимать во внимание ее требования, тем паче — учитывать в своей политике интересы представляемых ею классов и социальных групп.
Известный западный социолог Й. Шумпетер, выступавший в свое время с тезисом, что капитализм погибнет от «собственных успехов», определял демократию как «общественное устройство для принятия политических решений, причем право принимать решения получают отдельные лица, одержавшие победу в конкурентной борьбе за голоса избирателей» 1. Это определение достаточно четко показывает смысл плюралистической игры, при которой политика рассматривается как сфера конкурентного соперничества с выигрышем для одних и проигрышем для других.
Возникает, однако, вопрос: разве борьба различных политических партий и течений на почве буржуазно-демократической законности не имеет никакого положительного значения? Разве не удалось в этих рамках добиться определенных результатов и революционным силам?
Основоположники марксизма в свое время показали ограниченность и лицемерие буржуазной демократии в ее абсолютном измерении и одновременно ее прогрессивное значение в измерении относительном. Это, несомненно, относится и к плюрализму, который в определенном смысле может рассматриваться как одна из демократических
1  Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism and Democracy. N. Y., 1952, p. 269.
256


форм, завоеванная, подобно всеобщему избирательному праву или свободе печати, многовековой борьбой народных масс за свои интересы. В условиях капитализма сама возможность использовать ее в интересах трудящихся в огромной мере зависит от соотношения классовых сил, от способности прогрессивного лагеря защищать демократию и добиваться ее распространения на сферу экономики и социальной жизни.
Но в том-то и состоит проблема, что буржуазная политология пытается придать плюрализму несвойственное ему значение, изобразить его не как одну из форм (или принципов) государственного устройства при капитализме, а как целостную модель политической системы, которая якобы получила полный простор в развитых капиталистических странах и заслуживает повсеместного распространения.
Идеологическая подоплека такого подхода очевидна. Теоретики и пропагандисты этой «модели» озабочены не столько тем, как эффективней применять ее в условиях капитализма, сколько стремлением доказать ее «превосходство» над демократическим централизмом. Более того, как отмечалось выше, предпринимаются попытки, с одной стороны, опорочить демократический централизм и объявить его формой, якобы неизбежно связанной с «тоталитаризмом» и потому непригодной для будущего, а с другой стороны, вынести плюрализм за рамки капиталистической системы и представить его в качестве идеальной формы грядущего «демократического социализма» 1. Трудно сказать, чего здесь больше — сознательного искажения действительности или неспособности уйти от привычных стандартов, уразуметь элементарную истину, что в условиях неантагонистического общества вся проблема народо-
1  См., например: Ehmke Н. Der demokratische Sozialismus als geistige und politische Kraft. Bonn, 1976, S. 25—27.
17 Г. X. Шахназаров
257


властия ставится и решается в совершенно иной плоскости.
Как известно, под демократическим централизмом подразумевается принцип, лежащий в основе организационной структуры партии, государства, по сути дела, всей политической системы социализма. В узком смысле слова о нем можно говорить как о модели механизма принятия решений в условиях социалистической государственности.
Всякий принцип, касающийся власти (а принятие решении — это квинтэссенция власти, ее высшая функция), может быть правильно понят и объективно оценен только в связи с его социальной основой. Без этого любой разговор о его содержании неизбежно выливается в пустословие. Социальная база, вполне адекватная демократическому централизму,  — развитое социалистическое общество. Это вовсе не значит, что данный принцип не может быть применен в других условиях — на ранних стадиях строительства социализма или на протяжении революционного переходного периода 1. Это значит только, что более зрелые социалистические общественные отношения повышают эффективность демократического централизма и позволяют более полно оценить все его преимущества.
Две основные характеристики социальной структуры составляют предпосылки для принятия решений, осуществления контроля и других элементов управления  на базе демократического централизма. Это, во-первых, совпадение коренных интересов всех классов и слоев населения. Это, во-вторых, многообразие специфических интересов различных общественных групп. Первое связано с ликвидацией частной собственности эксплуататорских классов и, следовательно, классового антагонизма, оно служит свидетельством огромного прогресса по сравнению с капита-
1  Речь идет только о государстве. Что касается пролетарской партии, то демократический централизм. как известно, является ее организационным принципом и в условиях капитализма.
258


лизмом. Второе связано в основном с сохраняющимися в социалистическом обществе существенными различиями (между рабочими, крестьянами и интеллигентами, между отдельными группами в составе основных классов, между людьми умственного и физического труда, тружениками города и деревни и др.). Кроме специфических интересов, вытекающих из того факта, что социализм не обеспечивает еще полного экономического равенства (оно достижимо лишь в бесклассовом обществе), существуют неодинаковые интересы различных слоев населения, не связанные непосредственно с классовой структурой общества (к примеру, национальные, профессиональные).
Буржуазные социологи утверждают, что при социализме многообразие интересов требует политического плюрализма. Весь опыт социализма опровергает этот домысел. Напротив, именно принцип демократического централизма более всего соответствует экономической и социальной структуре социалистического общества, достигаемому в нем социально-политическому и идейному единству. Обеспечивая высокую эффективность функционирования политической системы нового строя, этот принцип предусматривает регулирование объективных противоречий посредством сотрудничества, а не конкуренции.
В этом одно из главных преимуществ демократического централизма. Впервые в истории социализм и его политическая система делают возможным: гармонически сочетать общие интересы парода с интересами составляющих его классов и социальных слоев;  не противопоставлять, а сопоставлять, согласовывать и удовлетворять многообразные специфические интересы в рамках единой политики: органично увязывать потребность общества в централизованном руководстве с потребностями в максимальном развитии инициативы, творческого почина, самодеятельности и самоуправления его ячеек (местные органы власти, предприятия и трудовые коллективы и т. д.). «...Централизм,
259


понятый в действительно демократическом смысле,  — указывал В. И. Ленин,  — предполагает в первый раз историей созданную возможность полного и беспрепятственного развития не только местных особенностей, но и местного почина, местной инициативы, разнообразия путей, приемов и средств движения к общей цели» 1.
В условиях социалистической демократии находит решение и проблема большинства — меньшинства. Она принимает по преимуществу вид дискуссии относительно оптимального подхода к тем или иным вопросам, исход которой не отменяет необходимости обязательного учета интересов всех слоев населения.
Теперь о практической или институциональной стороне дела. В политической системе социализма, начиная с Октябрьской революции и первых шагов становления социалистического государства, возникла и развивается широкая система органов и организаций для выражения как общих, так и специфических интересов различных слоев населения. Это прежде всего Советы народных депутатов, органы национальной государственности и автономии, это профсоюзы, комсомол, колхозная кооперация и ее объединения, женские организации, творческие союзы, многочисленные самодеятельные общества и ассоциации населения (их насчитывается несколько сот), трудовые коллективы.
Выражение общественных интересов, их защита — первое условие подлинно демократического процесса принятия решений. Второе, не менее важное условие — наличие организации, способной согласовать многообразные потребности основных классов и социальных слоев в рамках единой политики, основу которой составляют совпадающие коренные интересы всех членов общества, развивающегося к коммунизму. Такую функцию способна выполнять толь-
1  Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 152.
260


ко партия, которая является выразительницей устремлений и чаяний всех трудящихся, объединяющей и сплачивающей общество политической силой, авторитетным авангардом народа.
Роль партии ответственна и важна на всех стадиях революционной борьбы за идеалы рабочего класса. Но на каждом новом этапе возрастает объем решаемых ею задач. И это особенно относится к периоду развитого социалистического общества, когда уже не только в общей форме, но и конкретно ставятся в повестку дня сложные проблемы коммунистического строительства во всем его необычайно широком диапазоне.
Со вступлением социализма в период зрелости неизмеримо обогащаются все стороны общественной жизни, значительно расширяются способы и формы участия трудящихся в управлении государством, усиливается их активность в сферах экономики, политики, культуры. Как подчеркивает Л. И. Брежнев, «социалистический демократизм обеспечивает чуткую реакцию на возрастающее многообразие общественных интересов, открывает широкое поле для инициативы и социально-политической самодеятельности масс» 1.
В ряде социалистических стран, где исторически сложилась многопартийная система, демократические партии также выражают определенные социальные интересы. Под руководством Коммунистической партии они участвуют в процессе согласования этих интересов с общими потребностями всего народа. Процедура принятия политических решений, предполагающая тесную увязку перспективных задач коммунистического строительства с сегодняшними потребностями общества,  — дело в высшей степени сложное. Естественно, что финансовые возможности и матери-
1 Брежнев Л. И. Ленинским курсом. Речи и статьи. М., 1978, т. 6, с. 635.
261


альные ресурсы страны не позволяют сразу удовлетворить все запросы. Приходится делать выбор и оказывать предпочтение одним интересам перед другими в смысле очередности их удовлетворения. В условиях капитализма вопросы такого рода по необходимости решаются путем политической борьбы с использованием методов нажима, иногда обмана общественного мнения, подкупа, коррупции и т. д. В условиях социализма они решаются путем сопоставления различных интересов и точек зрения, определения наиболее неотложных и обоснованных потребностей.
Характерно, что наиболее далеко идущие критики современной политической системы капитализма из лагеря буржуазных либералов (например, редактор парижской газеты «Монд дипломатии» Клод Жюльен), указывая, что буржуазная демократия находится на грани краха, видят единственный выход из положения в том, чтобы найти метод консолидации и сотрудничества политических сил. Это уже не только пропагандистский лозунг «гармонии интересов труда и капитала», но вполне искренняя убежденность в невозможности спасти систему иным путем. Не приходится говорить о тщетности попыток достичь гармонии на основе сохранения классовых привилегий. В том-то и дело, что существует только одно решение проблемы консолидации политических сил — социалистическое. Важно, однако, обратить внимание  на то, что в качестве идеала в данном случае выдвигается, по существу, тот самый механизм социалистической демократии, которому противопоставляют плюрализм.
Что же мешает теоретикам прогрессивного направления сделать последний логический шаг и признать превосходство демократического централизма над плюрализмом? Только одно — упоминавшееся выше отождествление политической системы социализма с тоталитаризмом. Иные из них откровенно сетуют на то, что практика ми-
262


рового социализма якобы не продемонстрировала существование гарантий против искажения принципов демократии.
В предыдущей главе была приведена аргументация, свидетельствующая, что для отождествления социализма с тоталитаризмом пет оснований, что истоки последнего коренятся в досоциалистической экономической и социальной структуре. С другой стороны, следует спросить: а какие гарантии против нарушения собственных принципов дает буржуазная демократия с плюрализмом пли без оного? Парламентаризм не помешал Гитлеру, Муссолини, Франко и Салазару установить террористические фашистские режимы. Разделение властей не стало препятствием для молодчиков Пиночета. Наличие Верховного суда в США, наделенного особыми полномочиями по контролю за соблюдением конституции, не воспрепятствовало грубейшему нарушению гражданских прав в годы маккартизма, а в ФРГ такой же суд, что называется, и в ус не дует, несмотря на явную антиконституционность пресловутого закона о профессиях.
Коротко говоря, институты демократии могут служить противовесом искажению принципов не сами по себе, а когда за ними стоит достаточно внушительная общественная сила. Разумеется, определенную роль играют и традиции, превращающиеся в своего рода ритуальный демократический обряд, который не так просто нарушить. Но не это главное. В действительно серьезных ситуациях, когда хрупкие узлы демократии подвергаются «перегрузке» и правящий класс испытывает соблазн порвать с законностью, подавить инакомыслящих грубой силой,  — в таких случаях схватить его за руку способно только организованное рабочее, демократическое движение.
Так что соблюдение демократических принципов в условиях капитализма зависит в решающей мере от соотношения классовых сил.
263


Как же все-таки фактически обстоит дело с соблюдением демократических принципов при социализме? Отвечая на этот вопрос, надо в первую очередь отделить те явления, которые наши идейные противники объявляют «антидемократическими» с позиций буржуазного мировоззрения и которые в действительности целиком согласуются с социалистическим представлением о назначении демократии служить интересам трудового народа. Так, для буржуа всякое ограничение свободы частного предпринимательства, вплоть до запрета на производство и распространение порнографической продукции,  — это «нарушение демократии». Излишне говорить, что точка зрения коммунистов диаметрально противоположна.
Имея в виду постановку этого вопроса в общей форме, хочется сослаться на известного болгарского философа Н. Ирибаджакова. Вот что он пишет: «...централизм — антипод не демократии, а безграничной централизации... В обществе может отсутствовать крепкая, действенная и авторитетная центральная государственная власть, а местные органы власти — обладать большой самостоятельностью в решении своих вопросов. Но это отнюдь не означает господства демократии. И, наоборот, сильная и высоко- авторитетная центральная государственная власть может быть полностью демократичной. Демократический характер государства определяется, следовательно, не тем, централизовано оно или нет, а прежде всего его плановым характером, тем, находятся ли центральные и местные органы государственной власти в руках народа, осуществляют ли они его волю и интересы, участвуют ли массы непосредственно в деятельности этих органов и держат ли их под своим контролем» 1.
В данном случае речь идет о демократическом централизме применительно к верховным и местным органам го-
1  См.: Современные проблемы социалистической демократии и перспективы ее развития. Прага, 1975, с. 133—134.
264


сударственной власти. Однако приведенное рассуждение может быть легко распространено на все другие сферы политических отношений. В наиболее общем виде демократический централизм — это оптимальное сочетание интересов целого и части, общества и личности, государства и гражданина, центра и мест.
Всякое сложное понятие может быть наиболее рельефно раскрыто через противопоставление. Приведем одно из высказываний В. И. Ленина: «Мы стоим за демократический централизм. И надо ясно понять, как далеко отличается демократический централизм, с одной стороны, от централизма бюрократического, с другой стороны — от анархизма» 1. Основатель Советского государства неоднократно подчеркивал необходимость строжайшим образом придерживаться принципа демократического централизма во всей его полноте, не допускать «перекоса», «увлечения» одной из крайностей. Так, бюрократическая централизация, по его словам, представляет «одно из величайших препятствий экономическому и политическому развитию вообще и в частности одно из препятствий централизму в серьезном, в крупном, в основном»2.
Между тем критики демократического централизма чаще всего выдают за него централизм бюрократический. Такая нехитрая подмена позволяет с жаром разоблачать «коммунистический тоталитаризм» и рекламировать «плюралистическую модель».
Западная политология предприняла попытку обосновать такую подмену ссылками на теорию бюрократизации М. Вебера. Итальянский социал-демократ Н. Боббио обнаружил, например, парадокс следующего свойства: «Процесс демократизации и процесс бюрократизации не только развиваются одновременно и равномерно, но второй явля- ется прямым следствием первого. Более того: чем больше
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 151.
2 Там же, т. 24, с. 146.
265


социализма, тем больше бюрократии — так, по крайней мере, было до сих пор» 1.
По словам этого автора, основной причиной бюрократизации является разрастание масштабов и усложнение функций «современного государства». Иначе говоря, болезнь  не миновала и капитализм. Почему же, однако, социализм страдает от нее больше? Ответ на этот вопрос содержится в «открытом» Боббио другом парадоксе. Все дело, оказывается, в том, что возрастают проблемы, требующие технического решения и, значит, привлечения к управлению высококвалифицированных специалистов. В этих условиях требование большей демократии равносильно расширению участия в принятии решений людей некомпетентных, пли, как выражается итальянский социал- демократ, «массификации». Выводы очевидны: поскольку социализм наделяет государство более широкими функциями, постольку он обречен иметь большую бюрократию, а поскольку он привлекает к управлению массы, постольку эта бюрократия отличается к тому же некомпетентностью.
С помощью подобной аргументации, заимствованной у буржуазной социологии, социал-демократия, как видно, отпугивает других, а заодно и самое себя, как от социализма, так и от демократии. Но эта аргументация построена на извращении смысла фундаментальных политических явлений, на абсолютизации частных фактов и полнейшем неумении и нежелании мыслить исторически.
Постараемся поэтому разобраться в предмете последовательно. Прежде всего надо сказать, что понятие бюрократии не сводится к наличию раздутого административно-управленческого аппарата. Это — внешний атрибут бюрократизма, в то время как его содержание, его душу составляет кастовый эгоизм, в соответствии с которым госу-
1 Mondo operaio, ott. 1975, N 10, p. 42.
266


дарственный пост рассматривается как доходное место, а интерес дела отодвигается на задний план пли даже полностью вытесняется соображениями карьеры. Главная опасность бюрократии заключается в подчинении государственной политики собственным интересам бюрократов.
В природе социализма содержится сильнейший противовес такой опасности — речь идет о всеобщпостп принципа оплаты по труду, о неизбежной ограниченности личного достояния и возможности использовать его как средство приобретения власти. А ведь имепно такая возможность служит питательной средой бюрократии при капитализме: богатство там рождает власть, власть умножает богатство. Распределение по труду, высокая степень социального равенства, достигаемая уже в первой фазе коммунистической формации, социальпая мобильность, благоприятные для всех условия формирования, развития, применения дарований и как следствие возможность запять руководящие должности в государственных органах или в любой другой сфере общественной деятельности — эти характерные черты социально-экономической и политической системы социализма препятствуют образованию постоянного слоя управленческой элиты, воспроизводящей себя в последующих поколениях, увековечивая таким образом условия своего существования.
В социалистическом общественном организме есть противоядия и для развития, так сказать, «разовой бюрократии», бюрократии одного поколения. Это действительно демократическая организация политической системы, предполагающая участие миллионов трудящихся — людей от станка, с поля, из лаборатории — в работе Советов, партийных, профсоюзных, комсомольских и других общественных организаций; критика недостатков, всегда рассматривавшаяся в качестве одного из важнейших принципов советской системы, а ныне закрепленная в Консти-
267


туции СССР (статья 49); всеобъемлющая организация народного контроля, которая также приобрела теперь конституционное оформление (статья 92). Конечно, полное искоренение бюрократизма возможно лишь в условиях коммунистического общественного самоуправления. Но уже при социализме создается возможность в значительной мере изжить это ядовитое наследие прошлого; борьба против любых его проявлений становится одной из постоянных забот правящей партии, всего механизма народовластия.
Австралийский политолог Л. Черчуорд, много лет занимающийся исследованием реального социализма, отмечает как особенность Советского государства «массовое участие в процессе управления» и подчеркивает, что это — «нечто значительно большее, чем участие большинства населения в выборах во многих парламентарных государствах» 1. Другой политолог, профессор Кембриджского университета Д. Лейн, полемизируя со своими коллегами, рекомендует им понять, что отсутствие в СССР частной собственности открывает большие, чем на Западе, возможности участия населения в политической жизни2.
И еще одно свидетельство. Английский политолог Р. Хилл провел специальное исследование в Молдавской ССР и пришел, в частности, к выводам, что «самые широкие слои населения активно вовлекаются в процесс местного самоуправления»; что «общий уровень гражданской сознательности в Советском Союзе постоянно повышается»; что «советская система вообще не является закрытой»; что существует практика решения важных вопросов партийными и советскими органами города на совместных заседаниях, широкого привлечения к ответственной работе многих беспартийных граждан, которые «не только при-
1 Churchward L. G. Contemporary Soviet Government. Fully Revised Second Edition. L., 1975, p. 9.
2 Lane D. The Socialist Industrial State. L., 1974, p. 53.
268


сутствуют на таких форумах, но и активно участвуют в их работе» 1.
Эти оценки симптоматичны. Они говорят о том, что всякий непредвзятый ученый, получивший возможность непосредственно соприкоснуться с социалистической действительностью, не может не отбросить штампов буржуазной пропаганды.
Правда, редко кто из советологов способен на такую меру объективности. В большинстве своем они предпочитают не замечать широких возможностей граждан участвовать в делах социалистического государства. А кое-кто ухитряется даже это очевидное достоинство выдать за порок.
Широкие масштабы участия трудящихся в принятии решений и контроле  2 не влекут за собой и отрицательного эффекта «массификации» или снижения качества, уровня компетентности управления, как уверяют Боббио и иные «критики социализма». Прежде всего по той причине, что такое участие мыслится и реализуется не в примитивной форме вмешательства неподготовленных людей в управленческую сферу, требующую специальных знаний. Само представление о том, что дело может обстоять таким образом, свидетельствует о полнейшем непонимании принципов социализма. В том-то и суть, что демократический централизм исключает как произвол, своеволие, так и анархию, митинговщину.
Напомним классическую ленинскую формулу, объясняющую, на какой основе может быть решено объектив-
1 Hill R. Soviet Political Elites. L., 1977, p. 174, 171, 183.
2 В Болгарии, например, насчитывается 19 205 комитетов и комиссий народного контроля, свыше 187 000 граждан являются народными контролерами, ежегодно проводится более 25 000 проверок состояния дел (см.: Лилов А. Закономерность строительства нового общества.  — В сб.: Современные проблемы соппалистической демократии и перспективы ее развития. Прага, 1975, с. 17).
269


ное противоречие между потребностью в специализации и демократизацией управления: «Демократический принцип организации... значит, что каждый представитель массы, каждый гражданин должен быть поставлен в такие условия, чтобы он мог участвовать и в обсуждении законов государства, и в выборе своих представителей, и в проведении государственных законов в жизнь. Но из этого вовсе не следует, чтобы допустим был малейший хаос или малейший беспорядок насчет того, кто ответствен в каждом отдельном случае за определенные исполнительные функции, за проведение в жизнь определенных распоряжений, за руководство определенным процессом общего труда в известный промежуток времени. Масса должна иметь право выбирать себе ответственных руководителей. Масса должна иметь право сменять их, масса должна иметь право знать и проверять каждый самый малый шаг их деятельности. Масса должна иметь право выдвигать всех без изъятия рабочих членов массы на распорядительные функции. Но это нисколько не означает, чтобы процесс коллективного труда мог оставаться без определенного руководства, без точного установления ответственности руководителя, без строжайшего порядка, создаваемого единством воли руководителя» 1.
Следует подчеркнуть, что ленинское определение указывает  на единственный возможный принцип решения одной из сложнейших проблеем общественного развития, к тому же основательно запутаппой буржуазными и реформистскими теоретиками, возвещающими (кто со страхом, а кто с удовольствием) эру господства техпократов. Опираясь  на марксистско-ленинскую теорию и опыт социализма, мы можем сказать со всей уверенностью: этого не будет. Будет социалистическая демократия, оптимально сочетающая квалифицированное управление специалистов,
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 156—157.
270


находящихся под постоянным контролем масс, и активное участие этих масс, обладающих высокой политической культурой, в принятии принципиальных решений.
Следовательно, все дело в том, чтобы на практике была найдена оптимальная мера сочетания двух начал в управленческом процессе, О сложности задач такого рода можно судить по тому факту, что капитализму для кристал- лизацни его экономических и политических форм, отыскания существующих ныне формул хозяйствования и управления (разумеется, в пределах данной классовой структуры, ее возможностей) понадобилось полтора века. Хотя, в отличие от капитализма, социально-политическое развитие при социализме осуществляется на научной основе, утверждение оптимальных принципов и построение соответствующих институтов все же в большей мере представляет итог экспериментирования и объективного прогресса общественной практики. Если же дело касается к тому же фазы становления нового строя, когда еще не существует проверенных на практике образцов и ориентиров, а есть только научные гипотезы, то задача во много раз усложняется.
Надо иметь в виду и то, что сам процесс «поиска» происходит  не в вакуумной лабораторной среде, где можно методически и хладнокровно испытывать одно решение за другим, а в условиях интенсивной общественной жнзии. Приходится совершенствовать управленческую модель, добиваясь одновременно прироста производства. Это так же трудно, как улучшать конструкцию автомобиля, набирая скорость.
Наконец, следует напомнить, что до сих пор социализм имел в своем распоряжении ничтожно малый исторический срок, благоприятный для решения этой задачи. Гражданская война и империалистическая интервенция в первые послеоктябрьские годы, постоянная угроза иностранной агрессии, суровая классовая борьба внутри
271


страны, гигантское испытание в Великой Отечественной войне, «холодная война» в послевоенный период — все это не могло не отозваться на политической системе СССР, предопределяя порой особый акцент на централизме. Достаточно сложен и сравнительно недолог пока был путь и других социалистических стран.
Тот факт, что, несмотря на все сложности, политическая и экономическая системы социализма показали свою способность обеспечивать огромный и всесторонний прогресс народного хозяйства и культуры, ярко свидетельствует о мощи нового строя. Вместе с тем очевидно, что его возможности далеко еще не исчерпаны. КПСС и другие коммунистические и рабочие партии братских стран выдвигают как одну из центральных задач дальнейшее совершенствование политической системы, развитие социалистической демократии.
Очевидно, что от успехов в этом деле в большой мере будут зависеть темпы всего революционного процесса. Чем полнее проявятся преимущества социалистической модели управления и хозяйствования, тем большими будут достижения социализма, тем сильнее и глубже станет влияние его примера, его воздействие на судьбы человечества.
В идейной полемике, развернувшейся в последние годы на Западе, одно из главных мест занял вопрос о демократическом централизме как принципе построения коммунистических и рабочих партий. Не только консерваторы, но и идеологи социал-демократии выступают с категорическим требованием: если коммунисты хотят, чтобы их допустили к участию «в плюралистической игре», то они должны отречься от этого принципа, ибо он якобы содержит в себе семена тоталитаризма.
Позиция коммунистов на этот счет вполне определенна. Э. Берлингуэр, например, подчеркивал недопустимость тенденциозного искажения демократического централизма путем отождествления его с «бюрократическим цент-
272


рализмом». Речь идет, говорил он, «о методе, призванном в конечном счете обеспечить необходимое единство теории и практики партии. Иначе говоря, после свободного и демократического выражения возможных разногласий мнение большинства становится позицией всей партии» 1.
Представляет интерес и следующая выдержка из интервью Ж. Марше: «Что касается демократического централизма, то признайте вместе со мной, что в тот трудный период, в который мы живем, он доказывает свое значительное превосходство над методами деятельности других политических партий. Так, за многие годы мы не исключили из своих рядов ни единого члена. Точно так же мы не распустили ни одной партийной федерации, ни одной партийной секции... Напротив, демократический централизм позволяет нам проводить у себя свободное обсуждение всех проблем, для того чтобы всем вместе найти наилучшее решение. Любая другая позиция ведет к застою. Таково наше мнение» 2.
Обратимся теперь к доводам, с помощью которых теоретики плюрализма пытаются придать ему вселенское значение и подвести под него прочный фундамент. Наиболее полно они, пожалуй, изложены в объемистом труде американского политолога Р. Даля «Плюралистическая демократия в США: конфликт и согласие». Он утверждает, что поскольку социальные конфликты коренятся в самой природе человека, поскольку люди не открыли способа совместно существовать без конфликтов, постольку и демократия неизбежно должна носить плюралистический характер3.
Следует заметить, что Даль не открыл Америки. Теория конфликтов занимает видное место в буржуазной по-
1 Republica, lùglio 1978.
2 Le Monde, 2 mars. 1978.
3 Dahl R. Pluralist Democracy in the United States; Conflict and Consent. Chicago, 1967, p. 38.
18 Г. X. Шахназаров
273


литическои мысли, разные версии этой теории проповедовали такие ее корифеи, как М. Вебер и К. Мангейм, Й. Шумпетер, Р. Дарепдорф 1 и многие другие. В зависимости от своих политических симпатий некоторые «конфликтники», если можно так выразиться, объявляют себя постмарксистами или неомарксистами. Видимое к тому основание дают им два обстоятельства: во-первых, внешнее сходство теории конфликтов с марксистской теорией классовой борьбы и, во-вторых, кажущееся совпадение методологии, когда политические идеи и учреждения выводятся из экономического базиса и социальной структуры.
Однако сходство это только внешнее, а совпадение — кажущееся. Согласно теории научного коммунизма, классовая борьба между эксплуататорами и эксплуатируемыми является главной движущей силой развития всякого антагонистического общества и в конечном счете предопределяет революционное преобразование капитализма в социализм. В отличие от этого, теория конфликтов не выделяет основного классового противоречия, по существу, уравнивает столкновение классов-антагонистов с многочисленными формами иных конфликтов (межклассовых, внутриклассовых, а в известной мере и внеклассовых), которые могут приобретать достаточно острый характер, но не способны послужить импульсом для смены одного общественного строя другим.
Таким образом, в отличие от марксизма-ленинизма, теория конфликтов принижает значение классовой борьбы, растворяя ее в море разнообразных противоречий. Объявляя же эти противоречия производными в первую
1 «Общество,  — пишет Р. Дарепдорф.  — это прежде всего господство и, следовательно, всегда насилие, определенное отчуждение (трагический парадокс договора о господстве), а кроме того — конфликт и изменение» (Dahrendorf R. Gesellschaft und Freiheit. Manchen, 1963. S. 334—335).
274


очередь от человеческой природы и, следовательно, вечными, непреодолимыми, она прямо выступает и против методологии диалектического и исторического материализма. Иначе говоря, эта теория не нео- и  не пост-, а антимарксистская.
Любопытно, что недостаточную теоретическую обоснованность плюрализма, выдаваемого за образец политического устройства, понимают и те западные идеологи, которые специализируются на критике марксизма и потому дали себе труд с ним познакомиться. Так, профессор Гейдельбергского университета К. фон Бейме подчеркивает, что нельзя ограничиваться общей оценкой политической системы (плюралистична, пеплюралистичпа, ограниченно плюралистична), поскольку в этом случае понятие плюрализма неизбежно будет связано с одним только фундаментальным классовым конфликтом между трудом и капиталом. Чтобы избежать этого, он предлагает различать разные степени плюрализма на разных уровнях общественного развития— в системе партий и групповых институтов, маргинальных и региональных слоев, партийной философии, идеологии и т. д. 1
Американские политологи Д. Элсуорт и А. Стэпке также предпочитают избегать откровенно пропагандистских утверждений, будто многообразие интересов различных социальных слоев и возможность их выражения являются исключительной чертой буржуазно-демократической государственности. По, уйдя от одной крайности, они впадают в другую, пытаются классифицировать политические системы вне связи с их социально-экономической базой и  на основе единственного универсального показателя — метода урегулирования социальных конфликтов. В соответствии с этим американские теоретики выделяют две полярные модели политической системы,
1 Beume К. von. The Politics of Limited Pluralism? — Government and opposition, L., vol. 13, Summer 1978, N 3, p. 265—266, 268.
275


именуя их «примирительной» и «командной». В первой решения принимаются и осуществляются на основе согласования конкурирующих взглядов и позиций по образцу торговой сделки. Во второй это делается в результате «социального контроля», сопоставимого с функционированием воинского подразделения 1.
Оговариваясь, что на практике не существует моделей в «чистом» виде, поскольку все политические системы используют комбинации двух альтернативных методов регулирования общественных конфликтов, авторы все же объявляют, что ближе всех к «примирительной системе» находятся США и Великобритания, а к «командной» — Китай. Что касается Советского Союза, то ему отведено, так сказать, промежуточное место; признается жизнеспособность советской политической системы, при которой государство опирается на широкую социальную базу, разработанность эффективных методов решения общественных проблем.
Сошлемся также на точку зрения известного американского политолога Д. Аптера. Он подчеркивает, что современные плюралистические системы (имеются в виду, естественно, капиталистические страны) «сконцентрированы на решении текущих проблем и игнорируют будущее. Подозрительно относясь к планированию, они утрачивают рациональный подход, порождают цинизм и оставляют большинство населения одновременно молчаливым и равнодушным к действиям правительства» 2. В качестве вы-
1 Ellsworth J., Stahnke A. Politics and Political Systems. N. Y., 1976, p. 163. Близкую точку зрения высказывает итальянский теоретик Дж. Сартори, классифицируя партийно-политические системы по степени «интенсивности идеологической борьбы» на «умеренный» и «поляризованный плюрализм» (Sartory. Parties and Party System. Cambridge, 1976).
2 Apter D. Distributional pluralism — the need for a new Model of planning.  — Report to the JPSA Round Table. Rio de Janeiro, 25 — 27 August 1978, p. 23.
276


хода из положения Аптер предлагает разработанную им концепцию так называемого распределительного плюрализма, в рамках которой будет осуществлено эффективное взаимодействие парламента, политических партий и средств информации, создан механизм согласования различных интересов и требований дня с долгосрочными общественными нуждами. Для этого предлагается иметь «плюралистский» парламент, нижняя палата которого будет заниматься текущими заботами, а верхняя, состоящая из специалистов (Аптер прямо именует ее технократической),  — вопросами перспективного планирования.
Оставив в стороне детали проекта американского профессора, отметим, что он страдает все тем же, можно сказать, классическим недостатком, который свойствен всей немарксистской социальной мысли. Попытка изолировать политические учреждения от экономического базиса общества с неизбежностью превращает их теоретические замыслы в благие утопические пожелания. Общественной практике от них, увы, ни холодно ни жарко.
Приведенные выдержки свидетельствуют, что в противовес своим коллегам, которые в пропагандистском угаре восхваляют под флагом плюрализма современную буржуазную демократию, серьезные западные политологи достаточно трезво оценивают соответствующую теоретическую концепцию и политическую практику. В этой связи представляет интерес мнение М. Рогина, который, по существу, отождествляет плюралистическую теорию с теорией «элитарной демократии». «Плюралисты,  — пишет он,  — полагают, что именно элиты ведут политическую деятельность в устойчивых политических системах, а отнюдь не массы и именно уважение к элитам, а совсем не вера в народ делает демократическое правление эффективным».
Рискуя в какой-то мере повториться, попытаемся сформулировать некоторые общие выводы.
277


Плюралистические концепции западных идеологов, по существу, представляют собой идеализацию буржуазной демократии. «Свободное соревнование» социальных групп, их «равноправное» участие в органах государственной власти — это по преимуществу фикция. Классовая природа капиталистического государства отнюдь не изменилась. Это была и есть диктатура буржуазии. А плюрализм, произрастающий на такой почве, неизбежно становится одной из больше или меньше замаскированных форм ее осуществления. К тому же та мера влияния  на государственные дела, которая доступна трудящимся в условиях буржуазной демократии,  — это не дар капитала народу, а уступка, завоеванная в результате упорной борьбы рабочего класса, всех передовых сил против тирании монополистического капитала.
Опираясь на исторический опыт, можно с полным основанием утверждать, что мерило подлинного демократизма, глубина выражения всего многообразия интересов общества определяется отнюдь не числом партий, находящихся у руля государства, а характером, направлением, практическим содержанием их политики.
Демократический централизм, будь то в условиях однопартийной пли многопартийной системы в социалистических странах, предполагает обязательный учет не только общих, единых, по и различных, многообразных социальных потребностей и интересов, исторических обстоятельств и местных условий. И это органично вписывается в политическую систему социализма. Но в отличие от буржуазной демократии применяемая социалистической демократией процедура принятия решений ведет не к усилению противостояния различных социальных сил, а, напротив, к укреплению социального единства, что возможно лишь при отсутствии классовых и национальных антагонизмов и совпадении коренных интересов всех слоев населения.
278


В последнее время приходится встречаться с утвержден ниями, что социалистическая демократия по своей природе также плюралистична. Думается, едва ли есть потребность использовать чужеродное понятие для характеристики черт политической системы социализма, которые издавна в марксистско-ленинской науке вполне адекватно определяются такими понятиями, как потребности и интересы классов, социальных групп, единство и многообразие этих интересов, совпадение либо противоречие между ними, их защита и выражение, согласование и т. д. Что же касается общего определения, то расплывчатому термину «плюрализм», который можно толковать на все лады, следует предпочесть ясное понятие «народовластие».
Историческая практика социалистической демократии наглядно доказала ее высокую эффективность. По сути дела, никогда в прошлом государству не приходилось учитывать и отражать в своей политике такого разнообразия социальных и национальных интересов, а также потребностей, связанных с революционным преобразованием всех сторон жизни общества, как стране Октября. Советская власть не просуществовала бы и года, если бы игнорировала множественность условий, интересов, задач.
Наконец, если плюрализм, отождествляемый с буржуазной демократией, объявляется универсальной политической формой, то следует признать неизбежность его отмирания вместе с породившим его социально-экономическим строем. Ибо уже в условиях развитого социализма открывается возможность удовлетворять многообразные общественные интересы — общие и специфические — путем сотрудничества, а не соперничества политических сил. В коммунистическом же обществе вовсе не станет классов и классовых различий, и смешно полагать, что люди будущего с их совершенным интеллектом и высокой нравственной культурой не найдут лучшего способа принимать решения, чем посредством групповой междоусобицы.


ГЛАВА 7
МНОГООБРАЗИЕ ИЛИ ЕДИНСТВО?
Еще один актуальный вопрос нашего времени, который может быть сформулирован в виде дилеммы, связан с искусственным противопоставлением общих черт (единого) и особенностей (многообразного) революционного процесса в различных странах и регионах мира.
Вопрос сам по себе может показаться несколько абстрактным: стоит ли ломать голову над тем, что стало частью действительности, не разумней ли предоставить самой жизни дать ответ, до какой степени преобладает общее, а до какой особенное? На деле речь идет о проблеме отнюдь не академической. Не случайно вокруг нее идут жаркие споры, в том числе и в марксистской литературе разных стран. От подхода к ней во многом зависит ориентация революционных и прогрессивных сил, выбор и качество решений на начальных ступенях строительства социализма.
Если же иметь в виду сторону сугубо идеологическую, то есть воздействие тех или иных концепций на общественное мнение и политические движения, то значение этой дилеммы еще более возрастет, ибо довольно широкие слои населения в капиталистических странах до сих пор питают предубеждение к социализму только по той причине, что в их представлении этот строй связан с унифи-
280


кацией и стандартизацией как в экономике, так и во всех других сферах общественной жизни, включая духовную.
Буржуазная пропаганда на протяжении многих десятилетий старательно распространяла тезис, будто социализм по самой своей природе представляет царство серости. Вдобавок, якобы согласно концепциям К. Маркса и В. И. Ленина, повсюду, во всех странах, предполагается насильственно насадить одни и те же порядки, безжалостно ломая традиционную национальную среду, не учитывая исторически сложившихся особенностей разных народов, не считаясь с местным укладом и характером культуры, с привычками и вкусами людей,  — словом, постричь весь мир под одну гребенку.
Как всегда, буржуазная наука поспешила на помощь своей пропаганде и попыталась подвести под тезис о «насильственной унификации» солидный философский фундамент. Надо сказать, что сделано это было довольно искусно, хотя при ближайшем рассмотрении легко обнаружить не то что какие-то огрехи и уязвимые места, а самый прямой подлог.
О чем идет речь? В предыдущей главе уже говорилось о попытке поднять понятие «плюрализм» до уровня универсальной мировоззренческой концепции. Она была продиктована не столько гносеологическими мотивами, поисками общей теории для всего буржуазного обществознания, сколько стремлением дискредитировать марксизм. Плюрализм предстал как мировоззренческая концепция, рациональная и демократическая, в противовес якобы иррациональному и тоталитарному марксистскому монизму.
Что многообразие, множественность представляет коренную характеристику устройства и жизнедеятельности общества, с этим нельзя не согласиться. Однако такая множественность может быть правильно понята и измерена лишь в соотношении с другой коренной их характеристикой — единством. Здесь перед нами одно из парных
281


попятпй, которые в совокупности отражают движение общественной жизни в рамках полярных противоположностей и должны поэтому рассматриваться в диалектическом взаимодействии.
Этого не учитывает метафизический подход, характерными примерами которого могут служить следующие высказывания. Западногерманский философ К. Босл утверждает: «Плюрализм мировоззренческих и религиозных убеждений, плюрализм в хозяйстве, политике, науке, искусстве и культуре... есть естественная форма проявления человеческого существования и человеческой деятельности» 1. «Сводить понятие плюрализма лишь к нуждам и меркам идеологии и политики,  — вторит ему французский политолог Ж. Беллуэн,  — значит существенно обеднить это понятие. Плюрализм мыслится гораздо шире: это отказ от одной официальной философии или идеологии (от официального искусства или эстетики), это и отказ от смешения функций добровольных организаций, объединившихся на основе свободного соглашения, то есть политических партий, с функциями государства и шире — институтов и организаций, находящихся  на службе всех граждан» 2.
Верпы ли эти утверждения? Попытаемся разобраться, рассмотрев хотя бы религиозные верования. Всякий, кто мало-мальски знаком с историей, знает, что мощные религиозные движения, основанные на единобожии, вытеснили многочисленные языческие культуры. Сам факт, что в современном мире наиболее распространены христианство, мусульманство и буддизм, свидетельствует о тяготении к единству. Достаточно ясно и то, что тенденция эта отнюдь не случайна, за ней стоят четко различимые объективные и субъективные факторы — сходство социальных
1 Bosi К. Pluralismus und pluralistische Gesellschaft. München, 1967, S. 131.
2 France nouvelle, P., 3 mai, 1977, p. 39.
282


условий, создающее благоприятную почву для распространения соответствующей религиозной доктрины, ее притягательность, качество церковной организации, эффективность ее миссионерской или, говоря проще, пропагандистской деятельности и т. д.
Могут сказать, что в христианстве существуют такие течения, как католицизм, протестантство, православие, не говоря уж о баптистах, евангелистах и прочих сравнительно немногочисленных сектах. Точно так же и мусульманство разделено на шиитов и суннитов. Но ведь этот «плюрализм» не отрицает монизма христианской и магометанской веры. Если же подойти к вопросу шире, то ряд признаков укажут на единообразие и в мировом масштабе: помимо того, что все современные «вселенские» религии основаны на признании одного бога, их сближают весьма сходное учение о загробной жизни, концепция морали, правила участия в церковной общине и многое другое.
Наконец, со всей очевидностью обозначился процесс распространения атеистических представлений по мере успехов научно-технической революции, в результате радикальных социальных изменений нашего времени, расширения народного образования, подъема общей культуры. Если оставить в стороне абсолютный прирост, связанный с «демографическим взрывом», то можно сказать, что единственная группа, которая возрастает постоянно и значительно,  — это атеисты. И можно не сомневаться, что в более или менее отдаленной перспективе религия сойдет на нет, полностью уступив духовную сферу пауке и нравственности, основанной на гуманистических идеях справедливости и прогресса. Как будет тогда обстоять дело с плюрализмом религиозных убеждений?
Суждение подобного рода легко приложимо и к другим направлениям общественной деятельности — к хозяйству, политике, пауке, искусству, культуре. Везде многообразие существует не в противовес, а вкупе с единством.
283


Всякое единство содержит в себе многообразие, во всяком многообразии содержится единство. И если бы мы, вернувшись к приведенному высказыванию Босла, подставили вместо слова «плюрализм» слово «единство», оно не вызвало бы недоумения у читателя, ибо в том и в другом случае это положение истинно, но истинно частично. Полная же истина состоит в том, что «естественной формой проявления человеческого существования и человеческой деятельности» являются единство и многообразие в хозяйстве, политике, искусстве, культуре.
Этой объективной диалектики природы и общества многие буржуазные философы не могут или не хотят постигнуть.
А то, что присущую им односторонность они относят на счет марксизма,  — это уже откровенная и примитивная спекуляция на слове. Марксистский философский монизм есть концепция материального единства мира, и приписывать ей намерение подогнать все под один ранжир так же нелепо, как, скажем, приписать ньютоновской концепции всеобщего притяжения намерение пригнуть всех людей к земле.
В том-то и дело, что марксистский подход к действительности носит диалектический характер. Тезис о материальном единстве мира не только не отрицает, а, напротив, предполагает существование этого единства в многообразных проявлениях. Причем такое многообразие относится и к самой первооснове — материи, которая дает о себе знать в разных качествах и формах, например вещества или волны, плазмы или поля, пространства или времени. Умозаключение о единстве материального мира не имело бы никакого смысла без одновременного признания его сложности и множественности.
Таким образом, обвинение марксистской философии в намерении сконструировать Вселенную из одного материала и по одному шаблону проистекает либо из гносео-
284


логического недоразумения, либо из сознательной фальсификации. Правильное отображение объективного соотношения между общим и особенным, единым и многообразным, сущностью и явлением — в этом смысл марксистского философского монизма. И монизмом он именуется только потому, что связан с обнаружением более глубокого единства многообразных явлений и процессов, чем отмеченное до возникновения марксизма,  — с открытием объективных закономерностей развития природы и общества.
Именно с этим открытием, подтвержденным всем опытом естественной и общественной истории, и воюют нынче противники марксизма. Академик П. Н. Федосеев отмечает, что мировоззренческий нигилизм тесно связан с проповедью плюрализма, которая своим острием направлена против научной марксистско-ленинской идеологии и политики, против признания общих закономерностей социально-исторического прогресса 1. А поскольку позиции у противников марксизма шаткие, постольку и совершается подлог, о котором мы говорили и который графически выглядит примерно так: многообразие = рационалистическая философия = капитализм = демократия = индивидуализм = свобода; единство = марксизм = ленинизм = социализм = тоталитаризм = коллективизм = равенство.
Решающее значение для будущего имеет проблема общего и особенного в путях становления социализма и самом содержании нового социально-экономического строя.
1  См.: Правда, 1978, 18 сентября.
По словам болгарского философа А. Кожарова, «преувеличение, раздувание, абсолютизирование многообразия, качественных различий объективной действительности и отрицание или преуменьшение материального единства этой действительности, отрицание или недооценка закономерных связей и переходов между качественно отличными или относительно автономными областями действительности — вот в чем состоит прежде всего гносеологическая основа философского плюрализма» (Комаров 4. Монизъм и плурализъм в идеологията и политиката. София, 1972, с. 25).
285


Именно она стоит сейчас в центре схватки различных идейных направлений.
Говоря ио условиях, присущих всякому однотипному производству, К. Маркс добавлял: «Это не препятствует тому, что один и тот же экономический базис — один и тот же со стороны основных условий — благодаря бесконечно разнообразным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влияниям и т. д.  — может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации, которые возможно попять лишь при помощи анализа этих эмпирически данных обстоятельств» 1.
А вот часто повторяемая мысль В. И. Ленина: «Все нации придут к социализму, это неизбежно, но все придут не совсем одинаково, каждая внесет своеобразие в ту или иную форму демократии, в ту или иную разновидность диктатуры пролетариата, в тот или иной темп социалистических преобразований разных стороп общественной жизни. Нет ничего более убогого теоретически и более смешного практически, как «во имя исторического материализма» рисовать себе будущее в этом отношении одноцветной сероватой краской: это было бы суздальской мазней, не более того» 2.
Трудно сказать определеннее. Для всякого непредубежденного человека из этих высказываний со всей ясностью вытекает, что марксизм-ленинизм никогда не ставил задачей унифицировать ход и результаты общественного развития, а, напротив, исходит из объективного многообразия исторического процесса. Более того, Маркс, Энгельс и Ленин видели одно из важных преимуществ сопиа- лпзма в его способности пробудить к жизни самые разнообразные пациональные силы, которые обогатят социалп-
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. П, с. 354.
2 Ленин В. И. Ноли. собр. соч., т. 30, с. 123.
286


стическую теорию и практику своим оригинальным творчеством.
Впрочем, когда марксисты, ссылаясь  на эти и им подобные высказывания, ловят своих оппонентов за руку, те заявляют, что-де независимо от намерений классиков марксизма-ленинизма развитие пошло путем стандартизации и унификации всех сторон общественной жизни в социалистических странах. Причиной же этого объявляется наряду с «природой социализма» стремление Советов «навязать» всем идентичные порядки, повсеместно воспроизвести собственный опыт.
Откуда же такая тяга к шаблону? По мнению одних западных политологов и пропагандистов, она проистекает из того, что единообразные структуры легче поддаются подчинению и управлению из международного «центра». Другие считают, что Советы не обязательно руководствуются в данном случае корыстным расчетом, а просто исходят из догматической уверенности: что хорошо для нас, хорошо и для всех прочих, иными словами, добросовестно выполняют мессианские функции родины социализма. При всех подобных нюансах буржуазная пропаганда, реформисты и ревизионисты в один голос утверждают, будто опыт развития социализма до сих пор показал сплошную и беспросветную унификацию.
В действительности не только марксистско-ленинская теория, но и историческая практика свидетельствуют об обратном. Чтобы убедиться в этом, стоит только вспомнить, как возникли и развивались после второй мировой войны страны народной демократии.
Естественно, что, встав на путь социализма, они стремились максимально использовать опыт Советского Союза, который к тому времени прошел песколько этапов этого пути и накопил много форм, методов, приемов строительства пового мира, прошедших испытание временем и доказавших свое соответствие целям и принципам социа-
287


лизма, предначертаниям основоположников коммунистической теории. Важно к тому же, что структура организации советского общества, все его основные институты и учреждения, нормы и функции общественной жизни были определены непосредственно В. И. Лениным.
Конечно, сразу после победы над фашизмом, в условиях, когда молодые народно-демократические государства являлись объектом всевозможных провокаций и подрывной деятельности империализма, пришедшие к власти коммунистические и рабочие партии не имели ни достаточного времени, ни возможностей во всех деталях продумать особенности своего пути, найти везде, где необходимо, собственные решения.
Но даже с учетом этого нельзя не видеть, насколько разнообразны формы и методы общественного развития, применявшиеся в различных странах. Прежде всего, они отличались от советского опыта тем, что здесь переход к социализму осуществлялся посредством такого массового антифашистского демократического движения, как народные и национальные фронты, руководимые коммунистами.
Далее, как и предвидел В. И. Ленин, оказалось возможным не повторять советского опыта в части ограничения избирательных прав буржуазии, предоставления определенных льгот рабочему классу, что было необходимым в послеоктябрьских условиях России.
Наконец, поскольку молодые социалистические государства имели возможность опереться на военную мощь Советского Союза в защите от империалистической агрессии, на разностороннюю экономическую и политическую поддержку первой страны социализма, они смогли не разрушать сразу до конца буржуазный государственный механизм, использовать его отдельные элементы, детали (в том числе — гораздо шире, чем в СССР, буржуазных специалистов), существенно преобразовывая и наполняя его новым, социалистическим содержанием.
288


Следует упомянуть и о таком факте, как сохранение многопартийной системы, которая, естественно, была приспособлена к принципам политической системы социализма, к условиям диктатуры пролетариата. В ходе дальнейших событий и в результате различных перипетий классовой борьбы эта система приобретала новое содержание, причем особенно важное значение имело в этом плане объединение коммунистов и социалистов, закрепившее руководящую роль партии рабочего класса в обществе.
Известно, какими своеобразными чертами отличалась социалистическая революция в Монголии, а затем в Китае, Корее, Вьетнаме, на Кубе, в Лаосе. На эту тему написано немало специальных работ, и вряд ли имеет смысл углубляться в нее в общетеоретическом очерке. Стоит обратить внимание на другое. Как показывает историческая практика, многообразие, многоцветие, которые щедро дали о себе знать уже при рождении мировой социалистической системы, нисколько не чахнут, а, напротив, все больше множатся по мере развития нового общественного строя, вступления его в пору зрелости.
В самом деле, вдумчивый историк не может не отметить, какие нестандартные формы применялись, например, при решении таких задач, как индустриализация страны, коллективизация сельского хозяйства, культурная революция. Серьезный экономист легко обнаружит все нюансы, порой существенные, в организации планирования народного хозяйства, в стимулировании труда, учете и контроле, в использовании экономических рычагов и административных методов управления, формах ценообразования и т. д. Толковый государствовед сразу же увидит, как по-своему, с учетом национальной специфики решены в разных социалистических странах те или иные вопросы, касающиеся избирательной системы, структуры органов власти и управления, деятельности общественных
19 Г. X. Шахназаров
289


организаций, какие отличия существуют в законодательстве, судопроизводстве и т. д.
«Каждая из стран, вступивших на социалистический путь, в чем-то по-своему, своеобразно решала проблемы социалистической государственности, развития социалистической индустрии, кооперирования крестьянства, идейного перевоспитания народных масс,  — отмечал товарищ Л. И. Брежнев.  — Нет сомнения, что переход к социализму других народов и стран с различными уровнями развития и национальными традициями принесет еще большее разнообразие конкретных форм социалистического строительства. Это вполне естественно» 1.
Каждая страна вносит свой вклад в сокровищницу марксистско-ленинской теории и социалистической практики. И только жизнь может показать, насколько эффективны те или иные решения. И только на основании обобщенного всемирного опыта будет вырабатываться оптимальная структура социализма. В. И. Ленин указывал, что «только путем ряда попыток,  — из которых каждая, отдельно взятая, будет одностороння, будет страдать известным несоответствием,  — создастся цельный социализм из революционного сотрудничества пролетариев всех стран» 2.
Правда, кое-кто, несмотря на все эти факты, продолжает утверждать, что разнообразия все-таки недостаточно, упорно отстаивая версию об «унификации», которая якобы стала следствием насильственного навязывания советского опыта молодым социалистическим государствам. Вот как эта версия выглядит в изложении 3. Бжезинского: марксизм дал универсально применимый обобщенный ответ на «травмы промышленной революции»; перенесенный на почву Советского Союза в 1917 г., он был инсти-
1 Брежнев Л. И. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 6, с. 588.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 306.
290


туционализирован, послужил основой для «притязаний СССР на роль образца глобальной революции». Но становится все более очевидным, что ни одна идеологическая модель не может быть применима повсюду универсально. В качестве примера того, что разные страны ищут свой «образец», Бжезинский называет, в частности, Китай. И заключает: «Это тесно связано с таким явлением, как глобальное разнообразие, или плюрализм, и это нечто такое, что мы очень приветствуем» 1.
Еще бы Бжезинскому не приветствовать «китайский эксперимент», в результате которого политика КНР развернута, можно сказать, на 180° и совпадает с международными целями империалистических держав. Что же касается утверждений о «притязаниях» СССР на роль универсального образца, то их бездоказательность становится особенно очевидной, если обратиться к примеру самих Соединенных Штатов.
В самом деле, общеизвестно огромное влияние на формирование политической доктрины и практики буржуазного общества Декларации независимости и первой американской конституции. Но США не были тогда супердержавой и отнюдь не собирались навязывать другим странам свои порядки. И если идеи Джефферсона, Адамса и других «отцов конституции» нашли столь широкое распространение, то просто потому, что они отвечали потребностям тогдашнего общества, как нельзя лучше соответствовали экономическому базису и политико-идеологической надстройке утверждавшегося в те времена капитализма. Однотипность общественного строя — вот главная причина популярности «американской модели».
Позднее, когда США вошли в число великих держав и заняли лидирующее положение в капиталистическом мире, в их идеологии и политике полностью возобладала док-
1 New York Times, December 21, 1977.
291


трина империалистической экспансии, а после второй мировой войны — даже с откровенным прицелом на мировое господство. Вера в превосходство всего американского, усердно культивируемая буржуазной прессой, настолько глубоко проникла в общественное сознание, что зарубежная экспансия США стала трактоваться как их «цивилизаторская миссия».
Эмиссары американских монополий, а вместе с ними сотни тысяч специалистов или туристов из США, хлынувших в разные страны капиталистического и бывшего колониального мира, стали разносчиками не только передовых технических знаний и бесспорных организаторских дарований американского народа, но и сухого практицизма, преклонения перед чистоганом, культа суперменства и других негативных черт американского образа жизни.
Хотя последние десятилетия отмечены растущим сопротивлением народов мира этому засилью, хотя сама американская пропаганда благоразумно воздерживается теперь от слишком уж откровенной проповеди американской исключительности и превосходства, тем не менее повсеместное утверждение «Pax Americana» было и остается стратегической целью наиболее агрессивных кругов американского империализма.
Вот где действительно «притязания на роль глобального образца». Что до Советского Союза, то ему как социалистическому государству имперская философия чужда органически. В научном коммунизме для великодержавного, да и всякого вообще шовинизма нет места. Само его наличие, как, например, в Китае, служит, может быть, наиболее наглядным критерием отхода от социалистических принципов.
Чтобы закончить нашу полемику с З. Бжезинским, зададим простой вопрос: можно ли сказать, что США больше отличаются от Англии или ФРГ, чем Советский Союз от Польши или Германской Демократической Республики?
292


Сомнительно, что кто-либо рискнет ответить на него утвердительно. Вот и лопается как мыльный пузырь вся концепция о Советах, «жаждущих переустроить весь мир по своему образу и подобию».
Опровергая пропагандистский миф об унификации, являющейся якобы следствием утверждения социалистических порядков, нужно отметить, что существует объективное противоречие между общим и особенным, (Поэтично выразил это Стефан Цвейг: «Эразмово и Лютерово, разум и страсть, общечеловеческую религию и фанатизм, наднациональное и национальное, многообразие и однородность, уступчивость и упрямство не соединить, как воду с огнем. Где бы они ни сошлись на земле, стихия гневно шипит на стихию» 1.) Определить с максимально возможной точностью меру такого противоречия — значит приблизиться к ответу  на вопрос, каким путем будет происходить развитие.
К сожалению, проблема эта чрезвычайно запутана крайними точками зрения. Одна из них сводится к чрезмерному преувеличению доли общего, единого в процессе развития. Раскрывая гносеологическую природу подобных воззрений, А. П. Бутенко пишет, что догматическому рассудку «трудно окунуться в анализ конкретной жизни, для него невыносима подвижность категорий, непостижимы отличия особенного и единичного, которые он отождествляет на каждом шагу, а в самом признании своеобразия путей к социализму ему чудится оппортунизм. Догматикам невдомек, что рисуемая ими общая столбовая дорога к социализму, пренебрегающая конкретными условиями,  — это безжизненный тракт, который никогда и никаким народом не будет пройден» 2.
1 Цвейг С. Триумф и трагедия Эразма Роттердамского. М., 1977, с. 231.
2 Бутенко А. П, Социализм как общественный строй. М., 1974, с. 17.
293


Характеристика весьма убедительная, хотя, точнее, очевидно, было бы вести речь не только и не просто о догматическом рассудке. Нередко идеологи, выступающие с позиций правого оппортунизма и с жаром отстаивающие право на самостоятельность, своеобразие, своеобычность, сурово обличающие сторонников унификации, в то же самое время, ничтоже сумняшеся, объявляют свои доктрины и дела венцом мудрости, которой рано или поздно должны последовать все прочие.
Поэтому мы имеем дело в приведенном выше примере не столько с догматическим, сколько с националистическим сознанием. В полном соответствии со своей односторонней логикой оно легко переключается с догматической твердолобости на ревизионистскую разудалость и обратно в зависимости от того, что ему в данный момент представляется выгодным.
Таким образом, как это ни парадоксально звучит, социальные и гносеологические корни теоретических концепций и политических доктрин, придающих преувеличенное, чрезмерное значение общему в ущерб особенному, так же как и особенному в ущерб общему, имеют националистическое происхождение.
Понятно, впрочем, что если в первом случае националистические корни зарыты глубоко и докопаться до них совсем не просто, то во втором случае они лежат на поверхности. Концепция, отдающая полный приоритет особенному в ущерб общему, как правило, открыто и прямо обосновывается интересом нации, ее правом на самобытность, суверенность и невмешательство в ее внутренние дета каких-либо внешних сил. В современных исторических условиях до определенной степени такая позиция отражает тот объективный факт, что движение по пути социального прогресса вообще, социализма в частности протекает сейчас по преимуществу в рамках национальных государств.
294


Однако преувеличение национального (или регионального) фактора, доводимое, по сути дела, до полного и зряшнего отрицания общих закономерностей, лишает подобную позицию теоретической достоверности и приводит ее к абсурду.
Если поверить некоторым теоретикам, то социализм, который будет построен, например, в Западной Европе, должен чуть ли не по всем параметрам отличаться от уже созданного. Оспаривая фактически наличие каких-либо закономерностей, за исключением, может быть, двух-трех самых общих (скажем, ликвидация эксплуатации труда, утверждение социального равенства), они не очень утруждают себя доказательствами и тем более проверкой своих тезисов. А между тем этот общепринятый и испытанный метод самоконтроля у них, что называется, под руками.
Речь идет об аналогии. Стоит только самым беглым взглядом окинуть мир капитализма, как в глаза бросятся прежде всего черты не многообразия, а общности, сходства, единства. Это проявляется в самом способе производства, основанном на частной собственности, в эксплуатации труда, методах государственно-монополистического регулирования, строении политической системы, формах государственного правления, во многих других чертах общественного устройства.
Разумеется, нелепо было бы отрицать и различия, порой весьма существенные, дающие о себе знать буквально во всех сферах жизнедеятельности общества — от производства до культуры. Истоки этих различий не только в особенностях национального характера, но и в истории народов, географическом положении стран, их материальных и людских ресурсах и во многом другом.
Но как бы ни значительны были эти различия сами по себе, к каким бы последствиям порой ни приводили (национальное отчуждение, рознь, вражда, вплоть до войн),
295


они остаются многообразными формами проявления единой сущности. Особенное не антипод общего, а одна из множества его ипостасей; общее обнаруживает себя в особенном и единичном — вот диалектическое правило, которое всегда полезно держать в голове, еслп есть желание разобраться в сложных переплетениях общественной жизни.
Коротко говоря, наличие общих закономерностей в капиталистическом мире видно невооруженным глазом. Казалось бы, естественно полагать, что то же самое должно быть свойственно коммунистической формации. Но вот, например, французский теоретик Ж. Элленстейн утверждает, что должен быть разработан «радикально иной тип социализма (имеется в виду по сравнению с опытом СССР и восточноевропейских социалистических стран.  — Г. Ш.), даже если применяют тот же термин» 1.
Вот ведь как подводит склонность к крайним формулировкам. Если б Элленстейн сказал об иной форме социализма, то с этим в принципе нельзя было бы спорить и оставалось бы только методически, пункт за пунктом, выяснять, что именно имеется в виду. Но он говорит об ином типе, да вдобавок прилагает словечко «радикальный», да к тому же ставит под сомнение возможность применить сам термин «социализм». Для всякого, кто мало-мальски знаком с марксистско-ленинской теорией, да и вообще владеет языком научных понятий, это означает ни много ни мало как принципиально другую сущность.
Попробуем подставить под такую формулу жизненные реальности. Социализм в том виде, в каком он существует, обеспечивает (и это признают даже его классовые противники) планомерность развития народного хозяйства и высокие темпы экономического роста, избавляет общество от таких бедствий, как безработица, гарантирует гражданам
1 Le Monde, 22 novembre, 1977.
296


широкие социальные права. В соответствии с формулой о «радикально ином типе социализма» следует предположить, что в нем должны господствовать анархия производства, возникать периодические кризисы, сохраниться резервная армия труда и отсутствовать такие завоевания трудящихся, как всеобщее бесплатное образование, здравоохранение, социальное обеспечение и т. д.
По сравнению с такими порядками «новый социализм» Дж. Гэлбрейта или даже «постиндустриальное общество» Д. Белла покажутся образцами социальной справедливости и гармонии. Кстати, эти теоретики не считают зазорным подчеркивать, что многие важные детали для своих конструкций будущего они заимствуют из опыта реального социализма.
Конечно, Ж. Элленстейн может сказать, что, говоря о «радикально ином» обществе, он имел в виду не радикальное ухудшение, а радикальное улучшение, усовершенствование социализма. Действительно, таков смысл его рас- суждений о грядущем «западноевропейском социализме». Коротко говоря, они сводятся к тому, что страны Востока строили новое общество, решая одновременно задачу преодоления отсталости, а страны Запада возьмут старт в выгодных условиях и потому сумеют сосредоточить усилия на решении более важных задач. Но тогда следует говорить о более высокой ступени развития социализма, а не о «радикально ином его типе». Печально, когда в жертву мнимой политической выгоде приносятся и принципы, и здравый смысл.
Безусловно, вьтсокпй уровень экономического и культурного развития создает предпочтительные возможности для решения тех или иных задач социалистического строительства. Но это никоим образом не означает, будто сам такой процесс уподобится параду-алле. Тем более неверно утверждать, будто эти задачи по своему характеру не имеют ничего общего с теми, которые встают в процессе ре-
297


волюционных преобразований перед странами со слабо- или среднеразвитой экономикой.
Помимо материального производства и общей культуры, в чем развитые страны имеют несомненное преимущество, есть и чрезвычайно важная сфера формирования социалистических общественных отношении, преодоления частнособственнических привычек, утверждения коллективистского и интернационалистского сознания. Во всем этом и во многом другом строителям нового мира придется, очевидно, решать аналогичные или очень близкие по типу задачи, независимо от места и времени их творческой революционной деятельности.
«Переход от феодализма к капитализму происходил совершенно по-разному в разные эпохи и в разных странах, и для него понадобилось несколько веков. Я не понимаю, почему в отношении к социализму дело могло бы обстоять иначе?» 1 — задает вопрос Ж. Элленстейн.
Что касается форм перехода, то действительно они могут быть или даже не могут не быть разнообразны. Никто и не утверждал обратного. А вот относительно необходимости нескольких веков для перехода к социализму,  — здесь мы позволим себе не согласиться с французским профессором. Во-первых, историку следовало бы прежде всего припомнить такую известную истину, как ускоряющийся темп общественного прогресса. Первобытнообщинный строй просуществовал десятки тысяч лет, рабовладение — несколько тысячелетий, феодализм — около пятнадцати веков, а капитализм — всего два-три столетия. Если быть скрупулезно точным, то Великую Октябрьскую революцию, открывшую социалистическую эру, от Великой французской революции, которую принято считать апофеозом капитализма, отделяет 128 лет. Можно, впрочем, вести отсчет и от английской буржуазной революции — по-
1 Le Monde, 22 novembre, 1977.
298


лучится разрыв в 268 лет. Тоже не слишком много по меркам истории.
Не стоит, однако, фетишизировать историческую статистику. Аналогия хороша только в том случае, если ее не переоценивают. Тем более что существуют и другие, гораздо более весомые свидетельства в пользу того, что переход к социализму не растянется на несколько веков. Это, во-первых, реальный опыт нашего времени. Если всего лишь за 60 с небольшим лет треть человечества вступила на социалистический путь; если почти такая же его часть в разных формах провозглашает свое намерение идти в том же направлении; если в цитаделях капитализма по всем признакам быстро накапливаются объективные и субъективные предпосылки для революционного преобразования старого общества, то разве все это не свидетельствует, что история и трудовое человечество, которое ее двигает, не намерены особенно тянуть с этим ответственным делом?
Существует властная потребность в утверждении социалистических принципов. Только рационально организованное в мировом масштабе и гуманистически ориентированное общество способно радикально решить такие насущные задачи, как ликвидация угрозы мировых войн, восстановление природной среды, преодоление голода и болезней, постепенное выравнивание уровней развития разных стран, использование достижений научно-технической революции в интересах всеобщего социального прогресса. Социализм, говорил В. И. Ленин, стучится во все Двери современного общества.
Социализм не только превосходит капитализм по темпам своего становления и развития, но и существенно отличается от старого общества по уровню своего внутреннего единства. Судьба капиталистического строя связана целиком с той стадией, когда общественная жизнь развивается главным образом в рамках национальных госу-
299


дарств, причем это обстоятельство определяет и всю систему международных отношений. Социализм начинает свою историю в аналогичных условиях, первоначально утверждая себя в национальных формах. Вместе с тем одна из исторических задач рабочего класса и одна из главных причин неизбежности социализма заключается как раз в том, что повый строй призван преодолеть национальные перегородки, дать мощный импульс и адекватные организационные формы процессу интернационализации хозяйства и всех других сфер общественной жизни, добровольному соединению наций в большую и дружную человеческую семью.
Отсюда со всей очевидностью следует, что многообразие форм проявления социалистической сущности не должно заслонять генеральной тенденции развития нового общества — тенденции интегративной.
«Теперь мы знаем не только теоретически,  — говорилось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXIV съезду партии,  — но убедились и практически, что путь к социализму, его главные черты определяются общими закономерностями, которые присущи развитию всех социалистических стран. Знаем мы также и то, что действие общих закономерностей проявляется в различных формах, отвечающих конкретным историческим условиям, национальным особенностям. Не базируясь на общих закономерностях, не учитывая конкретно-исторической специфики каждой страны, невозможно строить социализм» 1.
Исходя из марксистско-ленинской теории, коммунистическими и рабочими партиями предприняты попытки сформулировать закономерности, которые достаточно четко проявили себя в опыте всех социалистических стран. Это было сделапо, в частности, Совещанием коммунистических и рабочих партий 1957 г. Разумеется, что те или
1 Материалы XXIV съезда КПСС. М., 1971, с. 6.
300


иные общие закономерности могут быть поняты лучше или хуже, осмыслены более илн менее глубоко, ибо социализм далеко не завершил своего становления. Поэтому отнюдь нельзя считать, что тема «закрыта» и уже имеется перечень законов, которые во всех условиях должны проявить себя в полном объеме.
Тем не менее можно сказать, что историческая практика, безусловно, подтвердила наличие ряда общих закономерностей.
Это, прежде всего, необходимость совершения социалистической революции мирным или насильственным путем, в парламентской или непарламентской форме.
Это — необходимость коренных социальных преобразований — передачи основных средств производства в собственность всего общества, ликвидации эксплуатации человека человеком (и, следовательно, создания предпосылок для постепенного исчезновения эксплуататорских классов).
Это — утверждение власти трудящихся, той или иной формы государственного руководства обществом со стороны рабочего класса и его политического авангарда — партии или партий, стоящих на почве научного социализма, коммунизма.
Это — планомерное развитие народного хозяйства, главной целью которого становится удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей народа, а также создание материальных условий для утверждения принципов социализма во всех сферах общественной жизни.
Это — распространение социалистического и коммунистического сознания, борьба против всех видов антигуманной идеологии — расистской, фашистской, шовинистической и т. д.
Перечисленные закономерности — это закономерности социализма как общественного строя. Было бы, однако,
301


неверным сводить все только к ним. Существуют ведь еще закономерности, определяющие развитие социализма как мировой системы.
Как нам представляется, наиболее важные из них, засвидетельствованные многолетним опытом, это необходимость существования мировой системы социализма на современном этапе в виде содружества суверенных социалистических государств; их равноправное сотрудничество и братская взаимопомощь на основе принципов социалистического интернационализма; растущая хозяйственная интеграция, сближение социалистических стран.
Легко увидеть неразрывную взаимосвязь между этими формулами, отражающими реальные жизненные явления. Факт существования суверенных социалистических государств обусловливает важные особенности процесса интернационализации, сопровождающегося развитием национальной государственности. Речь идет здесь о двух основных тенденциях, отмеченных В. И. Лениным,  — одновременном расцвете наций при социализме и их сближении. Интернационализация вообще может происходить в разных, в том числе антагонистических формах. Сочетание второй и третьей формул фиксирует то обстоятельство, что в рамках мировой системы социализма этот процесс развертывается на добровольной основе, согласно коренным интересам всех входящих в нее стран и народов.
При анализе и классификации общих черт развития социализма крайне важно следовать правильной методологии, прежде всего четко отличать многообразные формы проявления закономерностей от различных незакономерных, единичных и даже случайных явлений. Так, высказывалось мнение, что распределение по труду нельзя рассматривать как общий закон социализма, поскольку оно осуществляется по-разному в разных странах. Между тем мысль о том, что распределение по труду является всеоб-
302


щим законом для социалистических стран, вовсе не предполагает одинаковых форм его применения. То же, кстати, относится и к другим законам, например к закону планомерного, пропорционального развития. Было бы, конечно, нелепо пытаться повсюду установить одни и те же пропорции, скажем, потребления и накопления. Всеобщность этого закона выражает лишь необходимость развития народного хозяйства на основе плана и в соответствии с объективно заложенными в социалистической экономике тенденциями. Другое дело, что по мере выравнивания экономических уровней социалистических стран важнейшие народнохозяйственные пропорции будут, очевидно, принимать все более сходный характер. Такое сходство явится результатом не искусственной унификации, а объективного развития.
Правильный методологический подход к анализу общих закономерностей социализма предполагает также четкое представление о самом понятии «многообразие форм». Иногда его отождествляют с различием путей движения к социализму. Конечно, оба эти понятия тесно взаимосвязаны: каков путь, таковы во многом и формы социалистического общества, по крайней мере на первых порах его становления. Однако эти формы в дальнейшем претерпевают изменения, совершенствуются либо уступают место другим, более эффективным, соответствующим более высоким ступеням зрелости нового общественного строя. Поэтому целесообразно различать формы движения к социализму и формы социалистического развития или строительства. Строго говоря, в первом случае речь идет о формах революционного процесса.
Могут возразить, что одна и та же форма нередко способна выполнять двойную роль. Пример: Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов явились политической формой, обеспечившей завоевание власти рабочим классом, а затем стали государственной формой его дик-
303


татуры 1. С тех пор они проделали значительную эволюцию — через Советы депутатов трудящихся к Советам народных депутатов. Нынешние Советы — это и та самая форма, в которой В. И. Ленин увидел в 1905 г. зародыш будущей революционной власти, и уже не та, поскольку она приспособлена теперь к потребностям политической системы развитого социалистического общества.
Если различение форм революционного процесса и форм социалистической организации, как таковой, имеет главным образом теоретическое значение, то другое правило методологического ряда имеет значение и политическое. Это необходимость должным образом оценить содержательность той или иной формы, соответствие способа ее использования целям и принципам социалистического развития.
«Форма существенна,  — подчеркивал В. И. Ленин.  — Сущность формирована. Так или иначе в зависимости и от сущности...» 2. Иными словами, чтобы быть носительницей (выразительницей, если угодно) какой-то сущности (экономической, политической и т. д.), та или иная форма должна ее реализовывать.
Если при этом речь идет о форме, объемлющей сущ- ность, адекватной ей во всей ее целостности, то ее существенность, содержательность самоочевидны. Если же речь идет о форме, предназначенной выразить сущность частично, «оформить» какую-то одну ее черту, то дело обстоит сложнее. Такая форма существенна только при том условии, когда она составляет часть более крупной формы, олицетворяющей всю сущность, либо взаимодействует с другими частичными формами той же сущности, вписана в одну сущностную систему.
1 То же можно сказать и в отношении народно-демократических фронтов.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 129.
304


Все эти суждения носят отнюдь не отвлеченный философский характер. Именно отрыв частичной формы от сущности чаще всего лежит в основе неверных оценок тех или иных общественных явлений и служит поводом для политических спекуляций.
Приведем два примера. Известно, что за многие годы правления шведских социал-демократов было достигнуто улучшение условий жизни трудовых слоев населения. Из развитых капиталистических стран Швеция дальше всех продвинулась в организации социального страхования, в обеспечении равноправия женщин с мужчинами, их участия в общественно-политической жизни. Ссылаясь на эти бесспорные достижения, некоторые теоретики реформизма и даже буржуазные либералы объявили Швецию социалистической страной и судят о сравнительных достоинствах «шведского пути». И социальное обеспечение, и действительное равноправие женщин не относятся к числу обязательных элементов капиталистической структуры, являются для нее, по существу, чужеродными. Это, бесспорно, социалистические элементы общественной жизни, более или менее успешно привитые к шведской действительности. Но ведь такая операция не изменила характера шведского общества, не поколебала его устоев — частной собственности на средства производства, эксплуатации труда, социального неравенства.
Социалистические формы, перенесенные на капиталистическую почву, вписанные в чуждую им социально-экономическую систему, не могут, понятно, не утратить своей содержательности. Это вовсе не означает какой-либо недооценки социальных завоеваний шведских трудящихся. Это означает лишь, что по такому показателю никоим образом нельзя сделать вывода о превращении Швеции в социалистическую страну. Убедительное подтверждение этому — победа буржуазных партий на последних выборах. И новому правительству, чтобы «снова превратить»
20 Г. X. Шахназаров
305


Швецию в капиталистическую страну, не пришлось отме- нять прежних законов. Напротив, как свидетельствует западногерманский журнал «Шпигель», «капиталисты в Швеции обладают большей властью, чем где бы то ни было» 1.
И другой пример, из противоположной области, но не менее убедительно свидетельствующий о необходимости учитывать содержательность форм. Это «культурная революция» Мао Цзэдуна. Некоторые западные теоретики попытались выдать ее за некую антибюрократическую акцию, которая якобы имела целью уничтожить народившуюся после революции «новую элиту». Если так, почему же «великий кормчий» не начал с собственной персоны, да вдобавок передавал на растерзание хунвейбинам только те кадры, которые, как он считал, проявляли недовольство разорительным для страны курсом «большого скачка»? Нет, это была борьба не против бюрократии, а за нее, за высшее ее проявление — единоличную и самовластную диктатуру.
И конечно, «культурная революция», как «большой скачок» и многое другое из теории и практики маоизма, не имеет ничего общего ни с марксистско-ленинской наукой, ни с принципами социализма. Здесь перед нами явление, полярное шведскому: несоциалистические и даже органически чуждые ему формы искусственно внедрены в социалистическую систему на этапе, когда она еще далеко не устоялась, переживала лишь начальную стадию своего бытия (этим, в частности, и объясняется слабое сопротивление совершенному над ней насилию). Но раньше или позже она должна отторгнуть чужеродные элементы. Кстати, послемаоистское руководство Китая уже было вынуждено отказаться от крайностей «культурной революции», хотя свалило ответственность за это преступное деяние своего идола на пресловутую «четверку».
1  Der Spiegel, 4. September, 1978.
306


Наконец, следует сказать о попытках подменить понятие «форма» понятием «модель». Если речь идет об экспериментальном логическом конструировании (моделировании) тех или иных аспектов социалистической системы, это не может вызвать никаких возражений. Но если под моделью понимается национальный путь развития социализма, то результатом оказывается почти неизбежное отрицание общего начала, искусственное преувеличение единичного, частного и даже случайного.
Именно так рассуждал Роже Гароди, по мнению которого следует различать советскую, китайскую, чехословацкую, а в будущем и французскую модели социализма. Эти модели определяются им по уровням развития — среднеразвитые, слаборазвитые, высокоразвитые. Что касается Франции и Чехословакии, то здесь различие моделей Гароди объясняет разными историческими условиями вступления на путь социализма. Коротко говоря, модель для Франции должна преодолеть все, что, по его мнению, не годится для «высокоразвитого образца» и проявилось в Чехословакии.
Очевидно, что подобная классификация предполагает множественность видов социализма (не форм, а именно видов в целом) или, что то же самое, отсутствие единой системы идей и учреждений, адекватных социалистическому способу производства. Теоретически подобная идея совершенно несостоятельна, поскольку из нее с неизбежностью следует вывод, что складывается не какая-то одна формация, идущая на смену капитализму, а несколько.
Основная ошибка Гароди заключается в том, что более или менее законченными моделями он объявляет не сложившиеся еще структуры. Переходный период действительно дает обилие форм (в их числе нередко и неудачные либо просто ошибочные решения). Но переходные формы не вечны. Идет процесс кристаллизации нового строя, когда его принципы облекаются во все более адекватные
307


формы. Можно сказать, что попытки с помощью понятия «модель» обозначить разные стадии социалистического развития в политическом отношении равнозначны утверждению их вневременной правомерности. На какой же социализм тогда равняться? Нарушение элементарных норм демократии, которым сопровождалась та же «культурная революция» в Китае, пришлось бы тогда объявить одной из разновидностей социалистического общества.
Можно сказать, что концепция «национальных моделей» не многим отличается от концепции так называемого «национального социализма» (или коммунизма) Пожалуй, единственная разница между ними в том, что последняя предполагает особую форму общественного устройства в каждой стране, а первая — в группе стран. Признав эти концепции правильными, следовало бы считать, что, сколько существует стран (или групп стран), столько должно существовать и социализмов. А по аналогии заключить, что таким же образом в каждой капиталистической стране или группе стран есть и свой капитализм.
Нечего говорить, что подобное признание возможно лишь при полном пренебрежении фактами действительности и здравым смыслом. А его единственным продуктом стал бы распад социальной теории, которая утратила бы всякую возможность классифицировать явления общественной жизни, выделять свойственные им сходные черты, делать на этой основе обобщения и т. д.
Разумеется, в уникальных условиях отдельных стран могут и должны применяться некие уникальные формы социалистического развития как в переходный период, так и в период строительства нового общества. Не может быть возражений и против того, что сходные условия в группе
1  По меткому замечанию К. И. Зародова, «национальный марксизм — это такая же чепуха, как национальная таблица умножения» (см.: Зародов К. И. Социализм, мир, революция. М., 1977, с. 36).
308


стран могут вызвать к жизни оригинальные формы, мало применимые в других регионах мира.
Но «модельеры» национальных социализмов стремятся, как правило, доказать постоянство, неизменность конструируемых ими моделей. Они фактически отказываются рассматривать существующие различия в формах как результат того, что страны подходят к социализму в разных состояниях, «берут старт», находясь на самых разных ступенях экономического и культурного развития. А следствием такого подхода является если не отрицание, то, по крайней мере, игнорирование общих закономерностей, неизбежности растущего сходства общественных форм по мере выравнивания уровней развития разных стран и приобретения новым строем зрелости.
«Формула «единство в многообразии» сама по себе не исчерпывает диалектику революционного движения современности,  — подчеркивает член Политбюро, секретарь ЦК СЕПГ Г. Аксен.  — С одной стороны, мировой революционный процесс охватывает переход к социализму все большего числа народов на все более разнообразных путях; с другой стороны, факторы международного характера во все большем объеме влияют на ход и события нашей революционной эпохи» 1.
Пожалуй, суть отношений между общим и особенным может быть хорошо раскрыта на примере архитектурного творчества. Конструируя модель будущих зданий, зодчие учитывают их назначение, вписывают в местность, принимают во внимание сейсмические условия, качество строительного материала, вносят во внешний вид и внутреннее убранство национальную традицию и собственную фантазию и т. д. Они могут с согласия заказчика делать все, что им вздумается, но есть и обязательные условия, которым должны соответствовать любые конструкции.
1 Einheit, Berlin, 1977, N 10—11, S. 1154.
309


Здание должно иметь стены, потолок, двери, отвечать определенным эстетическим нормам, располагать удобствами (электричество, отопление, водопровод, канализация, телефон), подъездными путями и т. д.
То же относится ко всем другим видам человеческой деятельности. Наука и инженерное творчество, литература и искусство — все они при бесконечном разнообразии направлений и жанров имеют свои неумолимые законы, нарушение которых приводит к самым плачевным результатам.
Но, разумеется, сам характер взаимодействия общего с особенным неоднозначен; оно проявляется в культуре не совсем так, как в экономике, а в экономике не совсем так, как в политике, имеет свои характеристики для различных по классовой природе обществ или международных отношений. Словом, это предмет целого исследования.
Подводя итоги сказанному, можно выделить следующие основные моменты.
1.  Возникновение и развитие социализма, как и любого другого общественного строя, подчинено общим закономерностям, которые проявляются в многообразных формах в зависимости от конкретных условий места и времени, особенностей революционного процесса.
2.  Общее, цельное, единое и особенное, частное, единичное находятся между собой в неразрывной связи, в противоречивом диалектическом взаимодействии. Абсолютизировать это противоречие, не признавать взаимопроникновения этих полярных категорий — значит совершать умозрительное насилие над действительностью и лишиться возможности адекватно понять причины и перспективы исторического процесса.
Ответ на вопрос, поставленный в начале главы, очевиден: и многообразие, и единство.


ЭТОТ ПРЕКРАСНЫЙ НОВЫЙ МИР В ЭТОМ ПРЕСЛОВУТОМ 1984 ГОДУ (Вместо заключения)
В предыдущих главах нашей книги сделана попытка показать, что:
научно-техническая революция не способна подменить революцию социалистическую, а «техноидиллии» никоим образом не опровергают марксистско-ленинского тезиса о неизбежности социализма;
происходит не конвергенция двух социальных систем, а интернационализация общественной жизни и дальнейшее накопление предпосылок для победы нового строя в мировом масштабе;
социал-демократическая концепция «третьего пути» научно несостоятельна и не может представить сколько- нибудь серьезную альтернативу программным идеям научного коммунизма;
вопреки попыткам искусственного противопоставления путей общественного развития и ценностей бытия, социального прогресса и прогресса научно-технического, справедливости и эффективности, они органично взаимодействуют и дополняют друг друга.
Попытаемся теперь оценить немарксистские теории общественного развития в комплексе.
Есть, пожалуй, единственный способ, который позволяет без большой натяжки соединить их в цельное пред-
311


ставление о будущем: рассмотреть через «увеличительное стекло» антиутопии. И лучше всего для этой цели подходят романы Олдоса Хаксли «Этот прекрасный новый мир» и Джорджа Оруэлла «1984 год».
Во-первых, они относятся к наиболее популярным на Западе произведениям этого жанра и самым активным образом используются в современной борьбе идей.
Во-вторых, 1984 год не за горами, и у нас есть возможность проследить, в какой мере и где именно сбываются мрачные пророчества английского фантаста.
В-третьих, поскольку антиутопии Хаксли и Оруэлла переносят в будущее как негативные тенденции, связанные с техницизмом, так и страх буржуазного рассудка перед коллективизмом, они позволяют особенно отчетливо различить силу и слабость либерально-реформистской традиции политической мысли.
Последняя проявляется в парадоксальном факте — английские романисты описали не совсем то или совсем не то общество, какое они имели в виду. Причины этого парадокса станут ясны, если выделить из «Этого прекрасного нового мира» и «1984 года» их идейную квинтэссенцию и сопоставить ее с действительностью.
Конечно, подобная операция не обойдется без известного упрощения, так как речь идет не о научных трактатах, а о художественных произведениях, в которых идеи облачены в образы, авторская мысль передается читателю не только прямыми высказываниями персонажей, но и всей атмосферой повествования.
Нельзя не принимать во внимание и различий между двумя романами. Хотя авторы их происходят из одной социальной среды (состоятельная английская интеллигенция, чьи взгляды формируются в Оксфорде, Кембридже и Итоне), они существенно отличаются друг от друга. Хаксли представляет либерально-демократическое направление, Оруэлл по своим убеждениям может быть причислен 312


к мелкобуржуазным радикалам. Хаксли по преимуществу философ, в его даровании преобладает литературное начало, Оруэлл — политик и публицист.
К тому же надо иметь в виду, что «Этот прекрасный новый мир» был написан в 1932 г., до прихода Гитлера к власти, а «1984 год» вышел в свет в 1949 г., после второй мировой войны, когда человечество получило уже исчерпывающее представление о фашизме. Одно это обстоятельство предопределило уже неодинаковую окраску будущего: у Хаксли оно выглядит радужно-розовым, у Оруэлла траурно-черным.
Но в том-то и дело, что розовый цвет «прекрасного нового мира» не более чем подкладка того же черного сюртука, который надет Оруэллом на общество «1984 года». При разных замыслах и даже при значительной дистанции в «условном времени» (Хаксли отнес свою антиутопию приблизительно к 2500 г.) произошло совпадение в некоторых узловых точках, что и позволяет подвести два романа под общий знаменатель.
Тоталъная организация — вот его первый компонент. Не говоря уж о производстве и распределении материальных и духовных ценностей, наука, литература, искусство, быт, семья — практически все аспекты человеческой жизни и деятельности включены в единый механизм, действующий по раз заведенному порядку и направляемый некой высшей волей. Границы между личным и общественным почти не существует: поскольку вездесущее государство организует индустрию развлечений, оно распоряжается по собственному усмотрению и свободным временем своих граждан или, вернее, подданных.
Главная черта всякой суперорганизации заключается в том, что она становится самоцелью. Именно таково устройство «прекрасного нового мира» и общества «1984 года»: хотя официальной целью государства прокламируется всеобщее благоденствие и счастье, в действительности
313


вся его деятельность подчинена задаче самосохранения. Это особенно наглядно проявляется в том, что даже правящая верхушка (десять «мировых контролеров» у Хаксли, таинственный «большой брат» и его ближайшие соратники у Оруэлла) принуждена подчинять свою волю и страсти мистическому «общему интересу», который каким-то непостижимым образом не отвечает буквально ничьим реальным интересам. В отличие от обычных лидеров, будь то харизматический вождь или просто диктатор, эти люди не формулируют целей правления и не извлекают из своего положения никаких особых выгод.
Несмотря на кажущуюся бесконтрольность верховной власти, она представляет собой нечто вроде блока автоматического управления, встроенного в машину и составляющего в конечном счете одну из ее деталей. Все — от стоящих у подножия социальной пирамиды до правителей — рабы этой государственной машины. Характерно, что отдельные представители правящей элиты, вроде Мустафы Монда из «Этого прекрасного нового мира» и О’Брайена из «1984 года», довольно здраво судят обо всем и понимают вопиющую несправедливость заведенных порядков, но у них даже не мелькает мысль предпринять что-либо для изменения этих порядков. Да и могут ли «винтики» покушаться на «механизм»? А диктаторы в антиутопиях Хаксли и Оруэлла те же «винтики», разве что более крупного калибра.
Подчинение организации задачам сохранения статус- кво проявляется и в других чертах социальной структуры. «Антиутопические» общества разделены на классы или касты, причем деление это носит чрезвычайно жесткий характер, какая-либо социальная мобильность практически исключена. У Хаксли это гарантировано физиологически. Поскольку «размножение» рода человеческого поставлено в «прекрасном новом мире» на индустриальную основу и
314


производится искусственным путем, все новорожденные «особи» заранее распределяются по кастам и посредством химии, гипнопедии, изощренной системы целенаправленного воспитания им задаются те или иные качества. В «прекрасном новом мире» насчитывается пять каст (альфа, бета, гамма, дельта, эпсилон), а общество «1984 года» состоит, по существу, из двух основных классов — управляющих и управляемых.
Эта социальная структура, с одной стороны, подобна феодально-капиталистической, а с другой — отличается от последней одним весьма существенным свойством. Дело в том, что ее верхушечные слои существуют отнюдь не для того, чтобы наслаждаться жизнью за счет эксплуатации труда рабочей массы. Хотя с их положением и связаны кое-какие преимущества (вроде ежедневной порции вонючего джина, о котором пролетарии «1984 года» не могут и мечтать), по большому счету они поставлены в одни и те же жизненные обстоятельства с низшими слоями.
Другими словами, социальная иерархия здесь не влечет за собой никаких последствий: «белые» и «черные воротнички» отличаются друг от друга лишь характером исполняемых функций, лишь отведенным им местом у одного государственного конвейера. Те и другие обречены на роль пассивных исполнителей, одинаково отчуждены от своей человеческой сущности. Функциональное значение социальной стратификации подчеркивается вдобавок тем, что распределение по кастам производится не в силу происхождения или наследования, а, по существу, волей случая.
Наконец, тотальная организация имеет следствием полнейшую унификацию людей в рамках каждого социального слоя. За редкими исключениями все они утрачивают отличительные черты личности и становятся похожи друг на друга, как гвозди. Понятно, что это наилучшим образом соответствует оптимизации производственного
315


процесса, организованного в виде конвейера. И никому не приходит в голову учесть потери, связанные с абсолютным подавлением творческого начала, с искусственным «усреднением» человека.
Зачем? Ведь цель системы не в совершенствовании и переходе на более высокие ступени прогресса, а в цик- личном воспроизведении условий своего существования. И те, кто в результате некоего божественного озарения вдруг осознали истинный смысл жизни и предначертание человека, вынуждены под страхом смерти скрывать свою неортодоксальность.
Следующая черта антиутопических обществ Хаксли и Оруэлла, представляющая прямое продолжение или даже компонент тотальной организации,  — это тотальный контроль. Жизнь людей, независимо от того, к какой социальной среде их причислила судьба, регламентирована до мельчайших подробностей, каждый их шаг запланирован, и любое отклонение от этого порядка, сходного с бесконечным однообразным бегом часовых стрелок по окружности циферблата, решительно пресекается.
Контроль распространяется на все сферы бытия и сознания людей, поддающиеся контролю, и даже на те, какие ему на поверхностный взгляд не поддаются. В первую очередь это трудовая деятельность, протекающая под бдительным оком надсмотрщиков, за которыми в свою очередь наблюдают надзиратели, за которыми... и т. д. Словом, никакой лазейки для уклонения от строгого исполнения предписаний.
Контролируется быт. В оруэлловском «1984 годе» у каждого в жилье обеспечено постоянное присутствие соглядатая. Это достигается посредством телевизора, который позволяет наблюдать извне за всеми занятиями хозяев. По телевизору же проводятся двухминутные кампании любви к «большому брату» и ненависти к его главному противнику (бог — дьявол), причем если кто-либо
316


не выказывает в ходе процедуры должного рвения, то это не остается незамеченным для зоркого глаза, укрытого за телеэкраном.
Контролируется секс, правда, различными методами в зависимости от функционального назначения социальных групп. Классу управляющих надлежит сохранять идеологическую «чистоту» и нетерпимость ко всякому инакомыслию, а поскольку сексуальные влечения погружают в стихию низменных страстей, расслабляют волю и могут отвлекать от высоких помыслов, они воспринимаются как нечто крайне нежелательное в этой среде. Соответственно к браку относятся как к неизбежному злу, внебрачная связь даже между одинокими мужчиной и женщиной рассматривается как тяжкий антиобщественный проступок, а половую энергию молодежи направляют в организованное русло путем поголовного вовлечения ее в «антисексу- ал ьную лигу».
Совершенно иное отношение к сексу в пролетарской среде. Здесь он расценивается не только как необходимое условие воспроизводства рабочей силы и пополнения беспрерывно воюющей армии, но, что не менее важно, как весьма эффективное средство заполнения короткого досуга, сублимации всяких нежелательных раздумий. Поэтому принимаются все меры для поощрения сексуальной свободы, и даже специальный сектор в департаменте информации («pornosex») занят изданием дешевеньких порнографических изданий.
Что касается «прекрасного нового мира», то в нем достигнуты еще более впечатляющие «успехи» в установлении контроля над половой и семейной жизнью. Там попросту не существует больше таких понятий, как любовь, семья, отец, мать, брат, сестра. Они отмерли вместе с естественным деторождением и переходом к массовому биологическому производству миллионов трафаретных «гамма» и «дельта».
317


Но, пожалуй, особо тщательному контролю подвергается мысль. В обществе «1984 года» повсюду снуют агенты специальной «полиции по наблюдению за мыслями», и стоит кому-либо на секунду отвлечься от благочестивых размышлений о величии и праведности существующего общественного порядка, неосторожным словом или жестом выдать прокравшуюся в мозг крамольную идею, как песенка его спета.
По-своему решается эта проблема в «прекрасном новом мире». Зачем, спрашивается, доводить дело до преступления и наказания, да вдобавок обременять общественный бюджет содержанием специальных полицейских сил, если есть возможность с помощью химии принять профилактические меры и заранее обезопасить мозги от проникновения чуждых мыслей? В колбы, где выращиваются зародыши низших каст, добавляют алкоголь. В итоге их мозг сокращается до размеров, достаточных для исполнения черной работы и исключающих «никчемное умствование».
В обеих антиутопиях важным дополнением контроля над мыслями служит контроль над историей. Еще бы! Ведь не дай бог какая-нибудь особь, у которой случайно прорежется любознательность, наткнется на правдивое описание прошлого, и революционная мысль, что жизнь может быть устроена иначе, начнет расползаться, как зараза! Во избежание такой опасности история практически изгоняется из убогого стандартного набора духовной жизни, а ее жалкие остатки искажаются на все лады в соответствии с потребностями момента.
Сразу после возникновения «прекрасного нового мира» было систематически истреблено все, что могло напоминать о прошлом,  — закрыты музеи, взорваны памятники, запрещено чтение книг и само книгопечатание. Девизом его стало изречение американского автомобильного короля Генри Форда: «История — это вздор». Любопытно, что
318


даже летосчисление, введенное в «прекрасном новом мире», берет начало от рождения Г. Форда — более чем прозрачный намек на происхождение этого мира от бездушного конвейера и потогонной системы организации позднего капиталистического общества. Философия же правителей оруэлловского общества выражена в следующем лозунге: «Кто контролирует прошлое, контролирует будущее; кто контролирует настоящее, контролирует прошлое».
Возникает вопрос, как, за счет чего могут существовать в полном смысле слова кошмарные миры, описанные Хаксли и Оруэллом? За счет тотального обмана.
В оруэлловском обществе «1984 года» буквально все перевернуто с ног на голову. Ведением перманентной войны занимается там «министерство мира», распределением скудного рациона — «министерство изобилия», распространением всевозможной дезинформации и лжи — «министерство правды», а «министерство любви» соединяет функции ФБР и ЦРУ. Точно так же нарочито абсурдный характер носят широко рекламируемые основные лозунги или постулаты господствующей идеологии (так называемая ingsoc): «Свобода есть рабство», «Мир есть война», «Правда есть ложь», «Невежество есть сила».
Однако этот абсурд, это жонглирование словами имеет, оказывается, весьма существенный резон. И дело здесь отнюдь не сводится к упражнениям в софизме. Намеренно разрушая традиционные представления, выворачивая наизнанку формулы разума, правители тем самым лишают массы каких-либо этических ориентиров, приучают принимать на веру любую бессмыслицу, какую верхушка общества сочтет необходимым им внушить. Подобно тому как христианин не имеет права усомниться в фантастических деяниях чудотворцев, никто в мире «1984 года» не смеет оспорить любое заявление властей, вплоть до утверждения, что дважды два есть пять.
319


Впрочем, в этом мире уже не довольствуются обманом, а с помощью целого комплекса принудительных и поощрительных мер добиваются его трансформации в самообман. Так, «большого брата» давно уже нет в живых, но все свято веруют в продолжающееся вечно земное существование вождя, то же самое относится к его антиподу. Или: три оставшиеся в мире супердержавы заняты своими заботами и почти не соприкасаются друг с другом, но население каждой убеждено, что они находятся в состоянии нескончаемой войны, а чтобы такой самообман не рассеялся, время от времени правительство сбрасывает на собственные города бомбы «иностранного происхождения».
Если у Оруэлла самообман еще необходимо время от времени подкреплять обманом, то у Хаксли в этом давно нет нужды. Ведь переведенное на индустриальную основу производство рода человеческого позволяет «выпускать» партии одноликих людей с заранее заданными свойствами. Кроме того, практикуется внушение «желательных истин» с помощью гипнопедии. Так, пока представители низших каст спят, им несчетное количество раз повторяют мысль о завидности их общественного положения. По мнению правителей, секрет счастья и заключается в том, чтобы заставить людей полюбить их социальное предназначение в жизни.
Итак, тотальная организация, тотальный контроль, тотальный обман и самообман — вот «три кита», на которых строятся общество «1984 года» и «прекрасный новый мир». Но здесь сходство двух романов кончается и начинаются существенные различия между ними. Прежде всего в самом важном — в вопросе о происхождении описываемых обществ.
Перед Хаксли этот вопрос не встает вовсе. Поскольку весь его «новый мир» есть не что иное, как тысячекратная гиперболизация некоторых черт современной ему ка-
320


питалистической действительности, его генезис очевиден. Автор обращается к читателю примерно так, как это делается при постановке какой-нибудь математической задачи: предположим, что уродства общественного устройства, которые мы сейчас наблюдаем, будут беспрепятственно развиваться. Какой вид примет общество через 600 лет? И хотя ответ его по необходимости носит гипотетический характер, он в основе своей опирается на реальные жизненные тенденции.
Это не научный прогноз, ибо Хаксли сознательно (или бессознательно) отвлекается от всех факторов, которые способны помешать формированию «прекрасного нового мира». Но это и не фантазия. Это «предупредительная» научная фантастика или антиутопия в классическом смысле такого понятия.
Оруэлл, напротив, устами главного своего персонажа задает вопрос: зачем и кому понадобилось создавать кошмарное общество «1984 года»? А ответ таков. Испокон веков человечество делилось на три слоя: верхний, средний, низший. Первый всегда стремился сохранить господствующее положение, второй — поменяться с ним местами, а третий в силу своей забитости не способен даже желать каких-либо перемен. И вот в середине XX в. появляется элита, открывшая способ увековечить свою власть. Оказывается, для этого надо искусственно сдерживать рост жизненного уровня, который стимулирует политическую активность, и установить тот самый абсолютный тоталитаризм, о котором рассказывалось выше.
Иначе говоря, оруэлловское общество обязано своим происхождением не каким-то объективным обстоятельствам, коренящимся в условиях социально-экономического развития общества, а гипертрофированной жажде власти. При том, что страсти способны играть в истории весьма важную роль, подобное обоснование будущего не может быть принято всерьез. Роман Оруэлла не только не имеет
21 Г. X. Шахназаров
321


ничего общего с научным прогнозом, но и в очень малой степени может быть отнесен к разряду научной фантастики. Это острая сатира на бесчеловечные общественные порядки, и антиутопией его, строго говоря, можно называть с такой же натяжкой, с какой можно назвать утопией, скажем, иные забавные общественные миры, описанные Йоном Тихим.
Романы Хаксли и Оруэлла различаются не только философской глубиной, но и политической ориентацией. Первый, по существу, возлагает ответственность за изуродованное будущее на капиталистический строй. Тоталитаризм в его «прекрасном новом мире» есть нечто вроде неизбежной функции бездушного техницизма, без него попросту распалось бы доведенное до своего логического завершения «потребительское общество» 1. У Оруэлла, наоборот, техницизм становится функцией тоталитаризма. Именно последний, взращенный на наполеоновских страстях, служит истоком сдерживания технического прогресса или использования его во вред человеку.
А ответственность за все кошмарные последствия тоталитаризма в «1984 годе» возлагается без обиняков как на фашизм, так и на коммунизм. Тем самым Оруэлл фактически перенес в свой роман несостоятельную концепцию тех западных политологов, которые игнорируют социальную природу власти, придают ей абстрактное самодовлею-
1  Как отмечает В. Шестаков, Хаксли удалось убедительно показать уже в 30-х годах, что современная буржуазная цивилизация вырабатывает новый механизм управления обществом: чтобы подчинить волю и сознание масс воле господствующей касты, вовсе не обязательно прибегать к политике насилия, голода или террора. Есть другие эффективные средства, тем более эффективные, что, парализуя самостоятельность мысли и чувства, они оставляют человеку необходимую для него иллюзию свободы выбора — иллюзию, подкрепляемую всеми видами удовольствия и наслаждения (см.: Шестаков В. Социальная антиутопия Олдоса Хаксли — миф и реальность.  —  Новый мир, 1969, № 7, с. 241).
322


щее значение, выводя из нее общественные отношения, а не наоборот.
Почему же человек, который объявлял себя социалистом, написал произведение, ставшее одним из наиболее активно используемых орудий антикоммунистической пропаганды? Думается, в этом повинен страх буржуазного индивидуалиста перед обобществлением собственности, перед дисциплиной общественного труда и быта. Правда, Оруэлл назвал строй своего «1984 года» «олигархическим коллективизмом», но пороки его он разнес фактически поровну на обе составные части этой формулы.
Неприязненные чувства по отношению к «коллективизму» явственно дают о себе знать и в «прекрасном новом мире». В сущности, это та же казарма, что в «1984 годе», только ее основательно вымыли, поскребли, приукрасили, навели лоск. А если вдуматься, не сразу решишь, что хуже: быть полуголодным, придавленным работягой или сытым и беспечным придурком с тщательно промытыми от рождения мозгами.
Так, после немалого расхождения антиутопии Хаксли и Оруэлла вновь сходятся. Оба неверно оценили социализм, его возможности и перспективы, приняли за проявления нового общественного строя рецидивы прошлого, возложили на него едва ли не равную с эксплуататорским строем ответственность за изуродованное — пусть ради предупреждения современникам и потомкам! — будущее. С этим, собственно, и связано наше замечание, что английские романисты описали не совсем то или совсем не то общество, какое имели в виду.
Своеобразным косвенным свидетельством в пользу такого вывода является то, что в противовес антикоммунистической пропаганде серьезные западные аналитики считают «1984 год» одним из тех произведений, с помощью которых, по выражению И. Ф. Кларка, западная цивилизация пыталась понять меняющийся мир. Р. Уильямс от-
323


мечает, что антиутопия Оруэлла отталкивалась от действительности фашистских государств. По мнению Д. Вудкока, она пародирует книгу Дж. Бернхема «Революция управляющих» и ни в коей мере не является антикоммунистической. Точно так же критик Дж. Фрейзер подчеркивает, что «1984 год» направлен не против коммунизма или христианства, а «против нашего собственного общества, которое является антикоммунистическим и сохранило лишь рудименты христианства» 1.
Все эти оценки делают честь уму и проницательности их авторов. Но, приходя к совершенно правильным выводам по существу, они приписывают Оруэллу не те намерения, которыми он вдохновлялся, ибо «1984 год» представляет собой конечно же и антикоммунистический памфлет. Не случайно в романе достаточно прозрачно повторяется избитый тезис о «родстве» коммунизма с фашизмом.
Как замечает социолог из ФРГ Ф. Шекк, главное для Хаксли и Оруэлла — избежать диктатуры, неважно какой, буржуазной или пролетарской, сохранить «золотую либеральную середину»; по его мнению, антиутопии вообще продукт мелкобуржуазного сознания2. Нам представляется, что это не совсем так: и «Этот прекрасный новый мир», и «1984 год» предостерегают против тоталитаризма, а не диктатуры, что далеко не одно и то же. Вместе с тем верно то, что, осуждая тоталитаризм и игнорируя при этом вопрос о его классовом происхождении, авторы утопических произведений, стоящие на позициях буржуазного либерализма или мелкобуржуазного радикализма (анархизма), сознательно либо бессознательно бросают
1 Цит. по: Кагарлицкий Ю. Что такое фантастика? М., 1974, с. 301—302.
2 Scheck F. R. Augenschein und Zukunft. Science Fiction. Theorie und Geschichte. München, 1972, S. 270—271.
324


тень и  на понятия диктатуры, организации, общественной дисциплины, контроля вообще.
Между тем пролетарская диктатура и по происхождению, и по назначению антитоталитарна и антиэлитарна. Поскольку рабочий класс не ставит целью увековечить свое господствующее положение в обществе, с его политическим возвышением не может быть связано ничто из набора кошмаров, нарисованных воображением Хаксли, Оруэлла, да и многих других антиутопистов меньшего калибра. Власть рабочих, трудящихся закономерно принимает форму социалистической демократии, а все, что идет вразрез с этой закономерностью, лишь свидетельствует о сложности исторического процесса, о силе и живучести прошлого, упорно сопротивляющегося становлению нового мира.
Именно с недостаточной зрелостью нового строя связаны нарушения социалистического демократизма, имевшие место в отдельных странах. Но возлагать за это ответственность на социализм все равно что возлагать на капитализм ответственность за казни, совершенные во французском Термидоре. В действительности капитализм несет ответственность за другое — за миллионы жизней, погубленных в войнах, за раздел и передел мира, за страдание порабощенных народов колоний, эксплуатацию труда, растление человеческих душ культом «желтого дьявола» и многие другие трагические следствия общественного устройства, основанного на частной собственности.
В предыдущих главах в различной связи отмечалось, что преодоление тяжелого наследия капитализма требует длительной и в полном смысле слова титанической работы, что такую работу социалистическим странам приходилось до сих пор вести в условиях острой борьбы с международной реакцией, что наиболее сложную задачу представляет открытие, испытание на практике, закрепление
325


и совершенствование новых форм общественной жизни, адекватных принципам социализма и коммунизма.
Социализм по самой этимологии этого понятия означает коллективизм. Но, в отличие от «олигархического коллективизма» Оруэлла, коллективизм демократический, ставящий своей целью и равенство людей, и всестороннее свободное развитие личности. В утверждении гармоничного соотношения между личным и общественным заключена, можно сказать, сверхзадача переживаемой нами революционной эпохи.
Взять хотя бы сферу искусства. Здесь, как и во всем другом, социализм предполагает утверждение общественного начала, духа коллективизма. Искусство перестает быть делом одиноких энтузиастов, становится предметом общественной заботы, а в том, что касается его распространения, «донесения» до масс,  — и организации. Это — огромное преимущество, позволяющее преодолеть изолированность художника, его замкнутость в себе и существование для себя, нередко вырождающееся в нарциссизм. Искусство, питаемое нескончаемыми родниками народного творчества, становится не просто наблюдателем жизни, помогающим людям понять самих себя и условия своего существования, но влиятельным участником всей работы по преобразованию общества в интересах человека.
Однако общественное воздействие на формирование искусства имеет свои границы, переход которых чреват навязыванием художнику усредненного вкуса, усечением его творческих возможностей, в особенности способности открывать. Истина, говорил Гегель, рождается как ересь и умирает как предрассудок. Всякое открытие, научное или художественное,  — это отрицание утвердившихся трафаретов и обыденного рассудка, оно невозможно без терпимости окружающих к тому, что может поначалу казаться неприемлемым, поскольку противоречит устоявшимся представлениям и привычкам.
326


И так обстоит дело практически во всех сферах человеческой деятельности. Повсюду необходима та единственная оптимальная мера, которая дает возможность эффективно организовать общественный труд и поддерживать разумную дисциплину, не сковывая личной инициативы, обеспечивая самые благоприятные условия для свободного самовыражения людей в коллективе, для творчества. Как отмечалось на международном симпозиуме по проблемам развития политической системы социализма, важно в каждый исторический период строительства социализма, учитывая как уровень развития производительных сил, так и морально-психологическую ситуацию в обществе, находить оптимальное сочетание между потребностью в централизации экономической жизни и социально-психологической потребностью людей в личном социальном творчестве, в праве на инициативу, на определенную автономию в своих действиях и поступках. Утрата социальной инициативы и самодеятельности масс в организации социальных связей в обществе грозит рецидивами авторитаризма, ослаблением гуманистической сущности социализма. Необходима гармония между интересом человека как индивида и его же интересом как частицы общества, между интересом молодого человека и его же интересом на склоне лет, между многообразием общественных, групповых и индивидуальных интересов, составляющих «энергетический заряд» современного общества.
Само собой разумеется, что такая гармония, подобно всякому единству противоположностей, возможна не как некое стабильное состояние, а, скорее, как постоянное преследование ускользающей цели, аналогичное стремлению Фауста остановить «прекрасное мгновенье». Иначе и быть не может, ибо сама мера гармоничного сочетания противоречивых интересов непостоянна, величина ее подвержена колебаниям в зависимости от изменения многочислен-
327


ных факторов, и прежде всего уровня развития производительных сил, производственных отношений и общественного сознания.
Исторический процесс порой очень сложен и запутан. И не удивительно, если не все смогли в первые послереволюционные десятилетия отделить семена будущего от плевел прошлого, сразу понять истинное направление, придаваемое развитию общества социалистической революцией. Но ошибки, которые могли быть простительны несколько десятилетий назад, не имеют оправдания в наше время, когда со всей очевидностью выявились такие объективные закономерности новой общественной формации, как постоянное совершенствование социалистической демократии, углубление равенства, расширение прав и свобод личности.
Короче говоря, социализм развивается в направлении, прямо противоположном тому, какое могло бы привести к кошмарному обществу «1984 года» и «прекрасному новому миру». Это не его будущее.
А как обстоит дело с капитализмом? Можно ли сказать, что капиталистическое общество, если даже не очень приблизилось к «1984 году», то движется именно в этом направлении? Думается, ответ не должен быть однозначным.
Из всего, что испытало человечество на протяжении своей многотрудной истории, наиболее близки к кошмарам антиутопии были фашистские порядки. Впрочем, как уже отмечалось, «1984 год» во многом представляет собой перенесение именно этих порядков на сорок лет вперед. Вспоминая о газовых камерах Освенцима и Майданека, об участи Хатыни, Лидице и Орадура, приходишь к выводу, что фантазии Оруэлла и Хаксли не намного опередили свое время; по сравнению с гитлеровским третьим рейхом нарисованные ими порядки выглядят, пожалуй, не столь уж отталкивающими.
328


Следовательно, история уже со всей определенностью показала, что капитализм способен порождать тот тоталитарный античеловечный строй, против которого предупреждают антиутописты. Та же история, с другой стороны, продемонстрировала, что эта способность не всегда реализуется  на практике: фашистская чума, охватившая половину Европы, не смогла взять верх в ряде развитых капиталистических государств с устойчивыми буржуазнодемократическими традициями.
Чем же объясняется этот факт? Его можно объяснить действием закона неравномерности развития капитализма и вытекающей отсюда разновременностью вызревания революционной ситуации. Все дело в том, что капитал прибегает к крайним средствам только тогда, когда возникает прямая угроза его господству. В период между двумя мировыми войнами такая угроза стала ощутимой в Италии, Испании, Германии. Монополии усадили Гитлера в кресло рейхсканцлера не потому, что им очень уж импонировал этот выскочка, а потому что не видели другого способа расправиться с Тельманом и его партией.
Иначе говоря, тяготение капитала к тоталитарным методам представляет прямую реакцию на угрозу его власти, исходящую от революционного движения (отсюда, между прочим, само употребление слова «реакция» в качестве синонима некой враждебной трудящимся социальной силы, применяемого ею террора). Но такая реакция приобретает уже не спорадический, не разовый, а перманентный характер в эпоху революционного перехода от капитализма к социализму. В этом смысл ленинской характеристики политической надстройки империализма как поворота к реакции.
Таким образом, на последней стадии капитализма проявляется общая тенденция к использованию насильственных мер для сохранения господства монополистической буржуазии, а также самого изощренного обмана трудя-
329


щихся с помощью средств, предоставляемых прогрессом науки и техники. В тех же странах, где всего этого оказывается недостаточно, предпринимаются попытки разгромить революционное движение с помощью террористической диктатуры.
Получили широкую известность многочисленные факты, свидетельствующие о кризисе политической и идеологической надстройки современного капитализма, о таких его проявлениях, как попрание буржуазно-демократической законности, эскалация насилия и коррупции, падение нравов и т. д. Тем не менее представляет интерес хотя бы конспективно проследить, как, с какой интенсивностью дают о себе знать те самые черты бездушно техницистской и тоталитаристской структуры, какие были запечатлены Хаксли и Оруэллом. Оговоримся, что речь пойдет не столько о самих фактах, сколько об их оценке западными теоретиками и пропагандистами, о том, как видится положение вещей «изнутри» капиталистической системы.
Одна из наиболее характерных черт современной политической жизни в капиталистических странах — постоянно усиливающееся вмешательство государства в частную жизнь граждан под предлогом прежде всего обеспечения «национальной безопасности». Американский публицист Дж. Рейнз пишет в этой связи: то, чему надлежит быть частным делом, становится достоянием властей, а то, что должно быть предметом общественного интереса, погружается в атмосферу своекорыстной приватности и секретности. Это извращение в корне подрывает саму идею гражданства и превращает членов общества в «пассивных обитателей системы», в «объекты бюрократических манипуляций» 1.
По словам Рейнза, бюрократическая форма социальной организации, враждебная духу личной независимости, по-
1 Raines J. С. Attack on Privacy. Valley Forge, 1974, p. 11—12.
330


лучила техническое оснащение в виде современных электронно-вычислительных устройств. «Компыотизированное общество», подчиненное внегуманным началам выгоды и эффективности, становится «прозрачным» для административной власти, «просматривается» по всем направлениям. Современные американцы — своего рода «узники досье», обитатели «прочесанной социальной среды, в которой невозможно жить, не оставляя следов». Причем существовать во все более «прозрачном» обществе, быть запертым в «темнице досье» — значит находиться в поле обозрения, не будучи уверенным, что тебя наблюдают не с помощью кривых зеркал. «Наше личное пространство,  — говорит Рейнз,  — это нечто вроде колониальной территории в распоряжении внешней системы социальных внушений и подачек» 1. К злостным нарушениям «внутренней территории личности» Рейнз относит и близкий к тюремному контроль над подлинными и мнимыми душевнобольными, и навешивание ярлыков в результате практики определения коэффициента интеллектуальности, и унижение человеческого достоинства получателей государственных пособий, обязанных информировать власти о каждом своем шаге.
Нельзя не оценить ярких и метких определений, с помощью которых американский публицист помогает высветить значение проблемы, осознать, как далеко зашло установление контроля над личностью. Что эти определения имеют под собой почву, свидетельствуют другие близкие к ним высказывания и оценки, а также реальные факты.
Вот, например, извлечение из речи профессора Мичиганского университета А. Миллера, произнесенной на заседании сената в 1971 г.: «В прошлом диктатура обычно устанавливалась солдатскими сапогами, танками и пуле-
1 Raines J. С. Attack on Privacy, p. 16—28, 49.
331


метами. Но диктатура досье, диктатура личных дел может оказаться столь же гнетущей, столь же кошмарной» 1.
Вот авторитетное свидетельство члена Верховного суда США У. Дугласа, который, выступая с особым мнением против санкционирования подслушивания телефонных разговоров, предупреждал: «Агрессивные нарушения неприкосновенности частной жизни со стороны правительства возрастают в геометрической прогрессии, ускользая от сколько-нибудь эффективного судебного или законодательного контроля... Так постепенно возникает общество совершенно нового образца — общество, в котором правительство по собственному произволу может вторгаться в укромные уголки человеческой жизни» 2.
А вот некоторые факты. Полицейский аппарат всех штатов США располагает автоматической информационной системой, подключенной к центральной системе Федерального бюро расследований. Последнее имеет возможность собирать, хранить и в нужный момент извлекать компрометирующие данные о гражданах в неограниченном количестве. По свидетельству американского социолога Ф. Петраса, одно только отделение ФБР в Вашингтоне составило более 500 тыс. досье на группы и отдельных лиц, вызвавших прямое или «смутное» подозрение у блюстителей порядка3.
В последнее время стало известно об испытании в США химических препаратов, с помощью которых становится возможным контролировать человеческое поведение, причем эти опыты проводятся на людях4.
Разумеется, досье нужно полиции и властям  не для того, чтобы посылать американским гражданам поздравительные открытки в связи с юбилейными датами. Всякого
1 Severn В. The Right to Privacy. N. Y., 1973, p. 3.
2 Ibid., p. 38.
3 Le Monde diplomatigue, août 1978, p. 3.
4 См.: О свободах подлинных и мнимых. M., 1977, с. 96.
332


рода документальные материалы, собранные путем подслушивания, подсматривания и, главным образом, доносов, эффективно используются в борьбе против инакомыслия. Сама же реализация «диктатуры досье» осуществляется любыми мерами, в том числе путем прямого насилия.
Можно сказать, что суд Линча давно уже перестал быть орудием одних расистов и широко применяется против видных политических деятелей. Начиная с Авраама Линкольна в 1865 г., ряд президентов США пали жертвами наемных убийц. В 1881 г. убит президент Д. Гарфилд, в 1901 г.  — У. Маккинли, в 1923 г. при таинственных обстоятельствах скончался У. Гардинг, в 1945 г. странные факты сопутствовали внезапной смерти Ф. Рузвельта, в 1963 г. убит Дж. Кеннеди, в 1968 г. скончался от ран претендент на пост президента Р. Кеннеди, а другой претендент, Дж. Уоллес, остался инвалидом после покушения на него в 1972 г. Пожалуй, американская история нового и новейшего времени могла бы поспорить в этом плане с историей феодальных монархий, изобилующей убийствами венценосцев.
Еще более широко те же методы применяются против прогрессивных деятелей, у которых нет охраны, сопровождающей американских президентов. За последние два десятилетия были убиты Мартин Лютер Кинг, Малкольм Икс, М. Эверс и многие другие политические активисты. О смерти многих просто не сообщалось, а некоторые были представлены жертвами уголовных преступников. Как говорится в докладе комитета по выполнению США решений Совещания в Хельсинки, имеются свидетельства, что ФБР и ЦРУ используют для устранения неугодных им лиц профессиональных убийц из преступного мира.
При общем контроле, которому подвергаются все американцы, особенно бдительному наблюдению подвергаются те общественные слои (так называемые маргинальные), которые по разным причинам находятся в ущемлен-
333


ном положении. По словам профессора Нью-Йоркского университета Р. Пайеса, «в каждой нации есть победители и потерпевшие. Потерпевшие в Америке — негры, латиноамериканцы, бедняки, лишенные образования белые и другие, запертые в городских гетто или рассеянные в отсталых сельских местностях» 1.
Не вдаваясь в подробности этой обширной и острой проблемы, ограничимся выдержкой из Манифеста американских индейцев, предпринявших длительный массовый поход в Вашингтон для защиты своих прав: «Сегодня условия жизни в Центральной и Южной Америке идентичны условиям жизни в этой стране в XIX в. Процесс уничтожения и разрушения ведется с помощью денег, современных видов оружия, миссионеров, широкой стерилизации, так называемых программ развития, организованной подготовки террористов и провокаторов в ЦРУ и ФБР. И все это организуется и обеспечивается Соединенными Штатами. Мы не можем назвать эти действия иначе, как убийством и терроризмом. Этот процесс скрывают от народов всего мира путем сознательного утаивания информации».
Невольно приходит на память каста «эпсилон» в «прекрасном новом мире» Хаксли. Впрочем, если правящим кругам США удастся довести до конца геноцид в отношении индейцев и полностью ассимилировать остатки племен, некогда бывших свободными хозяевами американской земли, то буржуазные социологи, возможно, и это ухитрятся записать в актив американской демократии.
В дополнение к контролю над мыслями у себя в стране ЦРУ осуществляет глобальные операции с целью экспорта таких же порядков в другие страны и районы мира. Проведенные за последнее время расследования показа-
1 Civil Rights and Liberties in the 1970 s. Ed. by R. M. Pious. N. Y., 1973, p. 3. См. также: Положение в области прав человека в США. М., 1978, с. 64-65.
334


ли, что за два десятилетия эта организация совершила около 900 вмешательств за границей, вела тайные войны по всему миру и, по словам Т. Бранча, «негласно доминировала над иностранными правительствами, превращая их в государства — клиенты США». Результатом «секретных интервенций» ЦРУ за границей, начиная с Лаоса и кончая Кубой и Конго, стала гибель десятков тысяч лю- Дей 1.
Показательна в этом отношении операция в Чили. Сей- час широко известны все ее подробности — от попытки не допустить прихода к власти правительства Альенде, организации саботажа его решений, подкупа для подрывной деятельности целых профессиональных кланов (вроде водителей грузовиков), убийств отдельных видных деятелей и до финала чилийской трагедии — военно-фашистского путча, закончившегося установлением одной из самых кровавых тоталитарных диктатур XX в. Вдохновленная этим опытом, американская разведка вынашивает теперь планы его распространения или, по меткому выражению, проскользнувшему в печати, «чилизации» Латинской Америки.
ЦРУ имеет на своем счету и много других операций подобного рода, хотя, может быть, не столь крупного масштаба. Впрочем, вопрос в том, какие применять критерии. Так, если иметь в виду «капиталовложения», то старания ЦРУ воспрепятствовать участию коммунистов в правительстве Италии обошлись американским налогоплательщикам значительно дороже, чем расчистка дороги фашистам в Чили. Бывший директор ЦРУ У. Колби, написавший книгу «Люди чести: моя жизнь в ЦРУ», заявил, что после поражения Христианской демократической партии Италии в 1953 г. была предпринята «самая дорогостоящая секретная политическая акция ЦРУ в западной стра-
1 New York Times Magazine, September 12, 1976.
335


не» 1: в Италию были направлены целые армии мнимых представителей, журналистов, студентов, артистов и даже «прожигателей жизни», чтобы воздействовать на обстановку, поддержать павший духом правящий класс и всеми мерами дискредитировать политический авангард трудящихся страны. Денег не жалели, финансируя и ХДП, и центристские партии, и антикоммунистическое руководство некоторых профсоюзов, и газеты. Скупали, что называется, оптом и в розницу.
Империалистический разведчик, пытающийся выдать себя за «человека чести», признался, что ЦРУ использовало средства, «непропорциональные целям»,  — в Индонезии в 1958 г., во Вьетнаме, на Кубе, в заливе Кочинос и при попытке убить Кастро. Но в основном, заявил он, мы использовали средства, «пропорциональные целям», как, например, в Италии с 1953 по 1958 г. Вот так понимают честь люди из ЦРУ.
Что касается операций ЦРУ в экономически слаборазвитых странах, то там эта организация ухитрялась пополнять кассу партий, которым покровительствовала, так ловко, что последние якобы «даже не подозревали об этом» 2. Иначе говоря, «тихие американцы» научились тихо подкидывать денежки.
После того как деятельность ЦРУ была разоблачена рядом прогрессивных американских журналистов, ее бывшие шефы подвергли себя самокритике. Тот же Колби сделал это весьма оригинальным образом. Он заявил, в частности: «ЦРУ, конечно, пыталось убивать в некоторых случаях, но нам это никогда не удавалось» 3. Вот в чем, оказывается, «оправдание» этой организации тотального контроля и слежки — в ее низкой эффективности. Между тем даже специальная комиссия сената США, рас-
1 L’Europeo, 2 giugno, 1978, p. 41.
2 Jeune Afrique, 8 avril, 1972, p. 19.
3 L’Express, 3—9 mai, 1976, p. 85.
336


следовавшая деятельность правительства в связи с внешнеполитической и военной разведкой, вынуждена была записать в своем докладе: недостатки и злоупотребления разведки нельзя объяснить целиком ошибками или противозаконными действиями отдельных руководящих деятелей, рост этих злоупотреблений отражает в большей мере «общий крах основных американских институтов» 1.
Другим примером попыток установить контроль над мыслями может служить пресловутый запрет на профессии в ФРГ. В соответствии с законом, принятым в январе 1972 г. (официальное его наименование — «Постановление о радикальных элементах»), власти получили право контролировать доступ граждан ФРГ к тем или иным должностям на государственной службе с учетом их «отношения к конституции». На этой основе была развернута настоящая «охота на ведьм», причем преследованиям наряду с чиновниками государственного аппарата подверглись также учителя, юристы, инженеры, преподаватели университетов и т. д.
Любопытно, как оценивают этот закон западногерманские знатоки права. По словам ганноверского профессора Г. Шнайдера, закона, который давал бы такие возможности для контроля над инакомыслящими, не было даже в распоряжении гестапо в 1933 г.2, а председатель СДПГ В. Брандт заявил: «Существует опасность, что ФРГ может стать страной, в которой отец не доверяет сыну, сосед подозревает соседа, органы государства ведут слежку за гражданами». Действительность, пишут западногерманские публицисты, превзошла эти опасения 3.
В результате приведения в действие «Постановления о радикальных элементах» несколько миллионов людей были подвергнуты проверке с точки зрения их умонаст-
1 Foreign and Military Intelligence. Washington, 1976, p. 10.
2 Der Spiegel, 19. Juli, 1976, S. 30.
3 Stern, 27. Juli, 1978, S. 49.
22
Г. X. Шахназаров
337


роений. Дело дошло до того, что поводом для увольнения с государственной службы в ряде случаев была даже поддержка программы правящей социал-демократической партии. Основаниями для преследования признаются и выступления против распространения ядерного оружия, присутствия иностранных войск на территории ФРГ, организации школьного образования и т. д. Все это неизменно сопровождается разглагольствованиями об «интересах свободы и национальной безопасности». Как заметил западногерманский писатель Г. Бёлль, «свободу и демократию постепенно душат во имя свободы и демократии» 1.
Своеобразное направление приняли антидемократические тенденции в Англии. Здесь они приобрели прежде всего расистский характер. По словам социолога Д. Брауна, отношения между полицией и цветными жителями смахивают на состояние войны2. При прямой поддержке полицейских властей расширяет масштабы своей деятельности так называемый «Национальный фронт» — союз расистов, провозгласивший своим лозунгом: «Англия для англичан».
Приводя многочисленные примеры нарушения прав человека и гражданских свобод во Франции, М. Машино заявляет, что в стране «существует система, которая, в зависимости от конъюнктуры, проявляет терпимость или не проявляет, разрешает или запрещает, предоставляет или конфискует. Иначе говоря, наши свободы — во власти системы. Ведь она от своих царских щедрот не столько давала нам свободы, сколько предоставляла во временное пользование».
Другой французский публицист, Л. Матарасо, комментируя закон о свободе печати, пишет: «Закон сформули-
1 Stern, 13. Juli, 1978, S. 52.
2 Der Spiegel, 31. Juli, 1978, S. 112.
338


рован в таких выражениях, что всему, могущему даже отдаленно показаться иностранным, грозит изъятие из обращения. Например, ничто не мешает министру внутренних дел запретить ввоз во Францию сочинений Шекспира или изъять из обращения Библию. Таким образом, создается опасная система, и если придет к власти фашистский режим, ему не придется вносить большие изменения в законы, чтобы полностью ликвидировать свободу» 1.
И все это происходит в капиталистических странах с наиболее устойчивыми демократическими традициями, за которыми стоят, можно сказать, столетия борьбы за гражданские права, развернутая структура специальных институтов по защите демократии. Не приходится удивляться, что в слаборазвитых странах, находящихся в орбите империализма, ситуация немногим отличается от той, которую описывали антиутописты. Можно сказать, что «папа Док» и его потомки в Гаити, Пиночет в Чили и другие тираны, находящиеся под покровительством «величайшей демократии мира», как любят именовать США буржуазные идеологи и пропагандисты, ухитрились намного «опередить» прогнозы Оруэлла и ввести в своих странах порядки «1984 года» задолго до сакраментальной даты.
Мы говорили до сих пор только о насилии, не затрагивая более широкого вопроса об условиях существования и социальных правах людей в капиталистическом обществе. Между тем связь здесь самая прямая. Сошлемся на признание уже упоминавшегося лидера Социалистической партии Австрии Б. Крайского: «Рискуя вызвать кое у кого озлобление, надо сказать, что права человека не соблюдаются и на Западе. Взять хотя бы 17 млн. безработных. Это нарушает, конечно, наш маленький интеллек-
1 Le Monde diplomatique, avril 1976, p. 10.
339


туальный комфорт, однако является фактом: мы не можем обеспечить полную занятость. И это неопровержимый политический аргумент. Разве не показывает опыт прошлого, что безработица в конечном счете приводит к расцвету диктатур, уничтожающих те свободы, которые мы, как полагают, должны беречь?» 1
Обратите внимание: Крайский говорит о несоблюдении прав и на Западе. Перед нами все та же попытка приписать социализму органические пороки капиталистического строя, которые новый строй призван преодолеть и преодолевает на практике.
Если буржуазные и примыкающие к ним социал-демократические идеологи стремятся уравнять капитализм и социализм «в грехах» применительно к настоящему, то футурология делает то же самое применительно к будущему. А коль скоро находят вирус тоталитаризма во всех современных обществах, невзирая на различие экономических и политических систем, логично предположить, что в перспективе эта болезнь примет характер эпидемии и все сольется в тоталитарном кошмаре.
Приблизительно таков смысл пророчеств западногерманского публициста Г. Грасса, который утверждает, будто все существующие или вновь возникающие структуры власти в конечном счете тяготеют к «олигархическому коллективизму», который был предсказан Оруэллом для общества 1984 г. и рекомендован А. Дёблиным задолго до этого 2.
Примерно такой же подход к вопросу отличает американского политолога К. Силверта. Критикуя современный капитализм с позиций «классической» либеральной тео-
1 Le Figaro, 19 avril, 1978, p. 14.
2 A. Дёблии — автор утопического романа «Горы, моря и гиганты», вышедшего в 1924 г. и близкого по проблематике к произведениям О. Хаксли и Д. Оруэлла. По существу, это та же антиутопия, но с сильными элементами мистицизма.
340


рии, он в то же время утверждает, что конфликт между псевдодемократией и истинной демократией — это «не столкновение между капиталистами и социалистами, между левыми и правыми в общепринятом смысле слова, а... столкновение между авторитаризмом и демократией, рабством и свободой, между настоящими правыми и истинными левыми». Причем конфликт этот носит всемирный характер 1.
Может возникнуть вопрос: так ли уж велика передержка, допускаемая проповедниками грядущих бедствий и катастроф, в том числе в образе тотально-антигуманного общественного устройства? Ведь имманентно свойственная капитализму тенденция к авторитарным методам власти, нашедшая дополнительный импульс в своекорыстном использовании достижений научно-технической революции, способна поставить под вопрос существование человечества. Опыт фашизма доказал это со всей очевидностью. А коль скоро мир рухнет, вряд ли сможет послужить утешением мысль, что эпицентр землетрясения был на другом участке и мы стали лишь жертвой докатившейся до нас сейсмической волны.
Понимая реальность такой угрозы, надо в то же время иметь в виду следующий принципиальной важности факт: социализм, достигший определенной степени зрелости, не просто отрицает любые проявления авторитаристской тенденции, а, по сути дела, является единственным противовесом этой опасности как в мировом масштабе, так и в рамках отдельных стран.
В международном масштабе именно социализм отбил фронтальную атаку тоталитаризма, представленного фашистскими государствами. (Речь идет как о решающей роли Советского Союза в военных действиях против гитлеровских полчищ и японской Квантунской армии, так и
1 Silvert К. The Reason for Democracy. N. Y., 1977, p. 97—98.
341


о движении сопротивления, в авангарде которого выступали коммунисты.) В плане отдельных стран ту же задачу решало и решает рабочее движение, защищая демократические институты и тем самым препятствуя утверждению тоталитарных диктатур.
Исторической роли социализма как хранителя и продолжателя мировой цивилизации не хотят понять многие футурологи, причем не только антикоммунисты, но и представители либерального, даже прогрессивного направления. Типичной в этом смысле является позиция американского профессора Дж. Синая. Он критически оценивает политику американских правящих кругов, которые «пытаются принудительно реорганизовать мир в соответствии со своим пониманием образа жизни». Возражая апологетам капитализма, называющим его самой рациональной из всех социальных систем, Синай говорит, что этот строй порождает лишь «иррациональность и технологическое идиотство». «Некомпетентная и безответственная правящая верхушка, погрязшая в иллюзиях и бессмысленной риторике интеллигенция, средний класс, заглатывающий упакованные для него порционные удовольствия и еще не понимающий, что он одурачен, рабочие, зажатые в тисках сводящей с ума рутины и социального отчаяния, молодежь, отвергающая общество и не видящая никакой реальной ему альтернативы» 1 — так характеризует автор основные черты современного капитализма.
Но поскольку Синай не желает признавать в социализме силу обновления, весь его обличительный пафос сводится к банальной мысли о цикличности развития и очередной стадии упадка, якобы угрожающей человечеству: «Вся история человеческого рода свидетельствует о несовершенстве и никчемности признаваемых человеком цен-
1 Sinai J. The Decadence of the Modern World. Cambridge (Mass.), 1978, p. 114.
342


ностей, доказывает, что напряженность, неустойчивость и противоречия являются главным условием существования всех цивилизаций и причиной неизбежного прохождения ими циклов зарождения, роста и падения» 1.
И еще один пример. Американский советолог А. Мейер, заслуживший репутацию антикоммуниста, не протестует против такого малопочетного звания и даже им гордится. Статью, о которой пойдет речь, он так и назвал: «Взгляд антикоммуниста на разрядку». Тем интересней найти в ней признание не только малой эффективности слепого антикоммунизма, во имя которого «американская демократия в известной мере разрушает самое себя», но и предостережение, что он может оказаться гибельным для тех, кто на него уповает.
Какой же рецепт выписывается Западу? Оказывается, нужно более строго следовать «гуманизму» и «демократическим традициям» и... не допускать дальнейшего углубления разрядки. Каждый здравомыслящий человек понимает, что такой курс неизбежно должен завести в тупик.
Посмотрим теперь, как прогнозирует будущее О. Флехтхайм, упоминавшийся уже нами изобретатель термина «футурология». По его мнению, возможны три альтернативы грядущего: 1) впадение в варварство вследствие тотальной ядерной катастрофы и в конечном счете гибель человечества; 2) создание неоцезаристской цивилизации в духе «прекрасного нового мира» О. Хаксли; 3) объединение человечества во всемирной федерации, построенной на подлинно гуманистических началах2. Каковы эти начала, капиталистические, социалистические или смесь того и другого, остается, по существу, за скобками прогноза. Эти расплывчатые суждения невольно вызывают аналогию: представьте гадалку, которая сообщает
1 Sinai J. The Decadence of the Modern World, p. 215.
2 Flechtheim O. Futurologie. Der Kampf um die Zukunft. Köln, 1971.
343


клиенту, что он либо помрет, либо будет благоденствовать. Нельзя не упомянуть и о пророчествах американского писателя и политического деятеля Дж. Таккиля, который баллотировался в 1974 г. на пост губернатора Нью-Йорка от либеральных избирателей и является к тому же членом Всемирного футурологического общества. В книге под любопытным названием «Кто боится 1984-го? Попытка оптимистического взгляда на 80-е годы» он решительно опровергает предсказания возможной катастрофы — идет ли речь о последствиях «демографического взрыва», истощении природных ресурсов, конфронтации великих держав или любых других возможных ее источниках.
Надо признать, что собранные им факты и их остроумный комментарий представляют немалый интерес. Так, по сообщению автора, ряд американских специалистов в 1972 г. предсказали, что к 1977 г. правительство США будет вынуждено взять под свой контроль энергетическую промышленность; к 1980 г. в стране будет введен жесткий контроль над потреблением горючего; к 1985 г. произойдет общий спад промышленности до уровня 1929 г.; 1987 г. ознаменуется конфликтом мирового масштаба из-за источников энергии, способный привести к третьей мировой войне; к 1990 г. нехватка меди будет настолько острой, что электротехническая промышленность потерпит крах; к 2000 г. Земля окажется почти без пресной воды. И наконец, к 2030 г. из-за повышения температуры земной поверхности начнется постепенное таяние льдов Северного и Южного полюсов, что приведет к затоплению суши и прекращению жизни. Экономические потрясения повлекут за собой удушение гражданских свобод как в США, так и повсюду в мире, повсеместное утверждение тоталитаризма.
Комментируя этот сценарий «страшного суда», Так- киль пишет, что дело идет совсем не в этом направлении, поскольку, как только возникает очередная угроза и ка-
344


жется, что цивилизация вот-вот потерпит катастрофу, открываются новые возможности для преодоления трудностей и дальнейшего прогресса. «Обещая», что к 1984 г. энергетический кризис будет полностью устранен, он дает фантастическое описание будущего. В экономике воцарятся многонациональные корпорации, интересам которых противопоказаны военные конфликты; в результате уже с конца 70-х годов будет установлен вечный мир. Одновременно бурный взлет науки и техники в сочетании с частной инициативой создаст возможность для всеобщего процветания, идеалом станет так называемый рациональный гедонизм и т. д.
Можно не приводить других пророчеств Таккиля, которые выглядят не очень серьезно и уже опровергнуты жизнью, по крайней мере в том, что касается сроков их наступления. В данном случае важно, что книга завершается оптимистическим выводом: человечество ожидает впереди некое подобие земного рая, а «пророческий 1984-й будет расцениваться как недальновидная фантастика» 1.
Надо сказать, что Дж. Таккиль не одинок. Среди западных теоретиков и публицистов немало таких, кто не разделяет точки зрения пророков технотирании, считающих, что мир неминуемо приближается к состоянию, описанному Оруэллом в своей книге. Однако надежды на более или менее сносное будущее они связывают не с социализмом, тем более не с революционным его направлением, а все с той же научно-технической революцией. Иначе говоря, пытаются спастись от яда с помощью противоядия, избавиться от техницистского кошмара путем рационального применения той же техники. Как обеспечить такой рационализм, не посягая на основы капиталистического общественного порядка, оставляя власть в ру-
1 Tucciile J. Who’s Afraid of 1984? The Case for Optimism in Looking Ahead to the 1980 s. N. Y., 1975.
345


ках монополий, сохраняя частную собственность и все ее атрибуты,  — эти вопросы остаются без ответов.
Поскольку не могут (или не хотят) указать на основное препятствие социальному прогрессу, постольку не могут (уже при всем желании) разработать сколько-нибудь реалистическую позитивную программу, которая отвечала бы возможностям и потребностям человечества на рубеже второго и третьего тысячелетий. И это слабосилие в главном вопросе составляет общую черту всех направлений немарксистской общественной мысли — техницистов и антитехницистов, утопистов и антиутопистов, оптимистов и пессимистов.
Рассмотрев буржуазную и социал-демократическую мысль о будущем сквозь призму антиутопии, мы имеем дополнительные основания закончить эту книгу тем же, чем она была начата. Футурология в широком смысле слова, имея в виду все немарксистские концепции развития, потерпела фиаско в своей попытке постигнуть будущее. Она, безусловно, способствовала накоплению знаний о тех или иных особенностях предстоящего пути, высказала немало ценных догадок, но в силу своей классовой ограниченности не смогла породить цельную научную теорию социального прогресса и ответить на вопрос, который человечество постоянно задает само себе: quo vadis?
Ответ на этот вопрос дал марксизм-ленинизм.


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Августин Аврелий — 165
Адамс Дж.  — 291
Адлер М.  — 15, 116
Азимов А.  — 106, 107
Аксен Г.  — 309
Александр I — 60
Альенде С.  — 335
Ананиева Н.  — 181
Анвайлер О.  — 68
Аптер Д.  — 276, 277
Араб-Оглы Э. А.  — 9, 163
Аристотель — 186
Арон Р.  — 14, 15, 28, 29, 30, 31, 43
Ассель Х.-Г.  — 239, 244
Бакунин М. А.  — 153
Бартли Р.  — 202
Барюк Ш.  — 252
Бауэр О.  — 58, 116
Бейме К.  — 275
Белеш М.  — 252
Белл Д.  — 14, 16, 18, 19—21, 25, 33—36, 38, 43, 45, 47, 52—56, 194, 233, 297
Беллуэн Ж.  — 282
Бёлль Г.  — 338
Белоусов Н.  — 61
Берец Я.  — 125
Берли А.  — 15
Берлингуэр Э.  — 140, 272
Бернбон П.  — 252
Бернс Р.  — 176
Бернхем Дж.  — 14, 37, 324
Бернштейн Э.  — 110, 116
Берт Э.  — 118
Берч Э.  — 243
Бестужев-Лада И. В.  —Р
Бжезинский З.  —14, 18, 41, 49-51, 290  —292
Бионди Ж.-П.  — 121
Бирнбаум Н.  — 39
Бирнбом П.  — 252
Бисмарк О.  — 151
Бичер-Стоу Г —  236
Блюм Л.  — 116
Боббио Н.  — 265, 266, 269
Бовш В. И.  — 9, 92
Борзекс Ж.-М.  —  98
Босл К.  — 282, 284
Бранд Ф.  — 95
Брандт В.  —95, 96, 123, 124, 174,  208, 337
Бранч Т.  — 335
Браун Д.  — 338
Браун У.  — 55
Брежнев Л. И.  — 261, 290, 300
Бриттен С.  — 237
Буланже Ж. Э.  — 216
Бутенко А. П.  — 293
Бэкон Ф.  — 165
Вандервельде Э.  — 235
Вебер В.  — 246
Вебер М.  — 14, 16, 82—84, 100, 209, 265, 274
Вебер Ю.  — 169, 170
Верре М.  — 216
Верзих Р.  — 114
Веркор П.  — 223
Виктория — 134, 135
Вильмар Ф.  — 182
Вильчински Дж.  — 73
Винер Э.  — 55
Вольтер — 133, 155
Воннегут К.  — 51, 52
347


Вудкок Д.  — 324
Вутс Г.  — 96, 98, 99, 103
Галтунг И.  — 240
Гардинг У —333
Гаркорт У.  — 151
Гароди Р.  — 307
Гарфилд Д.  — 333
Гегель — 326
Генрих IV — 60
Георг V —134
Герман Б.  — 88
Гернс В.  — 109
Гитлер А.  — 218, 263, 313, 329
Глотц П.  — 102, 104, 122
Гоббс Т.  — 254
Голембиевский Я. В.  — 118, 125
Голль Ш. де — 216, 252
Горц А.- 167
Гра А.  — 5
Грайфенхаген М.- 189, 232
Грамши А.  — 140
Грасс Г.  — 340
Григорий X — 60
Гулиев В. Е.  — 68, 69, 245, 246
Гэлбрейт Дж.  — 14, 16, 27, 37, 42, 59, 75, 86, 195, 228, 297
Даль Р.  — 273
Дарепдорф Р.  — 187, 188, 274
Дёблпн А.  — 340
Дженкинс П.  — 122
Джефферсон Т —291
Дилигенскпй Г.  — 55
Достоевский Ф. М,  —236
Дуглас У.  — 332
Дюверже М.  — 111
Дюги Л.  — 243
Дюшен Ж.  — 166
Евклид —102
Жюльен К.  — 50, 51, 262
Зандер Г.  — 190
Зародов К. И.  — 308
Зейднер М.  — 250, 251
Зиллиакус К.  — 222
Зинам О.  — 87
Иванов Г. И.  — 62, 87
Инкелес А.  — 68
Ирибаджакова Н,  — 264
Кагарлицкий Ю.  — 324
Кампанелла Т.  — 32, 39
Кан Г.- 55
Кант И.- 100
Кастро де Ж.  — 197
Кастро Ф.  — 336
Каутский К.  — 116, 234
Кейнс Дж.  — 14
Келсо Л.  — 15
Кемп Т.- 244
Кеннеди Дж.  — 333
Кеннеди Р.  — 333
Кеплер И.  — 6
Кинг М. Л.  —333
Кларк И. Ф.  — 323
Кларк К.  — 14
Кленнер Ф.  —173
Кожаров А.  — 285
Колби У.  — 335, 336
Конт О.  — 14, 16
Корчек 3.  — 91
Косолапов В. В.  — 9
Котт М.-252
Кохран Б.  — 52
Крайский Б.  — 95, 107, 110, 111, 112, 123, 141, 174, 177, 339, 340
Красин Ю. А.  — 9, 152
Кузьмин Э. Л —245, 246
Куинн Т.  — 213, 214
Кэриел Г.  — 244, 245
348


Ласки Г.  — 116, 239, 244
Лев XIII — 151
Лейн Д.  — 268
Ленин В. И,  — 19, 29, 69, 88, 96, 97, 101, 128, 140, 151, 169, 176, 192, 205, 217, 225, 226, 228, 235, 238, 253, 260, 265, 270, 281, 286, 288, 290, 299, 302, 304, 329, 346
Леонтьев Л. А.  — 62, 75, 76
Ли А,  — 254
Лилов А.  — 269
Линкольн А.  — 333
Лисичкин В. А.  — 9
Лобачевский Н. И.  — 102
Льюис Р.  — 26
Льюис С.  — 221
Лютер М —163
Майснер Г.  — 62
Макдональд Дж.  — 134, 235
Маккинли У.  — 333
Малкольм Икс.  — 333
Манн М.- 171
Мангейм К.  — 209, 274
Мао Цзэдун — 211, 234, 306
Мари А.  — 252
Маркс К.  —  15—17, 19, 20, 72, 88, 96—98, 100, 101, 107, 140, 152, 162, 167, 176, 191, 203, 221, 235, 281, 286, 346
Маркузе Г,  — 14, 163, 167, 170
Маркус Г.  — 253, 254
Мартел Л.  — 55
Марченко М. Н.  — 242
Марше Ж.  — 138, 273
Матарасо Л.  — 338
Маурици К.  — 114
Машино М.  — 338
Маяковский В. В.  — 60
Мейер А.  — 343
Мейтленд Д.  — 243
Мендес-Франс П.  — 252
Мерц Е.  — 58
Миллер А.  — 331
Миттеран Ф.  — 98, 123, 141,183, 184
Мор Т.  — 32, 133, 165
Морецка 3.  — 230
Муссолини Б.  — 263
Мэмфорд Л.  — 156, 167
Наполеон Бонапарт — 60, 216
Наполеон III — 216
Ньютон И.  — 101, 102
Ожегов Ю. И.  — 9
Оруэлл Дж.  — 214, 312—314, 316, 319—326, 328, 330, 339, 340, 345
Оуэн Р.  — 133
Пайес Р.  — 334
Пальме У.  — 95, 123, 140, 141, 144, 174, 177
Патнем Р.  — 37, 38
Пахтер Г.  — 126
Пейрефит А.  — 252
Пенти А.  — 45
Перрон Л.  — 36
Петен Ф.  — 216
Петрас Ф.  — 332
Пиночет А.  — 263, 339
Платон — 38, 165, 232
Пожгаи И.  — 180
Понтийон Р.  — 183
Поппер К.  —100—103, 106, 174
Поллак О.  — 97
Пол Пот — 234
Пономарев Б. Н.  — 145, 146
Прудон П. Ж.  — 153
Райерсон С.  — 213
Райнфельс Г.  — 31
Райт Е.  — 36
Ревель Ж. Ф.  — 252
349


Рейнз Дж.  — 330, 331
Рейч 4,-159—164
Реннер К.  — 104
Рогин М.-249, 277
Розе Г.- 74
Роснэ Ж.  — 91
Ростоу У,  — 14, 15, 59
Рузвельт Ф.  — 333
Румянцев А. М.  — 17
Руссо Ж. Ж.-155,165, 186
Салазар А.  — 263
Сартори Дж.  — 38, 39, 276
Сдобников Ю. А.  — 71
Сен-Симон А.  — 14, 16, 39, 52, 158
Северн Б.  — 332
Сергиев А. В,  — 82
Силверт К —340, 341
Синай Дж.  — 342, 343
Скворцов В. Н.  — 61
Скиннер Б.  — 14, 164, 165,166
Смолянскпй В. Г.  — 62
Сорвина Г. Н.  — 77
Сорокин П. А.  — 59
Сорса К,  —123, 142, 143
Снейсер С.  — 90, 91
Сталин И. В.  — 210, 226
Степанов В.  — 88
Стэнке А.  — 275, 276
Таккиль Дж.  — 344, 345
Тейлор Ф. У.  — 69
Тельман Э.  — 329
Тинберген Я.  — 59, 88
Токвиль А. де — 187
Тольятти П.  — 140
Туоминен А.  —81, 82
Тутен Ш.  — 126
Уильямс Р.  — 323
Уинтроп Г.  — 56, 57
Уоллес Дж.  — 333
Уэллс Г.- 42, 58, 193, 221
Файк Ю.  — 208, 209
Федосеев П. Н.  — 285
Фишер Г.  — 175, 180
Флейхтхайм О.  — 343
Форд Г.  — 318, 319
Форман Д.  — 145
Франко Ф.  — 263
Франс А.  — 193
Фрейд 3.  — 98,164
Фрейзер Дж.  —324
Френд Ж.- 245
Фридман М.  — 212, 213
Фриш А.  — 40
Фромм Э.  — 14, 55,156—158, 170
Фурастье Ж.  — 14, 24, 28, 41
Фурье Ш.- 158
Хаксли О.  — 52, 312—316, 319— 325, 328, 330, 334, 340, 349
Харрингтон М.  — 118
Харрис Дж.  — 193
Хейлбронер Р.  — 64
Херст П.  — 193
Хеффер Э.  — 125
Хилл Р.  — 268, 269
Хиндельс Й.  — 128, 142
Холл Г.  — 184
Хорафас Д.  — 188, 231
Хорхмайер Д.  — 92
Хрому шин Г. Б.  — 87
Цвейг С.  — 293
Чейн Ф.  — 167
Черчуорд Л.  — 268
Шантебу Б.  — 248
Шарза М.  — 126
Шахназаров Г. X.  — 79, 204
Шван А.  — 240
350


Шван Г.  — 240
Шевенман Ж. П.  — 250, 251
Шеель В.  — 208
Шекк Ф.  — 324
Шекспир У.  — 339
Шельски X.  — 189, 207, 208
Шестаков В.  — 322
Шмидт Г.  — 106, 123, 174, 234
Шнайдер Г.  — 337
Шпиннер Г.  — 242
Штеффен И.  — 98
Штраус Ф. Й.  — 189
Шульце Г.  — 45
Шумпетер Й.  — 209, 256, 274
Эверс М.  — 333
Эйнштейн А.  — 17, 101
Элленстейн Ж.  — 296—298
Эллюль Ж.  — 14, 44, 55, 152— 156, 158
Элсуорт Д,  — 275, 276
Эмке Г.  — 257
Энгельс Ф.  — 20, 72, 88' 97, 98, 100, 101, 191, 221, 234, 235, 286
Эразм Роттердамский — 293
Юнг Р.  — 7, 8
Юнкер Г.  — 96, 98, 99, 103


СОДЕРЖАНИЕ
От автора 3
Часть I.
ЛОЖНЫЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ 10
Глава 1. «Техноидиллии» —
Глава 2. Теория конвергенции 58
Глава 3. Социал-демократический проект будущего 93
Часть II.
ИСКУССТВЕННЫЕ ДИЛЕММЫ 147
Глава 4. Революция или реформа? 151
Глава 5. Свобода или равенство? 186
Глава 6. Плюрализм или демократический централизм? 238
Глава 7. Многообразие или единство? 280
Этот прекрасный новый мир в этом пресловутом 1984 году (Вместо заключения) 311
Указатель имен 347
Георгий Хосроевич ШАХНАЗАРОВ
ФИАСКО ФУТУРОЛОГИИ
Заведующая редакцией Р. К. МЕДВЕДЕВА
Редакторы М. А. ЛЕБЕДЕВА и Э. В. БЕЗЧЕРЕВНЫХ
Младшие редакторы Ж. П. КРЮЧКОВА и Е. С. МОЛЧАНОВА
Художественный редактор Г. Ф. СЕМИРЕЧЕНКО
Технический редактор И. А. ЗОЛОТАРЕВА
ИБ № 2111
Сдано в набор 04.10.79. Подписано в печать 26.12.79. А00496. Формат 70 X 108  1/32. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Условн. печ. л. 15,40. Учетно-изд. л. 15,88. Тираж 32 тыс. экз. Заказ 4359. Цена 1 р. 20 к.
Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий». 103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.


1 р. 20 к.