AVANT-GARDE
м
Анна Сергеева-Клятис
Олег Лекманов
«ВЫСОКАЯ БОЛЕЗНЬ»
Бориса Пастернака
Две редакции поэмы. Комментарий

ЕВРОПЕЙСКИМ
УНИВЕРСИТЕТ
В САНКРПЕТЕРБУРГЕ

Анна Сергеева-Клятис
Олег Лекманов
«ВЫСОКАЯ БОЛЕЗНЬ»
Бориса Пастернака
Две редакции поэмы. Комментарий
..—
—-2
Санкт-Петербург, 2015

УДК 82-121
ББК83.3(2Рос=Рус)6
С55
Серия AVANT-GARDE
РЕДКОЛЛЕГИЯ СЕРИИ:
С. Е. Бирюков (Галле), Ж.-Ф. Жаккар (Женева),
М. С. Карасик (Санкт-Петербург), Д. В. Карпов (Москва),
А. В. Крусанов (Санкт-Петербург), И. Е. Лощилов (Новосибирск),
А. М. Мирзаев (Санкт-Петербург), А. А. Россомахин (Санкт-Петербург),
В. В. Фещенко (Москва)
С55 Сергеева-Клятис А. Ю., Лекманов О. А.
«Высокая болезнь» Бориса Пастернака : Две редакции поэмы. Комментарий /
Анна Сергеева-Клятис, Олег Лекманов; [науч. ред. А. А. Россомахин]. — СПб. :
Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. — 172 с. :
ил. - (AVANT-GARDE; вып. 8).
ISBN 978-5-94380-194-5
Борис Пастернак известен читателю как тончайший лирик. Однако его твор­
ческая зрелость совпала с послереволюционной эпохой, которая требовала
от поэта новой продукции, — лирика внезапно оказалась на задворках по­
эзии. В начале 1920-х Пастернак сознательно обращает свой взор в сторону
эпоса, но его первая поэма «Высокая болезнь» посвящена судьбе лирики, ее
значению и ее гибели.
Поэма была написана в 1923 году и впервые опубликована В. Маяковским
в журнале «ЛЕФ». Позднее — в 1927-м — Пастернак значительно перера­
ботал текст, создав иную редакцию — и в художественном, и в содержатель­
ном смысле. Современники Пастернака фактически не оставили о поэме от­
зывов — во многом вследствие непреодоленной сложности текста. Местами
«ребус» едва поддается дешифровке, напоминая «заумь» соратников Пастер­
нака по футуризму. За прошедшие с тех пор 90 лет фактически не было по­
пыток внимательного осмысления поэмы. Предлагаемый комментарий, осу­
ществленный Анной Сергеевой-Клятис и Олегом Лекмановым, — первый
опыт адекватного авторскому замыслу прочтения «Высокой болезни». Частью
комментария являются иллюстрации, визуальные слепки времени.
Книга приурочена к 125-летию поэта.
УДК 82-121
ББК 83.3(2Рос=Рус)6
Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати
и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы
«Культура России (2012-2018 годы)
На шмуцтитулах: с. 16 — титульный лист журнала «Новый мир» (1928. No И), в ко­
тором были опубликованы новые фрагменты для второй редакции поэмы «Высокая бо­
лезнь»; с. 140 — титульный лист журнала «ЛЕФ» (1924. No 1), в котором была опублико­
вана первая редакция поэмы «Высокая болезнь»
ISBN 978-5-94380-194-5
© Б. Л. Пастернак, наследники, 2015
© О. А. Лекманов, коммент., 2015
© А. Ю. Сергеева-Клятис, коммент., статья, 2015
© Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2015

СОДЕРЖАНИЕ
А. Ю. Сергеева-Клятис
Рождение эпоса
6
Б. Л. Пастернак
jгу
Высокая болезнь (Вторая редакция) £ /
А. Ю. Сергеева-Клятис, О. А. Лекманов
Комментарий ко второй редакции поэмы 26
Б. Л. Пастернак
Высокая болезнь (Лефовская редакция) 141
А. Ю. Сергеева-Клятис, О. А. Лекманов
Комментарий к лефовской редакции поэмы 153
Summary 171

А. Ю. Сергеева-Клятис
Рождение эпоса
Поэма «Высокая болезнь» была задумана и написана Па­
стернаком в 1923 г., в скором времени после его возвраще­
ния из поездки в Берлин (1922-1923), и напечатана в пер­
вом номере журнала «ЛЕФ» за 1924 г. (большая часть
номера была посвящена анализу «языка Ленина). Это был
первый опыт разработки Пастернаком революционной темы
в эпическом ключе. А вернее — опыт отражения в эпиче­
ской поэзии актуальной современности, к чему Пастернак
теперь делал подступы. Сотрудничество с «ЛЕФом» для по­
эта началось тоже после возвращения из Берлина. Это был
первый журнал, куда он по приезде в Москву предложил
несколько своих стихотворений, таким образом заявив о
своей солидарности с литературной позицией группы Ма­
яковского. Однако из четырех предложенных «ЛЕФ» напе­
чатал только одно — первомайское стихотворение «О город!
О сборник задач без ответов...» (No 2. 1923) в коллективной
тематической подборке, посвященной празднику. Лириче­
ские, далекие от гражданской тематики, тексты были от­
вергнуты. Вероятно, это было одним из внешних факторов,
подтолкнувших Пастернака обратиться к поэтическому эпо­
су. Внутренним стимулом была потребность написать о пе­
режитом, осмыслить революционные и пореволюционные
годы как историю своего поколения, выразить личное от­

ношение к происшедшему. «В начале зимы, — писал Па­
стернак Н. С. Тихонову, — затеял я большую отчетную
вещь, трезвую, сухую и немолодую, в представлении моем
носились только: тон и размер, — и всего менее я стал бы
звать ее поэмой»1.
Трудности в определении жанра были связаны для
Пастернака в этот период не только с «Высокой болезнью».
Примерно тогда же им было задумано фундаментальное
произведение о революционном времени, которое в замыс­
ле включало как прозаическую, так и поэтическую состав­
ляющие, с единым героем и сквозным сюжетом. Однако в
процессе работы замысел распался на отдельные части, из­
вестные сейчас как роман в стихах «Спекторский» и про­
заическая «Повесть». Пастернак писал О. М. Фрейденберг
в 1928 г.: «...Я теперь дошел до очень тяжелой и критиче­
ской черты, за которой находится, по теме, — истекшее де­
сятилетье — его события, его смысл и прочее, <...> т. е.
придется рассказывать о том, как мы все это видели и пе­
реживали»2. Собственно такая попытка в первом прибли­
жении была сделана им в «Высокой болезни»3. Л. С. Флейш­
ман отмечает: «“Спекторский” и “Высокая болезнь” не
только знаменуют обращение Пастернака к теме Октябрь­
ской революции, но и в обоих случаях берут ее одинаково:
не “прямо”, а в смежных исторических звеньях»4. В «Вы­
сокой болезни» это февральские события, отъезд царя из
Ставки в Царское Село, отречение, эпидемия тифа, начало
нэпа, японское землетрясение; во второй редакции к этому
списку прибавляется и выходит на первый план выступле­
ние Ленина на IX съезде Советов.
Фактически (особенно в первой, лефовской, редакции)
лишенная сюжета, «Высокая болезнь» действительно с тру­
дом может быть названа поэмой, отсюда и различные под­
ходы к описанию жанра, которые содержатся в самом ее
тексте, главная из них — песнь. С одной стороны, «песнь»
соотносится с гомеровским началом и явственно отсылает
к большому эпосу, наиболее подходящему для воссоздания
событий современности. С другой — она вполне может со­
держать и личные, лирические впечатления («как мы все
это видели и переживали»), которым преимущественно и
посвящена «Высокая болезнь»5.

Название поэмы (воспользуемся привычным опреде­
лением жанра) тоже имеет двойной смысл. Прежде всего
«высокая болезнь», по замечанию Л. С. Флейшмана, вы­
ступает «субститутом термина революция»6. В этом состо­
ит эпическая составляющая в смысловом наполнении на­
звания. Однако под «высокой болезнью» понимается также
лирика, рассуждениями о которой полны пастернаковские
письма и документы этого времени. В письме С. Д. Спас­
скому он употребил понятия лирика и болезнь в едином
контексте: «Лирика сейчас редкостнейшая редкость и она
сидит в Вас, сидит и болеет, потому что не болеть сейчас
не может»7. Собственно, поэма во многом может быть вос­
принята как прощание с лирикой, сильно изуродованной
временем, но все еще не потерявшей органической связи
с личностью творца и его индивидуальным взглядом на
мир. Таким образом, поэма рассказывает
Про то, как вдруг, в конце недели
На слепнущих глазах творца
Родятся стены цитадели
Иль крошечная крепостца.
Явившаяся Пастернаку в первом приближении как
«тон и размер», поэма во многом сохранила формальные
приоритеты. Смысловые сдвиги, ясно ощущаемая звукопись,
фонетическая игра во многих фрагментах (особенно ранней
редакции) оказываются организующими текст структурны­
ми элементами. Гораздо позже Пастернак сказал о своих
произведениях такого типа: «Эти стихи не то, что заумны,
а здесь дана свобода бесперебойному ритмическому потоку.
От этого происходит некоторое смещение действительности,
смысла»8. Так, в описание тифозной эпидемии вторгается
мотив музыки, переходящий в образный ряд, который фор­
мально легко встраивается в содержание благодаря акцен­
тировке соответствующих ему звуковых сочетаний, но едва
ли может быть объяснен с точки зрения смысла:
А за Москвой-рекой хорьки,
Хоралу горло перегрызши,
Бесплотно пили из реки
Тепло и боль болезни высшей.

Эту звуковую эквилибристику нельзя прямо назвать
«заумью», но в определенном смысле она может быть вклю­
чена в общий экспериментальный футуристический дис­
курс. По критическому выражению В. Вейдле, футуристы
«потеряли форму, как раз потому, что пожелали вытрях­
нуть из нее смысл и, вознамерившись превратить слово в
звук, лишились самого слова»9. Очевидно, такую опасность
для своего текста чувствовал и сам Пастернак, поэтому в
1928 г. создал новую редакцию поэмы, практически отка­
завшись от «заумной» звуковой игры, обнажив скрытые
прежде смыслы, дописав значительный сюжетный фрагмент
в конце поэмы, который вскоре стал ее визитной карточкой
и начал восприниматься чуть ли не как центральный.
Потому ли, что Пастернак с самого начала поэмы де­
лал установку на гомеровский эпос, на традицию, которая
казалась лефовцам изжитой, или потому, что в поэме со­
держалась критика установки Маяковского на агитацион­
ную поэзию, но «Высокая болезнь» не имела особенной
поддержки в лефовской среде. С этим связана и колкость
Маяковского, который, поймав на лету брошенный ему
номер журнала, сказал: «Ахейцы проявляют цепкость»10.
В подтексте шутки содержался намек на анахронизм па­
стернаковских античных метафор, за которые он с излиш­
ним упорством держался («цепкость ахейцев» при этом
осмысливается как навязчивость традиционной поэтики).
Не случайно, порвав с «ЛЕФом» и лично с Маяковским в
1928 г., Пастернак отдал поэму в журнал, занимающий от­
крыто антилефовскую позицию, в том числе и в эстетиче­
ском плане, — «Новый мир» Вячеслава Полонского. Оце­
нивая путь, проделанный Пастернаком в двадцатые годы,
В. П. Полонский вскоре напишет о нем: «Насколько дик­
товка времени категорична и обязательна, можно видеть
хотя бы по тому, что такой тонкий и личный лирик, как
Борис Пастернак, — едва ли не крупнейший лирик наше­
го времени, — и тот преодолевает свой органический, ин­
дивидуалистический лиризм, обращается к эпическому ре­
волюционно-общественному материалу...»11 Эта мысль
становится главной в критических высказываниях о Па­
стернаке после публикации его революционного эпоса —
поэм «905-й год» и «Лейтенант Шмидт».

Как же восприняли критики «Высокую болезнь», в
первой своей редакции значительно опередившую другие
пастернаковские поэмы о революции?
Удивительно, но на выход «Высокой болезни» в
«ЛЕФе» критика почти не отреагировала. Поэму не заме­
тили даже те, кто пытался смотреть на творчество Пастер­
нака, как на целостное явление. Так, А. Лежнев, посвя­
тивший Пастернаку развернутую аналитическую статью в
1926 г., просто пропустил ее среди других вещей, на кото­
рых останавливался более или менее подробно. Пожалуй,
единственное своевременное высказывание о ней принад­
лежит Ю. Н. Тынянову: «Между тем выслал в эпос пикет
Пастернак. Его “Высокая болезнь” дает эпос, вне сюжета,
как медленное раскачивание, медленное нарастание темы —
и осознание ее к концу. И понятно, что здесь Пастернак
сталкивается со стиховым словом Пушкина и пытается об­
новить принципы пушкинского образа (бывшие опорой
для пушкинского эпоса) <...>. И характерно, что это ожив­
ление не выдерживается в поэме, к концу сменяется “го­
лым словом”, кое-где засыпается ассоциативным мусором,
а четырехстопный ямб то и дело перебивается. Эпос еще
не вытанцевался...»12
Причины замалчивания «Высокой болезни» — види­
мо, опираясь на этот текст Тынянова, — впоследствии пы­
тался объяснить И. Поступальский в статье, посвященной
творчеству Пастернака: «Сначала в 1924 году в No 1 жур­
нала “Леф” появляется его поэма “Высокая болезнь”, обой­
денная вниманием, вероятно, именно в силу своей неожи­
данности»13. Под «неожиданностью» критик понимал
обращение Пастернака к эпической поэзии, поскольку
«еще не так давно Б. Пастернак пользовался репутацией
исключительно лирического поэта»14. Однако думается, что
дело скорее было в исключительной усложненности текста
поэмы, неопределенности авторской позиции, которую не­
возможно было однозначно оценить как про- или контрре­
волюционную, в нагромождении деталей военного времени
и быта, из-за которых критики (исключая Тынянова) не
могли разглядеть общего замысла. Более или менее раз­
вернутые высказывания о «Высокой болезни» появились
только после выхода в свет книги революционных поэм

Пастернака «905-й год» (М., 1927). В контексте появив­
шегося революционного эпоса по-новому была восприня­
та и первая пастернаковская поэма.
В. Красильников, вышедший из пролетарской группы
«Кузница», увидел в ней продолжение органической рево­
люционной линии поэзии Пастернака, направленной на
преодоление собственной камерности и замкнутости. Ав­
торский голос и авторская позиция (лиризм) были отме­
чены как проявления этой революционности: «...Автор не
доиграл намеченной роли: он хотел в форме дневника, за­
писной книжки рассказать о годах военного коммуниз­
ма — строя, “который строил Трои”, как наблюдатель со
стороны намеревался подсчитать все за и против, но хлад­
нокровия хватило лишь на первые строфы. Наблюдатель
превратился в своего, болеющего за революцию челове­
ка...»15 Эти изменения в облике автора поэмы Красильни­
ков тесно связывает с его обращением к эпосу, попыткой
Пастернака объективно взглянуть на происходящее в стра­
не, отметить и отрицательные и положительные стороны
революции, «с волнением встречать “солнце, всходящее
из-за Тосно”»16. «Действительно, — вторит ему И. Посту-
пальский, — Б. Пастернак уже в этой первой поэме “сошел
со сцены” колеблющихся и двурушничающих, навсегда по­
рвав с детьми “предателей и каверз”, которые не захотели
узнавать “свою страну” в ее новом обличии»17. Как видим,
в этих отзывах не хватает внимания к тексту, в них как
будто отсутствует эстетическая составляющая. Речь идет
только о том, можно ли считать Пастернака «своим», как
он относится к революции, какой выбирает он материал.
Нельзя сказать, чтобы появление второй редакции
поэмы привнесло какие-то очевидные изменения в осмыс­
ление ее текста. Преимущественно в критических статьях
сохранилась та же оправдательная интонация, дающая
Пастернаку право считаться советским поэтом, наконец-
то обратившимся от пристального анализа своего внутрен­
него мира к актуальным вопросам современности. Прав­
да, исключительно «Высокой болезни» статьи по-прежнему
не посвящались, ей уделялось внимание как бы вскользь,
при общем разговоре о революционном эпосе Пастернака.
Центральное место в критических высказываниях, по по­

нятным причинам, занял теперь образ Ленина, появ­
ившийся во второй редакции поэмы. В своей речи на
I Съезде писателей (1934) H. С. Тихонов высоко оценил
последнюю сцену поэмы - «беглая, как пробег шаровой
молнии, зарисовка слепящего мгновения»18. В одной из
статей о Пастернаке «Высокую болезнь» упомянул А. Та­
расенков: «“Высокая болезнь” заканчивается восторжен­
но пафосным описанием IX съезда Советов. Именно в
этой части поэмы существо происходящего перелома ре­
ализуется в конкретном образном содержании, Пастернак
дает здесь образ вождя (как можно догадаться, Владими­
ра Ильича Ленина) <...>. Революцию Пастернак воспри­
нимает как точно устремленное, отчетливо волевое нача­
ло»19. В таком восприятии критик видит залог преодоления
идеалистического субъективизма. Совершенно противо­
положным образом оценивает тот же фрагмент Я. Эль­
сберг: «...История, революция превращаются в сущности
в мысль Ленина. Рассматривать эти очень яркие строки
лишь как поэтически-метафорическую характеристику
колоссальной исторической роли и прозорливости Лени­
на было бы грубой ошибкой»20. Эльсберг казуистически
намекает на... субъективный идеализм Пастернака, через
призму которого поэт склонен рассматривать в том числе
и революцию:
Он управлял теченьем мыслей
И только потому — страной.
Понимание Пастернаком важнейших историче­
ских событий, как хочет показать Эльсберг, аналогич­
но пониманию им жизни: «С одной стороны, револю­
ция оказывается грандиозным явлением, проходящим над
людьми, не понятым в ее сущности ими, а с другой —
она неразрывно сплетается с ощущением “немногих”, с
мыслью Ленина в такой мере, что ход революции оказы­
вается, по сути, полетом мысли, “воздушными путями”,
пролегающими над рубежами обыденности»21.
Впоследствии к мнению Эльсберга примкнул и такой
не менее одиозный критик, как В. Перцов, в 1924 г. (sic!)
заклеймивший Пастернака как субъективного идеалиста

и предложивший исключить его из числа поэтов22, а за­
тем пересмотревший эту позицию в 1927 г. применитель­
но к его революционным поэмам23. Надо отметить, что
своевременно о «Высокой болезни» им не было сказано
ни слова, зато позже в мемуарной прозе Перцов откры­
то обозначил свою позицию: «“Высокой болезнью”, как
лавровым венком, с удовольствием увенчивает себя се­
годня любой субъективный модернист. Это — оправдание
идеализма, а не осуждение его. А если говорить о новом
в искусстве, то с такой программой, как “высокая бо­
лезнь”, художник может двигаться только назад, а не
вперед»24.
Нужно отметить, что идеологически подкованные
хулители Пастернака были объективно ближе к истине,
нежели его адепты. В «Высокой болезни», мужественно
призывающей вслед за Блоком слушать «музыку рево­
люции», было не так уж много восхищения происходя­
щим вокруг, равно как и фигурой Ленина, вырастающей
на трибуне IX съезда Советов25. Было выражено ощу­
щение естественного человеческого ужаса перед унич­
тожением не просто привычного обихода, а быта как
такового, перед обилием жертв Гражданской войны, эпи­
демии, голода, разрухи, перед равнодушием власти к
человеческому существованию, казенностью ее выборов,
сказывающихся на состоянии общества и его мировоз­
зрении. Поэма также говорила об утрате культурных
ценностей, в конечном итоге — о произволе вождя, на­
сильственно перекраивающем под себя историю родной
страны. Финал поэмы в ее второй редакции был задуман
и осуществлен автором вовсе не как гимн Ленину, а как
философское размышление о роли личности в истории
и праве гения на неограниченное нравственным зако­
ном проявление своей воли (слово «гений» в арсенале
Пастернака не носило однозначно позитивной окраски):
Я думал о происхожденьи
Века связующих тягот.
Предвестьем благ приходит гений
И гнетом мстит за свой уход.

Ленин, «накоротке» разговаривающий с историей, без­
различен к благу миллионов обычных людей. Его правле­
ние начиналось с обещаний светлого будущего, а заверша­
ется не сравнимым ни с чем гнетом той самой системы, у
истоков которой он стоял. Гениальность Ленина — одно
из ярких проявлений того исторического зла, которое по­
вторяется из века в век, и которое теперь с особой тяже­
стью легло на плечи пастернаковского поколения.
Примечания
1 Пастернак Б. Л. Письмо H. С. Тихонову 21 апреля 1924 //
Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений: в 11 т. М.,
2003-2005. Т. 7. С. 462.
2 Пастернак Б. Пожизненная привязанность: Переписка с
О. М. Фрейденберг. М., 2000. С. 143.
3 О связи «Высокой болезни» со «Спекторским» см.: Hughes О. R.
The Poetic World of Boris Pasternak. Princeton; London, 1974.
P. 105.
4 Флейшман Л. С. Борис Пастернак в двадцатые годы. СПб.,
2003. С. 165.
5 О других значениях слова «песнь» будет сказано в комментарии.
6 Флейшман Л. С. Борис Пастернак в двадцатые годы. С. 31.
7 Пастернак Б. Л. Письмо С. Д. Спасскому 29 сентября 1930 //
Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений. Т. 8. С. 451.
8 Иванов Вяч. Вс. Перевернутое небо: Записи о Пастернаке //
Иванов Вяч. Вс. Пастернак: Воспоминания. Исследования.
Статьи. М., 2015. С. 48.
9 Вейдле В. В. Стихи и проза Пастернака // Современные за­
писки. 1928. No 36. С. 460.
10 Незнамов П. В. Маяковский в двадцатых годах // В. Маяков­
ский в воспоминаниях современников. М., 1963. С. 370.
И Полонский В. Концы и начала: заметки о реконструктивном
периоде советской литературы // Новый мир. 1931. No 1. С. 129.
12 Тынянов Ю. Н. Промежуток // Тынянов Ю. Н. Поэтика.
История литературы. Кино. М., 1977. С. 187.
13 Поступалъский И. Борис Пастернак // Новый мир. 1928. No 2.
С. 234.

14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
Поступалъский И. С. Борис Пастернак. Девятьсот пятый год.
[Рецензия] // Печать и революция. 1927. Кн. 8 (декабрь).
С. 184.
Красильников В. А. Борис Пастернак — «Девятьсот пятый
год» // На литературном посту. 1927. No 22-23 (ноябрь-де­
кабрь). С. 140.
Красильников В. А. Борис Пастернак // Печать и революция.
1927. No 5. С. 87.
Поступалъский И. Борис Пастернак // Новый мир. 1928. No 2.
С. 235.
Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений. Т. 1. С. 517.
Тарасенков А. Борис Пастернак // Звезда. 1931. No 5. С. 230.
Эльсберг Я. Мировосприятие Бориса Пастернака // На лите­
ратурном посту. 1930. No 7 (апрель). С. 47-48.
Там же. С. 48.
Перцов В. Вымышленная фигура // На посту. 1924. No 1.
Перцов В. Новый Пастернак // На литературном посту. 1927.
No2.
Перцов В. Искусство революции и «левые» // Литературная
газета. 1957. 16 ноября. No 137. С. 2.
Об образе Ленина в поэме см.: Флейшман Л. С. Пастернак и
Ленин // Флейшман Л. С. От Пушкина к Пастернаку: Из­
бранные работы по поэтике и истории русской литературы. М.,
2006.; Сергеева-Клятис А. Ю., Лекманов О. А. Из чего сделан
Ленин в «Высокой болезни» Пастернака? // Пастернаковские
чтения: Исследования и материалы. Вып. 3. М., 2015. С. 138-150.

ноли
МК
3LКЗСI4А.
ОДИННАДЦАТАЯ
С ОДЕ£>ЖАНИЕ
РОМАНЫ, ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ:
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
Н. ОГНЕВ
ВЕРА ИНБЕР
П. ПАВЛЕНКО
СТИХИ:
БОР. ПАСТЕРНАК
М. СВЕТЛОВ
И. СЕЛЬВИНСКИЙ
МИХ. ГОЛОДНЫЙ
Н. НЕЗЛОБИИ
СТАТЬИ, ВОСПОМИНАНИЯ,
ОЧЕРКИ:
А. ВОРОНСКИЙ
ЕВГ. КРИВОШЕИНА
МИХ. ГОРЕВ
OUTSIDER
Д. ГОРБОВ
К. ЗЕЛИНСКИЙ
Б. СКВОРЦОВ
ВЯЧ. ПОЛОНСКИЙ
С. ПАКЕНТРЕЙГЕР
Г. РЫКЛИН
Б. ПЕСИС
В. АРСЕНЬЕВ
А. МАРИИНСКИЙ
Г. ГАУЗНЕР
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ:
И. МАШБИЦ-ВЕРОВ, С. ПА­
КЕНТРЕЙГЕР, НИК. БОГО­
СЛОВСКИЙ, И. СЕРГИЕВ­
СКИЙ, АННА ШАФИР, В. ШИ­
ШОВ, МИХ. РУДЕРМАН,
Я. ФРИД.
моск.в
4•9•2•8

Б. Л. Пастернак
Высокая болезнь
(Вторая редакция)
Мелькает движущийся ребус,
Идет осада, идут дни,
Проходят месяцы и лета.
В один прекрасный день пикеты,
Сбиваясь с ног от беготни,
Приносят весть: сдается крепость.
Не верят, верят, жгут огни,
Взрывают своды, ищут входа,
Выходят, входят, — идут дни,
10 Проходят месяцы и годы.
Проходят годы, — всё — в тени.
Рождается троянский эпос,
Не верят, верят, жгут огни,
Нетерпеливо ждут развода,
Слабеют, слепнут, — идут дни,
И в крепости крошатся своды.
Мне стыдно и день ото дня стыдней,
Что в век таких теней
Высокая одна болезнь
20 Еще зовется песнь.
Уместно ль песнью звать содом,
Усвоенный с трудом
Землей, бросавшейся от книг
На пики и на штык.

30
40
50
60
Благими намереньями вымощен ад.
Установился взгляд,
Что если вымостить ими стихи, —
Простятся все грехи.
Все это режет слух тишины,
Вернувшейся с войны,
А как натянут этот слух, —
Узнали в дни разрух.
В те дни на всех припала страсть
К рассказам, и зима ночами
Не уставала вшами прясть,
Как лошади прядут ушами.
То шевелились тихой тьмы
Засыпанные снегом уши,
И сказками метались мы
На мятных пряниках подушек.
Обивкой театральных лож
Весной овладевала дрожь.
Февраль нищал и стал неряшлив.
Бывало, крякнет, кровь откашляв,
И сплюнет, и пойдет тишком
Шептать теплушкам на ушко
Про то да се, про путь, про шпалы.
Про оттепель, про что попало;
Про то, как с фронта шли пешком.
Уж ты и спишь, и смерти ждешь.
Рассказчику ж и горя мало:
В ковшах оттаявших калош
Припутанную к правде ложь
Глотает платяная вошь
И прясть ушами не устала.
Хотя зарей чертополох,
Стараясь выгнать тень подлиньше,
Растягивал с трудом таким же
Ее часы, как только мог;
Хотя, как встарь, проселок влек
Колеса по песку в разлог,

Чтоб снова на суглинок вымчать
И вынесть вдоль жердей и слег;
Хотя осенний свод, как нынче,
Был облачен, и лес далек,
А вечер холоден и дымчат,
Однако это был подлог,
И сон застигнутой врасплох
Земли похож был на родимчик,
70 На смерть, на тишину кладбищ,
На ту особенную тишь,
Что спит, окутав округ целый,
И, вздрагивая то и дело,
Припомнить силится: «Что, бишь,
Я только что сказать хотела?»
Хотя, как прежде, потолок,
Служа опорой новой клети,
Тащил второй этаж на третий
И пятый на шестой волок,
80 Внушая сменой подоплек,
Что все по-прежнему на свете,
Однако это был подлог,
И по водопроводной сети
Взбирался кверху тот пустой,
Сосущий клекот лихолетья,
Тот, жженный на огне газеты,
Смрад лавра и китайских сой,
Что был нудней, чем рифмы эти,
И, стоя в воздухе верстой,
90 Как бы бурчал: «Что, бишь, постой,
Имел я нынче съесть в предмете?»
И полз голодною глистой
С второго этажа на третий
И крался с пятого в шестой.
Он славил твердость и застой
И мягкость объявлял в запрете.
Что было делать? Звук исчез
За гулом выросших небес.

100
110
120
130
Их шум, попавши на вокзал,
За водокачкой исчезал,
Потом их относило за лес,
Где сыпью насыпи казались,
Где между сосен, как насос,
Качался и качал занос,
Где рельсы слепли и чесались,
Едва с пургой соприкасались.
А сзади, в зареве легенд,
Дурак, герой, интеллигент
В огне декретов и реклам
Горел во славу темной силы,
Что потихоньку по углам
Его с усмешкой поносила
За подвиг, если не за то,
Что дважды два не сразу сто.
А сзади, в зареве легенд,
Идеалист-интеллигент
Печатал и писал плакаты
Про радость своего заката.
В сермягу завернувшись, смерд
Смотрел назад, где север мерк
И снег соперничал в усердьи
С сумерничающею смертью.
Там, как орган, во льдах зеркал
Вокзал загадкою сверкал,
Глаз не смыкал и горе мыкал
И спорил дикой красотой
С консерваторской пустотой
Порой ремонтов и каникул.
Невыносимо тихий тиф,
Колени наши охватив,
Мечтал и слушал с содроганьем
Недвижно лившийся мотив
Сыпучего самосверганья.
Он знал все выемки в органе
И пылью скучивался в швах

140
150
160
170
Органных меховых рубах.
Его взыскательные уши
Еще упрашивали мглу,
И лед, и лужи на полу
Безмолвствовать как можно суше.
Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду.
Здесь места нет стыду.
Я не рожден, чтоб три раза
Смотреть по-разному в глаза.
Еще двусмысленней, чем песнь,
Тупое слово — «враг».
Гощу. — Гостит во всех мирах
Высокая болезнь.
Всю жизнь я быть хотел как все,
Но век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я.
Мы были музыкою чашек,
Ушедших кушать чай во тьму
Глухих лесов, косых замашек
И тайн, не льстящих никому.
Трещал мороз, и ведра висли.
Кружились галки, — и ворот
Стыдился застуженный год.
Мы были музыкою мысли,
Наружно сохранявшей ход,
Но в стужу превращавшей в лед
Заслякоченный черный ход.
Но я видал Девятый съезд
Советов. В сумерки сырые
Пред тем обегав двадцать мест,
Я проклял жизнь и мостовые,
Однако сутки на вторые,
И помню, в самый день торжеств,

Пошел взволнованный донельзя,
К театру с пропуском в оркестр.
Я трезво шел по трезвым рельсам,
Глядел кругом, и всё окрест
Смотрело полным погорельцем,
Отказываясь наотрез
Когда-нибудь подняться с рельс.
180 С стенных газет вопрос карельский
Глядел и вызывал вопрос
В больших глазах больных берез.
. На телеграфные устои
Садился снег тесьмой густою,
И зимний день в канве ветвей
Кончался, по обыкновенью,
Не сам собою, но в ответ
На поученье. В то мгновенье
Моралью в сказочной канве
190 Казалась сказка про конвент.
Про то, что гения горячка
Цемента крепче и белей.
(Кто не ходил за этой тачкой,
Тот испытай и поболей.)
Про то, как вдруг в конце недели
На слепнущих глазах творца,
Родятся стены цитадели
Иль крошечная крепостца.
Чреду веков питает новость,
200 Но золотой ее пирог,
Пока преданье варит соус,
Встает нам горла поперек.
Теперь из некоторой дали
Не видишь пошлых мелочей.
Забылся трафарет речей,
И время сгладило детали,
А мелочи преобладали.
Уже мне не прописан фарс
В лекарство ото всех мытарств.

210
220
230
240
Уж я не помню основанья
Для гладкого голосованья.
Уже я позабыл о дне,
Когда на океанском дне
В зияющей японской бреши
Сумела различить депеша
(Какой ученый водолаз)
Класс спрутов и рабочий класс.
А огнедышащие горы,
Казалось, — вне ее разбора.
Но было много дел тупей
Классификации Помпей.
Я долго помнил назубок
Кощунственную телеграмму:
Мы посылали жертвам драмы
В смягченье треска Фудзиямы
Агитпрофсожеский лубок.
Проснись, поэт, и суй свой пропуск.
Здесь не в обычае зевать.
Из лож по креслам скачут в пропасть
Мета, Ладога, Шексна, Ловать.
Опять из актового зала
В дверях, распахнутых на юг,
Прошлось по лампам опахало
Арктических Петровых вьюг.
Опять фрегат пошел на траверс.
Опять, хлебнув большой волны,
Дитя предательства и каверз
Не узнает своей страны.
Все спало в ночь, как с громким порском
Под царский поезд до зари
По всей окраине поморской
По льду рассыпались псари.
Бряцанье шпор ходило горбясь,
Преданье прятало свой рост
За железнодорожный корпус,
Под железнодорожный мост,
Орлы двуглавые в вуали,

250
260
270
280
Вагоны Пульмана во мгле
Часами во поле стояли,
И мартом пахло на земле.
Под Порховом в брезентах мокрых
Вздувавшихся верст за сто вод
Со сна на весь Балтийский округ
Зевал пороховой завод.
И уставал орел двуглавый,
По псковской области кружа,
От стягивавшейся облавы
Неведомого мятежа.
Ах, если бы им мог попасться
Путь, что на карты не попал.
Но быстро таяли запасы
Отмеченных на картах шпал.
Они сорта перебирали
Исщипанного полотна.
Везде ручьи вдоль рельс играли,
И будущность была мутна.
Сужался круг, редели сосны,
Два солнца встретились в окне.
Одно всходило из-за Тосна,
Другое заходило в Дне.
Чем мне закончить мой отрывок?
Я помню, говорок его
Пронзил мне искрами загривок,
Как шорох молньи шаровой.
Все встали с мест, глазами втуне
Обшаривая крайний стол,
Как вдруг он вырос на трибуне
И вырос раньше, чем вошел.
Он проскользнул неуследимо
Сквозь строй препятствий и подмог,
Как этот в комнату без дыма
Грозы влетающий комок.
Тогда раздался гул оваций,
Как облегченье, как разряд
Ядра, не властного не рваться

В кольце поддержек и преград.
И он заговорил. Мы помним
И памятники павшим чтим.
Но я о мимолетном. Что в нем
290 В тот миг связалось с ним одним?
Он был как выпад на рапире.
Гонясь за высказанным вслед,
Он гнул свое, пиджак топыря
И пяля передки штиблет.
Слова могли быть о мазуте,
Но корпуса его изгиб
Дышал полетом голой сути,
Прорвавшей глупый слой лузги.
И эта голая картавость
300 Отчитывалась вслух во всем,
Что кровью былей начерталось:
Он был их звуковым лицом.
Когда он обращался к фактам,
То знал, что, полоща им рот
Его голосовым экстрактом,
Сквозь них история орет.
И вот, хоть и без панибратства,
Но и вольней, чем перед кем,
Всегда готовый к ней придраться,
310 Лишь с ней он был накоротке.
Столетий завистью завистлив,
Ревнив их ревностью одной,
Он управлял теченьем мыслей
И только потому — страной.
Я думал о происхожденья
Века связующих тягот.
Предвестьем льгот приходит гений
И гнетом мстит за свой уход.
1928

А. Ю. Сергеева-Клятис,
О. А. Лекманов
Комментарий
ко второй редакции поэмы
«Высокая болезнь»
«Высокая болезнь» (далее — «ВБ») Бориса Леонидовича
Пастернака (далее — П.) — чрезвычайно сложный для
восприятия текст. Свою задачу составители этого коммен­
тария видели в том, чтобы прояснить «ВБ» и отдельные ее
фрагменты для читателя всеми доступными способами.
Поэтому традиционный комментарий (объяснение реалий
и обстоятельств, которые были на слуху у современников
П., но знание о которых было утрачено потомками; выяв­
ление подтекстов) в ряде случаев перетекает у нас в ин­
терпретацию и даже в пересказ (впервые подобный метод
по отношению к стихам П. был опробован в работе
О’Конор).
Основной редакцией «ВБ» мы считаем ту, которая
была подготовлена П. для публикации в журнале «Новый
мир» в 1928 г. Он сократил, переписал и дополнил двумя
новыми вставками текст поэмы, который впервые был
опубликован в «ЛЕФе» (1924. No 1). Критическая рецеп­
ция «ВБ» прослежена в предисловии к настоящему из­
данию.
Авторы комментария пользуются случаем и выража­
ют глубокую благодарность Е. В. Пастернак и покойному
Е. Б. Пастернаку за советы, консультации и доброжела­
тельный интерес.

Л. Пастернак.
Портрет Бориса
Пастернака. 1924.
34-летний поэт в
год издания поэмы
« Высокая болезнь»
Произведения П. в комментарии цитируются по изда­
нию: Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений: В 11 т.
М., 2003-2005 (далее — ПСС с указанием тома и страни­
цы). Тексты обеих редакций «ВБ» также воспроизводятся
по ПСС. Источники цитат из газетной и журнальной пе­
риодики раскрываются непосредственно в комментарии;
все прочие источники цитат даны в сокращенном виде:
Аксаков — Аксаков С. Собрание сочинений: В 3 т. М., 1986. Т. 1.
Андрей Белый — Андрей Белый. Собрание сочинений: В 6 т. М.,
2004. Т. 3.
Архангельский — Архангельский А. У парадного подъезда. М.» 1991.
Архипов — Архипов И. Смех обреченных: Смеховая культура как
зеркало короткой политической жизни «Свободной России»
1917 года // Звезда. 2003. No 8. С. 161-176.
Барыкин, Добрейцер — Барыкин В., Добрейцер И. Сыпной тиф. М.,
1932.
Блок — Блок А. Собрание сочинений: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 6.
Боборыкин — Боборыкин П. Сочинения: В 3 т. М., 1993. Т. 3.
Булгаков — Булгаков М. Собрание сочинений: В 8 т. М., 2004. Т. 1.
Вильям-Вильмонт — Вильям-Вилъмонт Н. О Борисе Пастернаке:
Воспоминания и мысли. М., 1989.

Л. Пастернак.
Мой сын Борис.
12 марта 1923
Волконская — Волконская Л. Прощай Россия! (Моя жизнь) // Сайт
«Всероссийское генеалогическое древо» (www.vgd.ru/VLKNSK/
glava4.htm).
Гоголь — Гоголь Н. Полное собрание сочинений: В 14 т. М.; Л., 1940.
Т. 1.
Горький 1922 — Горький М. О русском крестьянстве. Берлин, 1922.
Горький 1929 — Горький <А.> М. По Союзу Советов (1929) //
Горький <А.> М. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1952. Т. 17.
С. 113-232.
Дневник Николая II — Дневники императора Николая II / сост.,
коммент, и примеч. В. Козлова, Т. Павловой, 3. Перегудовой;
общ. ред. и предисл. К. Шацилло. М., 1991.
Достоевский — Достоевский Ф. Полное собрание сочинений: В 30 т.
Л., 1972-1990.
Колесникова — Колесникова Л. Маяковский и Тамидзи Найто //
Творчество В. В. Маяковского в начале XXI века. М., 2008.
С. 350-370.
Коряков — Коряков М. Заметки на полях романа «Доктор Живаго» //
Мосты. 1959. No 2. С. 216-220.
Лотман — Лотман Ю. Роман Пушкина «Евгений Онегин»: Коммен­
тарий. Л., 1980.
Незнамов — Незнамов П. В. Маяковский в двадцатых годах //
В. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963.
С. 355-391.

Л. Пастернак.
Эскиз к портрету Бориса
Пастернака. 1923
О’Конор — О’Коппог К. Boris Pasternak’s «Му Sister — Life»: The Il­
lusion of Narrative. Ann Arbor, 1988.
Оруэлл — Оруэлл Д. Скотный двор. 1984. Памяти Каталонии. Эссе.
М., 2010.
Островский — Островский Н. Как закалялась сталь. М., 2003.
Пастернак А. — Пастернак А. Воспоминания. М., 2002.
Пастернак Е. — Пастернак Е. Понятое и обретенное: Статьи и
воспоминания. М., 2009.
Пастернак Ж. — Пастернак Ж. Хождение по канату: Мемуарная и
философская проза. Стихи. М., 2010.
Платонов — Платонов А. Собрание сочинений: В 3 т. М., 1984. Т. 1.
Поливанов 2006 — Поливанов К. Пастернак и современники. М., 2006.
Поливанов 2009 — Поливанов К. О возможных отзвуках «Петербур­
га» в «Сестре моей жизни» // На рубеже двух столетий: Сбор­
ник в честь 60-летия А. В. Лаврова. М., 2009. С. 569-573.
ПСС — Пастернак Б. Полное собрание сочинений: В 11 т. М.,
2003-2005.
Ронен — Ронен О. Шрам. Вторая книга из города Энн. СПб., 2007.
Степун — Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. London, 1990.
Существованья ткань — Существованья ткань сквозная: Переписка
Б. Пастернака с Е. Пастернак. М., 1998.
Толстой — Толстой Л. Полное собрание сочинений: В 90 т. М., 1940.
Т. И.

С. Чехонин.
Обложка парадного альбома
«Октябрь». 1921
Флейшман 2003 — Флейшман Л. Борис Пастернак в двадцатые годы.
СПб., 2003.
Флейшман 2004 — Флейшман Л. Сердечная смута поэта // Eternity’s
Hostage: Selected Papers from the Stanford International Confer­
ence on Boris Pasternak, May, 2004. Stanford Slavic Studies. In
Honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / ed. by
L. Fleishman. 2006. Vol. 31 (2). P. 548-654.
Флейшман 2006 — Флейшман Л. Пастернак и Ленин // Флейш­
ман Л. От Пушкина к Пастернаку. М., 2006. С. 636-667.
Цветаева — Цветаева М. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1995. Т. 7.
Чернов — Чернов В. Ленин // Воля России. 1924. No 3. С. 30-38.
Шлегель — Шлегель Ф. Фрагменты // Шлегель Ф. Эстетика. Фило­
софия. Критика: В 2 т. М., 1983. T. 1.
Эйхенбаум — Эйхенбаум Б. Мой временник. Л., 1929.

А. Родченко.
Обложка журнала «ЛЕФ»
(1924. No 1), в котором была
опубликована первая редакция
поэмы «Высокая болезнь»
Заглавие. «Высокая болезнь» — перифраз «высокой
страсти» из пушкинского «Евгения Онегина» (отмечено в:
Лотман: 133). Еще ср. у Б. М. Эйхенбаума: «Один Пастер­
нак, характерно назвавший» лирику «“высокой болезнью”,
напряг все стилистические мускулы, чтобы сопротивляться
давлению. Поэзия больна именно “высокой болезнью” —
отсутствием высокого стиля, высоких жанров. А без нее нет
поэтических масштабов — нормального соотношения жан­
ров» (Эйхенбаум: 590). Ср. также с позднейшей автохарак­
теристикой П., пристрастно пересказанной и откомменти­
рованной в письме М. И. Цветаевой к Н. С. Тихонову от
6.07.1935: «Борис, лучший лирический поэт нашего време­
ни, на моих глазах предавал Лирику, называя всего себя
и все в себе — болезнью. (Пусть — “высокой”. Но он и это­
го не сказал. Не сказал также, что эта болезнь ему дороже
здоровья и, вообще — дороже, — реже и дороже радия)»
(Цветаева: 552). Последние строки этого письма содержат
полемическую отсылку к стихотворению В. В. Маяковско­
го «Разговор с фининспектором о поэзии» (1926): «Поэ­
зия — та же добыча радия». Также ср. коммент, к ст. 17-32.
Ст. 1-16. Ключевая для первого фрагмента «ВБ» «тро­
янская тема» становится очевидной только со ст. 12 («Рож-

ДАЕКСАПДРЪБЛОКЪ
ДВЕНАДЦАТЬ
Ю. Анненков.
Обложка поэмы А. Блока
«Двенадцать» (Пб., 1918).
Образы Блока нашли отражение
в «Высокой болезни»
рисунки
Ю. АННЕН КОВА
дается троянский эпос»), ведь слово «крепость» (ст. 6),
как и описание ее падения («Взрывают своды, ищут вхо­
да» — ст. 8), имеет отношение скорее к средневековым ре­
алиям, чем к античным (ср. ниже коммент, к ст. 1 перво­
начальной лефовской редакции). В переводе «Илиады»
Н. И. Гнедича слово «крепость» в значении «укрепление»
не встречается ни разу.
Сравним также с концовкой поэмы В. Маяковского
«150000000» (1921), которую, по-видимому, можно счи­
тать подтекстом зачина «ВБ»: «Это тебе/революций кро­
вавая Илиада! / Голодных годов Одиссея тебе!» Смешение
средневековья с античностью в комментируемом отрывке
допускается преднамеренно, поскольку П. важно было не
отослать к конкретному (хотя и легендарному) историче­
скому событию — троянской войне, а создать образ типо­
логической ситуации осады города (голод, разруха, воен­
ное время). Поэтому П. вводит в текст сугубо современные,
«неантичные» военные термины — «пикеты» и «развод»
(в значении «смена караула»). Ср. в его же стихотворении
«К октябрьской годовщине» (1927), изображающем рево­
люционный Петроград, где возникает и важный для ком­
ментируемого отрывка мотив огней: «Костры. Пикеты.
Мгла». Поскольку ситуация осады имеет прямое отноше-

сеишяпвш Фшкиш* Ctmcni Fetfttuti
150.000.000
r
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
Обложка поэмы
В. Маяковского
«150 000000» (М„ 1921).
Заглавие полемически
отсылало к поэме А. Блока
ние к описанию революционной современности, рефрен
«жгут огни», сопровождающий действия ахейцев/троян-
цев, вполне может объясняться личными впечатлениями
автора от улиц обеих российских столиц военной поры.
Ср. еще, например, в «Двенадцати» А. А. Блока: «Винто­
вок черные ремни, / Кругом — огни, огни, огни...», а так­
же в «октябрьской поэме» Маяковского «Хорошо», писав­
шейся одновременно с «ВБ»: «И лишь / хорохорятся /
костры / в сумерках / густых».
Тема разрушаемого, гибнущего города — одна из сквоз­
ных для творчества поэта. Впечатления от трех страшных
лет Гражданской войны и военного положения, пережитых
в столице, отразились на страницах «Спекторского» (в гл. 8).
Только в июле 1920 г. П. уехал из столицы в провин­
циальный город Касимов к дяде О. И. Кауфману, где жизнь
показалась устроенной принципиально по-другому — на
прежних человеческих основаниях, не затронутых войной.
Родителям из Касимова П. писал: «Если бы <...> удалось
наглядно показать <...> самую жизнь тут, жизнь в полном
смысле довоенную, допускающую самый разнообразный вы­
бор форм, — если бы это можно было сделать, убеждать
бы мне вас не пришлось: судорожное окоченение, в которое
привел всех нас московский общий дух, прошло бы само со-

Демонстрация
работниц
Путиловского
завода в первый
день Февральской
революции. 1917
бой...» (Июль 1920 // ПСС. Т. 7. С. 357). Похожие настро­
ения описаны и в «Докторе Живаго»: «...на год, на два надо
куда-нибудь уехать из больших городов, “на земле поси­
деть”. Я с ним советовалась насчет Крюгеровских мест.
Он очень рекомендует. Чтобы можно было огород развести,
и чтобы лес был под рукой. А то нельзя же погибать так
покорно, по-бараньи» (ПСС. Т. 4. С. 207). Сходным образом
троянскую тему трактует Л. С. Флейшман: в «ВБ» «фабуль­
но-тематическим центром выступили не фронтовые события
гражданской войны, а совсем иной аспект: тяготы быта пе­
риода военного коммунизма» (Флейшман 2006: 645).
Важно отметить, что события троянской войны, длив­
шейся около десяти лет, тоже передаются П. обобщенно.
Скажем, в троянском цикле не было сюжета о доброволь­
ной сдаче города и осаждающим не приходилось выбирать
между верой и неверием в искренность намерений сдаю­
щихся. Наоборот, верить или не верить могли троянцы,
когда вкатили в город коня:
В граде стоял он; кругом, нерешимые в мыслях, сидели
Люди троянские, было меж ними троякое мненье:
Или губительной медью громаду пронзить и разрушить,
Или, ее докативши до замка, с утеса низвергнуть,

Арест и конвоирование
переодетых городовых
у Технологического
института в Петрограде.
На переднем плане —
группа студентов,
участников гражданской
милиции. Март 1917
Или оставить среди Илиона мирительной жертвой
Вечным богам: на последнее все согласились...
{Гомер. Одиссея / Перевод В. А. Жуковского. Песнь 8.
Ст. 505-510)
Обратим внимание на обилие глаголов движения
в первых строках поэмы П. и отсутствие в них какого-ли­
бо законченного действия. Из «движущегося ребуса» дней,
похожих друг на друга, незаметно складывающихся в годы
{«всё — в тени»), от забвения спасается только троянский
эпос. Искусство, отражающее историю, остается, сама исто­
рия забывается — война с ее победами-поражениями со­
храняется в памяти лишь благодаря эпосу. Характерно
противопоставление «Рождается троянский эпос» (ст. 12) —
«Слабеют, слепнут, — идут дни, / И в крепости крошатся
своды» (ст. 15-16). Вечную свежесть искусства П. сравни­
вает с неизбежным старением не только людей, участвую­
щих в исторических перипетиях, но и так называемых
вещественных памятников истории. Мотив слепоты здесь —
еще один намек на античность и автора бессмертного эпо­
са, слепца Гомера.
По предположению О. Ронена, пастернаковское сло­
восочетание «движущийся ребус» восходит к образу «по-

Д. Моор. Да здравствует
III Интернационал!
Привет, товарищи!
(Издание Политуправления
Революционного Военного Совета
Республики; Москва).
Плакат. 1920
стылый ребус бытия» из стихотворения И. Ф. Анненско­
го «Идеал» (Ронен: 311). Определение «движущийся ребус»
можно отнести и к самой поэме П.; вероятнее всего, мы
имеем дело с автометаописанием. В некоторых случаях,
как мы увидим далее, «ребус» оказывается настолько слож­
ным, что расшифровке почти не поддается. Местами он
напоминает «заумь» соратников П. по футуризму.
Ст. 17-32. Устаревшее слово «песнь», употребленное
в ст. 20, опять-таки призвано напомнить внимательному
читателю о первом эпике — Гомере (как известно, главы
«Илиады» и «Одиссеи» в русском переводе назывались «пес­
нями»). Но в формуле «высокая болезнь» (ст. 19) подраз­
умевается не столько эпос, сколько лирика («песня»). Ср.
выше коммент, к заглавию «ВБ». Также ср. в письме П.
к С. Д. Спасскому от 29.09.1930: «...Лирика сейчас редкост­
нейшая редкость и она сидит в Вас, сидит и болеет, по­
тому что не болеть сейчас не может, а как именно внеш­
не выражается эта ее болезнь через Вас, в отличье от ее
симптомов в другой какой-нибудь палате, вопрос глубоко
второстепенный» (ПСС. Т. 8. С. 451). Лирика «не может»
«не болеть» потому, что само ее существование нелепо
и проблематично «в век таких теней» (ст. 18) — теней

С. Иванов. Пролетарии
России разорвали цепи
рабства, — вдохновляющая
их идея коммунизма
завоевывает весь мир.
Плакат. 1920
мертвых людей (вновь античная образность), погибших на
Гражданской войне, а также умерших от голода и эпиде­
мий в жестокую пореволюционную эпоху в России. Ср.
в пастернаковском письме к сестре от 17.04.1924, в котором
он сетовал: «...веку не до того, что называлось литерату­
рой» (ПСС. Т. 7. С. 461). Как поэту, автору «ВБ» «стыдно
и день ото дня стыдней» (ст. 17) — за то, что современные
попытки лирики и эпоса смеют называться высоким словом
«песнь», ведь и свое произведение он считал вынужденным
паллиативом, не дотягивающим ни до эпоса, ни тем более
до лирики. В известном смысле «ВБ» — это реквием по ли­
рике. Н. С. Тихонову поэт писал 21.04.1924: «Вы спраши­
вали о моей поэме. В начале зимы затеял я большую от­
четную вещь, трезвую, сухую и немолодую, в представлении
моем носились только: тон и размер, — и всего менее я стал
бы звать ее поэмой <...> В той же форме, которой поспо­
собствовали слабость воли, обстоятельства и прочая вспо­
могательная дребедень, порция этого многословия вскоро­
сти выйдет в “Лефе”» (ПСС. Т. 7. С. 462). Интересно, что
вполне эпическую составляющую своей поэмы Пастернак
сознательно или бессознательно выделяет в этом письме,
цитируя знаменитое определение «Войны и мира», данное
поздним Л. Н. Толстым, — «многословная дребедень».

Суперобложка книги Дж. Рида
«10 дней, которые потрясли мир»
(New York, 1922). Автор был
очевидцем Октябрьского переворота
в России. После выхода в США в
1919 г., книга уже за первый год
выдержала 4 издания
THE WORLD
by JOHN REEP
L w,rHAHlNTBOPU<j;C<
I »v NIKOLA* *E_Ss?_2
Однако П. испытывал стыд не только за себя самого,
но еще и за тех своих коллег по литературному цеху, кото­
рые с охотой предавались сочинению трескучих революци­
онных стихов и песен (еще одно, сниженное значение слова
«песнь»), в частности за Маяковского. В качестве вырази­
тельного примера такой «поэзии» можно привести и стихот­
ворение С. М. Городецкого «Песня о знамени» с подзаголов­
ком «IX съезду Советов», опубликованное на первой полосе
газеты «Известия» в день открытия съезда (24 декабря 1921).
Об участии П. в работе съезда см. ниже. «В начальных стро­
фах “Высокой болезни” зашифрован полемический выпад
против основной установки лефовской платформы — на аги­
тационную “гражданскую” поэзию» (Флейшман 2003: 35).
Эта поэзия и эти песни в ст. 21 характеризуются как «со­
дом», то есть «шум, крик, гам» (Словарь В. И. Даля); ср.
также в двух фрагментах «Доктора Живаго»: «— Сбегай на
улицу, Карпенко, спроси, по какому случаю содом, — сказал
Юрий Андреевич»', «Небось дядя Воронюк какой содом под­
нял, кинулись искать» (ПСС. Т. 4. С. 125, 238). Рискован­
ная параллель между новым миром и библейским Содомом,
вероятно, тоже принималась во внимание автором «ВБ».
Приведем еще одну обширную цитату из «Доктора Жи­
ваго», густо насыщенную мотивными перекличками со

С. Чехонин. Суперобложка
второго русского издания
бестселлера Дж. Рида (М.,
1924). Книге было предпослано
предисловие Н. Ленина (sic!)
и Н. Крупской
ст. 17-40 «ВБ»: «Пассажиры, стоявшие у окна, застили
свет остальным. От них на пол, на лавки и на перегород­
ки падали длинные, вдвое и втрое сложенные тени. Эти
тени не умещались в вагоне. Их вытесняло вон через про­
тивоположные окна, и они бежали вприпрыжку по другой
стороне откоса вместе с тенью всего катящегося поезда.
Кругом галдели, горланили песни, ругались и резались
в карты. На остановках к содому, стоявшему внутри, при­
соединялся снаружи шум осаждавшей поезд толпы. Гул го­
лосов достигал оглушительности морской бури. И как на
море, в середине стоянки наступала вдруг необъяснимая
тишина» (ПСС. Т. 4. С. 156). «Доктора Живаго» от «ВБ»
отделяет почти тридцатилетие, однако круг понятий и об­
разов, описывающих ситуацию Гражданской войны, для
П. остается прежним. И оценки он расставляет сходным
образом.
Даже примитивные революционные стихи и песни
«с трудом» усваиваются солдатами — бывшими крестьяна­
ми (ст. 22-23). «Земля» в комментируемом фрагменте — это
метонимия темного крестьянства, едва, и скорее всего со
слуха, усвоившего азбуку марксизма и не нуждающегося
в иных книгах (читай — в культуре). О крестьянстве П.
выразительно писал в ноябре 1923 г. П. С. Когану: «Я был

.ж... иэпспя “-■"5=
Шишин
Нити
И ПЕТРОГРЯДСКНГО совътн
РДБОЧИХЪ и СОЛДШИХЪ ДЕП^ТДТОВЪ,
«Декрет о земле»,
напечатанный в газете
«Известия ЦИК».
28 октября 1917
Вг ицу сгзыза 31 тетайп бапиЛппхт. явси Второго Впрсс:12сю1Г9 Схйца
Созктсзь КротлЕшпга Дгауптоп, крестыиъ-делептигь зрахаипдп на
Второй БйрахШгк» Ойда СсвЬтоэг Работал в Соэджтслго Депутат
просить остаться ддх участи и работал. этого лЛщ.
О ЗЕМЛЪ
у Вас однажды в институте и вынес самое тяжелое впе­
чатление именно от той крестьянской аудитории, кото­
рая постепенно вытесняет интеллигентский элемент
и ради которой все творится. Я завидую тем, кто не чув­
ствует ее, мне же ее насмешливое двуличие далось сразу
и дай Бог мне ошибиться» (ПСС. Т. 7. С. 456). См. также
коммент, к ст. 70-71 лефовской редакции «ВБ». С оружи­
ем в руках крестьяне отстаивают обещанную им землю
(вспомним название одного из первых законодательных ак­
тов советской власти — «Декрет о земле»). Заметим, что
упомянутые в этом фрагменте «пики» (ст. 24) — не анахро­
низм, а реалия революционного времени; до 1918 г. пиками
пользовались некоторые рода войск, в том числе уланы
и казаки, использовались они и в годы Гражданской войны.
Стихи поэтов революционной эпохи полны «благих
намерений» (ст. 25) — лозунгов и призывов, которые, по
их наивному мнению, приведут народ в коммунистический
рай. Ср. о таких виршах в стихотворении П. «К октябрь­
ской годовщине» (1927): «Поэты / Уже печатают тюки
/ Стихов потомкам на пакеты / И нам под кету и пай­
ки». Но, по пословице, «благими намерениями дорога в ад
вымощена»: бодряческий «содом» новых песен неприятно
контрастирует с требующей скорее скорбного молчания

1 ЧЕРВОННОЕ
5 КАЗАЧЕСТВО
Л. Воронов. Обложка книги
стихов Дм. Петровского
«Червонное казачество»
(М., 1928)
атмосферой смерти и разрухи, царящей в стране. Вернув­
шиеся с войны люди хорошо понимают суть событий, и ло­
зунговая поэзия революции их больше не может обмануть;
с другой стороны, состояние страны, вышедшей из войны
с гигантскими потерями как на фронте, так и в тылу, —
напряженная тишина, в которой эта поэзия «благих наме­
рений» звучит особенно дико (ст. 29-30). В ст. 29 {«режет
слух») исподволь возникает важная для «ВБ» музыкаль­
ная тема.
Ст. 33-40. Строки «В те дни на всех припала страсть/
К рассказам...» (ст. 33-34), вероятнее всего, относятся к ав­
торам многочисленных стихов и песен о Гражданской вой­
не, но также к очевидцам и участникам военных событий,
с которыми П. много и часто общался во время написания
«ВБ» и от которых он мог слышать подробные рассказы
о войне. Среди них были Д. В. Петровский, воевавший на
Украине в 1918 г., и Я. 3. Черняк, который в июне 1919 г.
с запиской от Союза поэтов добровольцем ушел на фронт
в качестве политработника и участвовал в боях с петлюров­
скими и деникинскими войсками, а в 1920 г. заболел сып­
ным тифом, о чем говорится в «ВБ» ниже (в ст. 129-133).
Но, вероятно, главный прототип этого рода людей — ела-

^ОАЮЦИОННЫЙ
^Т&Ц'ДЬКЛАШЕГеГ
Д. Федоров.
Обложка сборника
« Революционный
Чтец-Декламатор»
(Ростов-на-Дону, 1922)
вившийся своими устными рассказами о войне Н. С. Ти­
хонов. Ср. также с описанием болезненной разговорчивости
Павла Стрельникова в последних уральских главах «Док­
тора Живаго»: «Они разговаривали уже давно, несколько
битых часов, как разговаривают одни только русские люди
в России, как в особенности разговаривали те устрашен­
ные и тосковавшие и те бешеные и исступленные, какими
были в ней тогда люди. Вечерело. Становилось темно. По­
мимо беспокойной разговорчивости, которую Стрельников
разделял со всеми, он говорил без умолку еще и по какой-
то другой, своей причине» (ПСС. Т. 4. С. 454). Эпидемия
безостановочного словоговорения, поразившая многих
участников Гражданской войны и описанная в комменти­
руемых нами строках «ВБ», отразилась, например, в сти­
хотворении С. А. Есенина «Русь Советская» (1924): «Хро­
мой красноармеец с ликом сонным, / В воспоминаниях
морщиня лоб, / Рассказывает важно о Буденном, / О том,
как красные отбили Перекоп. / “Уж мы его — и этак и раз-
этак, — / Буржуя энтого... которого... в Крыму...”», а так­
же в повести А. П. Платонова «Сокровенный человек»
(1929), где о главном герое сообщается: «Ночью Пухов играл
с красноармейцами в шашки и рассказывал им о команди­
ре, которого никогда не видел. Пухов, не видя удовольствия

Обложка книги Н. Асеева
«Октябрьские песни»
(М., 1925)
в жизни, привык украшать ее геройскими рассказами,
и всем становилось от того веселей» (Платонов: 349). Еще
более близкую и важную параллель находим в «Докторе
Живаго»: «Свою землянку» командир партизанского отря­
да «Ливерий Аверкиевич делил с доктором. Вторую ночь он
занимал его разговорами, не давая ему спать <...> “Завел
шарманку, дьявол! Заработал языком! Как ему не стыдно
столько лет пережевывать одну и ту же жвачку?” — взды­
хал про себя и негодовал Юрий Андреевич. “Заслушался
себя, златоуст, кокаинист несчастный. Ночь ему не
в ночь, ни сна, ни житья с ним, проклятым <...> А этот
все ораторствует, не унимается, ненавистное, бесчув­
ственное животное!”» (ПСС. Т. 4. С. 335, 338). В стык
с упоминанием о надоедливых военных рассказах дано
описание еще одной напасти: засилья вшей (ст. 34-36).
Здесь обыгрывается фонетическое сходство глаголов
«прясть» и «прядать», а также существительных «вши»
и «уши». В этих строках, возможно, подразумевается ан­
тичный миф о Парках, прядущих нить судьбы человека, —
в данном случае она выпрядается из вшей, переносчиков
смертельной болезни. В ст. 36 появляется образ лошадей,
прядающих ушами, а в ст. 37 — «тихой тьмы», которая
вынужденно обратилась в слух. Засилье вшей так же му-

Л. Пастернак. Боря болен. Декабрь 1918
чительно, как и бесконечные рассказы о войне; и те и дру­
гие становятся причиной болезненной бессонницы. Вши
связаны в комментируемых строках с приближающейся
эпидемией тифа, причем в описании болезни П. фактоло­
гически точен. Так, «страсть к рассказам» — один из
симптомов начинающегося тифа, первый признак которо­
го — нервное возбуждение больных, что проявляется
в многословии, бессоннице; больных также раздражают
свет, звуки (мотив тишины в «ВБ»), прикосновения, мо­
жет развиваться нарушение сознания, бред, инфекцион­
ный психоз.
Как и в комментируемых строках «ВБ», тиф прямо
увязывается с зимой в «Докторе Живаго»: «Юрий Андрее­
вич позднее, в начале зимы, лечил возобновившиеся с холо­
дами случаи сыпного тифа» (ПСС. Т. 4. С. 355). Тиф и вши
метафорически связываются с зимой и в «революционной
поэме» Маяковского «Хорошо»: «Бела, / гола / столиц /
скала. / Прилип / к скале / лесов / скелет. / И вот / из-за
леса / небу в шаль / вползает / солнца вша. /Декабрьский
/рассвет, / изможденный / и поздний, / встает / над Мо­
сквой /горячкой тифозной». В период 1918-1922 гг. Рос­
сия пережила невиданную в мировой истории эпидемию
сыпного тифа. Станции железных дорог были забиты тру-

Минин [ЦШКПШ «tiDiiiuii (nu iMrtiin
БОРЬБА С СЫПНЫМ ТИФОМ.
Сыпной тиф-болезнь тяжкая и опасная для жизни.
Сыпной ти<»-болезнь ЗАРАЗНАЯ.
Все сознательные граждане должны принять уча­
стие в общей борьбе с сыпным тифом!
CUIRt* ТИФ
ш, W «« жм)Т ТМЮ ■ ГМ31«. prit«
■ вне, prit» mmi«î йаг • НИИ1 ыгп и ггве 1ШЕИ.
Заразу сыпного тифа переносят ВШИ, главным образом
ПЛАТЯНЫЕ ВШИ, когда, насосавшись крови больного
■>
человека, переползают иа здоровым.
л Пл»’яиь*< xuu «Мите» «wi «urrp». Сны «м ицп •
,,*«лirai •«и»fciu ■ «1«жiu.1« И (гния). Чеун J • ни*
'СуХЙ(Д )
' « <»М «Hw.rai mmiw nu, юпарые ■ «•* мер*» m.uiuuw
««“• Т»м1 «врше. одна самка иди а е»ч*ни«
2?; '
2 месяцев может дат. потомство в 6000 *ш«й
Для предупреждения СЫПНОГО ТИФА-уничто-
иЩР
майте их возбудителя-ВШЕЙ и их яйца.
Меняйте БЕЛЬЕ каждую неделю. Бывайте в БАНЕ как можно чаще.
Убережешься от ВШЕЙ-не заболеешь сыпным тифом.
Чктота-не прихоть. Чмстота-насущная мера ш предупреждения Рмезнеп
Пг асам «цмрпшм Ы.НМ». imuimm УВЕДОМЛЯЙТЕ БЛИЖАЙШЕГО ВРАЧА.
Борьба с сыпным тифом.
(Отдел санитарного
просвещения при Санитарно-
эпидемиологической секции
Наркомздрава; Москва).
Плакат-инструкция. 1920-1921
Г КАЖДОГО* ГРАЖДАНИНА!
пами людей, умерших от этой болезни, города не успевали
открывать тифозные больницы. Обычно за сыпным тифом
(смертность до 18 %) следовал возвратный (смертность до
3 %); тех, кто переживал тиф, «прореживали» холера и го­
лод. Как правило, вспышка эпидемии приходилась на ко­
нец осени, к апрелю она шла на убыль (см. об этом, напри­
мер: Барыкин, Добрейцер). В докладе Совнаркома на
VII Всероссийском съезде Советов в 1919 г. В. И. Ленин
нашел нужным специально подчеркнуть: «Либо социализм
победит вошь, либо вошь победит социализм». В речи
М. И. Калинина на IX съезде Советов содержался следую­
щий фрагмент: «Страшен не только голод, — не менее
страшны и спутники его — всевозможные эпидемии <...>.
Зараженное всевозможными болезнями на почве недоедания
голодающее население развозит заразу по всей стране. Еже­
дневно по железнодорожным линиям снимаются десятки
трупов умерших беженцев из голодающих губерний» (Изве­
стия. 25 декабря 1921. С. 2). С подступающим тифом для
П. ассоциировался еще один образ, сопровождавший поэта
всю его жизнь, — образ его товарища по университету
Д. Ф. Самарина, по догадке М. М. Корякова, едва ли не
главный прототип героя романа «Доктор Живаго» (Коря­
ков: 216-220). О нем в «Людях и положениях» П. писал:

КРАСНАЯ АРМИЯ РАЗДАВИЛА
Е€ЛОГ6АГД€ЙСЫ1Х ПАРАЗИТОВ-
Аноним. Товарищи! Боритесь
с заразой! Уничтожайте вошь!
(Издание Политуправления
Революционного Военного
Совета Республики; Москва).
1920. Плакат издан тиражом
100 000 экземпляров; это лишь
один из десятков агитационных
плакатов, посвященных
санитарному просветительству
«В начале нэпа он очень опростившимся и всепонимающим
прибыл в Москву из Сибири, по которой его долго носила
гражданская война. Он опух от голода и был с пути во
вшах <...>. Вскоре он заболел тифом и умер, когда эпиде­
мия пошла на убыль» (ПСС. Т. 3. С. 324).
Образ тишины, в которую погружается больной, го­
лодный и измученный войной город, принимает зловещие
черты: «То шевелились тихой тьмы / Засыпанные снегом
уши» (ст. 37-38). Люди («мы» (ст. 39), наслушавшиеся
рассказов о войне) находятся во власти болезненного бре­
да, мечутся во сне «на мятных пряниках подушек» (ст. 40).
Подушки сравниваются с пряниками по сходству формы
и цвета (мятные пряники белые); слово «мятные», веро­
ятно, намекает также на «мятые», но, возможно, еще и став­
шее привычным с 1918 г. ощущение голода заставляет ав­
тора подбирать «съедобные» метафоры. Постоянный голод
сам подсказывает болезненные мотивы поэмы. Последний
образ также может быть связан со сказкой братьев Гримм
«Гензель и Гретель» (ср. «Сказками метались мы...» —
ст. 39), в которой голод вынуждает родителей оставить де­
тей одних в лесу, чтобы избежать вида их мучительной
смерти. В поисках дороги домой дети выходят к дому ведь­
мы, который построен из всевозможных сладостей: «По-

Аноним. Нет дров, нехватка
всюду. Дров нарежу — все
добуду! (Издание Управления
Западных железных дорог;
Гомель). Плакат. 1921
дойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хле­
ба построена и печеньем покрыта, да окошки-то у нее
были из чистого сахара. “Вот мы за нее и примемся, —
сказал Гензель, — и покушаем. Я вот съем кусок крыши,
а ты, Гретель, можешь себе от окошка кусок отломить —
оно, небось, сладкое”. Гензель потянулся кверху и отломил
себе кусочек крыши, чтобы отведать, какова она на вкус,
а Гретель подошла к окошку и стала обгладывать его окон­
ницы». Ведьма стелит детям две чистые постельки, в кото­
рых они засыпают до утра, думая, что попали в рай. На
самом же деле ведьма собирается их съесть. В других ва­
риантах домик колдуньи сделан из пряника. Так, в пере­
сказе Ш. Перро сказка носит название «Пряничный до­
мик»: «В один воскресный день дети из очень бедной семьи
заблудились в лесу и набрели на пряничный домик с садом
из конфет и лимонадным фонтаном». В русской традиции
эта сказка тоже называется «Пряничный домик», прянич­
ная избушка и там таит в себе опасность: в ней живет мед­
ведь, который бросается вдогонку за детьми.
Ст. 41-55. С одной стороны, в ст. 41-42 («Обивкой
театральных лож /Весной овладевала дрожь») зафикси­
рована смена сезонов: зима кончилась, началась весна.

Обложка первого номера
журнала «Коммунистический
Интернационал» (1919. No 1).
Журнал издавался в 1919-1943
годах на русском, английском,
французском, немецком,
испанском и китайском языках
С другой стороны, здесь, вероятно, содержится намек на
вполне конкретное событие: 2-6 марта 1919 г. в помещении
Большого театра в Москве проходили заседания Первого
конгресса Коммунистического Интернационала. Театраль­
ные ложи, возможно, упомянуты и в связи с дальнейшими
событиями поэмы — с впечатлениями от IX съезда Сове­
тов, на котором побывал П., хотя съезд этот состоялся не
весной, а 23-28 декабря 1921 г. См. газетное описание от­
крытия съезда: «В глубине сцены раздаются торжествен­
ные звуки Интернационала, огромный оркестр заполняет
ими весь зал. Все встают» (Открытие съезда // Известия.
24 декабря 1921. С. 1). По-видимому, смысл начальных
строк комментируемого отрывка следующий: «обивка те­
атральных лож» не может привыкнуть к партийным ме­
роприятиям в Храме Искусства, к новым музыкальным
произведениям, исполняющимся в его стенах, а также к из­
менившемуся статусу его посетителей, которые обнищали,
стали неряшливыми, ходят в театр в калошах и в пальто
и социально представляют уже совсем не тот класс, кото­
рый раньше воспринимался как театральная среда. Ком­
ментируя работу IX съезда Советов, корреспондент «Из­
вестий» писал: «Потянулась на трибуну доподлинная
крестьянская Русь, потянулись седые бороды, полушубки,

Большой театр.
Фотография
1930-х годов
валенки...» (Подашевский П. Впечатления: Воскресное за­
седание — день о хлебе // Известия. 27 декабря 1921. С. 1).
Ср. с рефлексией М. А. Булгакова, писавшего о «двух»
Больших театрах в очерке «Сорок сороков»: «Один такой:
в сумерки на нем загорается огненная надпись. В крон­
штейнах вырастают красные флаги. След от сорванного
орла на фронтоне бледнеет. Зеленая квадрига чернеет,
очертания ее расплываются в сумерках. Она становится
мрачной. Сквер пустеет. Цепями протягиваются непре­
клонные фигуры в тулупах поверх шинелей, в шлемах,
с винтовками, с примкнутыми штыками. В переулках на
конях сидят всадники в черных шлемах. Окна светятся.
В Большом идет съезд. Другой — такой: в излюбленный
час театральной музы, в семь с половиной, нет сияющей
звезды, нет флагов, нет длинной цепи часовых у сквера.
Большой стоит громадой, как стоял десятки лет» (Булга­
ков: 228).
«Февраль» (ст. 43) у П. метонимически принимает на
себя качества «рассказчиков», возвращающихся с войны,
поэтому возникает упоминание о теплушках — товарных
вагонах, снабженных печками, предназначенных для пере­
броски людей на фронт и с фронта. Внимание «рассказ­
чиков» и их невольных слушателей теперь занято именно

Е. Лансере. Обложка
первой «Конституции
РСФСР» (Пг., 1918).
Конституция была
принята 10 июля 1918 г.
на V Всероссийском съезде
Советов
историями возвращения: «про то да се, про путь, про шпа­
лы» (ст. 47), «про то, как с фронта шли пешком» (ст. 49).
Отметим, что Юрий Живаго возвращается в Москву с Ура­
ла как раз весной 1922 г., в самом начале нэпа, то есть
практически в то самое время, о котором и в которое пи­
шется «ВБ»: «Последнюю часть пути, ближе к Москве,
Юрий Андреевич проехал по железной дороге, а первую, го­
раздо большую, прошел пешком» (ПСС. Т. 4. С. 464). Еще
одно возвращение Юрия Живаго — в Юрятин, после пле­
на у партизан, происходит в сухую погоду, «после недав­
ней оттепели» (ПСС. Т. 4. С. 373) — ср. в ст. 48.
Вероятно, в звукописи ст. 45-46 и далее («...пойдет
ТиШКОМ/ ШепТаТъ ТеплуШКаМ на уШКО»\ «про ШПа-
лы, про оТТеПель, про [ШТ]о ПоПало»', «Шли ПеШком»}
имитируется монотонный шепот рассказчика, убаюкиваю­
щий слушателя и «до смерти» утомляющий его.
Уподобление сна смерти или обмороку — сквозной
мотив «ВБ». «Платяная вошь» (ст. 54) — это такая ее раз­
новидность, которая «яйца откладывает в складки и швы
белья» человека (Словарь Брокгауза и Ефрона). Именно
платяная вошь — главная переносчица сыпного тифа, она
сосет кровь больного и спустя 5-6 суток становится спо­
собной передавать инфекцию.

Герб РСФСР на реверсе
рубля 1922 г.
Связь ключевых образов ст. 52-55 не столько логиче­
ская, сколько ассоциативная и фонетическая (мотивиро­
вано это, вероятно, тем, что слушатель воспринимает сло­
ва рассказчика сквозь сон): оттаивают снятые и похожие
на ковши калоши; рассказчик привычно припутывает
«к правде ложь»; а «вошь», не уставая, заражает окружаю­
щих смертоносной болезнью. См. также коммент, к ст. 50
лефовской редакции.
Ст. 56-75. Казалось бы, жизнь продолжается, как
раньше, невзирая на катастрофу революции и Гражданской
войны. Точно так же утреннее солнце медленно двигается
к зениту, и тень сухого чертополоха растягивается по зем­
ле: упомянут именно чертополох, поскольку речь идет
о ранней весне, когда еще нет других растений, отбрасыва­
ющих тени. Так же, как и прежде, на проселочной дороге
колеса телеги с трудом едут по песку, попадая в ямы («в раз­
лог» — ст. 61), и мчатся по твердому «суглинку» — ст. 62
(то есть по «почве, с немалою примесью глины», согласно
словарю В. И. Даля) вдоль деревенских заборов, состоящих
из жердей (вертикальных длинных шестов) и слег (попе­
речных брусьев). Интересно, что небосвод назван здесь
«осенним» (ст. 64), хотя все остальные приметы, как и те-

;??«*** Борис Пастернак
ДОКТОР ЖИВАГО
Суперобложка первого русского
непиратского издания романа
«Доктор Живаго»
(Milan: Feltrinelli, 1959)
чение времени в поэме вообще, указывают на начало вес­
ны. Имеется в виду не только природное сходство весенне­
го и осеннего пейзажей, но и подобие именно этой весны
(начало жизни) — осени (ее концу). В «Докторе Живаго»
находим аналогичное описание осеннего небосвода времен
Гражданской войны, который видит герой по ходу своего
пешего пути в Москву. В романе эти события происходят
в конце сентября: «Эти, цвета пламени без огня горевшие,
эти, криком о помощи без звука вопиявшие поля холодным
спокойствием окаймляло с края большое, уже к зиме повер­
нувшееся небо, по которому, как тени по лицу, безостано­
вочно плыли длинные слоистые снеговые облака с черною
середкой и белыми боками» (ПСС. Т. 4. С. 465).
Несмотря на привычность и кажущуюся обыденность
весенней картины, она оказывается только видимостью —
«подлогом» (ст. 67). Земля после долгой зимы еще спит,
как это всегда бывает в природе, но естественного пробуж­
дения ждать не приходится. Теперь земля «застигнута
врасплох» (ст. 68) весной, потому что из-за войны, разру­
хи, голода, эпидемий ее больше некому обрабатывать —
приход весны для нее больше не означает возвращения
к жизни и «нового рождения»: сон все больше походит на
«родимчик» — ст. 69 (болезненные судороги, обморок у но-

Р. Страховяк. Суперобложка
первого американского издания
романа «Доктор Живаго»
(Ann Arbor: The University
of Michigan Press, 1959)
ворожденных) или даже на смерть. Ср. в «Докторе Жива­
го»: «Поля без человека осиротели, как бы преданные в его
отсутствие проклятию» (ПСС. Т. 4. С. 465). Болезненный
сон земли напоминает тифозный бред человека (ср. ст. 39-
40), никак не могущего выйти из забытья: «И, вздрагивая
то и дело, / Припомнить силится: “Что, бишь, / Я толь­
ко что сказать хотела?”» (ст. 73-75). Мотив тишины
(здесь «тишина кладбищ» — ст. 70), появившийся ранее
(ст. 29, 37), теперь распространяется на всю неухоженную,
необработанную и осиротевшую землю.
Ст. 76-98. В этих строках также разоблачается иллю­
зия привычного течения довоенного (дореволюционного)
быта, но теперь вся ситуация переносится в городские ус­
ловия. Существование в многоквартирных домах склады­
вается по прежней схеме: потолок каждой квартиры слу­
жит опорой для той, что находится этажом выше. Это
создает ложное впечатление устойчивости жизни: потолок
второго этажа по-прежнему служит опорой для третьего,
а пятого — для шестого. Тематически близка к этому об­
разному ряду шутка Маяковского, бытовавшая в лефовской
среде: «Не спорьте с Лилей. Лиля всегда права». — «Даже
если она скажет, что шкаф стоит на потолке?» — спросил

ПОМОГИТЕ ГОЛОДАЮЩИМ'
Жестокий голод и спутники его цыига, холера опу­
стошили плодороднейшие области России. Стихийное бед­
ствие постигло большую' часть Поволжья. Самарскую,
Симбирскую и Уфимскую губернии, Чувашскую и Марийскую
области, Татарскую, Киркизскую и башкирскую Республики.
Миллионы людей питаются лебедой, конским щавелем,
листьями деревьев, где их не спалило солнце, корой
и проч. Едят даже черную глину, примешивая к ней гор­
сточку муки, если таковая еще есть. Спешите на помощь.
Каждый час дорог.
Помогите голодающим!
(Издание Всероссийского
Фото-кино отдела
Главполитпросвета;
Москва). Фрагмент
плаката. 1921-1922
Исполните свой долг!
Советска« власть напряжением
всех своих сил организует помощь
голодающим. Помогите ей побе­
дить голод.
ПОМНИТЕ О ГОЛОДАЮЩИХ!
Жсргвуйт« в пользу голодающих-
личный труд, деньги, продовольствие,
одежду.
Ittntt ItttMIMII !!■«(«
(ПКИ IT» 11, i t.
II
I I адмн W. WM ruuy. ü!ib иш В ПОЛЬЗУ ГОЛОДАЮЩИХ.
Xiäint letf. фин-Xus Oaieu Tiifouiuptkw.
Асеев. «Конечно». — «Но ведь шкаф стоит на полу!». —
«Это с вашей точки зрения. А что бы сказал ваш сосед сни­
зу?» В ст. 80-81 («Внушая сменой подоплек, / Что все по-
прежнему на свете...») возникает игра значений: «подопле­
ка» здесь — это не только скрытая причина событий, но
и подкладка, которая изнашивается, заменяется, и вещь
продолжает служить как новая, а главное — это потолок,
и он же — подоплека пола для следующего этажа.
Однако все это опять только «подлог» (ст. 82). По
неработающему водопроводу снизу вверх, вместо воды,
«взбираются» «клекот» и бурчание, а также запах жженой
газеты — за неимением дров — и наскоро сваренной ки­
тайской сои, вперемешку с резким ароматом лаврового ли­
ста (ст. 83-87). С лавровым листом травянистую соевую
пищу варят, чтобы придать ей хоть какой-то вкус. Соя
в пищевых рационах в России впервые появилась во вре­
мя Русско-японской войны 1904-1905 гг., когда трудность
подвоза продуктов на Дальний Восток вынудила царское
командование ввести в армии соевый стол. С этого момен­
та соевое питание в стране ассоциировалось с голодом,
нуждой и «лихолетьем» (ст. 85). В «Докторе Живаго» в ка­
честве характерной приметы времени тоже описываются
звуки неисправного городского водопровода: «...с грохотом

И. Симаков. Помни о
голодающих! (Госиздат;
Петроград). Плакат.
1921
и гулом обрушивался водопад испорченного <...> водопро­
вода или канализации, бытового явления той эпохи» (ПСС.
Т. 4. С. 390). Ср. с типологической параллелью из романа
Дж. Оруэлла «1984»: «— Ой, товарищ, — скулящим голо­
сом завела она, — значит, правильно мне послышалось,
что вы пришли. Вы не можете зайти посмотреть нашу
раковину в кухне? Она засорилась <...> Кухонная раковина
была почти до краев полна грязной зеленоватой водой,
пахшей еще хуже капусты» (Оруэлл: 111).
Запах даже скудной и невкусной пищи в это небла­
гополучное время вызывает мучительное ощущение голо­
да и заставляет то и дело возвращаться к мыслям о насущ­
ном хлебе: «Что, бишь, постой, / Имел я нынче съесть
в предмете!» (ст. 90-91). Характеристики «сосущий»
(ст. 85), а также «пустой» (ст. 84) и «бурчал» (ст. 90)
в комментируемых строках с легкостью могут быть при­
ложены соответственно к голоду и к голодному желудку.
Отталкивающий образ «голодной глисты» (ст. 92), ис­
пользованный П., соответствует эпатажной практике футу­
ристов, в частности Маяковского, писавшего в агитацион­
ной пьесе «Чемпионат всемирной классовой борьбы» (1920):
«Пролетарий — не пролетарий, / капиталист — не капи­
талист. / Понемногу / перед всеми пресмыкается, как

СДЛЙ ПРОДНАЛОГ
ПВЛНВЕТЬИ
Н. Свиненко. Сдай продналог
полностью и в срок. (Издание
Смоленского губернского
продовольственного комитета).
Плакат. 1921-1922
глист» и в стихотворении «О поэтах» (1923): «...коротень­
кие строчки растянулись глистом». Далее у П. снова сле­
дует перечисление этажей, теперь в том правильном поряд­
ке, в каком протянут с этажа на этаж водопровод и в
котором поднимается по нему запах вареной сои. Этот запах
(«смрад» — ст. 87) «славил твердость и застой / И мяг­
кость объявлял в запрете» (ст. 95-96): речь идет о полити­
ке военного коммунизма, объявленной Лениным на период
Гражданской войны (1918-1921). Результатом такой поли­
тики в целом и продразверстки в частности стал массовый
голод 1921-1922 гг., обсуждавшийся даже на IX съезде Со­
ветов, который посетил П. О голоде, следуя резолюции съез­
да по докладу М. И. Калинина, слагал стихи Маяковский:
«Товарищи! Граждане! / Всех бороться с голодом зовет /
IX Съезд Советов. / Прочитай, посмотри и выполни это»
и т. д. Кроме того, смрад и голод вынуждают человека тер­
петь, быть твердым, выживать, мягкость в такой ситуации
невозможна. «Мягкотелость» скоро станет одним из обви­
нений, адресованных социально чуждым элементам. Ср.,
например, в романе «Как закалялась сталь» (1930-1934)
Н. А. Островского: «Теперь он отказался выступить. “Мяг­
котелый интеллигент! Они его распропагандировали, ко­
нечно”, — зло подумал Дубава» (Островский: 312).

Аноним.
Ты помог голодающему
Поволжью? Спеши же!
(Госиздат; Москва).
Плакат. 1921
Именно сейчас, в первые революционные годы, «звук» —
ст. 97 («высокая болезнь» — лирика) исчез «за гулом вы­
росших небес» (ст. 98). По-видимому, под небесами здесь
подразумевается эпос, рассказывающий о богах-олимпий­
цах, — в современных обстоятельствах это те самые лозун­
ги, воззвания, песни и прочий шум, обесценивающий
лирику, о котором речь шла в ст. 21-32. В 1926 г., анали­
зируя свою работу над поэмой о 1905 годе, П. упоминает
о гибели лирики: «В наше время лирика почти перестала
звучать, и здесь мне приходится быть объективным, от
лирики переходить к эпосу» (Над чем работают писатели //
ПСС. Т. 5. С. 215). Еще более определенно П. высказался
тогда же в ответе на анкету «Ленинградской правды»: «Вы
говорите, стихов писать не перестали, хотя их не печа­
тают, изданных же не читают. Ценное наблюдение, хотя
не оно меня убеждает в упадке поэзии — мы пишем круп­
ные вещи, тянемся в эпос, а это определенно жанр второй
руки. Стихи не заражают больше воздуха, каковы бы ни
были их достоинства. Разносящей средой звучания была
личность. Старая личность разрушилась, новая не сфор­
мировалась. Без резонанса лирика немыслима» (ПСС. Т. 5.
С. 213). Ср. также коммент, к ст. 56-59 лефовской редак­
ции.

НСПРЙВМЗСТЬ ВОЕННЫХ СООБЩЕНИЙ—
Аноним. Исправность военных
сообщений — залог победы
рабочих и крестьян над
помещиками и капиталистами.
Товарищи, берегите печи и жел.
дор. щиты... (Издание Отдела
Политуправления Реввоенсовета
Республики). Плакат. 1921
Ст. 99-106. «Шум» «небес» достигает вокзала (ст. 99-
100), средоточия главных бедствий времени: голода, эпиде­
мии, смерти. Снова возникает мотив тифозной сыпи, сып­
няка («сыпью насыпи казались» (ст. 102) — с фонетическим
обыгрыванием сходства слов «СЫПЬ» и «наСЫПЬ»).
В ст. 103-104 речь идет о заносах на железнодорожных пу­
тях. Описываются вокзал, насыпи и рельсы, нет только иду­
щих по ним поездов. Сравнение «заноса» с «насосом» (ст.
103-104) пришло к автору «ВБ» после упоминания им в ст.
100 «водокачки». Об участии П. в расчистке занесенных
снегом железнодорожных путей вспоминала Л. Л. Пастер­
нак-Слейтер: «Однажды после снегопада, а это случалось
часто в послереволюционные зимы, транспорт перестал
ходить и поезда с самыми важными товарами стояли друг
за другом на окраинах Москвы, правительство издало де­
крет о мобилизации неслужащего населения на расчистку
путей <...>. Ранним зимним серым утром наша маленькая
группа встретилась с соседями, на вид столь же оробевши­
ми, и мы вместе пошли на окраину города по еще пустым
улицам. Мы представляли собой грустное зрелище, — те,
что ждали нас, главным образом пожилые люди из старой
интеллигенции, худые, с бледными лицами, усталые, в не
подходящей для работы одежде, с трудом волочили ноги по

А. Катаев.
Все на чистку
железных
дорог от снега!
Тогда помощь
голодающим
будет
своевременна.
(Издание
Самарского
губполитпросвета).
Плакат. 1922
грязному снегу; казалось, мы никогда не доберемся до ме­
ста. Когда мы наконец добрались, солнце встало, небо было
голубым и казалось необъятным, сугробы ослепительно свер­
кали, было радостно и свежо. Нам дали ломы и лопаты
и показали, где нужно работать. Для меня это было по­
добно замечательной лыжной прогулке, и даже еще лучше —
в этом была целесообразность. Я не могла понять, как дру­
гие оставались угрюмы и огорчались, видя это великолепие
природы и труда» (Пастернак-Слейтер Л. Борис Пастер­
нак: Заметки // ПСС. Т. И. С. 32-33). Ср. сходную сцену
в «Докторе Живаго»: «Расчистка пути заняла трое суток.
Все Живаго, до Нюши включительно, приняли в ней дея­
тельное участие. Это было лучшее время их поездки. <...>
Линию расчищали со всех концов сразу, отдельными, в раз­
ных местах расставленными бригадами. Между освобожда­
емыми участками до самого конца оставались груды не­
тронутого снега, отгораживавшие соседние группы друг от
друга. <...> Место, куда ходили копать Живаго, было от­
крытое, живописное. Местность в этой точке сначала опу­
скалась на восток от полотна, а потом шла волнообраз­
ным подъемом до самого горизонта» (ПСС. Т. 4. С. 228-229).
«Рельсы» в ст. 105, как глаза, «слепли» от снежной
пурги (в «слепли», возможно, прячется «слипались») и, как

Ярославский вокзал.
Фотография начала
1930-х
кожа, покрытая сыпью, «чесались» от нее. Это олицетворе­
ние, как и встречающееся чуть выше (насыпь в сыпи),
продолжает ключевую для П. метонимию: очеловечивание
пейзажей и ландшафтов. В «Докторе Живаго» находим
описание вокзала, на котором спят выздоравливающие от
тифа больные: «Поток уезжающих сдерживали мостки с пе­
рилами, протянутые через залы, на каменных полах ко­
торых лежали люди в серых шинелях, ворочались с боку на
бок, кашляли и сплевывали, а когда заговаривали друг с дру­
гом, то каждый раз несоответственно громко, не рассчи­
тавши силы, с какой отдавались голоса под гулкими сво­
дами. В большинстве это были больные, перенесшие сыпной
тиф. Ввиду переполнения больниц, их выписывали на дру­
гой день после кризиса» (ПСС. Т. 4. С. 209). Вероятнее все­
го, речь в этом фрагменте романа идет о Ярославском вок­
зале, с которого семья Живаго отправлялась на Урал.
Мотивы голода, тифозной эпидемии, вшей, замерших
(занесенных снегом) железнодорожных путей, переполнен­
ного больными вокзала были чрезвычайно злободневны
в описываемое время. Так, в газете «Правда» от 11.03.1919
за подписью Агитационного отдела ВЦИК была помещена
статья, в которой обнародовался декрет «Временное прекра­
щение пассажирского движения» на железнодорожном

Аноним.
Октябрьская
революция —
мост к светлому
будущему.
(Литературно­
издательский
отдел Цектрана
и Политуправ­
ления НКПС).
Плакат. 1921
транспорте с 18 марта по 10 апреля 1919 г. Причиной при­
нятия такого решения была острая нехватка паровозов для
доставки продовольствия в голодающие районы. Также
в статье сообщалось: «Есть еще одна причина, которая за­
ставляет приостановить пассажирское движение в инте­
ресах самого населения и даже самих пассажиров. После
всякой большой войны неизбежно начинается рост эпиде­
мических заболеваний. Еще до революции война привела Рос­
сию к эпидемии сыпного тифа и других болезней. Массовое
возвращение голодных, больных, истощенных солдат из пле­
на усилило эпидемию. Сейчас сыпной тиф является очень
опасным бедствием. При всем старании не допустить его
распространения, этого нельзя добиться. Зараза разносит­
ся из одного места в другое разными путями, в том числе
и по железной дороге. Из-за недостатка вагонов их не успе­
вают вычистить, подвергнуть дезинфекции и они тоже на­
чинают разносить заразу. На станциях всюду в ожидании
поездов скопляется в тесных, грязных вокзальных помеще­
ниях многие тысячи народа. Один больной в такой тесно­
те заражает сотню здоровых. В вагонах набивается так
много народу, в духоте и грязи, что немудрено болезни ко­
сить свою жатву. Насекомые (вши) переходят с одного на
другого и переносят заразу» (Правда. 1919. 11 марта. С. 2).

Ю. Анненков. Иллюстрация
к поэме А. Блока
«Двенадцать» (Пб., 1918).
«Товарищ, винтовку держи,
не трусь! / Пальнем-ка пулей
в Святую Русь!..»
Некоторые из комментируемых образов «ВБ» находят
параллель в стихотворении О. Э. Мандельштама «Концерт
на вокзале» (1921), также посвященном распаду и гибели
прежней культуры. Стихотворение было опубликовано
в журнале «Россия» (1924. No 3). Очевидно, тогда же П.
впервые прочитал этот текст — «ВБ» была уже закончена.
В письме к Мандельштаму от 24.10.1924 П. замечает:
«У Вас чудесное стихотворенье в “России”...» (ПСС. Т. 7.
С. 534). Независимо друг от друга оба поэта насыщают
стихи о современности сходными (низкими и высокими)
образами. Ср.: «и полз голодною глистой» (П.) — «и твердь
кишит червями» (Мандельштам); гул, шум, шепот, кото­
рые переносятся на вокзал (П.) — пенье, свистки парово­
зов, вырастающие в «звучный пир» на вокзале (Мандель­
штам); «гул выросших небес» (П.) — «стеклянное небо»
(Мандельштам); «потом их относило за лес» (П.) — «сте­
клянный лес вокзала» (Мандельштам); «где рельсы слепли
и чесались» (П.) — «горячий пар зрачки смычков слепит»
(Мандельштам) и проч.
Ст. 107-118. Фрагмент начинается с обозначения ме­
ста и роли интеллигенции в советском обществе: «сзади»
(ст. 107) — на задворках истории, позади крестьянства.

Ю. Анненков.
Иллюстрация к поэме
А. Блока «Двенадцать»
(Пб., 1918). «Стоит
буржуй, как пес
голодный...»
Фигура интеллигента предстает в «огненном» ореоле. Его
окружает «зарево легенд» (ст. 107), связанных с деятель­
ностью революционной интеллигенции конца XIX столе­
тия. Отсюда и отсылка к Ф. М. Достоевскому, которая была
более очевидной в лефовской редакции: «Идиот, герой,
интеллигент» (см. наш коммент, к этому месту лефовской
редакции). Идиоматические выражения, используемые
в этом фрагменте («зарево легенд» — ореол славы и «горел
во славу» (ст. 110) — подвижничество) в совокупности соз­
дают образ пожара (зарева). Ср. со стихотворением П.
«История» (1927), которое писалось почти одновременно
со второй редакцией «ВБ»: «Не радоваться нам, кричать
бы на крик. / Мы заревом любуемся...» Ср. также с рево­
люционной песней из поэмы Блока «Двенадцать»: «Мы на
горе всем буржуям /Мировой пожар раздуем». Возможно,
что образ пожара (зарева) связан с романом «Бесы», в ко­
тором на фоне горящего города происходят трагические
события последней части: «Огонь, благодаря сильному ве­
тру, почти сплошь деревянным постройкам Заречья и, на­
конец, поджогу с трех концов, распространился быстро
и охватил целый участок с неимоверною силой» (Достоев­
ский. Т. 10: 394). И далее — об одном из персонажей, ув­
лекающемся зрелищем пожара, но и готовом на подвиг:

НОВЫЙ
сдтиоикон
Нг2
•”»•»* 1918
НОВЫЙ ГОЛОВНОЙ УБОРЪ РУССКОГО ОЧГИЦГРА.
А. Радаков. Новый головной
убор русского офицера.
Карикатура на обложке журнала
«Новый Сатирикон» (1918.
No 2. Январь). Пьяный матрос
и солдат-дезертир — символы
разложившейся армии —
возлагают терновый венец на
голову офицера
«“Я, право, не знаю, можно ли смотреть на пожар без не­
которого удовольствия?” Это, слово в слово, сказал мне
Степан Трофимович, возвратясь однажды с одного ночного
пожара, на который попал случайно, и под первым впе­
чатлением зрелища. Разумеется, тот же любитель ноч­
ного огня бросится и сам в огонь спасать погоревшего ре­
бенка или старуху; но ведь это уже совсем другая статья»
(Там же: 394-395). Однако и сам подвиг, по наблюдению
Л. С. Флейшмана, имеет здесь абсурдно-иронический
смысл благодаря контрасту: интеллигент изготавливает пла­
каты, агитационное содержание которых — его собствен­
ный закат. Это подчеркивается употреблением термина
«драма», «который во всех высказываниях Пастернака <...>
неизменно носит негативный оттенок “пошлости” и ”фаль-
ши”» (Флейшман 2003: 32). Ср. в «Повести» П.: «И толь­
ко слово драма, разнесенное Наташею по знакомым, было
не из братнина словаря» (ПСС. Т. 3. С. 107).
Под «темной силой» (ст. 110) П. подразумевал в пер­
вую очередь крестьянство. Ср. коммент, к ст. 22-23.
Ст. 111-114 представляют собой краткое резюме статьи
Горького «О русском крестьянстве» (ср. коммент, к ст. 70—
71 лефовской редакции «ВБ»). Ср. также в «Докторе Жи­
ваго»: «В эти первые дни люди, как солдат Памфил Па-

Празднование Дня
Всевобуча на Красной
площади. Фотография.
11 июля 1918.
Решение о создании
Всевобуча (всеобщего
военного обучения)
было принято
IV Чрезвычайным
съездом Советов в
марте 1918 г.
лых, без всякой агитации, лютой озверелой ненавистью
ненавидевшие интеллигентов, бар и офицерство, казались
редкими находками восторженным левым интеллигентам
и были в страшной цене. Их бесчеловечность представля­
лась чудом классовой сознательности, их варварство —
образцом пролетарской твердости и революционного ин­
стинкта» (ПСС. Т. 4. С. 347). Еще ср. монолог дворника
Маркела, обращенный к Юрию Живаго: «— Зятья спра­
шивают, кто такой. Говорю, — не верят. Да ты набирай
воду, не сумлевайся. Только на пол не лей, ворона. Видишь,
порог заплескал. Наледенеет, не ты ломом скалывать при­
дешь. Да плотней дверь затворяй, раззява, — со двора тя­
нет. Да, сказываю зятьям, кто ты такой есть, не верят.
Сколько на тебя денег извели! Учился, учился, а какой
толк?»- (ПСС. Т. 4. С. 475). Обратим внимание еще на одну
газетную заметку, опубликованную в дни работы IX съез­
да Советов, который посетил П. Она называлась «Черно­
земная сила» (ср. «темная сила» в «ВБ»). Автор статьи
приводил слова выступавшего на съезде беспартийного кре­
стьянина Головкина: «Крестьянство, — это основа. Вот
как в этом театре стены, — это крестьянин, крыша, —
рабочий, а окна, двери — это “антиллигенция”. Покопай­
те стены, и рухнет все здание — сломается крыша и лоп-

В. Маяковский. Посевная компания: выполним декрет!
Окно Главполитпросвета No 42. Февраль 1921
нут окна и двери. Погибнет крестьянин, — все погибнет»
(Беляков А. Черноземная сила: Из впечатлений на IX съез­
де Советов // Известия. 1921. 27 декабря. С. 1). Мы не бе­
ремся утверждать, что эта заметка входила в круг чтения
П., но убеждены, что она отражает характерный для этого
времени дискурс.
Как это часто бывает у П., на социальную характери­
стику (крестьянство — «темная сила») накладывается ме­
тафизическая. «Темная сила» может трактоваться и как
«нечистая сила» (ср. выше о «Бесах» Достоевского).
Л. С. Флейшман видит в образе «темной силы» символ ме­
щанства. В пользу такого понимания говорит издеватель­
ское соединение — «в огне декретов и реклам» (ст. 109),
где героическое «декретов» сочетается с обывательским —
«реклам». Сюда же — ироническое обыгрывание в ком­
ментируемых строках формул «сгореть на работе», «рабо­
тать с огоньком», — «Горел во славу темной силы».
Обратим внимание и на реализацию метафоры в этой стро­
ке — горел, пытаясь осветить тьму.
Укажем еще на смысловую временную перестановку
в ст. 117: интеллигент «печатал и писал плакаты»
(ст. 117), хотя логичнее было бы делать наоборот: писать,
а потом уже печатать их. Получается, что интеллигент пе-

«Весь провел советский план, / Зря не тратил время я, / И за это сразу дан /
Орден мне и премия!» В феврале 1921 г. Маяковский создал целую дюжину
лубочных стихов и плакатов под лозунгом «Посевная компания: выполним
декрет!»
чатает плакаты прежде, чем их сочинит, в пылу, в горяч­
ке. В ст. 117-118 трудно не усмотреть намека на деятель­
ность в РОСТА Маяковского и поэтов его круга, особенно
если учесть, что в комментируемых строках снова выходит
на первый план главная тема поэмы: подмена (или под­
лога) настоящей поэзии созданием агитационных плакатов
о собственной гибели. Ср. со строками В. Я. Брюсова из
его совершенно в другой исторической ситуации написан­
ного стихотворения «Грядущие гунны» (1905):
Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
Тема идеалиста-интеллигента, «лишнего» человека,
много говорившего и ничего не совершившего, — одна из
актуальных для поэзии Н. А. Некрасова. В «Медвежьей
охоте» находим фрагмент, в котором содержатся многочис­
ленные параллели к «ВБ»:
Тип был один, оттенков было много.
Судили их тогда довольно строго,
Но я недавно начал понимать,

Е. Кругликова. Борис Пастернак.
Силуэт. 1922
Что мы добром должны их поминать...
Диалектик обаятельный,
Честен мыслью, сердцем чист!
Помню я твой взор мечтательный,
Либерал-идеалист!
Созерцающий, читающий,
С неотступною хандрой
По Европе разъезжающий,
Здесь и там — всему чужой.
Для действительности скованный,
Верхоглядом жил ты, зря,
Ты бродил разочарованный,
Красоту боготворя;
Всё с погибшими созданьями
Да с брошюрами возясь,
Наполняя ум свой знаньями,
Обходил ты жизни грязь;
Грозный деятель в теории,
Беспощадный радикал,
Ты на улице истории
С полицейским избегал;
Злых, надменных, угнетающих,

Борис Пастернак.
1924. Фотография сделана в
период тяжелого кризиса, в том
числе материального, жилищного,
творческого, когда Пастернак
решается перейти от лирики к эпосу
Лишь презреньем ты карал,
Не спасал ты утопающих,
Но и в воду не толкал...
Ты, в котором чуть не гения
Долго видели друзья,
Рыцарь доброго стремления
И беспутного житья!
Хоть реального усилия
Ты не сделал никогда,
Чувству горького бессилия
Подчинившись навсегда, —
Все же чту тебя и ныне я,
Я люблю припоминать
На челе твоем уныния
Беспредельного печать:
Ты стоял перед отчизною,
Честен мыслью, сердцем чист,
Воплощенной укоризною,
Либерал-идеалист!
В финале комментируемого фрагмента говорится
о «закате» интеллигента (ст. 118) — в противовес «зорь-

ДАЙТЕ ГОРОДУ
ХЛЕБ. к
А. Сапожников. Дайте городу
хлеб. (Госиздат, Саратовское
отделение). Плакат. 1920
кам», связанным с крестьянством в лефовской редакции
поэмы. Ср. наш коммент, к ст. 70 этой редакции.
Ст. 119-140. В этом фрагменте в рамках одной кар­
тинки собраны вместе многие ключевые мотивы, встречав­
шиеся в «ВБ» ранее: крестьянство — снежный буран —
смерть — вокзал — бессонница — концертный (ранее
театральный) зал — тиф и подразумеваемые вши — слух
(уши) — тишина. Рассмотрим, как эти мотивы сцеплены
между собой.
«Сермяга» (ст. 119) — «суконный кафтан; очапан,
кафтан грубого, некрашеного крестьянского сукна, места­
ми и пониток; сермяжина, белое, серое, смурое, бурое, чер­
ное крестьянское сукно, некрашеное. Сермяжные кафтаны
были и на ополчениях наших...» (Словарь В. И. Даля). Ср.
с употреблением слова «сермяга» в значении «одежда»
в «Докторе Живаго»: «В толпе были старики в серых сер­
мягах» (ПСС. Т. 4. С. 155). Ср. также идиому «сермяжная
<то есть крестьянская> правда». «Смерд» (ст. 119) — «че­
ловек из черни, подлый (родом), мужик, особый разряд
или сословие рабов, холопов; позже крепостной» (Словарь
В. И. Даля). В XIX в. в употреблении слова «смерд» по­
является презрительный оттенок. Ср., например, у Досто-

Чтобы вспахать земли, нужно иметь соху,
о соху нужно сделать, а я об этом забыл.
Ш подкормить дебош
А. Сапожников. Надо бы
подкормить рабочих. (Госиздат,
Саратовское отделение). Плакат.
1920
евского, с негодованием описывающего взгляды на народ
западника. Обратим внимание и на противопоставление
народа интеллигенции, которое в этом описании содержит­
ся: «Собственно же народ наш нищ и смерд, каким он был
всегда, и не может иметь ни лица, ни идеи. Вся история
народа нашего есть абсурд, из которого вы до сих пор черт
знает что выводили, а смотрели только мы трезво. На­
добно, чтоб такой народ, как наш, — не имел истории,
а то, что имел под видом истории, должно быть с отвра­
щением забыто им, все целиком. Надобно, чтоб имело
историю лишь одно наше интеллигентное общество, ко­
торому народ должен служить лишь своим трудом и сво­
ими силами» («Дневник писателя: Объяснительное слово
по поводу печатаемой ниже речи о Пушкине») (Достоев­
ский. Т. 26: 135). Ср. также фамилию Смердяков в романе
«Братья Карамазовы». Дальнюю параллель к первым стро­
кам комментируемого фрагмента можно усмотреть в «Ка­
питанской дочке» А. С. Пушкина: вожатый Пугачев в ху­
дом армяке на фоне снежной бури.
Соседство мотивов взгляда «смерда» на «север» (ст. 120),
«вокзала» (ст. 124) и «самосверганья» (ст. 133), как кажет­
ся, позволяет увидеть в комментируемых строках намек на
обстоятельства отречения от престола императора Николая II.

Ю. Анненков. Иллюстрация к
поэме А. Блока «Двенадцать»
(Пб., 1918). «Помнишь, Катя,
офицера — / Не ушел он от
ножа...»
Как известно, соответствующий манифест был подписан
царем на псковском вокзале. Ср. ст. 239-270 и коммент,
к ним.
Мотив смерти в зачине комментируемого фрагмента
(ст. 122) центральный; не случайно ст. 119-122 построены
на звуковом сочетании «с-м-р», которое обретает смысло­
вые очертания именно в образе, — «сумерничающая смерть»
(ср. с «темной силой», то есть бесовщиной, в ст. 110). Важ­
ную параллель к мотиву снежного бурана из комментиру­
емого отрывка находим в «Двенадцати» Блока:
Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой, вьюга, ой, вьюга!
Не видать совсем друг друга
За четыре за шага!
Снег воронкой завился,
Снег столбушкой поднялся.
См. также в позднем стихотворении П. «Вакханалия»
(1957), где подводится итог «великой эпохи»:
А на улице вьюга
Все смешала в одно,

Ю. Анненков. Иллюстрация
к поэме А. Блока
«Двенадцать» (Пб., 1918).
«Разыгралась чтой-то
вьюга...»
И пробиться друг к другу
Никому не дано.
В завываньи бурана
Потонули: тюрьма,
Экскаваторы, краны,
Новостройки, дома,
Клочья репертуара
На афишном столбе
И деревья бульвара
В серебристой резьбе.
И великой эпохи
След на каждом шагу —
В толчее, суматохе,
В метках шин на снегу,
В ломке взглядов — симптомах
Вековых перемен, —
В наших добрых знакомых,
В тучах мачт и антенн,
На фасадах, в костюмах,
В простоте без прикрас,
В разговорах и думах,
Умиляющих нас.

Брестский (ныне Белорусский) вокзал. Открытка. 1900-е
И в значенья двояком
Жизни, бедной на взгляд,
Но великой под знаком
Понесенных утрат.
Символом противостояния сумеречному миру пред­
стает в ст. 123-124 неотапливаемый, промороженный
(именно поэтому он зажат «во льдах зеркал») «вокзал» со
сгрудившимися в нем людьми, многие из которых больны
тифом (ср. коммент, к ст. 102-106). Возможно, здесь под­
разумевается так называемый и действительно зеркальный
«дипломатический зал» московского Белорусского (Брест­
ского) вокзала, в котором П. многократно бывал в начале
1920-х. Отсюда сопоставление парадного вокзального зала
с консерваторией «порой ремонтов и каникул» (ст. 128).
Однако музыкальная тема вводится и самим упомина­
нием вокзала: «Вокзал (Vauxhall), с XVII в. до 1835 г. уве­
селительное место близ Лондона. В России слово Вокзал
стало нарицательным для станций жел. дор., вероятно, по
примеру Павловского Вокзала, который был одновременно
станцией ж. д. и увеселительным местом» (Словарь Брок­
гауза и Ефрона). В память о концертах, в прежние годы
дававшихся на вокзалах, П. уподобляет вокзал органу

ПАРТ1Я Л-БВЫХ СОЦ1АЛИСТОВ-РЕВОЛЮЩОНЕРОВ
(И1гпвч1лш<>ял.-г.:пч»|.
„В Лер.Вл еф«л«»иА ям
Ллахсандр сБлок.
Росс1я и интеллигент
(1907 -1918).
Титульный лист книги А. Блока
«Россия и интеллигенция (1907-1918)»
(М., 1918). Книгу выпустило эсеровское
издательство «Революционный
Социализм», поэтому позднее она была
включена советской цензурой в индекс
запрещенных книг
м<я:квл
Из&гллкстш» Д'г.ы».-ь<.но1шмН < »»HiA.ir.iM'
(ст. 123-124), и это дает ему возможность развернуть важ­
ную для всей поэмы тему Музыки. Вероятно, эта тема вос­
ходит в «ВП» к статье Блока «Интеллигенция и револю­
ция» (1918), где «интеллигенция», «революция», «гул»,
«снежный буран», «театральный зал», «неграмотная Рос­
сия» и «музыка» тоже сцеплены в единую ассоциативную
цепочку: «...поток, ушедший в землю, протекавший бес­
шумно в глубине и тьме, — вот он опять шумит; и в шуме
его — новая музыка. Мы любили эти диссонансы, эти ревы,
эти звоны, эти неожиданные переходы... в оркестре. Но,
если мы их действительно любили, а не только щекотали
свои нервы в модном театральном зале после обеда, — мы
должны слушать и любить те же звуки теперь, когда они
вылетают из мирового оркестра; и, слушая, понимать,
что это — о том же, все о том же <...> Революция, как
грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и не­
ожиданное; она жестоко обманывает многих <...> бог один
ведает, как выбирала, кого выбирала, куда выбирала не­
грамотная Россия сегодняшнего дня <...> Всем телом, всем
сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию» (Блок:
11, 12, 15, 20). Судя по поэме «ВБ», ее автор испытывал
сложные чувства по отношению к статье «Интеллигенция
и революция». Если Блок убежденно призывал современ-

Сухаревский рынок
у Сухаревской башни.
Фотография. 1900-е
ных русских писателей «слушать ту великую музыку бу­
дущего, звуками которой наполнен воздух, и не выискивать
отдельных визгливых и фальшивых нот в величавом реве
и звоне мирового оркестра» (Блок: 19), то П. от «выиски­
вания» подобных «нот» отказываться отнюдь не собирался
(ср. ст. 207: «Л мелочи преобладали»). Возможна также
и параллель с Достоевским: в его романе «Идиот» одна из
кульминационных сцен разворачивается на Павловском
вокзале во время музыкального концерта (Часть 3, гл. 2).
В строках «Там, как орган, во льдах зеркал /Вокзал загад­
кою сверкал» (ст. 123-124) обыгрывается образная парал­
лель: зеркало — лед и, возможно, идиома «северное сия­
ние». Помимо зеркал, расположенных внутри вокзального
помещения, могут подразумеваться и органные зеркала
«заднего вида», с помощью которых органист координиру­
ет свои действия с дирижером или оркестром при ансам­
блевом исполнении. В творчестве П. образ вокзала — один
из центральных. Как правило, вокзал у поэта играет роль
поворотного пункта судьбы, закрывающего старые и откры­
вающего новые возможности. Так происходит в стихотво­
рении «Марбург», в «Охранной грамоте», в романе «Доктор
Живаго», где вокзалом разделено два периода существова­
ния семьи Живаго: реальное в своем ужасе московское вре-

Сухаревская башня. Открытка. 1927.
Башню, самое большое гражданское
строение Москвы XVII века,
снесут в 1934 году
мя и чаемое спасительное — уральское. В раннем стихот­
ворении «Вокзал» (1913, 1928) с ним связаны также
мотивы пурги, снежных хлопьев, сумерек. То же и в «Док­
торе Живаго»: «Накануне отъезда поднялась снежная буря.
Ветер взметал вверх к поднебесью серые тучи вертящихся
снежинок, которые белым вихрем возвращались на землю,
улетали в глубину темной улицы и устилали ее белой пе­
леною» (ПСС. Т. 4. С. 211). И далее: «Из толпы давно бро­
сали взгляды вдаль за широкие вокзальные окна из тол­
стого зеркального стекла. Длинные, тянущиеся вдаль
навесы дебаркадера до последней степени удаляли зрелище
падающего над путями снега. В таком отдалении каза­
лось, что снежинки, почти не двигаясь, стоят в воздухе,
медленно оседая в нем, как тонут в воде размокшие крош­
ки хлеба, которым кормят рыбу» (Там же. С. 215). Здесь,
однако, вокзал теряет свои прямые функции, и значение
жизненного узла он тоже утрачивает.
«Загадка» вокзала, о которой идет речь в ст. 124, со­
стоит в его сверкании и красоте в противовес сумраку,
а также губительной неразберихе снежного бурана. Одна­
ко вокзал неотделим от воздуха времени, заставляющего
«горе мыкать» — ст. 125 (ср. с подходящим по смыслу
словом «горемыка»).

Консерватория.
Фотография. 1920-е.
Для Пастернака в эти
годы главным поводом для
посещения консерватории
были концерты Г. Нейгауза
Со ст. 127 автор переносит читателя в консерваторию,
но и туда пробирается страшная современность, прежде
всего в образе тифа. Персонифицированный тиф, охватив­
ший колени больного (ср. с идиомой «от слабости подги­
баются колени») и слушающий музыку смерти, которая
описывается с помощью оксюморона: «недвижно лившийся
мотив» (ст. 132), — один из самых зловещих образов по­
эмы (в лефовской редакции более очевидный смысл: «не­
движно дышащий мотив»). Тиф лелеет «мечту» (ст. 131)
о победе смерти над жизнью, прислушиваясь к мотиву
«сыпучего самосверганъя» (ст. 133). Параллелью к слово­
сочетанию «сыпучее самосверганье» (ст. 133) может по­
служить ст. 118 «ВБ», в которой идет речь об интеллиген­
те, воспевающем «радость своего заката».
Тиф поселяется в органе точно так же, как в челове­
ческом теле. Орган становится заместителем живого орга­
низма, а органные меха заменяют одежду, благодаря под­
сказанной автором омонимии — «меховаярубаха» (ст. 136).
Именно в швах нательных рубах заводятся разносчики
тифа — вши, о которых здесь не сказано прямо, их заме­
щает тифозная «пыль» (ст. 135). Выражение «взыскатель­
ные уши» (ст. 136) тоже должно напомнить читателю о смер­
тоносных вшах (ср. коммент, к ст. 34-35, 54-55, где «вши»

Пушкинская
площадь.
Фотография.
1920-е.
Рядом со Страстной
(Пушкинской)
площадью
располагалась
редакция журнала
«Новый мир»,
с которым до
1931 г. активно
сотрудничал
Пастернак
и «уши» находятся в сложной смысловой и фонетической
зависимости друг от друга). Зловещие и намеренно анти-
эстетические образы П. смотрятся особенно отталкивающе
на фоне той любующейся объектом описания строки из «Ев­
гения Онегина» Пушкина, которая, возможно, послужила
для строк П. источником: «Морозной пылью серебрится его
бобровый воротник». В загадочном, почти сюрреалистиче­
ском финале фрагмента (ст. 137-140) тиф предводитель­
ствует мотивами, образующими в совокупности образ смер­
ти, — «мглой» (ст. 138), «льдом» (ст. 139) и «лужами на
полу» (ст. 139) (метафора разрухи). Ср. с описанием раз­
рухи в «Докторе Живаго»: «И она рассказала, что обошла
весь дом. В буфетной выбито окно обломком липового сука,
бившегося о стекло, на полу огромные лужи, и то же са­
мое в комнате, оставшейся от Лары, море, форменное море,
целый океан» (ПСС. Т. 4. С. 149). Цель «упрашивания»
(ст. 138) — достижение полного «безмолвия» (ст. 140) (ве­
роятно, обыгрываются идиоматические формулы «ледяное
безмолвие» и «мертвая тишина»). Средство — «засушива­
ние» музыки (ст. 140). При сыпном тифе больного посто­
янно мучит жажда, поэтому содержащие воду лед и лужи
(а в лефовской редакции еще и «капли сырости в углу»}
должны «безмолвствовать как можно суше» (ст. 140).

М. Кирнарский. Обложка книги
Б. Пастернака «Охранная
грамота» (Л., 1931).
Это повесть о судьбе Поэта,
материалом которой стала
собственная биография
Пастернака, соотнесенная с
трагическим путем Маяковского
и судьбой поколения
Ст. 141-155. Образ «музыки во льду» (ст. 141) рож­
дается из ст. 123-128, посвященных оледеневшему вокза­
лу. В них вновь звучит ключевая тема «ВБ» — тема ин­
теллигенции и ее судьбы в контексте совершающихся
исторических перемен. С интеллигентом, добровольно
приближающим час своей гибели, мы уже встречались
в ст. 107-118, однако этот образ с автором поэмы имеет
мало общего. В ст. 141 употребляется местоимение «мы»,
и с этого момента автор говорит о себе самом как об одном
из представителей среды, совершенно аполитичной, не уча­
ствовавшей в революционном движении и, как правило,
связанной с искусством. Люди этой среды в пореволюци­
онное время оказались не у дел и вынуждены были сойти
со сцены. Отчетливое понимание специфики своего круга
существовало у П. еще задолго до революционных собы­
тий. В «Охранной грамоте» он писал: «Поколенье было апо­
литичным, мог бы сказать я, если бы не сознавал, что
ничтожной его части, с которой я соприкасался, недоста­
точно даже для сужденья обо всей интеллигенции. Такой
стороной было оно повернуто ко мне, скажу я, но тою же
стороной обращалось оно и ко времени, выступая со свои­
ми первыми заявленьями о своей науке, своей философии
и своем искусстве» (ПСС. Т. 3. С. 213). В личном письме

Л. Пастернак.
Автопортрет с женой. 1927
П. высказывался в том же духе: «...я сын художника, ис­
кусство и больших людей видел с первых дней и к высоко­
му и исключительному привык относиться как к природе,
как к живой норме. Социально, в общежитии оно для меня
от рожденья слилось с обиходом. Как размноженное яв­
ленье, оно для меня не выделено из обыденности цеховым
помостом, не взято в именные кавычки» (Письмо М. А. Фро-
мануот17июня1927г.//ПСС.Т.8.С.42).В1936г.
А. К. Тарасенков записал горькие слова П. о необратимых
изменениях в родственной ему среде: «Даже родственники
Андрея Белого, мои друзья, жители Арбатского района, —
и те делают удивленно-изумленные шокированные лица,
когда я выкидываю какое-нибудь коленце, вроде того, как
я сказал на дискуссии о том, что понял коллективизацию
лишь в 1934 году. У нас отсутствует борьба мнений, борь­
ба точек зрения. И даже по-своему честные люди начина­
ют говорить с чужого голоса» (Тарасенков А. К. Пастернак:
Черновые записи 1934-1939 гг. // ПСС. Т. 11. С. 174).
Именно здесь содержится самый главный признак, кото­
рым П. наделяет свою среду: это самостоятельность мыш­
ления и выбора. В письме в защиту Н. Н. Вильяма-Виль-
монта, исключенного из Брюсовского института во время
идеологической чистки, П. так характеризует своего моло-

К. Юон.
Портрет Николая Асеева.
1925
дого друга: «Изо всей молодежи, ко мне ходившей и мне из­
вестной, выделил и приблизил я его оттого, что для него
время началось не с ЛЕФа и на нем не кончится, оттого,
что он живет мыслью и культурной тягою, как дай Бог
всякому» (Письмо П. С. Когану, конец ноября 1923 г. //
ПСС. Т. 7. С. 456). В 1957 г., оценивая уже созданную
часть «живаговской» эпопеи, П. писал следующее: «...по
слепой игре судьбы мне посчастливилось высказаться пол­
ностью, и то самое, чем мы так привыкли жертвовать
и что есть самое лучшее в нас, художник, оказался в моем
случае незатертым и нерастоптанным» (Письмо Е. А. Бла­
гининой от 16 декабря 1957 г. // ПСС. Т. 10. С. 289). В то
же время П. удивляла и расстраивала готовность близких
ему людей отказаться от «художника в себе», рассеяться,
смешаться с массой, отчасти вследствие страха перед над­
вигающейся неизбежностью, отчасти из-за растерянности
и неумения выбрать правильную позицию в наступившем
общественном хаосе. Отсюда понятно, почему П. так остро
чувствовал общность с Маяковским и Асеевым — до той
поры, пока их индивидуальность не растворилась в лефов-
ском потоке, почему острое ощущение счастья вызвала
внезапно установившаяся переписка с Цветаевой, почему
общение с Андреем Белым, несмотря на частые расхожде-

Владимир Маяковский.
Берлин. Конец 1922 г.
Один из любимых фотопортретов
поэта, использованный им
в качестве фронтисписа в трех
книгах
ния с ним, П. ставил всегда очень высоко. «Всем нам яв­
лялась традиция, всем обещала лицо, всем, по-разному,
свое обещанье сдержала. Все мы стали людьми лишь в той
мере, в какой людей любили и имели случай любить. Ни­
когда, прикрывшись кличкой среды, не довольствовалась
она сочиненным о ней сводным образом, но всегда отряжа­
ла к нам какое-нибудь из решительнейших своих исключе­
ний. Отчего же большинство ушло в облике сносной и толь­
ко терпимой общности? Оно лицу предпочло безличье...»
(Охранная грамота // ПСС. Т. 3. С. 151). Постепенную
гибель этой среды П. описал в «Докторе Живаго»: «Стран­
но потускнели и обесцветились друзья. Ни у кого не оста­
лось своего мира, своего мнения. Они были гораздо ярче
в его воспоминаниях. По-видимому, он раньше их переоце­
нивал. Пока порядок вещей позволял обеспеченным блажить
и чудесить за счет необеспеченных, как легко было при­
нять за настоящее лицо и самобытность эту блажь и пра­
во на праздность, которыми пользовалось меньшинство,
пока большинство терпело! Но едва лишь поднялись низы
и льготы верхов были отменены, как быстро все полиня­
ли, как без сожаления расстались с самостоятельной мыс­
лью, которой ни у кого, видно, не бывало!» (ПСС. Т. 4.
С. 173). Ср. также в следующем фрагменте из романа, где

К. Богуславская. Генерал.
Литография из альбома
«Герои и жертвы революции»
(Пг., 1918)
возникающий и в «ВБ» мотив иллюзии течения привыч­
ной, дореволюционной жизни совмещается с мотивом ги­
бели интеллигентской среды: «Кругом обманывались, раз­
глагольствовали. Обыденщина еще хромала, барахталась,
колченого плелась куда-то по старой привычке. Но доктор
видел жизнь неприкрашенной. От него не могла укрыться
ее приговоренностъ. Он считал себя и свою среду обречен­
ными. Предстояли испытания, может быть, даже гибель.
Считанные дни, оставшиеся им, таяли на его глазах»
(ПСС. Т. 4. С. 182). Метафора ухода «со сцены» (ст. 144),
продолжая театральный мотивный ряд «ВБ», предсказы­
вает образность стихотворения «Гамлет», начинающего
семнадцатую часть романа «Доктор Живаго».
Со ст. 145 комментируемого фрагмента («Здесь места
нет стыду») начинается возвращение к зачину поэмы, где
в ст. 17-20 мотив стыда совмещается с многозначным сло­
вом «песнь». Теперь автор заявляет о своей органической
преданности среде, от которой он неотделим, в том числе
косвенно отвечая на упреки в нежелании перейти на твер­
дую советскую платформу, оторваться от своего мелкобур­
жуазного происхождения. Ответом на эти обвинения звучат
ст. 146-147, в которых, возможно, содержится аллюзия на
тройное отречение апостола Петра. «Тупое слово — “враг”»

Банкир.
К. Богуславская. Банкир.
Литография из альбома
«Герои и жертвы революции»
(Пг., 1918)
(ст. 149) входило в активнейший политический словарь со­
ветской эпохи, причем число людей, которых целыми со­
словиями записывали во враги или в потенциальные враги
советской власти, постоянно росло. В частности, интелли­
генты очень рано оказались под подозрением. За очевид­
ностью приведем тут только один, но очень выразительный
пример — из пьесы Маяковского «Мистерия-Буфф», в ко­
торой действует враг советской власти — интеллигент, рас­
суждающий следующим образом: «Работать — / и не по­
думаю даже. / Сяду себе вот тут и займусь саботажем».
Автор «ВБ» в комментируемом фрагменте противопостав­
ляет агрессивному слову «враг» доброжелательное слово
«гость»'. «Гощу. — Гостит во всех мирах / Высокая бо­
лезнь». Читай: я не враг советской власти, а гость, причем
даже не в Стране Советов, а вообще на Земле (ср. с идио­
мой: «Все мы гости в этом мире» и с романтическим обра­
зом «Гость прекрасный с вышины» — В. А. Жуковский).
Может быть, и в ст. 150-151 следует видеть отсылку к еван­
гельскому контексту. Ср., во всяком случае, в финале позд­
нейшей «Рождественской звезды» П.: «...с порога на деву /
Как гостья, смотрела звезда Рождества». Наиболее близ­
кой смысловой параллелью к финалу комментируемого
фрагмента следует считать стихотворение П. «Ночь» (1956)

ОКТЯБРЬ 1917-1918.
ГЕРОИ и ЖЕРТВЫ
РЕВОЛЮЦИИ.
Обложка альбома литографий
«Герои и жертвы революции»
(Пг., 1918) со стихами
В. Маяковского
СИС/НКИ:
с его знаменитой концовкой, соотносящей временность зем­
ной жизни и вечность: «Ты — вечности заложник / У вре­
мени в плену».
Ст. 152-155, вероятно, будет уместно соотнести с бо­
лее поздним стихотворением О. Э. Мандельштама «Полночь
в Москве. Роскошно буддийское лето...» (1931), в котором
также речь идет об отношениях лирического героя с веком:
Пора вам знать, я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея, —
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать, —
Ручаюсь вам — себе свернете шею!
Мандельштам здесь вызывающе хочет быть «как все»,
чтобы слиться с веком, с современностью. Автор «ВБ» при­
знается в сходном желании {«Всю жизнь я быть хотел как
все»), но как в слабости. Сам «век в своей красе» (ст. 153)
(трагической и гибельной, но, без сомнения, высокой) не
дает поэту предаваться «нытью» (ст. 155). Более того, век
стремится подражать поэту в понимании современности.
Ср. со сходным пониманием своей роли в истории и в со-

...... да
‘
ГЕРОИ
А. Родченко. Обложка
книги «Герои и мученики
пролетарской революции»
(М., 1924)
МУЧЕНИКИ
к
чч
ПрплетдрекиЙ
РЕВОЛЮЦИИ
А ВЫПУСК1 А
МОЕКРЙСКЛЙ РАБОЧИЙ192^
временности у доктора Живаго: «Ему насквозь были ясны
пружины их пафоса, шаткость их участия, механизм их
рассуждений. Однако не мог же он сказать им: “Дорогие
друзья, о как безнадежно ординарны вы и круг, который
вы представляете, и блеск и искусство ваших любимых
имен и авторитетов. Единственно живое и яркое в вас,
это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали ”»
(ПСС. Т. 4. С. 478).
Ст. 156-166. П. продолжает давать характеристику
себе и своему окружению, еще дважды используя форму­
лу, впервые опробованную в ст. 141: «Мы былимузыкою(й)...»
Биографический коммент, к ст. 156 содержится в ме­
муарах младшего брата поэта о времени революции, разру­
хи и голода: «Так жили и мы, на Волхонке, в большой мно­
гокомнатной квартире, теперь жутко холодной, ставшей
нам даже враждебной <...> Гостиная — теперь заброшен­
ная, аккумулировала холод, как погреба в деревнях; там,
по совету настройщика, был оставлен на зиму, на ровную
температуру, мамин рояль. <...> Я помню, как в один из
первых, поистине теплых дней весны, в такой вот день
всеквартирного раскрытия дверей, мы —яс Борисом — ре­
шились зайти в гостиную, поглядеть, что там за зиму про-

Л. Пастернак.
За роялем. Портрет
Р. И. Пастернак.
1910
изошло... <...> На запыленной, серой, черно-лаковой крыш­
ке рояля, на таком же пыльном блюдце, стояла кем-то
с осени забытая чайная чашка. В ней, наполовину недопи­
той, оказалась прозрачная, желтая — еще ледышка, глад­
кой поверхности. Картина, правда, ничем не замечатель­
ная; но вид желтого льда чая в чашке, вид смерти в чашке,
стоящей на источнике жизни, на рояле, сейчас еще молча­
щем, — поразила меня признаком какой-то неодолимости
рока! <...> По-новому столкнувшись со свидетельствами
тех далеких уже времен, я споткнулся на строке — “мы
были музыкой во льду” и другой — “мы были музыкою ча­
шек”. Как! Как не узнать тут Волхонки, погреба в гости­
ной, заслякоченный черный ход и эту чашку, на Бехштей-
не!» (Пастернак А.: 368-369). Ср.: Флейшман 2006: 647-648.
В ст. 156 П., по-видимому не случайно, употребляет ста­
ринное выражение «кушать чай», ассоциирующееся в пер­
вую очередь с русской прозой XIX в., столь любимой ин­
теллигенцией. Ср., например: «Они пришли часов в девять,
кушали чай, потом принялись за вино и знали, что ровно
в половине двенадцатого им надо отправляться домой»
(«Скверный анекдот») (Достоевский. Т. 5: 5); «В обоих до­
мах кушали чай и домашнее варенье, приправляемые та­
кими разговорами, которые приводили в ужас Софью Ни-

Л. Пастернак. Сестры слушают
музыку. За пианино —
Р. И. Пастернак. 1917
колавну» («Семейная хроника») (Аксаков: 175); «Прохор
просунул голову и доложил: — Барышня Павла Захаровна
просят кушать чай» («Василий Теркин») (Боборыкин:
371) и проч.
Исчезновение традиционных московских чаепитий
впоследствии станет одним из основных мотивов «револю­
ционной» гл. 8 «Спекторского»:
Сейчас мы руки углем замараем,
Вмуруем в камень самоварный дым,
И в рукопашной с медным самураем,
С кипящим солнцем в комнаты влетим.
Но самурай закован в серый панцирь.
К пустым сараям не протоптан след.
Пролеты комнат канули в пространство.
Зари не будет. В лавках чаю нет.
О том, как П. любил сам ставить самовар, вспомина­
ли многие мемуаристы, в частности Е. Б. Черняк (см.:
ПСС. Т. И. С. 135).
Понятно, почему в комментируемом фрагменте чашки
ушли «кушать чай во тьму» (ст. 157): погибший во время
войны быт не восстановим. Комнаты, в которых раньше

А, Родченко. Фотомонтаж
«Быт» к поэме В. Маяковского
«Про это» (М.; Пг., 1923).
Для Маяковского чаепитие —
атрибут мещанства
совершалось чаепитие, опустели, дома не топятся, внутрен­
нее жилое пространство слилось с нежилым. Кроме того,
и заваривать нечего: в голодной Москве чай не продается.
Ушедшие в небытие московские чаепития становятся ме­
тонимией разрушенного быта-бытия. Ср. также в стихо­
творении П. «Русская революция» (1918) о февральской
революции: «Что эта изо всех великих революций / Свет­
лейшая, не станет крови лить, что ей / И Кремль люб,
и то, что чай тут пьют из блюдца. / Как было хорошо
дышать красой твоей!»
Близкую трактовку этого фрагмента дает Н. Н. Ви-
льям-Вильмонт: «Дело в том, что у обжитых московских
старожилов (не только у особенных капиталистов) води­
лись севрские, гарднеровские или, на худой конец, кузнецов­
ские чайные сервизы. Их-то мы и выменивали на пшено
и прочие сельскохозяйственные продукты. Они-то и ухо­
дили “кушать чай во тьму ", покидая голодную и холодную
Москву в ранние двадцатые годы» (Вильям-Вильмонт:
163-164).
При этом уход «во тьму», вероятно, означает как дви­
жение в пространстве («во тьму /Глухих лесов» — ст. 157-
158) — «мы» отодвинулись на неосвещаемую периферию
(ср. выше в ст. 107, 109, где интеллигент изображался «сза-

Дети в
красноармейских
шинелях и
буденовках во
время парада на
Красной площади.
Фотография. 1919
ди», «в огне декретов и реклам»), так и движение во вре­
мени («во тьму / <...> косых замашек/ И тайн, не льстя­
щих никому» — ст. 157-159) — ушли в прошлое, сошли со
сцены истории. «Косых замашек» здесь, возможно, рас­
шифровывается как «по-интеллигентски неловких», одна­
ко идиома «косые взгляды» тоже, по-видимому, не должна
быть забыта. Ср. в «Докторе Живаго»: «Этим и страшна
жизнь кругом. Чем она оглушает, громом и молнией? Нет,
косыми взглядами и шепотом оговора» (ПСС. Т. 4. С. 49).
Строка «И тайн, не льстящих никому» (ст. 159), как ка­
жется, намекает на многократно обличенную склонность
интеллигентов к усиленной рефлексии, самокопанию.
В ст. 160-162 П. возвращается к теме пореволюционных
холодов в сочетании с мотивами дурных примет: встретить
женщину с пустыми ведрами — к беде; стая галок или во­
рон с утра кричит — к худу (ср. в «Спекторском»: «Трещал
мороз, деревья вязли в кружке / Пунцовой стужи...»). «Ве­
дра» (ст. 160) связаны и с темой неработающего водопро­
вода (ср. в ст. 83-85). Об этой подробности быта 1920-х гг.
вспоминает Е. Б. Пастернак: воду для умывания Пастернак
«приносил из коридора, где стояли запасенные с вечера ве­
дра, иногда в морозы покрывавшиеся за ночь корочкой льда»
(Пастернак Е.: 346). «Ворота», может быть, перенесены

Волхонка, дом 14
(угловой дом).
В квартире No 9
на втором этаже
с 1911 по 1937 г.
жил Б. Пастернак
в ст. 161 из поговорок: «Ни в какие ворота не лезет»
и «Пришла беда — открывай ворота».
Но П. не ограничивается в «ВБ» лишь воспеванием
своей «среды». В ст. 163-164 обличается инертность мыш­
ления интеллигенции. Ее надоевшие теории не могут объ­
яснить ужасов нового времени, в первую очередь разрухи,
а главное, ничего не меняют в страшной реальности (тема
холостого хода мысли, как кажется, отразилась и в тавто­
логической рифме «ход» / «ход», использованной в фина­
ле комментируемого фрагмента). Именно поэтому дальше
следуют строки о «заслякоченном черном ходе» (ст. 165-
166): интеллигентская мысль оказалась неплодотворной,
она была не в состоянии преобразовать действительность,
поэтому пришло время «сойти со сцены». О «заслякочен­
ном черном ходе» вспоминал А. Л. Пастернак: «...поэма —
запортретированная жизнь нашего дома, Волхонки, в тот
жуткий, тифозный год! И лед, и музыка, и черный ход —
и ветры — за что ни возьмись! <...> “Заслякоченный чер­
ный ход”! Сколько страшных, сколько грустных, но даже
и смешных картин связано с нашим черным ходом! По
крутой лестнице, с трудными забежными, на поворотах,
ступенями, мы таскали и дрова, и бревна, и воду — водо­
провод не работал, где-то лопнули трубы. Ведра качались

Вид с портика Большого театра
на площадь Свердлова (ныне
Театральная). Фотография. 1926
на ходу, вода расплескивалась, она замерзала на ступенях,
еще более затрудняя подъем. Однажды — и смех, и грех —
Боря (или сестра?) поднимался по этим заслякоченным
ступеням, держа в руках только что с огня снятую ка­
стрюлю с горячей бурдой, тогда именовавшей себя гордо —
“супом”, но поскользнулся, и суп струями и водопадом
пролился до самого низа! В голодный год — это было тра­
гично, и не до смеха!» (Пастернак А.: 369).
Иную трактовку формулы «музыка во льду» предла­
гает К. М. Поливанов, связывая ее с темой Большого теа­
тра: «...В разных текстах Пастернака, от стихов 1917
года до романа “Доктор Живаго”, выделяется “артисти­
ческий” характер революции. В поэме о революции “Высо­
кая болезнь ” он пишет о “музыке во льду ”, “музыке чашек ”
и помещает себя в оркестровую яму во время Девятого
съезда Советов, проходившего в Большом театре» (Поли­
ванов 2009: 570).
Ст. 167-174. Девятый съезд Советов проходил с 23
по 28 декабря 1921 г. в помещении Большого театра в Мо­
скве. П. по гостевому пропуску посетил, судя по всему,
одно из заседаний съезда. Пропуск, по которому поэт про­
шел на съезд, был предоставлен его семье художником

Л. Пастернак. Наброски к
портрету Ленина на II Конгрессе
Коминтерна. Июль 1920
И. И. Бродским. Бродский познакомился с отцом будуще­
го автора «ВБ», Л. О. Пастернаком, задолго до революции,
они оба участвовали в Товарищеских передвижных вы­
ставках. Специализируясь после 1917 г. в основном на
портретах большевистских лидеров и уже умея оценивать
всю выгоду этого положения, Бродский пытался привлечь
приятеля к сходной работе. Аналогичное предложение по­
следовало и от представителей новой власти. Художник
согласился и сделал несколько рисунков в Кремле во вре­
мя заседаний различных комитетов, комиссий и советов.
Среди них — одна из зарисовок Ленина, которую Л. О. Па­
стернак выполнил в 1921 г., незадолго до своего отъезда
в Германию. В семье художника к вождю мирового про­
летариата относились в это время более чем лояльно. Мно­
го лет спустя об этом вспоминала сестра поэта, Жозефина
Пастернак: «...Отец не был социалистом, хотя и восхи­
щался Лениным. В Ленине он видел что-то аристократи­
ческое. Ленин был представителем настоящего российско­
го дворянства. Об этом говорили его манеры, движения,
естественность, даже звук его голоса и произношение. Так­
же особое чувство юмора и какое-то добродушие, отличав­
шее его от других революционеров. Он живо на все реаги­
ровал, не следовал какой-то определенной доктрине,

Ленин на
III Конгрессе
Коминтерна.
Справа —
художник
И. Бродский.
Фотография.
1921
избегал скучной тенденциозности: гениальный человек»
(Пастернак Ж.: 178-178).
Мы не знаем наверняка, предназначался ли пропуск
в Большой театр для отца, уже покинувшего пределы Со­
ветской России, или И. И. Бродский решил предоставить
возможность стать свидетелем этого исторического события
сыну. Так или иначе, на открытие IX съезда вместо ху­
дожника отправился поэт и оставил для нас портрет Ле­
нина в «ВБ». О своем посещении заседаний (или одного
заседания) IX съезда Советов П. не обмолвился больше ни
единым словом в письмах того времени, его впечатления
не отражены в воспоминаниях современников. Это не го­
ворит о том, что события съезда не волновали поэта, одна­
ко гораздо более важные обстоятельства личного плана
вытеснили их на периферию. Как раз на двадцатые числа
декабря 1921 г. выпала первая разлука П. с его невестой
Е. В. Лурье, которую в это время вызвали в Петроград ро­
дители. 22 декабря датировано письмо, которое П. отсы­
лает вслед уехавшей. На следующий день съезд начал свою
работу. Поскольку П. собирался в ближайшем будущем
тоже отправиться в Петроград для знакомства с родителя­
ми Е. В. Лурье, то, очевидно, он спешил закончить все
дела. С этим намерением связаны спешка и суета, всегда

БОРИС ЛЛСТСРНЛК
сестра
моя
жизнь
Обложка книги «Сестра моя жизнь»
(М., 1922). Тираж в 1000 экземпляров
был раскуплен моментально.
Современники Пастернака
воспринимали эту книгу стихов
как главную в его творчестве
издлтвльство
3. И. РРЖеБИНЛ
,МОСКВА
предшествующие долгосрочным отъездам: «пред тем обе­
гав двадцать мест». Возможно, что описанное в поэме по­
явление П. на съезде «сутки на вторые» — это ошибка
памяти, потому что «день торжеств» был первым днем ра­
боты съезда. В «Известиях» открытие съезда описывалось
так: «В глубине сцены раздаются торжественные звуки
Интернационала, огромный оркестр заполняет ими весь
зал. Все встают» (Открытие съезда // Известия. 1921.
24 декабря. С. 1). Ошибка П., вероятно, также проистека­
ет из личных обстоятельств. Более важное событие вытес­
нило менее значительное: начало работы съезда относится
ко вторым суткам после проводов на вокзал Е. В. Лурье.
«Сумерки сырые», которые упоминаются в этом фраг­
менте, не совсем совмещаются с последующим описанием
зимней погоды (см. коммент, к ст. 183-184) и с газетными
данными, согласно которым в Москве в это время стоял
сильный и сухой мороз — минус 18 градусов. Очевидно,
тема послевоенной разрухи, возникающая в ст. 177 («смо­
трело полным погорельцем»), наводила поэта на излюблен­
ный им образ «черной весны» — внезапной оттепели, кото­
рая переживается несколько раз за зиму, в том числе и в
декабре. Ср. также в раннем стихотворении «Февраль. До­
стать чернил и плакать...» (1912), где разворачивается сход-

Обложка второго издания книги
«Сестра моя жизнь» (Берлин, 1923)
ный мотив и грачи сравниваются с «обугленными грушами».
Однако, как мы увидим чуть дальше, в «ВБ» тема «черной
весны» отошла на второй план, и описание морозного зим­
него дня оказалось более привлекательным для П. Ср. так­
же с описанием Москвы того же времени в «Спекторском»:
Тогда скорей на крышу дома слазим,
И вновь в роях недвижных верениц
Москва с размаху кувыркнется наземь,
Как ящик из-под киевских яиц.
Испакощенный тес ее растащен.
Взамен оград какой-то чародей
Огородил дощатый шорох чащи
Живой стеной ночных очередей.
Кругом фураж, не дожранный морозом.
Застряв в бурана бледных челюстях,
Чернеют крупы палых паровозов
И лошадей, шарахнутых врастяг.
Пещерный век на пустырях щербатых
Понурыми фигурами проныр
Напоминает города в Карпатах:
Москва — войны прощальный сувенир.

МОГУЧИМ УЛАРОМ
ТРУЛЛ МЫ УНИЧТО­
ЖИМ ОКОВК РАЗРУХИ
В. Кудряшов. Могучим ударом
труда мы уничтожим оковы
разрухи. (Госиздат; Казань).
Плакат. 1921
Ст. 175-198. Фрагмент начинается с метафоры дви­
жения по рельсам (ср. с идиомой: «твердо встал на путь»,
например, исправления — или «встать на рельсы марксиз­
ма»): поэт уподобляется поезду или трамваю, идущему по
рельсам; он оглядывает пространство вокруг себя, словно
из окна вагона, и видит Москву, изуродованную разрухой,
как пожаром 1812 г. («Смотрело полным погорельцем»).
Сходная образность уже встречалась в «ВБ» и представля­
ется характерной не только для этого произведения, но
и для творчества П. вообще. Ср., например, в стихотворе­
нии «Распад» (1919), сюжет которого тоже связан с дви­
жением поезда через разоренную землю. В обоих текстах
возникает образ пожара: «...и всё окрест / Смотрело пол­
ным погрелъцем» — «Там ночь, шатаясь на корню, / Це­
лует уголь поутру». Эпиграф к стихотворению «Распад»
взят из «Страшной мести» Н. В. Гоголя: «Вдруг стало ви­
димо далеко во все концы света» (Гоголь: 275). Тема ши­
рокого охвата взглядом окружающей действительности от­
четливо звучит и в комментируемом фрагменте: «Я... глядел
кругом», «всё окрест / Смотрело полным погорельцем», «во­
прос карельский / Глядел и вызывал вопрос / В больших
глазах больных берез», «на слепнущих глазах творца». Огля­
дываясь окрест, поэт описывает увиденное: «с стенных га-

ВОЕВАТЬ МЫ НЕ ХОТИМ-НО СОВЕТЫ ОТСТОИМ!
Н. Когоут. Воевать мы не хотим,
но Советы отстоим! (Госиздат;
Москва). 1922. Плакат периода
войны в Карелии
зет вопрос карельский», — по ходу своего движения он чи­
тает заголовки статей о карельском вопросе в вывешенных
газетах. Речь идет о так называемой зимней кампании в Ка­
релии Красной армии, спровоцированной «бело-финском
мятежом» 1921-1922 гг. Информация о ходе этой кампа­
нии публиковалась в каждом номере центральных газет
декабря 1921 г. Карельскому вопросу, в частности, был по­
священ один из пунктов доклада Л. Д. Троцкого о строи­
тельстве Красной армии на IX съезде Советов (Известия.
1921. 28 декабря. С. 1-2). Березы, упомянутые в ст. 182,
тоже имеют отношение к Карелии (ср. с породой «карель­
ская береза»). В строках о «больших глазах больных берез»,
смотрящих из «стенных газет», вероятно, отразился при­
зыв из стихотворения Маяковского «Мама и убитый нем­
цами вечер» (1914): «Ах, закройте, закройте глаза газет».
В строках «На телеграфные устои / Садился снег тесьмой
густою» вновь описывается погода, но теперь это описание
более соответствует реальности: в декабре 1921 г. в Москве
отмечались обильные снегопады, толщина снегового покро­
ва достигала двух метров. Словосочетание «телеграфные
устои», может быть, содержит намек на классическую фор­
мулу В. И. Ленина, призывавшего большевиков в 1917 г.
захватить в первую очередь телеграф, почту, мосты

Аноним. Красная армия бейся
спокойно, питерский рабочий стоит
на своем посту... (Севцентропечать;
Петроград). Плакат. 1920
и железную дорогу. «Зимний день» кончается «не сам со­
бою, но в ответ / На поученье» — речи на съезде и есть то
«поученье», в ответ на которое день не выдерживает и кон­
чается.
Мысли о съезде, на который спешит поэт, вызывают
у него историческую ассоциацию — русскую революцию
он соотносит с Великой французской революцией (1789—
1794), а сам съезд — с конвентом. Конвент — законода­
тельный орган во Франции времен революции, фактически
наделенный неограниченными полномочиями. Вопрос
о продолжении или прекращении террора постоянно вы­
зывал горячие споры в конвенте. Отстаивавший террор
и успешно применявший его против своих оппонентов,
Робеспьер сам пал жертвой террора в июле 1794 г. Анало­
гии между революционной Францией и Россией постоян­
но возникали в эпоху революции и в творчестве П. К 1917 г.
относится его попытка написать пьесу о французской ре­
волюции, которая осталась незаконченной, — «Драмати­
ческие отрывки». Действие в ней происходит накануне ги­
бели Робеспьера, на самом пике борьбы в конвенте.
Позднее, в «Послесловье» к «Охранной грамоте», оформ­
ленном как письмо к уже умершему Рильке, П. призна­
вался: «Едва ли сумел я как следует рассказать Вам о тех

Д» здрмвствумт 3-я Годовщина Октябрьском революции.
Д. Моор. Да здравствует 3-я
Годовщина Октябрьской
революции! (Госиздат; Москва).
Плакат. 1920
вечно первых днях всех революций, когда Демулены вска­
кивают на стол и зажигают прохожих тостом за воздух.
Я был им свидетель» (ПСС. Т. 3. С. 524). Драматическая
история французского конвента и ожесточенной внутрен­
ней борьбы партий в декабре 1921 г. на «мгновенье» пока­
залась П. и его современникам типовой «сказочной» «мо­
ралью», годящейся и для советской «сказочной канвы»
(возможно, здесь автор «ВБ» намекает на конкретную мо­
раль: «Сказка — ложь, да в ней намек // Добрым молодцам
урок»). Вероятно, конвент упомянут также в связи с со­
ветским террором — диктатурой пролетариата. Ср. в ле-
фовской редакции ст. 280-283: «...в театре террор/Поет
партеру ту же песнь, / Что прежде с партитуры тенор /
Пел про высокую болезнь».
Следующий фрагмент (ст. 191-198) можно понять ам­
бивалентно. «Сказкой» представляется автору не только
судьба конвента, но и дальнейшее рассуждение о роли лич­
ности в истории. «Гения горячка» (ср. с отрывком из очер­
ка «Люди и положения», не вошедшим в окончательную
редакцию: «Ленин <...> с горячностью гения, не колеблясь,
взял на себя ответственность за кровь и ломку...» — ПСС.
Т. 3. С. 531) только кажется крепче цемента (белым це­
мент становится со временем, когда затвердевает и дока-

Г. Зейлер. Держись! Держись еще
немного. Рабочие всех стран уже
встают, уже идут тебе на помощь.
Плакат. 1918
зывает свою прочность). На самом же деле эта горячка
ничего скрепить не в состоянии и сама становится причи­
ной гибели. Не потому ли в комментируемых строках яв­
ственно обыгрывается идиома «белая горячка»? Сказкой
в итоге оказывается и ожидание быстрого строительства
нового общества, потому что только Богу удалось сотво­
рить мир за семь дней (отсюда — «в конце недели»; напом­
ним также, что П. пришел на съезд в субботу или воскре­
сенье). Возможно, это чудо подвластно и эпосу, создатель
которого {«слепнущий творец», Гомер) тоже может выстро­
ить крепость за короткий срок: «Родятся стены цитадели
/Иль крошечная крепостца». Обратим внимание на почти
буквальное совпадение с началом поэмы (ст. 11-16): «рож­
дается троянский эпос», «слабеют, слепнут», «и в крепо­
сти крошатся своды». С другой стороны, эти строки мож­
но прочитать иначе: «гения горячка» — это и есть
творческая мысль создателя (ср. с названием всего произ­
ведения П. «Высокая болезнь»), которая, несмотря на его
слепоту, цементирует постройку. Отсюда и конечная сен­
тенция, продолжающая тему строительства: «Кто не ходил
за этой тачкой, / Тот испытай и поболей». Возможно,
под образом строителя подразумевается также Петр Вели­
кий, самолично ходивший «за тачкой» и умерший от го-

Ю. Бонди. Верю, сотую встретим
годовщину... (Костромская РОСТА).
1920. Плакат с лозунгом
из стихотворения В. Маяковского
рячки. Метафорическая же горячка петровского гения по­
строила новый мир (о Петре речь еще пойдет ниже — см.
ст. 227-238). Описание этого состояния дается П. в сти­
хотворении «Петербург» (1915):
Нет времени у вдохновенья. Болото,
Земля ль, иль море, иль лужа, —
Мне здесь сновиденье явилось, и счеты
Сведу с ним сейчас же и тут же.
Горячка гения самому П. была известна по опыту,
связанному не с историческими преобразованиями, а с по­
этическим творчеством. Очевидно, высокой болезнью пред­
стоит переболеть тому, кто не ходил за тачкой истории.
Ст. 199-207. Под «новостью» автор понимает эпо­
хальные события, исторические перемены, свидетелем
которых ему самому довелось стать. Они двигают вперед
мировую историю, но их ежедневное переживание оказы­
вается часто непосильным для обычного человека, на долю
которого выпало жить «во время перемен». Для иллюстра­
ции этой мысли П. использует мотив из мифа о царе Ми­
дасе: «золотой пирог» новости значителен и прекрасен

Г. Моотсе. Карикатура на
обложке журнала «Пугач»
(Май 1917. No 3). Среди
персонажей карточной
колоды — Николай II с
императрицей Александрой
Федоровной и их близкий
круг: Григорий Распутин,
Анна Вырубова, Петр Бадмаев,
Матильда Ксешинская, а также
министр Императорского
Двора барон Фредерикс,
обвиненный в измене военный
министр Сухомлинов и другие
в историческом плане, но не может быть насущной «пи­
щей» для человека (в ст. 201, вероятно, обыгрывается иди­
ома «преподнести под соусом»). Отсюда противопоставле­
ние «мелочей» и «деталей» — питающей «чреду веков»
новости. Пока историческое событие обрастает легендами
и преданиями и становится частью непрерывно идущего
мирового процесса, мелочи повседневности по-прежнему
наполняют человеческую жизнь — «мелочи преобладали».
Свойством сознания остается способность на отдалении
видеть большое, не замечая более «пошлых мелочей»
(ст. 204). Ср. в стихотворении С. Есенина «Письмо к жен­
щине» (1924), в котором находим некоторые типологиче­
ские совпадения с «ВБ»:
Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму —
Куда несет нас рок событий.
Лицом к лицу
Лица не увидать.
Большое видится на расстоянья.

с
с
ю
Ч
ш
Аноним.
Карикатура
на обложке
журнала
пролетарской
сатиры
«Соловей» (1917.
No 1. 24 декабря)
с двустишием
В. Маяковского:
«Ешь ананасы
и рябчиков
жуй, / День
твой последний
приходит,
буржуй»
Все это ведет к амбивалентности оценок происходя­
щего в стране: величие и значительность исторических со­
бытий хотя и ощущается их современниками, но никак не
помогает им выжить. Отсюда и ощущение обреченности
своей «среды», в том числе и собственной обреченности
(ср. ст. 141-166). Вероятно, именно так объясняется союз
«но», разделивший две смысловые части поэмы (ст. 167).
Фрагмент о трагической гибели «среды» сменяется воспо­
минаниями о съезде Советов как эпохальном событии со­
временности, придающем этой современности осмыслен­
ность в контексте «большой истории»: «Но я видал Девятый
съезд / Советов».
Ст. 208-226. Сначала П. возвращается мыслями
к IX съезду Советов и вспоминает о многочисленных еди­
ногласных и потому «фарсовых» голосованиях на нем, как
о типовых голосованиях на всевозможных коммунистиче­
ских собраниях («Уж я не помню основанья / Для гладко­
го голосованья»). Ср., например, в итоговой газетной статье
о IX съезде Советов: «Съезд, единогласно подтвердив твер­
дую волю трудящихся масс Советской России и всех вхо­
дящих в Советскую Федерацию республик к сохранению
мира, столь же единогласно подчеркнул свою не менее твер-

Железнодорожная
станция Иокогамы.
Фотография.
Сентябрь 1923.
Два миллиона
человек лишились
крыши над головой
дую решимость изыскать все необходимые средства к соз­
данию мощной и бодрой духом боеспособной армии» {Сте­
клова Ю. Итоги IX Съезда Советов // Известия. 1921. 29
декабря. С. 1). В поисках примера из разряда «пошлых
мелочей» автор забегает в своих воспоминаниях вперед
и пишет о реакции советского официоза на так называе­
мое Великое землетрясение в Канто 1923 г.: оно нача­
лось 3 сентября (8,3 балла по шкале Рихтера) и унесло
жизни более 143 000 человек. Город Иокагама был полно­
стью стерт с лица Земли. Сильнейшие разрушения косну­
лись также крупных городов Токио, Нагоя, Хамамацу. Га­
зета «Известия» сообщала: «Землетрясение в Иокогаме
продолжалось шесть минут. Город совершенно уничтожен.
Пожар в Токио продолжается. Жертв в Токио насчитыва­
ется свыше ста тысяч человек. Улицы запружены трупа­
ми...» (Известия. 1923. 4 сентября. С. 1; ср. с метафорой
последнего дня «Помпеи» в комментируемых строках). Вы­
званное землетрясением цунами стало причиной затопле­
ния острова Изу и гибели всех японских океанских паро­
ходов, отсюда, вероятно, использование в ст. 213-217 «ВБ»
морской образности с обыгрыванием омонимии — «класс
животных» / «социальный класс»: «Класс спрутов и рабо­
чий класс». Под «классом спрутов» П., имитируя издева-

Прием в
БОКСЕ по
случаю приезда
японского
писателя
Тамидзи Найто.
И мая 1924.
Слева направо:
Б. Пастернак,
В. Маяковский,
Т. Найто,
А. Вознесенский,
О. Третьякова,
С. Эйзенштейн,
Л. Брик
тельский газетный жаргон, подразумевает японский «пра­
вящий класс» (ср. идиому «акулы капитализма», а также,
например, строки из стихотворения Демьяна Бедного
«Братское дело» (1921): «Раскинув щупалъцы, как спру­
ты-исполины, / Злом дышат Лондоны, Парижи и Берли­
ны»}, увиденный «тупым» взглядом советского пропаган­
диста («ученого водолаза»). Сразу после выхода в свет
первой редакции «ВБ» (апрель 1924) П. неожиданно по­
лучил подтверждение своим впечатлениям. В начале мая
1924 г. по приглашению ВОКСа (Всесоюзное общество
культурной связи с заграницей) в Москву приехал япон­
ский писатель Тамидзи Найто. Он остановился в гостини­
це «Княжий двор», которая находилась во дворе дома П.
на Волхонке. П. посетил его вместе с О. В. Третьяковой
и М. П. Гонтой (Петровской). Сохранились воспоминания
П. об этой встрече: «На стене огромная карта Токио. Не­
сколько цветных полос, и они покрыты густым дождем
завивающихся стрелок, крестами и цифрами. Цветные по­
лосы обозначают, в какой из шести дней, что длился по­
жар, сгорела территория, данным цветом закрашенная.
Стрелки показывают на направленье ветра. Он образовы­
вал смерчевые воронки. Смерчей было несколько. Цифры
(в тысячах) говорят о числе обугленных и неиспепеленных

Токийский квартал
Асакуса после
землетрясения.
Фотография.
Сентябрь 1923
трупов. Страшно видеть, на каких ничтожных клочках
земли гибла такая тьма народу. Всего в городе сгорело
250 000. Очевидец (русский дипломат; он был в Токио во
время землетрясенья и последовавшего пожара и чудом уце­
лел) рассказал нам о неописуемо жутком, прямо сверхъе­
стественном по ужасу явлении. Дело в том, что ветряные
воронки образовывались от раскаленности воздуха. Сила
же тяги была так велика, что на воздух, кружась, под­
нимались горящие люди, давно уже удушенные. И чем боль­
ше они обгорали, и чем больше становился жар, тем выше
и тем в большем числе они взлетали. Их было множество,
и, болтая руками и ногами, они производили впечатление
живых. Дико было после этого говорить о “литературе”,
о том что мы думаем о “русско-японской ” дружбе и т. д.
и т. д. Я на два дня взял у них несколько японских жур­
налов. Страшные зрелища разрушений. Зловещее сочета­
нье поэтичности пейзажа с разрушенными мостами и на­
сыпями железных дорог» (Существованья ткань: 29; ср.
также: Колесникова).
«Агитпрофсожеский» (ст. 226) — от «Агитпрофсож»
(сокр.): Агитационный комитет профсоюза рабочих желез­
нодорожного транспорта. Телеграмма, которую П. назвал
в поэме «агитпрофсожеским лубком», действительно была

ХГелга. ЛУ& 4 коп.
ГАЗЕТА Ц. К. СОЮЗА РАБОТНИКОВ ЖЕЛ.-ДОР. ТРАНСПОРТА
Заголовок газеты «Гудок». 1920-е
опубликована в железнодорожной газете «Гудок». Ее от­
правили в Японию от лица участников 1-й Сельскохозяй­
ственной и кустарно-промышленной выставки. Так что,
называя эту телеграмму «лубком», П. был точен. Вот ее
полный текст:
Мужайтесь, мы — с вами!
Вчера на площади у главного входа выставки со­
стоялся митинг под лозунгом: «Смычка деревни
с городом».
После горячего призыва, с которым обратился
к присутствующим председатель митинга Лебе­
дев <...> о помощи пострадавшему от стихийно­
го бедствия пролетариату многотысячное собра­
ние единогласно вынесло резолюцию:
«Мы, экскурсанты 1-й сельскохозяйственной и ку­
старно-промышленной выставки СССР, собрав­
шиеся на праздник смычки города и деревни, узнав
о постигшем японский пролетариат и трудовые
массы бедствии, шлем всему японскому проле­
тариату и трудящимся Японии от лица мно­
гомиллионного крестьянства, рабочих [здесь
и далее выделено составителями резолюции. —

Центральные
районы Иокогамы
после Великого
землетрясения.
Фотография.
Сентябрь 1923
Комм.}, красной армии и представителей авто­
номных и союзных с нами республик свое братское
соболезнование.
Мы верим, что рана, нанесенная вам стихией, бу­
дет скоро ликвидирована товарищеской помощью
со стороны трудящихся СССР. Мы сами всего год
как претерпели тягчайшие бедствия голода, а се­
годня мы уже на празднике нашего сельского хо­
зяйства. Раны организма легче изживаются при
рабоче-крестьянской власти. Примите наше со­
чувствие и верьте — мы придем к вам, братья, на
помощь бескорыстно, по-товарищески, как может
только Советская Россия. Разъехавшись по своим
деревням и городам, мы всюду кликнем клич
о братской помощи вам. Мужайтесь — мы с вами.
Да здравствует Советская власть во всем мире!
Да здравствует международная солидарность ра­
бочих и крестьян!»
Резолюцию постановлено передать в Японию по
телеграфу.
(Гудок. Газета Центрального комитета союза
работников железнодорожного транспорта. 1923.
5 сентября. С. 1).

Беженцы на
станции Ено.
Фотография.
Сентябрь
1923
Как видим, резолюция «кощунственно» отделяла
японский «рабочий класс» от остальных жертв землетря­
сения (об этом еще более отчетливо сказано в ст. 323-324
лефовской редакции: «А я пред тем готов был клясться,
/ Что Геркуланум факт вне класса»). Ср. также с первым
сообщением о землетрясении в газете «Известия»: «Пле­
нум Губкома РКП, заслушав внеочередное заявление
о землетрясении в Японии, постановил обратиться через
компартию Японии к пролетариату с выражением соболез­
нования, выражая уверенность, что дальневосточный
пролетариат окажет братскую помощь» (Телеграмма на­
шего корреспондента // Известия. 1923. 4 сентября. С. 1).
Сочувствие лишь к представителям рабочего класса вы­
сказывалось и в долгое время ежедневно печатавшихся
в советских газетах воззваниях: «Гибель промышленных
центров Японии есть в то же время гибель миллионов
японских рабочих, обитавших в фабричных кварталах
разрушенных городов. О них должен помнить рабочий
класс Советской России и всего мира, чтобы братски при­
йти к ним на помощь...» (Известия. 1923. 5 сентября.
С. 1); «Неслыханные бедствия обрушились на рабочий
класс Японии. Сотни тысяч рабочих и их семей волею
стихии остались без крова и хлеба. Сотни тысяч вдов

Ю. Анненков. Портрет Бориса
Пастернака. 1921
и сирот — без всяких средств к существованию. Трудя­
щиеся России должны оказать братскую помощь проле­
тарским семьям Японии» (Известия. 1923. 12 сентября.
С. 1). Возможно, упоминание о «лубке» продолжает «ска­
зочную» тему «ВБ».
Японская трагедия 1923 г., как кажется, своеобразно
отозвалась и в лефовской редакции строк «ВБ» об интел­
лигенте: «Вражда за то, зачем не шире / Себя порол при
харакири».
Ст. 227-238. Поэт, который унесся было мыслями
к более поздним событиям, «просыпается» и возвращает­
ся на IX съезд Советов: как гость, он должен предъявить
пропуск, чтобы занять место в оркестровой яме. Опять
возникает тема подмены искусства политикой: в оркестро­
вой яме теперь располагается не оркестр, а гости съезда.
Людские потоки, заполняющие зал, напоминают автору
крупные российские реки и озера, входящие в водную си­
стему Новгородской губернии. По предположению Е. Б.
и Е. В. Пастернаков, их называние в тексте П. связано
с речью Ленина на съезде, часть которой была посвящена
вопросу электрификации страны (см.: ПСС. Т. 1. С. 518).
Отсюда и упоминание Петра I: как и в петровские време-

Борис Пастернак в
квартире на Волхонке.
Фотография. 1922
на, в стране происходят великие преобразования. «Мета,
Ладога, Шексна, Ловатъ» — реки, которые вошли в Ма­
риинскую систему каналов, созданную Петром I. Ср. с мо­
тивом «дверей, распахнутых на юг» у П. Мотив вьюги,
связанный с эпохой преобразований, как источника но­
визны, уже возникал в «ВБ» (в ст. 104-106, 121-122, где
описывались буран, пурга, снег). «Фрегат» (ст. 235) —
это античная «государственная метафора», порожденная
упоминанием о Петре I в «ВБ». Подразумевается Совет­
ская Россия, определяющая свой курс в бурном море пе­
ремен. «Траверс» (траверз) (ст. 235) — направление, пер­
пендикулярное курсу судна (от лат. transversus,
«поперечный»), военный маневр, когда корабль идет на­
перерез врагу, атака. В частности, применялась во время
знаменитой битвы при Гангуте. Ср. с образом корабля,
который возникает в стихотворении П. «Кремль в буран
1918 года»:
А иногда! — А иногда,
Как пригнанный канатом накороть
Корабль, с гуденьем, прочь к грядам
Срывающийся чудом с якоря,

Норвежская
полярная
шхуна «Фрам»
в арктических
льдах.
Фотография
Ф. Нансена. 1894
Последней ночью, несравним
Ни с чем, какой-то странный, пенный весь,
Он, Кремль, в оснастке стольких зим,
На нынешней срывает ненависть.
И грандиозный, весь в былом,
Как визоньера дивинация,
Несется, грозный, напролом,
Сквозь неистекший в девятнадцатый.
Ср. также в стихотворении О. Э. Мандельштама «Су­
мерки свободы» (1918), образность которого близка ком­
ментируемому фрагменту «ВБ»: «В ком сердце есть — тот
должен слышать, время, / Как твой корабль ко дну идет».
И далее: «Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, /
Скрипучий поворот руля».
Арктическая тема ст. 231-234, возможно, косвенно от­
сылает к деятельности прославленного исследователя Севера
Фритьофа Нансена. Сходные образы П. опробовал еще в «Те­
мах и вариациях». В седьмом стихотворении цикла «Разрыв»
(1919) он упоминал экспедицию Нансена на Северный по­
люс (по воспоминаниям А. Л. Пастернака, путешествие Нан­
сена на фрегате «Фрам», дрейфовавшем в северных льдах,
было предметом детских игр братьев Шуры и Бори):

Пункт питания для беспризорных детей. Фотография. 1921/1922
Мой друг, мой нежный, о, точь-в-точь, как
ночью, в перелете с Бергена на полюс,
Валящим снегом с ног гагар сносимый жаркий пух,
Клянусь, о нежный мой, клянусь, я не неволюсь,
Когда я говорю тебе — забудь, усни, мой друг.
Когда, как труп затертого до самых труб норвежца.
В виденьи зим, не движущих заиндевелых мачт,
Ношусь в сполохах глаз твоих шутливым —
спи, утешься,
До свадьбы заживет, мой друг, угомонись, не плачь.
Незадолго до начала IX съезда Советов в газетах пу­
бликовались сообщения, актуализировавшие в памяти
граждан Советской России имя Нансена. Речь шла о по­
ездках, предпринятых им по линии Международного ко­
митета помощи детям, по голодающим районам Поволжья.
Так, в «Известиях» от 16 декабря 1921 г. было помещено
интервью с Нансеном, вернувшимся из голодающих рай­
онов: «Голод на Поволжье, — сказал д-р Нансен, — превос­
ходит все наши самые мрачные ожидания. Достаточно
сказать, что сопровождавший меня д-р Форрер, побывав­
ший во время голода в Индии, Африке и Азии, нигде не

Пряложвм1в л No 18 Пол Губ. В1л |»п г
Ц<ма • и*п
Высочайнпй Манифестъ.
БОЖЕЮ МИЛООТ1Ю
МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ.
ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ
ВСЕРОСС1ЙСК1Й,
ЦАРЬ ПОЛБСН1Й, ВЕЛИКИ КНЯЗЬ <5МИЙННДСИ1Й,
и прочла, и прочла, н прочая.
Объявдяегь всЬмъ вФрпымъ Нлшимъ подданаыиъ:
„Въ ini kkikc* борьбы ci. irtniaui. вр»юмъ, стремяадмся почт» тр» год* пора­
ботим. Нашу Род«ну, Господу Гюту угодно было ниспослать Pooell новое тяжкое *епы-
тайн. Н»чиш!«с* народны* внутрен«1« нолн«н1и грозять бедственно отразиться на
далыНвшомъ ведени упорно* войны.
Судьба Food*, честь геройской Нашей Арми, благо народа, все будущее дорогого
Нашего Отечества требуюгь доведан)* войны во что бы то н» стало до поМдааго
конца. Жесток!* арагь напрягаем. послЪднЫ «ми и уже блвэогь чал, когда доблест­
ны АрмИ Наша, совместно со сланным» Нашими Союзниками, сможем. окончательно
сломить врага. Въ втя решительные дин ш- жизни Росс!« почли ми долгот оойот*
облегчить Народу Нашему rtcnoc единен)« и сплочен)в игЬхъ силъ народишь дм ско-
рМшаго дост»жен)я побЬды и, вь соглас!» сь Государственной Лумою, признали мы
за благо отречье* он. Престола Государства РоссИокаго н сложить сь Саби Верховную
Власть Не желай ршегааатм-я ст, любимыыь сыиомь Вашимь, Мы цередшиь насл*д1е
Наше брату Нашему ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ л благомо
вляемъ Его па иступлен)« па преетолъ Государства Роеыйскаго Заповйдуемь Брату
Нашему прааать датами государственными п. пояиомь а ненарушимомь ед1нен(а съ
предстаигтелимя народа tn. даконодательиыхь учреждались на т4гь началась. ион бу-
дуть ими установлены. Принес* въ томь ненарушимую присягу во ина горячо люби­
мой Родины, призывает всЬхъ н^рныхь сыном, Отечества п исполнен!» своего он.
того долг* передъ нимъ, tiouai.'OucHlaxb Царю иь тяжелую минуту псеиародиыхь йены-
тан!* и помочь Ему вмЬсгй сь предстввителкми парода оыьести Государство РоссКскоо
на путь побЬды. благодепстн!» и отавы.
Да поможеп. Господь Поп. Рогоз«.
На иоманномь Собспюниою Нго Императорсааго Величества рукою ивинино:
.НИКОЛАЙ1'.
Манифест об отречении
Николая II от престола в
пользу брата великого князя
Михаила Александровича.
2 марта 1917
встречал таких кошмарных размеров и картин голода,
какие мы видели в Поволжье. Европа еще не знает и не по­
нимает, что представляет собою настоящий голод на По­
волжье. Моя задача ознакомить ее с действительными
размерами голода, указать те пути, по которым помощь
могла бы дать ощутительные результаты. Отсюда я для
этой цели направляюсь в Норвегию, а затем в Англию»
(Известия. 1921. 16 декабря. С. 1). Во время работы съез­
да в тех же «Известиях» было опубликовано обращение
к Нансену от имени съезда: «IX Всероссийский Съезд Со­
ветов, ознакомившись с вашими благородными усилиями
спасти гибнущих крестьян Поволжья, выражает вам глу­
бочайшую признательность от имени миллионов трудя­
щегося населения РСФСР. Русский народ сохранит в своей
памяти имя великого ученого исследователя и гражданина
Ф. Нансена, героически пробивавшего путь через вечные
льды мертвого Севера...» (Известия. 1921. 27 декабря. С. 1).
В ст. 236-238 сочувственно изображается обыватель, вы­
нужденный в очередной раз приноравливаться к резкой
смене государственного курса (напомним, что IX съезд Со­
ветов утвердил план ГОЭРЛО, а также подвел итоги осу­
ществления НЭП за первые 10 месяцев 1921 г. и признал
первоочередной задачей подъем сельского хозяйства). Ис-

Экстренное приложено
..ЛЗ4.
извtens
ПЕТРОГРАДСКДГО СОВЬТА
Рабочихъ н Солдатснихъ Двпутатовъ.
ОТРЕЧЕШЕ ОП ПРЕСТОЛА.
Депутэтъ Карауловъ явился въ
Дуту и сообщипь, что государь
Николаи П отрекся отъ Престола въ
пользу Михаила Ялександровнча.
Мнхаштъ Ялексавдровнчъ въ свою
очередь отрекся отъ Престола въ
пользу народа.
Въ ДутЪ происходятъ грандюз*
нЪйш1е шнтинги и овац!и. Восторгъ
не поддается описание.
Экстренное приложение к газете
«Известия Петроградского Совета
рабочих и солдатских депутатов»:
«Отречение от престола... В Думе
происходят грандиознейшие
митинги и овации. Восторг не
поддается описанию».
3 марта 1917
полненной «предательства и каверз» (ст. 237) по отноше­
нию к обывателю, по-видимому, казалась автору «ВБ» вся
история русской государственности от Петра до советской
современности. Описанию одной из таких «каверз» — па­
дению дома Романовых будет посвящен следующий боль­
шой фрагмент «ВБ» (ст. 239-270).
Ст. 239-270. Фрагмент посвящен трагическому и пе­
реломному эпизоду истории России — отречению от пре­
стола императора Николая II, состоявшемуся 2 (15) марта
1917 г., в 23 часа 40 минут. В параллель к комментируе­
мому месту «ВБ» приведем несколько отрывков из днев­
ника Николая II, скупо описывающих обстановку перед
отречением: «27-го февраля. Понедельник. В Петрограде
начались беспорядки несколько дней тому назад; к при­
скорбию, в них стали принимать участие и войска. От­
вратительное чувство быть так далеко и получать от­
рывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада.
Днем сделал прогулку по шоссе на Оршу. Погода стояла
солнечная. После обеда решил ехать в Ц. С. поскорее, и в
час ночи перебрался в поезд. 28-го февраля. Вторник. Лег
спать в 3 7/4, т. к. долго говорил с Н. И. Ивановым, кот.
посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал

Николай II
в окне вагона
императорского
поезда. Фотография.
1915/1916
до 10 час. Ушли из Могилева в 5 час. утра. Погода была
морозная, солнечная. Днем проехали Вязьму, Ржев, а Ли-
хославлъ в 9 час. 1-го марта. Среда. Ночью повернули
с М[алой] Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались
занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков,
где остановился на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов
и Саввич обедали. Гатчина и Луга тоже оказались заня­
тыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось.
А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс долж­
но быть тягостно одной переживать все эти события!
Помоги нам, Господь!» (Дневник Николая II: 625). «Цар­
ский поезд» в ст. 239 — это, по-видимому, поезд Нико­
лая II, появление которого дальше в «ВБ» будет связано
с образом рассвета. «Поморской окраиной» (ст. 241) П. на­
зывает не только юго-восточное побережье Белого моря,
где с древности селились поморы, а весь север России. По­
явление «псарей» в ст. 242 объясняется через определение
в словаре В. И. Даля существительного «порск», употре­
бленного ранее — в ст. 239 «ВБ»: «ПОРСКАТЬ охотничьим
криком и хлопаньем арапника выставлять зверя в поле.
Порскай, псари, порскай!» Таким образом, последний рус­
ский император сопоставляется П. с травимым в заснежен­
ном поле зверем, а восставшие уподобляются псарям

Д. Моор. Не стреляет, не
звонит, не царствует... [Царь-
пушка, Царь-колокол, царь
Николай II]. Карикатура
из журнала «Утро России».
5 марта 1917
(с возможным обыгрыванием поговорки: «Жалует царь, да
не жалует псарь»). Ср. также в позднем автобиографиче­
ском стихотворении П. «Нобелевская премия» (1959):
Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.
«Бряцанье шпор» (ст. 243) — примета присутствия во
фрагменте офицера, с его безукоризненно правильной,
прямой осанкой. Теперь и высшие офицеры (в том числе
царь) ходят «горбясь», в ожидании скорых и страшных со­
бытий. Горбится также «преданье» (ст. 244), то есть исто­
рическое значение происшедшего и будущий «эпос»), скры­
вающий свой гигантский рост среди железнодорожных
построек. Не прячется ли в самом слове «преданье» слово
«предательство»?
По не вполне точному, но распространенному представ­
лению, отречение Николая II от престола состоялось в по­
езде недалеко от Пскова на станции Дно. В действительно­
сти это событие произошло в вагоне царского поезда на
псковском вокзале (ср. коммент, к ст. 129-134). Стоит на-

B033BAHIE
Экстра Выпускъ.
Htna 10 х.
А, Ф. КЕРЕНСКАГО къ гражданамъ России
ККГЕЛСий.
ВСВХЪ МОЖНО ЗАВЫТЬ ВСЯК ПО РОЛЬ МОЖНО СТУШЕВАТЬ
КЕРЕНСКАГО РОССЫ НЕ ЗАБУДЕТЪ
Мы зпвеп» что пстпнныжь цгтпромъ jBitKctiia, чт<
nia вь Г. Дума которой взять на себя страшит
KepcncKtiS. для «ясъ KejwHesifi не хшнкцгь. не и
челоякчеткичь
rt.xTi чело1г6ж<1ХТ>, который поднял звана реподю*
бреве прсдсташпели демократ!» из. кабвнет-К Гни*
1ро.шмб трибунг, оиъ исрсггалъ быть даже просто
। > ществивъ.
’
НЕРЕНСН1Й 3TD ситволъ ДЕМОКРАТА
Воззвание военного и
морского министра
А. Ф. Керенского к
гражданам России.
Листовка (фрагмент).
Май-июнь 1917.
О популярности политика
красноречиво говорит
сопровождающий текст:
«Для нас Керенский не
министр, не народный
трибун, он перестал
быть даже человеческим
существом. Керенский это
символ демократии...
Герой русской революции»
помнить, что хотя отрекшийся император не отличался вы­
соким ростом, но настоящим великаном был его дядя Ни­
колай Николаевич Романов, который ненадолго занял пост
Верховного Главнокомандующего после отречения племян­
ника. Временное правительство сместило его в марте 1917 г.
В «железнодорожную атмосферу» П. помещает встречу с ца­
рем героя романа «Доктор Живаго», о которой он расска­
зывает своему другу Гордону (ПСС. Т. 4. С. 121-122).
Не совсем понятно, почему у П. «орлы двуглавые» на
вагонах царского поезда «в вуали» (ст. 247). В «вуали»
мглы? Или в траурной вуали, означающей падение цар­
ской власти? Как видно из дневника царя, многие станции
в начале марта 1917 г. уже были заняты восставшими,
и поезд не мог свободно пройти по намеченному маршру­
ту. Отсюда долгие стоянки — «часами во поле стояли»
(ст. 249). «Вагоны Пульмана» (ст. 248) назывались по име­
ни Джорджа Пульмана, президента «основанного им боль­
шого вагоностроительного общества (Palace Саг Company)
в Чикаго. Общество это строит преимущественно извест­
ные под названием пульмановских, вместительные, удоб­
ные и роскошно отделанные спальные и салонные вагоны,
а также вагоны-рестораны» (Словарь Брокгауза и Ефро­
на). Из пульмановских вагонов был составлен и царский

Правители РоссТи.
Н. Ольшанский.
Правители России.
Фотомонтаж из газеты
«Искры». Май-июнь 1917.
В первом ряду: А. Керенский,
Г. Львов, А. Шингарев,
А. Коновалов, И. Церетели
поезд Николая II. Вся ст. 248, возможно, содержит аллю­
зию на заглавие книги Г. Уэллса «Россия во мгле» (первое
советское изд. — 1922, Харьков, Гос. изд. Украины).
Порхов — город (с 1777 г.) и железнодорожная стан­
ция под Псковом. «Пороховой завод» (ст. 254) «под Порхо-
вом» (ст. 251) возник в «ВБ» по произволу П., соблазнив­
шегося фонетическим сходством слов «Порхово» и «порох».
Вероятно, подразумевается петроградский Охтинский по­
роховой завод, основанный еще в 1715 г. по личному ука­
занию Петра I (отсюда упоминание про «Балтийский
округ» в ст. 253).
Российский герб — двуглавый орел — украшал цар­
ский поезд, круживший по псковской области в течение
нескольких дней, потому что подъезды к Петербургу были
отрезаны восставшими. В ст. 257-258 снова возникает
образ облавы, причем облава и мятеж оказываются сино­
нимами. Чем теснее стягивалось кольцо облавы, тем мень­
ше становилось доступных для поезда объездных путей.
В ст. 259-260 слышится почти неприкрытое сочувствие
П. судьбе Николая II, которому некуда скрыться от мя­
тежников: «Ах, если бы им мог попасться / Путь, что
на карты не попал». Однако такого пути нет, поэтому
«запасы отмеченных на карте шпал» (ст. 262) истоща-

Аноним. Ленин за своей газетой.
Карикатура из журнала «Пугач»
(1917. No 13. Июль). Рисунок
сопровожден текстом: «Не в “Правде”
правда, а в том, что все узнали, что я
получил два миллиона от Вильгельма!
Но это еще не вся правда; удавлюсь,
если всю узнают!»
ются. Выбор маршрута поезда сравнивается с выбором
ткани на ощупь («сорта перебирали / Исщипанного по­
лотна» — ст. 263-264), исходя из многозначности слова
«полотно», которое обозначает здесь железнодорожные
пути. «Ручьи», играющие «вдоль рельс» (ст. 265), объяс­
няются наступающим мартом. Круг движения поезда все
больше сужается (поскольку сужается и круг облавы)
и наконец становится таким маленьким, что рассвет ре­
волюции встречается с закатом империи: «два солнца
встретились в окне» (ст. 269-270). Известно, что 28 фев­
раля царский поезд Николая II, выехав из ставки в Цар­
ское Село, повернул из Бологого на Псков, так как стан­
ция Тосно была занята революционными войсками. Этот
путь привел на станцию Дно, где царь провел ночь перед
отречением. То есть солнце самодержавия заходило в Дне,
тогда как солнце революции поднималось над Тосно. Воз­
можно, тут содержится парафраз финальных, посвящен­
ных Александру I, строк стихотворения Мандельштама
«Кассандре» (1917) о русской революции: «Больная ти­
хая Кассандра, / Я больше не могу — зачем / Сияло солн­
це Александра, / Сто лет тому назад сияло всем?» От­
метим также подтекст из пьесы М. Горького «На дне»,
в которой ночлежниками исполняется песня «Солнце

Аноним. Ленин-пролетарий,
или Шило в мешке. Карикатура
из журнала «Стрекоза» (1917.
No 30. Август). Одна из
многочисленных сатир
в адрес Ленина как германского
шпиона; рука справа на рисунке
символизирует кайзера Вильгельма,
щедро финансирующего ленинскую
партию (цифра на мешке —
10 миллионов марок)
всходит и заходит...» (финал 4 акта) — о параллелях
с Горьким в лефовской редакции «ВБ» см. в нашем ком­
мент. к ней, ст. 70-71. Вспомним также, что вскоре по­
сле отречения Николая II в апреле 1918 г. в Россию из-
за границы вернулся В. И. Ленин.
Ст. 271-290. По наблюдению А. Н. Архангельского,
«в финале “Высокой болезни” скомканная речь, как бы раз­
бегающаяся в попытке отразить мелочи и “лузгу ” жизни,
вдруг сменяется чеканной и почти ораторски-прямой: вы­
здоровление стиля предвещает и преодоление “болезней
земли”... А все образы поэмы отступают в тень, чтобы
высветить только двоих — Автора и Ленина. Созерцате­
ля и Делателя» (Архангельский: 270). Фрагмент П. о Ле­
нине в первую очередь можно и должно соотнести с пер­
вой редакцией очерка М. Горького «В. И. Ленин» (1924)
и с поэмой Маяковского «Владимир Ильич Ленин» (1925).
Ср. также с важным для нас сопряжением в октябрьской
«Поэме» (1927) Н. Н. Асеева: «За эти / семь лет — / кач­
нуло Японию, / умер Ленин». Л. С. Флейшман, напротив,
считает, что «ленинский портрет у Пастернака шел враз­
рез <...> с богатой уже тогда гимнологической литерату­
ры о вожде» (Флейшман 2006: 650).

Ленин выступает на X съезде
РКП (б). Фотография. Март
1921. Съезд принял решение
о переходе от политики
«военного коммунизма» к новой
экономической политике (НЭПу)
Финал поэмы посвящен выступлению Ленина на
IX Съезде Советов. Ср. с зачином главы XI «Уляляевщи-
ны» (1924) И. Л. Сельвинского: «Ленин диктовал маши­
нистке: “Итак: / Резолюция IX Съезда полагала, / Что
путь пойдет по прямой, но — шкалой, / А шкала-то вы­
шла витая. / Но мы не должны стараться что-либо за­
мазать, / А должны признаться волей-неволей, / Что
наша стомильонная крестьянская масса / становленной
формой отношений недовольна / Написали?” Ильич ша­
гал по ковру, / Стараясь ступать по линии клеток, / За­
сунув пальцы лапчатых рук / За проймы губсоюзского жи­
лета». Доклад о международной и внутренней политике
Советской России Ленин сделал поздним вечером 23 де­
кабря 1921 г., в первый день работы съезда, который от­
крылся во второй половине этого же дня. См. наш ком­
мент. к ст. 171-172.
Устные выступления Ленина — предмет обостренного
интереса для поэтов, прозаиков и публицистов того време­
ни. Приведем несколько примеров, сразу же отметив, что
П. в своем описании не отходит слишком далеко от обще­
принятого канона. В «Известиях» за 25 декабря была на­
печатана статья П. А. Подашевского «На съезде (впечат­
ления)», посвященная преимущественно портретированию

Э. Шолыпе. Обложка поэмы
В. Маяковского «Владимир
Ильич Ленин» (Л., 1925)
выступающего Ленина: «Не только содержание речи за­
хватывает слушателей, захватывает еще и самая мане­
ра Ленина говорить. <...> Ленин настолько весь ушел
в историю, стал исторической фигурой, так растворился
в мировых легендах, из человека превратился в тип, в идею,
просто в термин, что иногда видя и слушая его не верит­
ся, что это “сам Ленин9' <...>. От всей фигуры Ленина,
от всей его своеобразной манеры говорить отдает Росси­
ей, черноземным полем, лесом и весь он напоминает лес­
ной “боровик99, — гриб коренастый, крепкий, плотно си­
дящий в земле, гриб стойкий <...> Опасный это оратор
для противника, может легко переломать у него все взгля­
ды и даже изувечить его убеждения» (Известия. 1921.
25 декабря. С. 2).
Ср., в свою очередь, в поэме Маяковского «Владимир
Ильич Ленин» (1925), где тоже обращается внимание на
несоответствие более чем скромного облика вождя его вну­
тренней мощи: «Ведь глазами / видел / каждый всяк — /
«эра» эта / проходила в двери, / даже / головой / не задевая
о косяк». И далее уже после выстрела «Авроры»: «Сюда /
с того конца коридорища / бочком / пошел / незаметный
Ленин». Ср. в той же поэме об устной речи Ленина и ее
магическом воздействии на слушателя:

Г. Клуцис. Ленин и электрификация
всей страны. Проект плаката. 1920.
Один из ранних плакатов художника,
созданный в эстетике супрематизма.
Клуцис чрезвычайно много сделает
для создания культа советских вождей;
будет расстрелян в 1938-м
Я знал рабочего.
Он был безграмотный.
Не разжевал
даже азбуки соль.
Но он слышал,
как говорил Ленин,
ион
знал — всё.
Сравнение речи Ленина с шаровой молнией (ст. 273-
274) находит частичное соответствие в более раннем сти­
хотворении Н. А. Клюева «Ленин на эшафоте...» (1918):
«Волга с Ладогой — Ленина жилы. / И чело — грозовой
небосклон <...> /Мчатся образы, турья охота /В грозо­
вую страничну сень», а также в более позднем стихотво­
рении Мандельштама «Если б меня наши враги взяли...»
(1937): «Прошелестит спелой грозой Ленин». Тема грозы,
характерная для творчества П. вообще («Наша гроза»,
«Душная ночь», «Гроза, моментальная навек»), теперь свя­
зывается с Лениным и его появлением на трибуне съезда.
Н. С. Тихонов, описывая сцену на съезде из «ВБ», сказал
о ней образами самой поэмы: «беглая, как пробег шаровой
молнии, зарисовка слепящего мгновения» (цит. по: ПСС.

Обложка журнала «Красноармеец»
(1927. No 23) с архитектурной
утопией К. Ротова (помещенной на
фоне силуэта Ленина) — бетонным
небоскребом, составленном из букв
«ВКП(б)»
Т. 1. С. 517). Но чрезвычайно сходный образ П. исполь­
зует и в очерке «Люди и положения», рассказывая о мерт­
вом Л. Н. Толстом, которого он, будучи юношей, видел на
станции Астапово: «В комнате лежала гора, вроде Эльбру­
са, и она была ее большой отдельною скалою. Комнату
занимала грозовая туча в полнеба, и она была ее от­
дельною молнией» (ПСС. Т. 3. С. 320). Гроза и образ за­
летевшей в комнаты шаровой молнии, возможно, имеет
биографическую основу. Такой случай произошел в дерев­
не Мутовки недалеко от Абрамцева, где на дачу, которую
снимали летом 1927 г. Пастернаки, во время грозы влете­
ла шаровая молния.
Подтекстом фрагмента «...как разряд /Ядра, не власт­
ного не рваться / В кольце поддержек и преград» (ст. 284-
286), обыгрывающего многозначность слова «ядро» (1. Ядро
атомное, центральная массивная часть атома, вокруг кото­
рой по квантовым орбитам обращаются электроны; 2. ядро
пушечное), возможно, послужил знаменитый фрагмент
«Войны и мира» Толстого, описывающий взрыв ядра
и смертельное ранение Андрея Болконского: «— Ложись! —
крикнул голос адъютанта, прилегшего к земле. Князь Ан­
дрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, ды­
мясь, вертелась между ним и лежащим адъютантом, на

Л. Пастернак. Лев Толстой слушает
музыку. Ясная Поляна. 1909
краю пашни и луга, подле куста полыни. “Неужели это
смерть? — думал князь Андрей, совершенно новым, завист­
ливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку
дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. — Я не
могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту тра­
ву, землю, воздух... ” — Он думал это и вместе с тем пом­
нил о том, что на него смотрят.
— Стыдно, господин офицер! — сказал он адъютан­
ту. — Какой... — он не договорил. В одно и то же время
послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы,
душный запах пороха — и князь Андрей рванулся в сторо­
ну и, подняв кверху руку, упал на грудь». Нельзя ли пред­
положить, что и зачин ст. 280 («Сквозь строй...») намека­
ет на соответствующий фрагмент рассказа Толстого «После
бала»? Во всяком случае, о сходстве речевых построений
Ленина и Толстого автор «ВБ» говорил во время высту­
пления на Минском (III) Пленуме правления Союза пи­
сателей СССР в феврале 1936 г.: «Когда Италия открыла
военные действия против Абиссинии, “Известия” напеча­
тали выдержки из толстовского дневника девяносто ше­
стого, вероятно, года, времени первого нападения Италии
на Абиссинию. Я эти выдержки прочел и был потрясен
сходством языка Толстого с языком Ленина по таким же

ЭНЦИК/10ПЕДИЧЕСК|Й
САОВАРЬ^"'0^-
ИЗДАН! Е ПОДЪРЕДАК. ПРОФаЯЖЕЛЬЗНОВ А,
ИМКОВАЛЕВСКА(Ь,СА МУР?МЦЙА-КАТИМИ₽ЯЗЕВА.
Л. Пастернак. Авантитул
«Энциклопедического словаря
Гранат» с портретом юного Бориса
Пастернака, собирающего плоды
науки, литературы и искусства.
1900-е
вопросам. Я об этом упоминаю потому, что мне дорого
это сходство, пусть обманчивое по сути и мнимое, но раз­
ительное по тону, по простоте толстовской расправы
с благовидными и общепризнанными условностями мещан­
ской цивилизации и империализма» (ПСС. Т. 5. С. 231).
П. в этой речи апеллировал к письму Толстого «К ита­
льянцам» (1896), посвященному итало-абиссинскому кон­
фликту.
Обратим также внимание на финал седьмой главки
первой части «Охранной грамоты», где П. воспроизводит
особенности устной речи Дмитрия Самарина. Ленин здесь
впрямую не назван, но стиль его выступлений узнается
безошибочно. Кроме того, в этом фрагменте снова возни­
кает параллель с Толстым: «Замечательным явлением это­
го круга был молодой Самарин. Прямой отпрыск лучшего
русского прошлого, к тому же связанный разными гра­
дациями родства с историей самого здания по углам Ни­
китской, он раза два в семестр заявлялся на иное собранье
какого-нибудь семинария, как отделенный сын на роди­
тельскую квартиру в час общего обеденного сбора. Рефе­
рент прерывал чтенье, дожидаясь, пока долговязый ориги­
нал, смущенный тишиной, которую он вызвал и сам
растягивал выбором места, взберется по трескучему по-

М. Синякова. Борис Пастернак.
Шарж. 1925
мосту на крайнюю скамью дощатого амфитеатра. Но
только начиналось обсужденье доклада, как весь грохот
и скрип, втащенный только что с таким трудом под по­
толок, возвращался вниз в обновленной и неузнаваемой фор­
ме. Придравшись к первой оговорке докладчика, Самарин
обрушивал оттуда какой-нибудь экспромт из Гегеля или
Когена, скатывая его как шар по ребристым уступам
огромного ящичного склада. Он волновался, проглатывал
слова и говорил прирожденно громко, выдерживая голос на
той ровной, всегда одной, с детства до могилы усвоенной
ноте, которая не знает шепота и крика и вместе с окру­
глой картавостью, от нее неотделимой, всегда разом вы­
дает породу. Потеряв его впоследствии из виду, я невольно
вспомнил о нем, когда, перечитывая Толстого, вновь стол­
кнулся с ним в Нехлюдове» (ПСС. Т. 3. С. 164).
В первой редакции «Охранной грамоты», опублико­
ванной в журнале «Знамя» (1928. No 8), сближение Са­
марина с Лениным и Толстым было проведено гораздо
прямее: «... Потеряв его впоследствии из виду, я невольно
вспоминал о нем дважды. Раз, когда перечитывая Толсто­
го, я вновь столкнулся с ним в Нехлюдове, и другой, когда
на девятом съезде Советов впервые услыхал Владимира
Ильича. Я говорю, разумеется, о последней неуловимости,

Борис Пастернак.
Фотография. 1931
то есть позволяю себе одну из тех аналогий, на почве ко­
торых делались аналогии с лукавым хозяйственным му­
жичком, и множество менее убедительных» (см. об этом:
Флейшман 2003: 654-655; Поливанов 2006: 45-46).
Л. С. Флейшман комментирует: «...Отсылка к Толстому
ориентировала читателя на “нравственный” аспект куль­
туры, тогда как дикое сходство Ленина с Самариным (“от­
прыском лучшего русского прошлого”) намекала на место
гения в истории» (Флейшман 2003: 249). «Охранная гра­
мота» писалась и готовилась к печати почти одновремен­
но с новой финальной частью «ВБ», посвященной высту­
плению Ленина на съезде. Заметим, что «Охранная
грамота» писалась и готовилась к печати почти одновре­
менно с финальной частью второй редакции «ВБ», посвя­
щенной Ленину. О ядре см. и в стихотворении П. «При­
ближенье грозы» (1927), где речь идет о громе: «Как
допетровское ядро, / Он лугом пустится вприпрыжку...»,
и далее: «А завтра я, нырнув в росу, / Ногой наткнусь на
шар гранаты...» Образ пушечного ядра дважды исполь­
зован в «Спекторском». Первый раз при описании танца:
«Ядро кадрили в полном исступленъи / Разбрызгивает весь
свой фейерверк» (гл. 1); второй раз — для воссоздания ат­
мосферы Гражданской войны: «Дырявя даль, и тут ле-

Ленин на
заседании
II Конгресса
Коминтерна.
Фотография.
19 июля 1920
тали ядра, / Затем, что воздух родины заклят...» (гл. 8).
В этом контексте гроза выступает как метафора военных
действий.
По сходству круглой формы светящегося шара ис­
пользованные в комментируемом отрывке сравнения ле­
нинской речи (с шаровой молнией и разрывающимся
ядром) могут быть полемически связаны с предшествую­
щими строками о восходе и заходе солнца самодержавия.
Ср. в стихотворении Н. Н. Асеева «Машина времени»
(1923): «Бабахнет весенняя пушка с улиц, / завертится
солнечное ядро».
Ст. 291-318. Продолжая перечислять уже почти ка­
нонические для изображений Ленина той поры приметы
его облика и языковой манеры (привычка закладывать
пальцы за жилет, наклон корпуса вперед, картавость), П.
акцентирует внимание читателя на внезапности и напоре
вождя («выпад на рапире» — ст. 291), его обращенности
к существу событий («дышал полетом голой сути» —
ст. 297; ср. с зачином стихотворения П. 1956 г.: «Во всем
мне хочется дойти/До самой сути»), органической связи
Ленина с революционной эпохой («лишь с ней он был на­
коротке» — ст. 310) и его громком голосе, перекрывающем

Л. Пастернак.
Ленин на
II Конгрессе
Коминтерна.
Июль/август
1920
все остальные звуки («Его голосовым экстрактом / Сквозь
них история орет» — ст. 305-306). Ср. со вставной глав­
кой в автобиографическом очерке П. «Люди и положения»
(1956), в итоговый вариант не включенной: «Ленин, нео­
жиданность его появления из-за закрытой границы; его за­
жигательные речи; его в глаза бросавшаяся прямота; тре­
бовательность и стремительность; не имеющая примера
смелость его обращения к разбушевавшейся народной сти­
хии; его готовность не считаться ни с чем, даже с ведшей­
ся еще и неоконченной войной, ради немедленного создания
нового невиданного мира; его нетерпеливость и безоговороч­
ность, вместе с остротой его ниспровергающих, насмеш­
ливых обличений, поражали несогласных, покоряли против­
ников и вызывали восхищение даже во врагах» (ПСС. Т. 3.
С. 531). См. там же, далее, о родстве Ленина с историче­
ской эпохой революции, с использованием образа бури
(грозы): «Ленин был душой и совестью такой редчайшей
достопримечательности, лицом и голосом великой русской
бури, единственной и необычайной. Он с горячностью ге­
ния, не колеблясь, взял на себя ответственность за кровь
и ломку, каких не видел мир, он не побоялся кликнуть клич
к народу, воззвать к самым затаенным и заветным его ча­
яниям, он позволил морю разбушеваться, ураган пронесся

Ленин на трибуне. Петроград. Фотография. Январь 1918
с его благословения» (ПСС. Т. 3. С. 531-532). Еще ср. с ре­
пликой, доверенной в «Докторе Живаго» антиподу главно­
го героя (и автора) Павлу Антипову (Стрельникову): «...
весь этот девятнадцатый век со всеми его революциями
в Париже, несколько поколений русской эмиграции, начи­
ная с Герцена, все задуманные цареубийства, неисполнен­
ные и приведенные в исполнение, все рабочее движение мира,
весь марксизм в парламентах и университетах Европы, всю
новую систему идей, новизну и быстроту умозаключений,
насмешливость, всю, во имя жалости выработанную вспо­
могательную безжалостность, все это впитал в себя
и обобщенно выразил собою Ленин, чтобы олицетворенным
возмездием за все содеянное обрушиться на старое. Рядом
с ним поднялся неизгладимо огромный образ России, на гла­
зах у всего мира вдруг запылавшей свечой искупления за все
бездолье и невзгоды человечества» (ПСС. Т. 4. С. 459).
Сравнение «выпад на рапире», возможно, восходит к од­
ному из фрагментов романа Андрея Белого «Московский
чудак» (1926), который П. слушал в исполнении автора:
«Подбоченился правой рукой; указательным пальцем левой
он сделал стремительный выпад в профессора, точно ис­
полнил рапирный прием, именуемый “прима", и будто вос­
кликнул весьма укоризненно, бесповоротно: “Еассизе!"» (Ан-

Ленин и Троцкий (в центре) на Красной площади, на праздновании второй
годовщины революции. Фотография Л. Леонидова. Октябрь 1918
дрей Белый: 32). Ср. еще с перекличкой в позднейшем
стихотворении Мандельштама «Ламарк» (1932): «Кто за
честь природы фехтовальщик? / Ну конечно, пламенный
Ламарк» и со сценой состязания Лаэрта и Гамлета. С фех­
товальщиком вождя мирового пролетариата сравнил, на­
пример, В. М. Чернов в некрологической статье «Ленин»,
опубликованной в третьем номере эмигрантского журнала
«Воля России» за 1924 г.: «Прежде всего, он был мастером
фехтования, а фехтовальщику нужно совсем немного спо­
собности к предвидению и совсем не нужны сложные идеи.
Фактически ему не нужно слишком много думать: следует
сосредоточиться на каждом движении противника и управ­
лять собственной реакцией со скоростью врожденного ин­
стинкта, для того чтобы без малейшего промедления от­
вечать на каждое движение врага» (Чернов: 30).
Важно отметить, что Ленин у П. вообще и в «ВБ»
в частности представлен прежде всего описанием его го­
лоса. Автор поэмы описывает в большей степени звучание
ленинской речи («голая картавость», «звуковое лицо» фак­
тов, «полоща им рот», «история орет»), чем ее содержа­
ние: «слова могли быть о мазуте» (доклад Ленина на
IX съезде действительно содержал фрагмент, посвящен­
ный топливной промышленности, но среди разных видов

Ю. Анненков. Иллюстрация к поэме
А. Блока «Двенадцать» (Пб., 1918).
«От здания к зданию / Протянут
канат. / На канате — плакат: / “Вся
власть Учредительному Собранию!”»
топлива мазут не упоминался). «Голосовой экстракт Ле­
нина стал звуковым лицом событий, происходящих в Рос­
сии, и “орущей” истории», — резюмируют в комментарии
к «ВБ» Е. В. и Е. Б. Пастернаки (ПСС. Т. 1. С. 517-518).
Ср. в стихотворении П. «Русская революция» (1918), где
тишина ранней весны 1917 г. («а здесь стояла тишь»)
была сочувственно противопоставлена громогласным при­
зывам Ленина («стал горланить»): бескровная февраль­
ская революция — кровавому Октябрю (см. об этом:
Пастернак Е.: 39-46; Флейшман 2006: 636-638). Вырас­
тающая на трибуне Большого театра фигура Ленина
становится вполне внятным объяснением отсутствия
в современной литературной жизни лирики: когда орет
история, поэзия молчит. Последние слова поэмы указы­
вают на то, что вторая редакция создавалась уже после
смерти Ленина, поскольку исторические события, пред­
шествовавшие и сопровождавшие его уход, были уже из­
вестны П.: и «предвестье льгот» (ст. 317), и «гнет»
(ст. 318) в полной мере реализовались в российской исто­
рии. В частности, в мае 1928 г. П. писал О. М. Фрейден-
берг: «А ты знаешь, террор возобновился, без тех нрав­
ственных оправданий или оснований, какие для него
находили когда-то...» (ПСС. Т. 8. С. 207). Существенным

В. Дени.
Учредительное
собрание.
Карикатура. 1921.
Русская демократия
продлилась всего
один день: после
первого заседания
5 января 1918 г.
Учредительное
собрание было
разогнано
большевиками
представляется и то обстоятельство, что в финальной стро­
ке этой редакции «ВБ» П. «полуцитирует» революцион­
ную песню Г. М. Кржижановского «Варшавянка», веро­
ятно олицетворявшую для автора поэмы ленинскую эпоху:
«Вихри враждебные веют над нами, / Темные силы нас
злобно гнетут. / В бой роковой мы вступили с врагами, /
Нас еще судьбы безвестные ждут». Ср. также в стихотво­
рении П. лета 1917 г. «Образец», в сопоставлении с кото­
рым, между прочим, проясняются ст. 297-298 «ВБ» («Ды­
шал полетом голой сути, / Прорвавшей глупый слой
лузги»): «О, бедный Homo sapiens, / Существованье —
гнет. / Былые годы за пояс / Один такой заткнет. / Все
жили в сушь и впроголодь, / В борьбе ожесточись, / И ни­
кого не трогало, / Что чудо жизни — с час. /<...>/ Он
незабвенен тем еще, / Что пылью припухал, / Что ветер
лускал семечки, / Сорил по лопухам». Ленин накрепко
связан с революционным временем, одной из устойчивых
примет которого становится лузга семечек. Сравним реа­
лии пастернаковских революционных текстов со следую­
щим фрагментом из воспоминаний Лидии Волконской,
заставшей время октябрьского переворота в Петрограде:
«Проехав мост через Неву в грязном, заплеванном и засо­
ренном лузгою семечек трамвае, я с любопытством гля-

Оп> Вотам ■ Рио8юа1шаго комитета при Петропидсммь Сот
Рс&яихъ и Сэлйдтгкихъ Депутстоеъ.
Къ Гражданамъ Росан.
Врвиенное Приятельство низшие. Государ-
ствеааая влип перешла вь руки органа, Петро-
градскагоСовета Работать и Солдатспт Депута-
товъ Военло-Револющопнаго Комитета, стоящаго
во глав’б Петроградокаго пролетариата и гарнизона.
ДМ за которое борш народы немедленное пред-
■в демократией] мира, отмена помещичьей
собственвости на землю, райи контроль надъ произнод-
ствомъ, создаие Мтскаго Правительства - это
No10 Миено.
ДАЗДРАВСТВУЕТЪРЕВ0ЛЮШЯРАБ0ЧИХЪ.С0ЛДАТЪ
ИКРЕСТЫШЫ
К гражданам России. Первый
советский декрет после
Октябрьского переворота.
25 октября 1917
нула направо. Уже несколько раз, проезжая мимо, я на­
блюдала на балконе Дворца Кшесинской, казавшуюся
издали черной и маленькой, фигурку человека. Он качался
из стороны в сторону и дрыгал как паучок, руками. Пер­
вый раз, когда я его увидела, толпа перед ним была не­
большая, но с каждым разом она увеличивалась, а теперь
вся площадь, все кругом было сплошь залито массою лю­
дей.
— Что это за митинг там? — спросил кто-то
в трамвае.
— А вы не знаете? — это Ленин говорит, — отозвал­
ся другой голос» (Волконская). Ср. еще, например: «Наво­
днивших город торговок семечками в шутку называли “му­
сорщицами” — учитывая, что сразу после переворота
улицы, сады и скверы покрылись лузгой от семечек. Семеч­
ки — атрибут “народности”революции, заменивший обыч­
ные для былых праздничных гуляний “барские” орехи»
(Архипов: 171).
Ленин у П. встроен в историю, он становится ее не­
отъемлемой частью, не только ее внешним выражением,
но и ее голосом. Вождь «накоротке» со всей мировой исто­
рией: «Столетий завистью завистлив, / Ревнив их ревно­
стью одной», и это дает ему право властвовать. Концовка

В. Роскин. Обложка книги
Б. Пастернака «1905 год»
(М.; Л., 1927)
поэмы возвращает читателя к ее началу. Размышления ав­
тора о «тяготах», связывающих века в единую цепь, вновь
приводят к троянской теме, которая возникает и звучит
здесь имплицитно. Ср. со сходным фрагментом из поэмы
П. «Лейтенант Шмидт», где также обыгрывается мысль
о подспудной, неявной для современника связи времен:
О государства истукан,
Свободы вечное преддверье!
Из клеток крадутся века,
По колизею бродят звери,
И проповедника рука
Бесстрашно крестит клеть сырую,
Пантеру верой дрессируя,
И вечно делается шаг
От римских цирков к римской церкви,
И мы живем по той же мерке,
Мы, люди катакомб и шахт.

ЛЕФ
ЖУРНАЛ
ЛЕИ ФР0ЛТ1
IИСКУССТВ I
No1(5) I
ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР
В. В. МАЯКОВСКИЙ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА
1924
ЛЕНИНГРАД

Б. Л. Пастернак
Высокая болезнь
(Лефовская редакция)
Ахейцы проявляют цепкость.
Идет осада, идут дни,
Проходят месяцы и лета.
В один прекрасный день пикеты,
Не чуя ног от беготни,
Приносят весть: сдается крепость.
Не верят, верят, жгут огни,
Взрывают своды, ищут входа,
Выходят, входят, — идут дни.
10 Проходят месяцы и годы.
В один прекрасный день они
Приносят весть: родился эпос.
Не верят, верят, жгут огни,
Нетерпеливо ждут развода,
Слабеют, слепнут, — идут дни,
И крепость разрушают годы.
Мне стыдно и день ото дня стыдней,
Что в век таких теней
Высокая одна болезнь
20 Еще зовется песнь.
Уместно ли песнью звать сущий содом,
Усвоенный с трудом

Землей, бросавшейся от книг
На пики и на штык?
Благими намереньями вымощен ад.
Установился взгляд,
Что, если вымостить ими стихи, —
Простятся все грехи.
Все это режет слух тишины,
30 Вернувшейся с войны.
А как натянут этот слух,
Узнали в дни разрух.
В те дни на всех припала страсть
К рассказам, и зима ночами
Не уставала вшами прясть,
Как лошади прядут ушами.
То шевелились тихой тьмы
Засыпанные снегом уши.
И сказками метались мы
40 На мятных пряниках подушек.
Обивкой театральных лож
Весной овладевала дрожь.
Февраль нищал и стал неряшлив.
Бывало, крякнет, кровь откашляв,
И сплюнет, и пойдет тишком
Шептать теплушкам на ушко
Про то да се, про путь, про шпалы,
Про оттепель, про что попало,
Про то, как с фронта шли пешком,
50 Уж ты и спишь и видишь рожь, —
Рассказчику ж и горя мало:
В ковшах оттаявших калош
Припутанную к правде ложь
Глотает платяная вошь
И прясть ушами не устала.

60
70
80
90
В ушные раковины сна
Из раковин водопровода
Перекачала тишина
Все шепоты золы и соды.
Их шум, попавши на вокзал,
За водокачкой исчезал,
Потом их относило за лес,
Где сыпью насыпи казались,
Где между сосен, как насос,
Качался и качал занос,
Где рельсы слепли и чесались,
Едва с пургой соприкасались,
Где слышалось: вчерась, ночесь,
И в керенку ценилась честь...
Поздней на те березки, зорьки
Взглянул прямолинейно Горький.
А сзади в зареве легенд
Идиот, герой, интеллигент
В огне декретов и реклам
Горел во славу темной силы,
Что потихоньку по углам
Его, зазнавшись, поносила
За подвиг, если не за то,
Что дважды два не сразу сто.
А сзади, в зареве легенд
Идиот, герой, интеллигент
Печатал и писал плакаты
Про радость своего заката.
Над драмой реял красный флаг.
Он выступал во всех ролях
Как друг и недруг деревенек,
Как их слуга и как изменник.
А позади, а в стороне
Рождался эпос в тишине.
Обваливайся, мир, и сыпься,
Тебя подслушивает пыль.

Историк после сложит быль
О жизни, извести и гипсе.
Ведут свой собственный архив
Пылинки, забиваясь в уши
Органных труб и завитушек.
Лепные хоры и верхи
Оштукатурены це-дуром;
Для них — пустая процедура
100 Произношенье звуков вслух.
К такой щекотке мусор глух.
Но вдохновенья, чей объем
Одушевляет даже бревна,
Улавливает он любовно
Всепожирающим чутьем.
В край мукосеев шел максим,
Метелью мелкою косим.
Мелькали баки и квадраты
Крича — до срочного возврата!
110 В сермягу завернувшись, смерд
Смотрел назад, где север мерк,
И снег соперничал в усердьи
С сумерничающею смертью.
Там, как орган, во льдах зеркал
Вокзал загадкою сверкал,
Глаз не смыкал и горе мыкал,
И спорил дикой красотой
С консерваторской пустотой
Порой ремонтов и каникул.
120 Невыносимо тихий тиф,
Колени наши охватив,
Мечтал и слушал с содроганьем
Недвижно дышащий мотив
Сыпучего самосверганья.
Он знал все выемки в органе
И пылью скучивался в швах
Органных меховых рубах.
Его взыскательные уши
Еще упрашивали мглу

130 И капли сырости в углу
Иледилужинаполу
Безмолствовать как можно суше!
А за Москва-рекой хорьки,
Хоралу горло перегрызши,
Бесплотно пили из реки
Тепло и боль болезни высшей.
Мы были сумеркам с руки:
Терзались той же страстью крысы.
Ведь и у них талант открылся
140 И тиф у кассы с ними грызся
О контрамарке на концерт.
И тут сумерничала смерть.
Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду.
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду.
Здесь места нет стыду.
Я не рожден, чтоб три раза
Смотреть по-разному в глаза.
150 Еще бессмысленей, чем песнь,
Тупое слово «враг». —
Гощу. — Гостит во всех мирах
Высокая болезнь.
Всю жизнь я быть хотел как все,
Но век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я.
Мы были музыкой объятий
С сопровождением обид.

160
170
180
190
Бывало в том конце слободки,
Со снегом реденьким в щепотке,
Мелькнет с мужчиной, как сквозь хмель,
Смущающаяся метель.
И тут же резвую хвастунью
Возьмет на воздухе раздумье:
Чем эту пропасть крыш завьять?
Там вьюшки. Вязью их не взять.
Дрова, деревья, дровни, рынок, —
А в воздухе пять-шесть снежинок,
А душ, а крыш — в глазах рябит!
Робеет снег, — казаться стыд.
Но скоро открывает иней,
Что нет под крылышками стрех
Ни вьюшек, ни души в помине,
И снегу жаловаться грех.
И осмелевши, крепнет снег,
Скользя с притворным интересом
По подворотням и по рельсам,
И хлопья врут Бог знает что,
Облапив теплое пальто,
Плетут и распускают петли...
Вы скажете: как снег приветлив!
ДайБогемузато—новдруг
Откуда-то, как в бочку бондарь,
Ударит буря и, помедлив,
Ударит пуще, и на стук
Бурану отопрет испуг,
И в дверь ворвется ипохондрик
И вырвет дверь у вас из рук.
Вы вскрикнете — как привередлив!
Да знаете ли вы! — но вдруг
На помертвелом горизонте —
Оглядываясь на бегу...
Попробуйте-ка, урезоньте
В такую непроглядь, в пургу
В вас втюрившуюся каргу!
Тогда стремительно и метко

200
210
220
230
Зачерчивая вечер в клетку,
Взвивалось в воздухе лассо
Сухих строительных лесов.
Рождалось зданье за лесами
С распущенными волосами,
И страсть народу волоклось
В седых сетях ее волос.
И — в капоре пурги тогдашней,
Сквозь мглу распахивались нам
Объятья Сухаревой башни
Простертые, как Нотр-Дам.
О раздираемый страстями
Стан, сумасшедший, как обвал
В те ночи кто с тобой не спал,
Разыскиваемый властями?
Кто хохот плеч твоих отверг?
Всей необузданностью муки
Твои заломленные руки
Кричали вьюге: руки вверх!
Ты становилась все капризней,
И ненасытности стропил,
Ослабевая, уступил
Последний жалкий признак жизни.
В ту ночь в понятиях небес
Все стало звуком: звук исчез.
Мы были музыкою чашек,
Ушедших кушать чай во тьму
Глухих лесов, косых замашек
И тайн, не льстящих никому.
Трещал мороз, и ведра висли.
Кружились галки, — и ворот
Стыдился застуженный год.
Плечо нуждалось в коромысле.
Мы были музыкою мысли,
Наружно сохранявшей ход,
Но в стужу превращавшей в лед
Заслякоченный черный ход.

240
250
260
270
Потом двенадцать полных лун
На нем безмолвствовал колун.
С исчезновенья фонарей
Воображенью пустырей
Все стало представляться звуком.
И даже сумрак у дверей
С исчезновеньем фонарей
Притворства ради пахший луком.
Но я видал Девятый съезд
Советов. В сумерки сырые,
Пред тем обегав двадцать мест,
Я проклял мир и мостовые,
Однако сутки на вторые
И, помню, в самый день торжеств
Пошел, взволнованный донельзя,
К театру, с пропуском в оркестр.
Я трезво шел по трезвым рельсам,
Глядел кругом, и все окрест
Смотрело полным погорельцем,
Отказываясь наотрез
Когда-нибудь подняться с рельс.
С стенных газет вопрос Карельский
Глядел, и вызывал вопрос
В больших глазах больных берез.
За день пред тем сломался Цельсий,
Все наземь побросав с нуля:
Стал падать снег, зашлась земля,
Упало сердце, флигеля,
И голой ростепели тельце
Исчезло, став еще тощей
В осколках рухнувших вещей.
На телеграфные устои
Сел иней сеткою густою,
И зимний день в канве ветвей
По давнему обыкновенью
Потух не вдруг, как бы в ответ
Развитью сказки. В то мгновенье

Такою сказкою в канве
Ветвей казаться мог конвент.
И день потух. — Ах, эпос, крепость,
Зачем вы задаете ребус?
При чем вы, рифмы? Где вас нет?
Мы тут при том, что не впервые
Сменяют вьюгу часовые
И в эпос выслали пикет.
280 Мы тут при том, что в театре террор
Поет партеру ту же песнь,
Что прежде с партитуры тенор
Пел про высокую болезнь.
Про то, что белая горячка
Цемента крепче и белей,
Кто не возил подобной тачки,
Тот испытай и поболей.
Про то, как вдруг, в конце недели
На слепнущих глазах творца,
290 Родятся стены цитадели
Иль крошечная крепостца.
Тяжелый строй, ты стоишь Трои,
Что будет, то давно в былом.
Но тут и там идут герои
По партитуре, напролом.
Однажды Гегель ненароком
И, вероятно, наугад
Назвал историка пророком,
Предсказывающим назад.
300 Теперь сквозь строй его рапсодий
Идут герои напролом.
Я сам немножко в этом роде
И создан под таким углом.
Чем больше лет иной картине,
Чем наша роль на ней бледней,
Тем ревностнее и партийней
Мы память бережем о ней.

310
320
330
340
Из этой умудренной дали
Не видишь пошлых мелочей.
Забылся трафарет речей,
И время сгладило детали.
А мелочи преобладали.
Уже мне не прописан фарс
В лекарство ото всех мытарств.
Уж я не помню основанья
Для гладкого голосованья.
Уже я позабыл о дне,
Когда на океанском дне
В зияющей японской бреши
Сумела различить депеши
(Какой незваный водолаз!)
Класс спрутов и рабочий класс.
А я пред тем готов был клясться
Что Геркуланум факт вне класса.
Но было много дел тупей
Классификации Помпей.
Я долго помнил назубок
Кощунственную телеграмму:
Мы посылали жертвам драмы
В смягченье треска Фузиямы
Агитпрофсожевский лубок.
Проснись, поэт, и суй свой пропуск,
Здесь не в обычае зевать.
Из лож по креслам скачут в пропасть
Мета, Ладога, Шексна, Ловать.
Опять из актового зала
В дверях, распахнутых на юг,
Прошлось по лампам опахало
Арктических Петровых вьюг.
Опять, куда ни глянешь сыро.
По всей стране холодный пот

Струится, заливая дыры
С юродством сросшихся слобод.
Опять фрегат пошел на траверс,
Опять, хлебнув большой волны,
Дитя предательства и каверз
Не узнает своей страны.
Все спало в ночь, как с громким порском
Под царский поезд до зари
350 По всей окраине приморской
По льду рассыпались псари.
Бряцанье шпор ходило горбясь,
Преданье прятало свой рост
За железнодорожный корпус
Под железнодорожный мост.
Орлы двуглавые в вуали
Вагоны Пульмана во мгле
Часами во поле стояли
И мартом пахло на земле.
360 Под Порховым в брезентах мокрых
Вздувавшихся верст за сто вод
Со сна на весь Балтийский округ
Зевал пороховой завод.
И уставал орел двуглавый,
По Псковской области кружа,
От тихой плавности облавы
Неведомого мятежа.
Ах, если бы им мог попасться
Путь, что на карты не попал!
370 Но быстро таяли запасы
Отмеченных на картах шпал.
Они сорта перебирали
Исщипанного полотна.

Везде ручьи вдоль рельс играли
И будущность была мутна.
Сужался круг, редели сосны,
Два солнца встретились в окне.
Одно всходило из-за Тосно,
Другое заходило в Дне.
1923

А. Ю. Сергеева-Клятис,
О. А. Лекманов
Комментарий к лефовской
редакции поэмы «Высокая
болезнь
Ст. 1. Благодаря этой строке в лефовской редакции
«ВБ» сразу же начинает звучать античная тема. Ср. также
микрофрагмент о П. в мемуарах П. В. Незнамова о
В. В. Маяковском: «В 1924 году в No 1 (5) он дал поэму
“Высокая болезнь” — очень сильную, но не лишенную ар­
хаизмов. Она начиналась так: “Ахейцы проявляют цеп­
кость”, — и эти “ахейцы” в словаре “Лефа” звучали до
того чуждо и заумно, что скоро попали на язычок Мая­
ковского. Схватывая на лету кинутую ему книжку жур­
нала, он сказал шутливо: — Ахейцы проявляют цепкость»
(Незнамов: 370-371). Возможно, мемуарист не совсем
правильно истолковывает шутку Маяковского, у которого
впервые и зазвучала античная тема в связи с революцией.
Можно вспомнить более ранний период, когда Маяков­
ский был в восторге от поэзии П. и повсюду наизусть ци­
тировал его «Марбург». Первая строка «ВБ» могла просто
понравиться Маяковскому. Вполне вероятно, что Незна­
мов спутал и приписал негативную оценку Маяковского
«ВБ» в то время, как она относилась к «Спекторскому».
Ср. также отождествление футуристов с греками (спартан­
цами) в начале программного стихотворения Маяковско­
го «С товарищеским приветом, Маяковский» (1919):
«Дралось / некогда / греков триста / сразу с войском

персидским всем. / Так и мы. / Но нас, футуристов, / нас
всего — быть может — семь».
Ст. 2-15. См. коммент, к ст. 2-15 второй редакции
«ВБ».
Ст. 16. Была заменена во второй редакции вариантом,
который более очевидно соотносится с образностью всей
поэмы: мотивы осыпания зданий, тифозной сыпи, кроша­
щихся сводов становятся в ней парафразом разрушения
старого мира.
Ст. 17-49. См. коммент, к ст. 17-49 второй редакции
«ВБ».
Ст. 50. Мотив «ржи» в этой строке, оставшийся непо­
нятным в общем контексте «ВБ» и поэтому замененный
автором во второй редакции мотивом смерти, находит объ­
яснение в той части «Доктора Живаго», где описывается
возвращение главного героя с Урала в Москву: «В неубран­
ных полях рожь не держалась в перезревших колосьях, тек­
ла и сыпалась из них. Юрий Андреевич пригоршнями на­
бивал зерном рот, с трудом перемалывал его зубами и
питался им в тех особо тяжелых случаях, когда не пред­
ставлялось возможности сварить из хлебных зерен каши.
Юрий Андреевич никогда в жизни не видал ржи такой зло­
веще бурой, коричневой, цвета старого, потемневшего зо­
лота. Обыкновенно, когда ее снимают в срок, она гораздо
светлее» (ПСС. Т. 4. С. 465).
Ст. 51-55. См. коммент, к ст. 51-55 второй редакции
«ВБ».
Ст. 56-59. Эти строки перекликаются со ст. 83-85
второй редакции, в которых описывается жилище, больше
непригодное для жизни, в частности, из-за неработающего
водопровода, однако здесь соответствующие мотивы более
тесно связаны с образом вокзала. Раковины водопровода,
в которых вместо воды остался только шум, предваряют
появление вокзальной водокачки: шум «раковин водопро­

вода» (ст. 57) «за водокачкой исчезал» (ст. 61). Во второй
редакции там же «исчезал» логически более мотивирован­
ный, но сюжетно слабее привязанный к вокзалу «шум не­
бес» (ст. 98-99). Омонимия «ушных раковин» и «раковин
водопровода» дополнительно сближает ключевые образы
этого фрагмента. В тишине особенно отчетливо слышатся
звуки, «гуляющие» по безжизненному водопроводу. Воз­
можна отсылка к «Гамлету» У. Шекспира, где мы узнаем,
что Клавдий убивает брата, заливая ему в ушную ракови­
ну ядовитый сок белены. Очевидно, не смолкающий и по­
тому убийственный шум пустого водопровода из комнаты
переносится на вокзал и за лес. «Золой» и «содой» (ст. 59)
мыли посуду; золой (над раковиной) вместо мыла еще и
терли голову. Здесь вновь возникает мотив сна, во время
которого слух продолжает свою утомительную работу:
«В ушные раковины сна... Перекачала тишина...» (ст. 56,
58). Глагол «перекачала» затем варьируется в образе «во­
докачки» и «заноса» — «насоса» (ст. 64-65).
Ст. 60-67. См. коммент, к ст. 99-106 второй редак­
ции «ВБ».
Ст. 68-69. «Ночесъ» (нареч., мести.) — в прошлую
ночь. П. намеренно употребляет это крестьянское слово,
отсылая к определенному типу сознания. «Керенка» — де­
нежная купюра, введенная при Временном правительстве,
стремительно терявшая ценность, поэтому честь, оценен­
ная «в керенку», стоит очень мало. Выражение «в керенку
ценилась честь» (со смысловой рифмой «ночесь») отсыла­
ет к письму П., которое он послал П. С. Когану в ноябре
1923 г. в защиту исключенного из Брюсовского института
Н. Н. Вильям-Вильмонта. Сознание и мировоззрение ин­
теллигента противопоставляется в нем сознанию крестьян­
ской массы весьма для нее нелестно: «Да, но это все же о
Вильяме. Он не мужичок. Он не предатель. За его честное
слово я поручусь, как за свое собственное» (ПСС. Т. 7.
С. 456). Тот слой общества (крестьяне), который употре­
бляет в речи слово «ночесь», не имеет, по П., даже поня­
тия о чести. С негативным отношением к «мужику»
Л. С. Флейшман связывает стремление П. приблизить к

интеллигенции изображение Ленина, которое переклика­
ется с изображением вождя в очерке Горького «Ленин»
(Флейшман 2006: 659-660).
Ст. 70-71. Эти строки содержат намек на статью
М. Горького «О русском крестьянстве» (1921), напечатан­
ную в 1922 г. в берлинском издательстве И. П. Ладыж-
никова и очень близкую П. по высказанным соображени­
ям (см. наш коммент, к ст. 21-24 второй редакции).
Понятно, почему П. назвал взгляд Горького на русское
крестьянство «прямолинейным»', тот жил за границей и мог
откровенно высказывать мнения о творящихся в России
событиях, а П. к моменту написания лефовской редакции
«ВБ» — уже нет. В статье Горький, в частности, расска­
зал об отношении русских крестьян к интеллигенции:
«В юности моей я усиленно искал такого человека по де­
ревням России и — не нашел его. Я встретил там сурово­
го реалиста и хитреца, который, когда это выгодно ему,
прекрасно умеет показать себя простаком <...> Люди —
особенно люди города — очень мешают ему жить, он счи­
тает их лишними на земле, буквально удобренной потом
и кровью его <...> Беседуя с верующими крестьянами, при­
сматриваясь к жизни различных сект, я видел прежде все­
го органическое, слепое недоверие к поискам мысли, к ее
работе, наблюдал умонастроение, которое следует на­
звать скептицизмом невежества <...> Всегда выигрывая
на обмане, крестьяне — в большинстве — старались и
умели придать обману унизительный характер милосты­
ни, которую они нехотя дают барину, “прожившемуся на
революции” <...> Интеллигент почти неизбежно подвер­
гался моральному истязанию. Например: установив после
долгого спора точные условия обмена, мужик или баба
равнодушно говорили человеку, у которого дома дети в цин­
ге: — Нет, иди с Богом. Раздумали мы, не дадим карто­
феля... Когда человек говорил, что слишком долго прихо­
дится ждать, он получал в ответ злопамятные слова:
— Мы — бывало, ваших милостей еще больше ждали <...>
Один инженер, возмущенный отношением крестьян к груп­
пе городских жителей, которые приплелись в деревню под
осенним дождем и долго не могли найти места, где бы об­

сушиться и отдохнуть, — инженер, работавший в этой
деревне на торфу, сказал крестьянам речь о заслугах ин­
теллигенции в истории политического освобождения на­
рода. Он получил из уст русоволосого, голубоглазого славя­
нина сухой ответ: — Читали мы, что действительно
ваши довольно пострадали за политику, только ведь это
вами же и писано. И вы по своей воле на революцию шли,
а не по найму от нас, — значит, мы за горе ваше не от­
вечаем — за все Бог с вами рассчитается... <...> вся рус­
ская интеллигенция, мужественно пытавшаяся поднять
на ноги тяжелый русский народ, лениво, нерадиво и бес­
таланно лежавший на своей земле, — вся интеллигенция
является жертвой истории прозябания народа, который
ухитрился жить изумительно нищенски на земле, сказоч­
но богатой. Русский крестьянин, здравый смысл которого
ныне пробужден революцией, мог бы сказать о своей ин­
теллигенции: глупа, как солнце, работает так же беско­
рыстно» (Горький 1922: 24, 28, 35-36, 42). Из второй ре­
дакции «ВБ» строки о Горьком были вымараны, потому
что к этому времени автор статьи «О русском крестьянстве»
свои взгляды кардинально пересмотрел. Как раз в 1929 г.
он опубликовал в советском журнале «Наши достижения»
цикл очерков «По Союзу Советов», в котором рабочие и
крестьяне были не противопоставлены друг другу и интел­
лигенции, а объединены в слащавой формуле «власть ра­
бочих и крестьян»: «...детирабочих и крестьян Советских
Социалистических Республик сознательно и смело идут...
впереди отцов <...> Крестьянин — он прежде всего прак­
тик, он хорошо видит выгодность коллективного труда»
(Горький 1929: 195, 171) и т. д.
Необходимо учесть, что взгляды П. на крестьянство
кардинально изменились уже к 1928 г., когда процесс рас­
кулачивания начал набирать обороты. С этим связано и
изменение тональности в части о крестьянстве во второй
редакции «ВБ» по сравнению с первой.
Ст. 72-73. Слово «идиот» (ст. 73), употребленное ав­
тором для характеристики интеллигента, посвятившего себя
революционной деятельности, не может остаться незаме­
ченным для русского читателя и отсылает к названию ро­

мана Достоевского, при этом подразумевая более обшир­
ный семантический ореол, чем слово «дурак», однозначно
противостоящее «герою» (см. ст. 108 второй редакции).
Здесь есть, без сомнения, подтекст жертвенного служения,
инаковости, «юродства во Христе», который абсолютно
уходит из второй редакции.
Ст. 74-83. См. коммент, к ст. 109-118 второй редак­
ции «ВБ».
Ст. 84-87. Вероятно, эти четыре строки во второй ре­
дакции были сняты по политическим соображениям вну­
тренней цензуры. По мнению Л. С. Флейшмана, «красный
флаг, как и зарево, нельзя истолковывать однозначно.
У Пастернака тут скрыта очень важная для него идея об
“общерусском” значении революции, о смешении в ней по­
лярно-противоположных качеств, столкновение которых
<...> дорого Пастернаку...» (Флейшман 2003: 32); амбива­
лентность заложена уже в перечислении «Дурак, герой...»).
Ср. также с мотивом красного флага в «Двенадцати» Блока.
Ст. 88-105. Автор возвращается к теме рождающегося
на фоне революции эпоса. Восстанавливается образность
первой строфы — это заканчивается первая часть поэмы,
замыкается композиционное кольцо. Не случайно вслед за
рождением эпоса вновь следуют строки об осыпании — об­
вале старого мира. Действие фрагмента тоже происходит не
в центре событий, а «позади» и «в стороне» (ст. 88). Одна­
ко это не указание на фатальное отставание от современ­
ности, как в случае с интеллигентом. Эпос не может рож­
даться в гуще событий, для него требуется дистанция, на
которую и указывает здесь автор. В словах «Обваливайся,
мир, и сыпься...» (ст. 90) слышится отголосок Интернаци­
онала, который в это время был гимном Советской России:
«Весь мир насилья мы разрушим / До основанья...» Глагол
«сыпься» вызывает в памяти мотив тифа — сыпняка, кото­
рый в этой строфе возникает лишь на периферии, чтобы
стать главным в следующей. С тифом косвенно связаны
«уши органных труб» (см. коммент, к ст. 34-38 и 52-55
второй редакции). Крушение мира П. описывает в архи­

тектурных формах, что впоследствии будет развито в обра­
зе вокзала. Очевидец и участник этого процесса — пыль, в
которую превращается «известь» и «гипс» (ст. 93), остаю­
щиеся после разрушения конструкции. С другой стороны,
вездесущая пыль — бесстрастный свидетель истории, — ср.
с идиомой «архивная пыль», возможно обыгрываемой в
строфе. Воплощением музыки истории становится орган.
Орган располагается в здании, олицетворяющем старый
мир, с характерными деталями интерьера: «завитушки»
(ст. 96), «лепные хоры и верхи» (ст. 97). В следующей стро­
фе это здание будет соотнесено с консерваторией или вок­
залом. Эти архитектурные детали буквально «оштукатуре­
ны це-дуром» (ст. 98). С-с1иг — тональность до-мажор, самая
простая из всех музыкальных структур, лишенная диезов
и бемолей. Такой бодрой простотой веет от лозунгов и пе­
сен революционной поры, о которых речь шла в начале
«ВБ». См. также позднейшую комедию В. В. Маяковского
«Клоп» (1928), где Баян, оправдывая перед Шафером свое
идеологическое пристрастие к белым клавишам, говорит:
«Товарищ... Так это же... цедура». «Произношенье звуков
вслух» (ст. 100) — очевидно, то, что противостоит музыке,
скорее всего это речи, звучащие на митингах, местом про­
ведения которых нередко становятся концертные залы (см.
коммент, к ст. 41-42 второй редакции), а также — публи­
цистическая поэзия первых лет революции (см. коммент,
к ст. 17-28 второй редакции). Для стен, привыкших к слож­
ным музыкальным произведениям, как бы «оштукатурен­
ных це-дуром», эти речи «пустая процедура» (ст. 99). Даже
мусор, пыль, попавшая в органные трубы, глуха к ним, зато
она «любовно» (ст. 104) улавливает вдохновенье «всепожи­
рающим чутьем» (ст. 105). Это словосочетание имеет двой­
ной смысл: с одной стороны, мусор чуток к музыке и глух
к революционным лозунгам, поскольку он плоть от плоти
разрушающегося здания. С другой стороны — здание по­
степенно превращается в пыль, само становится мусором,
который таким образом «пожирает» музыку.
В строках «Но вдохновенья, чей объем / Одушевляет
даже бревна» (ст. 102-103), возможно, содержится намек
на строительство деревянного троянского коня ахейцами
из первой строфы «ВБ». Ср. в стихотворении О. Э. Ман-

дельштама «За то, что я руки твои не сумел удержать...»
(1920): «Ахейские мужи во тьме снаряжают коня, / Зуб­
чатыми пилами в стены вгрызаются крепко». Но допу­
стимо и совсем иное прочтение, связанное с народной по­
словицей: «Туп, как бревно». Даже бревна одушевляются
простой и оптимистической тональностью до-мажор.
Ст. 106-109. «Край мукосеев» (ст. 106) — Чернозем­
ный край. Именно там в городке Мелюзеево разворачива­
ется действие одной из глав романа «Доктор Живаго»: «Го­
родок назывался Мелюзеево. Он стоял на черноземе» (ПСС.
Т. 4. С. 130). Кроме того, образ муки вызывает сравнение
со снегом (ср. выражение: «снег как мука»), не случайно
дальше идет речь о мелкой метели. «Мукосеи» — крестья­
не. «Мукосеянъе ср. действие просевающего муку, на ре­
шето или сито. Мукосейный, к сему относящийся. Мукосев,
мукосей м. мукосея об<ластное> кто сеет муку» (Словарь
В. И. Даля). Обратим внимание на очевидную фонетиче­
скую игру в двустишии «В край МуКоСеев шел МаКСиМ, /
Метелью МелКою КоСиМ».
Максим — станковый пулемет, изобретенный амери­
канским конструктором X. С. Максимом (1883) и впер­
вые примененный в Англо-бурской войне 1899-1902 гг.
Усовершенствованный русскими мастерами, пулемет Мак­
сима был принят на вооружение царской армией и исполь­
зовался в Русско-японской войне 1904-1905 гг., а также
и впоследствии. Пулемет Максима активно применялся во
время Гражданской войны. Оригинальным изобретением
того времени стала легендарная «тачанка» — легкая по­
возка с пулеметом, направленным назад. Рискнем выска­
зать предположение, что в строке о «максиме» содержится
омонимический намек на Горького (о нем упоминалось
только что: см. ст. 70-71; во всяком случае, редкое слово
«мукосеи» встречается в рассказе Горького «Как я учился»
1918 г.).
Вероятно, пулемет Максима в комментируемом четве­
ростишии изображается стоящим на отрытой платформе
поезда, который отправляется на север, в «край мукосеев»,
отсюда и глагол «шел» (ст. 106) по аналогии с устойчивым
выражением «шел поезд». Имеется в виду движение войск

Красной армии в богатые (сытые) районы Черноземья, над­
вигающаяся туда продразверстка (вспомним Стрельникова
из «Доктора Живаго», который осуществлял свои каратель­
ные функции, передвигаясь по России на поезде). Снег па­
дает на пулемет («косит» его — ст. 107), подобно тому как
сам пулемет «косит» врагов. Ср. также выражение «смерть
косит». «Баки и квадраты» (ст. 98) — это, скорее всего,
мелькающие перед человеком, стоящим на платформе, ва­
гоны («квадраты») и цистерны («баки») проносящегося
мимо поезда. Ср. в «Докторе Живаго» о поездном вагоне:
«Юрии Андреевич проснулся, подтянулся к квадратному
оконному люку, из которого вынули раму, подперся локтем
и стал слушать» (ПСС. Т. 4. С. 233). Снабженный пуле­
метами, несущий смерть поезд угрожающе обещает вернуть­
ся в тот край, который он покидает: «до срочного возврата!»
(ст. 109) (обыгрывается идиома «До скорого свидания!»).
Ст. 110-132. См. коммент, к ст. 119-140 второй ре­
дакции. В ст. 130 лефовской редакции еще сильнее, чем
во второй, звучит тема «влаги», противопоставленной «су­
хости».
Ст. 133-142. Действие переносится в Замоскворечье
(«А за Москвой-рекой...» (ст. 133) — ср. со стихотворением
«Метель», 1914, 1928), где «хорьки» (ст. 133), «крысы»
(ст. 138) и «тиф» (ст. 140) (символы одичания и смерти),
как кровью, насыщаются культурными ценностями: «Хо­
ралу горло перегрызши» (ст. 134), «...пили из реки / Тепло
и боль болезни высшей» (= лирики) (ст. 135-136); «И тиф
у кассы с ними грызся / О контрамарке на концерт»
(ст. 140-141). Отсюда и причудливое словосочетание «бес­
плотно пили» (ст. 135), характеризующее «вампиризм»
хорьков, — они питаются именно духовными ценностями,
которые органически принадлежат интеллигенции. Вполне
понятно, почему воплощением смерти в комментируемом
фрагменте предстают «тиф» (ср. в ст. 120-132 лефовской
редакции) и «крысы» (переносчицы заразы). Предпочита­
ющие охотиться в сумерки «хорьки», вероятно, выбраны,
во-первых, как хищные, безжалостные зверьки и, во-
вторых, из-за эффектного фонетического сочетания с «Ре-

Кой» — «ХОРалом» — «сумеРКами» — «КонтРамаРКой»
(во всем отрывке имитируются хрустящие, пережевываю­
щие звуки). Напомним также о том, что хорьки, как и кры­
сы, переносят чуму, и о том, что в «Словаре В. И. Даля»
одно из значений слова «хорь» — это «тля, моль платяная»
(ср. с появлением «вши платяной» в ст. 54 лефовской ре­
дакции «ВБ»). Не исключено, что под «хорьками» и «кры­
сами» П. в данном случае подразумевает обывателей, про­
тивопоставленных кругу поэта, — тех, кого он включал в
свое «мы» (ст. 137).
Ст. 143. Возможно, строка «Мы были музыкой во
льду», без изменений перешедшая во вторую редакцию,
была первоначально связана с образом хорьков, пьющих
из еще покрытой льдом реки «тепло и боль» лирики. От­
сюда более очевиден переход темы — начинается фрагмент
о гибели культуры и связанной с ней интеллигенции. См.
коммент, к ст. 141-144 второй редакции.
Ст. 144-157. См. коммент, к ст.141-155 второй ре­
дакции.
Ст. 158-159. Эти две строки единственные в поэме,
не имеющие рифмованных пар. Мотив двусмысленного,
лицемерного поведения интеллигенции («мы») встречает­
ся в обеих редакциях «ВБ» еще несколько раз. Так, чуть
выше речь идет о невозможности для автора «три раза /
Смотреть по-разному в глаза»; в этих строках (см. ком­
мент. к ст. 146-147 второй редакции), вероятно, содержит­
ся отсылка к евангельскому сюжету о троекратном отре­
чении Петра. В комментируемом микрофрагменте: «Мы
были музыкой объятий / С сопровождением обид» (ст. 158—
159) прочитывается сходный мотив предательского поце­
луя Иуды. Обратим также внимание на фонетическое упо­
добление «ОБъятИй» — «ОБИдам». Ниже (см. ст. 225-226)
возникнет тема «косых замашек» и «тайн, не льстящих
никому», возможно связывающая воедино эти намеки. Кро­
ме того, П., очевидно, подразумевает, что интеллигенция
невольно сама приблизила час собственной гибели, заи­
грывая с властью, теряя свои позиции.

Ст. 160-189. Здесь начинается новая для лефовской
редакции тема — тема бурана, пурги, снега. Действие фраг­
мента разворачивается «в слободке» (ст. 160) (ср. с Замо­
скворечьем в ст. 133). Ср. также в стихотворении П. «Ме­
тель» (1914, 1928), где изображается полусказочный
«посад», словно вписанный в раму Замоскворечья; «посад»
и «слободка» — слова одного стилистического ряда. Как и
в «Метели» (стихотворении, мифологизирующим снежную
пургу), в ст. 162 упомянут случайный прохожий («Мель­
кнет с мужчиной, как сквозь хмель»; ср. в «Метели»: «в
полночь забредший /Гость от меня отшатнулся назад»),
единственной спутницей которого становится «метель» (ст.
163), как бы превратившаяся в «смущающуюся» (ст. 163)
женщину.
«Завьять что, завеять, занести снегом, песком: заглох­
нуть. Зима люта все дороженьки завьяла, занесла» (Сло­
варь В. И. Даля). Вьюшка — заслонка в печной трубе. Сна­
чала «метель» чувствует свое бессилие перед громадным
массивом отапливаемого человеческого жилья (ст. 164-
170), поэтому «Робеет снег, — казаться стыд» (ст. 171).
Но потом лазутчик «метели» — «иней» (ст. 172), приник­
нув к стеклам домов, «открывает» (ст. 172), что в Москве
эпохи военного коммунизма печки не топятся (их нечем
протапливать), а человеческое жилье пустует (ст. 173-174).
Ср. в «Спекторском» П. отчасти сходный фрагмент о разо­
ренных московских гнездах:
Теперь и тут некстати блещет скатерть
Зимы; и тут в разрушенный очаг,
Как наблюдатель на аэростате,
Косое солнце смотрит натощак.
Пустота квартир вдохновляет снег на нападение: «ос­
мелевши, крепнет снег» (ст. 176). Мотив захвата, взлома
начинается со ст. 167-168; он подкреплен звукописью,
имитирующей вой ветра и стук в двери: «ВяЗью их не
Взять / ДроВа, Деревья, ДроВни...», ниже этот мотив
развивается в тему воинственного вторжения метели на
жилую территорию (ст. 185-189); ср. со стихотворением
«Метель», где используется тот же образный ряд: «пурга-

заговорщица», преодолевающая все преграды («заваливай
окна и рамы заклеивай») и захватывающая внутреннее по­
мещение дома.
Нарастание снежного бурана описывается как вяза­
ние спицами («Плетут и распускают петли» — ст. 180-
181), ср. со стихотворением «Рассвет» (1947), где «вьюга
вяжет сеть /Из густо падающих хлопьев». Снег облепля­
ет прохожего, как связанная из шерсти вещь, но тепло ее
обманчиво, оно заставляет расслабиться и потерять бди­
тельность («Вы скажете: как снег приветлив! / Дай Бог
ему за то.,.» — ст. 182-183), а снег «вдруг» (ст. 183) пре­
вращается в пургу. Внезапность этого перехода передает
удар — «как в бочку бондарь» (ст. 184). «Бондарь — бочар,
обручник, работающий обручную или вязаную деревянную
посуду» (Словарь В. И. Даля), человек, изготавливающий
бочки. Дальше по нарастающей идет описание захвата жи­
лища: удар — еще один удар — дверь отпирается — в квар­
тиру врывается буран и завладевает ей. Цель военной опе­
рации достигнута. Хотя сначала «хлопья врут Бог знает
что» (ст. 179) и скользят «с притворным интересом / По
подворотням и по рельсам» (ст. 177-1780), на самом деле
их интересует только человек и его жилище.
Ср. с описанием первых пореволюционных лет в
«Спекторском»:
Не плакались, а пели снега крутни,
И жулики ныряли внутрь пурги
И укрывали ужасы и плутни
И утопавших путников шаги.
Как кратеры, дымились кольца вьюги,
И к каждому подкрадывался вихрь,
И переулки лопались с натуги,
И вьюга вновь заклепывала их.
Отметим, что «ипохондриком» (ст. 188) в «Докторе
Живаго» назван будущий революционер и большевик Па­
вел Антипов-Стрельников: «Из застенчивого, похожего на
девушку и смешливого чистюли-шалуна вышел нервный,
все на свете знающий, презрительный ипохондрик» (ПСС.
Т. 4. С. 115).

Ст. 190-196. Изгнанный из дома бураном, человек
пускается в бегство. Он не в силах совладать с метелью,
которая постепенно принимает облик зловещей старухи
(«карги»), навязчиво преследующей его своей любовью
(ст. 196); напрашивающаяся параллель — влюбленность
старой колдуньи Наины из пушкинского «Руслана и Люд­
милы» в финна («Мое седое божество /Ко мне пылало но­
вой страстью. / Скривив улыбкой страшный рот, / Мо­
гильным голосом урод / Бормочет мне любви признание»).
И сколько бы человек ни обращал назад гневные окрики
(«Да знаете ли вы!» — ст. 191), урезонить разбушевавшу­
юся старуху ему не удастся. Образ женщины-метели здесь
и далее, возможно, связан и с мотивом метели-стихии у
Блока, в частности в «Двенадцати», а также с образностью
стихотворения Пушкина «Бесы» и с бураном в «Капитан­
ской дочке».
Ст. 197-222. Пурга сливается в восприятии лириче­
ского героя с белым зданием, которое мгновенно «выстра­
ивается» на фоне метущего снега, отсюда и образ строи­
тельных лесов, расчерчивающих «вечер в клетку» (ст. 198).
Пурга теперь метонимически воспринимается как пряди
седых волос или «капор» (ст. 205) на голове старухи, сама
же старуха — это красно-белая Сухарева башня (снесена
в 1934 г.). Ее «объятья... простертые как Нотр-Дам»
(ст. 207-208) (имеется в виду размер башни и ее отдален­
ное внешнее сходство с готическим собором) — это два
громадных лестничных крыла, расположенных вдоль Са­
дового кольца и напоминающих раскрытые объятия. Лест­
ницы были выстроены в два пролета, которые со стороны
фасада выглядели как ломаная прямая, — отсюда возни­
кает мотив «заломленных рук» (ст. 215), монтирующийся
со строкой, воспроизводящей частый крик времен «воен­
ного коммунизма»: «Кричали вьюге:руки вверх!» (ст. 216).
Похотливая старуха как уличная девка удовлетворяет свою
страсть с теми, кого разыскивает власть (ст. 211-212). Кри­
минальная тема связана здесь с Сухаревским рынком, ко­
торый образовался по приказу генерал-губернатора Мо­
сквы Растопчина сразу после войны 1812 г. и к началу
XX в. стал известным местом деятельности фалыпивомо-

нетчиков, сбыта краденого, спекуляции. В годы голода,
разрухи, в самый страшный период Гражданской войны
Москва кормилась только за счет Сухаревки, где можно
было выменять вещи на хлеб. Ф. А. Степун писал о ней:
«То разрешаемая, то запрещаемая, то открыто, то из-
под полы в подворотных торгующая, постоянно угрожае­
мая милиционерами, но и постоянно откупающаяся от
них, мужественно несущая тяжелые жертвы, не только
товарами, но и жизнями, Сухаревка, которой многие из
нас обязаны своей жизнью...» (Степун: 261). Знаменитый
рынок в «ВБ» описывается как типичная примета време­
ни, квинтэссенция человеческих страданий. Старуха ста­
новится «все капризней» (ст. 217), и ее ненасытным жела­
ниям уже невозможно отказать. В ст. 220 очевидно, что
зловещий образ Сухаревки — башни посреди метели —
метафора смерти, перед настойчивостью которой не может
устоять жизнь, вернее «жалкий признак жизни» (ст. 220),
потому что то существование, которое теперь приходится
вести людям, жизнью назвать можно едва ли.
Ст. 223-234. См. коммент, к ст. 156-166 второй ре­
дакции.
Ст. 235-236. «Колун — дровосечный топор, секира,
узкий, тяжелый, на долгом топорище» (Словарь В. И. Даля).
Возможно, такой топор использовали для того, чтобы ска­
лывать лед со ступеней или же — по его прямому назначе­
нию, для колки дров. Ср. характерное для этого времени
воспоминание А. Л. Пастернака: «Дрова кончались. По но­
чам мы с Борисом поднимались на чердак и отпиливали
концы стропильных стульев. Это ничему не угрожало, а
уходили мы с хорошей, сухой добычей» (Пастернак А.: 367).
Ст. 237-242. Поскольку фонари исчезли и зритель­
ное восприятие стало излишним, то сместились все пред­
ставления о действительности, которая теперь стала звуком
или запахом, но перестала быть образом.
Ст. 243-258. См. коммент, к ст. 167-182 второй ре­
дакции.

Ст. 259-283. Описание погоды здесь расходится со
второй редакцией, где не сказано ни слова о морозе, в дей­
ствительности стоявшем в это время в Москве (см. ком­
мент. к ст. 168 второй редакции). Оборот «сломался Цель­
сий, /Все наземь побросав с нуля» (ст. 259-260) содержит
метафорическое описание похолодания — ртутный столбик
в градуснике упал, начался мороз после оттепели («росте­
пели» — ст. 263). В ст. 259-262 лейтмотивом становится
образ падения: упала температура, «стал падать снег»,
«упало сердце», а «земля» «зашлась», как сердце. Далее в
ст. 265 будут упомянуты «осколкирухнувших вещей». Оче­
видно, дает себя знать ощущение поэта в дни съезда, ко­
торые были связаны для него также с первой серьезной
разлукой с любимой женщиной, его будущей женой Евге­
нией Лурье (см. коммент, к ст. 169-171 второй редакции).
Свидетельница его тогдашнего состояния, соседка по ком­
мунальной квартире С. С. Адельсон, писала Ж. Л. Пастер­
нак 25 декабря 1921 г.: «Кажется, я писала что несколь­
ко дней тому назад Женя уехала в Петроград. Два дня
он ходил взъерошенный и страшно мрачный...» (цит. по:
Флейшман 2004: 620). «Телеграфные устои» (ст. 266) здесь
обозначают телеграфные провода, которые облеплены ине­
ем, — отсюда «сел иней сеткою густою» (ст. 267) (ср. ком­
мент. к ст. 183-184 второй редакции). Образ потухающего
дня (глагол «потух» употреблен дважды — в ст. 270 и 274)
имеет отношение прежде всего к мотивам вселенского по­
жара, революции, которые развиваются в ст. 72-87, а выра­
жение «зимний день в канве ветвей» (ст. 268) можно соот­
нести, пусть даже типологически, со строками из раннего
стихотворения О. Э. Мандельштама «На бледно-голубой
эмали...» (1909): «...Березы ветви поднимали / И незамет­
но вечерели. / Узор отточенный и мелкий, / Застыла то­
ненькая сетка, / Как на фарфоровой тарелке / Рисунок
вычерченный метко...» В стихотворении Мандельштама
также описывается вечер, наступающий в обрамлении бе­
резовых ветвей, а кроме того, под смысловым ударением
оказывается слово «сетка» (ср. у Пастернака: «сел иней
сеткою густою»). Ср. также с начальной строкой незакон­
ченного стихотворения Пушкина «Ненастный день потух...»
(1824).

День потухает «в ответ развитью сказки» (ст. 270-
271) из дальнейшего контекста мы узнаем, что под сказ­
кой подразумевается история конвента, соотносимая авто­
ром с историческим IX съездом. Конец дня метонимически
связан с концом эпохи, свидетелем которого теперь стано­
вится сам поэт. Концовка фрагмента (своеобразный реф­
рен) связывается автором с началом поэмы и ее главной
темой: противостоянием эпоса и лирики. Не впервые в
истории (другой подобный эпизод произошел во Франции
времен Конвента) значительность событий отодвигает на
задний план лирику и возлагает на рифмы новую функ­
цию — создание эпоса. Ст. 277-279 содержат отсылку к
эпической поэме А. Блока «Двенадцать» с ее мотивами
вьюги, часовых и пикета красноармейцев. То есть П. от­
казывается от лирики в пользу эпоса «не впервые» (ст. 278),
а вслед за Блоком.
Начиная со ст. 280 возвращается театральная тема
(ср. со ст. 41-42; см. наш коммент, к тем же строкам вто­
рой редакции), вместо великого лирического искусства —
в классической опере тенор обычно исполняет партию ге­
роя-любовника — со сцены театра звучат политические
речи. Содержание их еще совсем недавно сводилось к уста­
новлению «красного террора» (1918) — отсюда и олице­
творенный террор у П., кроме, конечно, звукописи: «ПРи
Том», «ТеРРоР», «ПаРТеР», «ПРежДе», «ПаРТиТуРа»,
«ТеноР» — воссоздающей жесткость и радикальность речи
выступающего.
Ст. 284-291. См. коммент, к ст. 191-198 второй ре­
дакции.
Ст. 292-307. Уже в ст. 292 задано сопоставление со­
ветской современности с античной древностью через со­
седство вошедшего в широкое употребление после Октября
1917 г. слова «строй» (в значении «социальный») с «Тро­
ей». Современность должна оглядываться на прошлое, по­
скольку она является его повторением. Ср. в «античном»
стихотворении О. Э. Мандельштама «ТпзИа» (1918): «Все
было встарь. Все повторится снова». Слово «партитура»,
употребленное в ст. 295, возвращает оперную театральную

тему (см. ст. 280-283): как раньше со сцены театра зву­
чала оперная музыка, так теперь общественные события
разыгрываются на исторической сцене. Победный марш
«героев» (ст. 294), которые «идут» (ст. 294) «напролом»
(ст. 295), проходит «по партитуре» (ст. 295) истории. Вы­
ражение «идут герои /По партитуре» означает движение
напролом по написанной уже и отработанной традиции,
не считаясь с изменениями, продиктованными временем
и местом, слепо соблюдая раз и навсегда предписанный
порядок. Отсюда и многозначность слова «строй», обыгры­
ваемая в тексте, — герои идут, конечно, строем. Маршевое
движение героев отражено в звукописи ст. 292 с ее рит­
мической игрой на Т-СТ-СТР. Оперную, театральную тему
вносит в комментируемый фрагмент и упоминание о «рап­
содиях» (ст. 300), которые изначально были связаны с ан­
тичностью, как бы воспроизводили пение древнегреческо­
го певца-рапсода и имели эпическое содержание (слово
«рапсодия» греческого происхождения и переводится как
«эпическая песнь»),
В ст. 296 упомянут Гегель, которому приписывается
высказывание об историке, «предсказывающем назад». Как
отметил Л. С. Флейшман, на самом деле это высказывание
принадлежит не Гегелю (Флейшман 2003: 380). Фраза
«Историк — это пророк, обращенный в прошлое» является
одним из «Фрагментов», опубликованных в журнале «Ате­
неум» в 1798 г. (авторами «Фрагментов» были А.-В. и
Ф. Шлегели, Ф. Шлейермахер и Новалис). Указанный
фрагмент обычно приписывается Ф. Шлегелю, хотя кому
именно из четырех соавторов он принадлежит, точно не
известно (Шлегель: 293, 460). Спутал ли П. имена фило­
софов (что вызывает некоторые сомнения) или специаль­
но заменил одного другим, мы с уверенностью определить
не можем. Дальнейший текст показывает, во всяком слу­
чае, что подразумевал он именно Гегеля, философия кото­
рого была поднята на знамена марксизма. Именно «сквозь
строй его рапсодий» (ст. 300) шагают герои победным мар­
шем (ср. с известной сценой наказания шпицрутенами в
рассказе Л. Н. Толстого «После бала»; ср. также концовку
второй редакции «ВБ», где описывается выход на трибуну
съезда Ленина: «Он проскользнул неуследимо / Сквозь

строй препятствий и подмог...»). Философские труды Ге­
геля, в которых он предупреждал о возможности бесчис­
ленных повторений истории (по П.), тем не менее стали
подложкой современности, заново проходящей уже извест­
ный путь. Себя автор не исключает из числа «героев», иду­
щих «напролом» и забывающих уроки истории, — «Я сам
немножко в этом роде» (ст. 302). Последние строки фраг­
мента (ст. 304-307) посвящены исторической перспекти­
ве, которая вольно или невольно искажает смысл истори­
ческих событий и роль в этих событиях личности. Об этом
же говорится и дальше — в ст. 308-312. Эта связка была
изъята автором из второй редакции «ВБ», что сделало текст
поэмы более темным.
Ст. 308-339. См. коммент, к ст. 203-234 второй ре­
дакции.
Ст. 340-343. Комментируемые строки П. из второй
редакции исключил по понятным соображениям: они
слишком отчетливо рисовали картину народного бедствия,
охватившего страну после Октября 1917 г. Эти бедствия
автор не отделяет от имени Петра-преобразователя. Ср. с
более поздним стихотворением П. «Столетье с лишним, не
вчера...» (1931). В первой редакции «ВБ» акценты наме­
ренно не были расставлены: согласен ли автор, что «холод­
ный пот» (ст. 341) народа и «дыры / С юродством срос­
шихся слобод» (ст. 342-343) — вполне законная плата за
великие исторические преобразования, остается недоска­
занным.
Ст. 344-379. См. коммент, к ст. 235-270 второй ре­
дакции.

Summary
Boris Pasternak. “A Lofty Malady”:
Two versions of the poem. Commentary
Edited by Anna Sergeeva-Klyatis and Oleg Lekmanov
“Avant-Garde” Series; issue 8
St. Petersburg: European University Press, 2015
The readers know Boris Pasternak as a subtle lyric poet.
However, his creative maturity coincided with the post-revo­
lutionary era that required new products from the poet —
lyricists suddenly found themselves on the margins of po­
etry. In the early 1920s Pasternak deliberately turns his
attention towards the epic, but his first narrative poem A Lofty
Malady is devoted to the fate of lyric poetry, its value and
its decline.
The poem was written in 1923 and was first published
by Vladimir Mayakovsky in the LEF journal (1924. N 1).
Later on, in 1927, Pasternak significantly reworked the text,
creating a different version, both in aesthetic and in semantic
respects. There were virtually no reviews of the poem by
Pasternak's contemporaries — largely due to the unresolved
complexity of the text. Over the past 90 years there has been
no attempt made either to comprehend or even to carefully
read the poem. The proposed commentary made by Anna
Sergeeva-Klyatis and Oleg Lekmanov is the first experience
of reading of A Lofty Malady in accordance with the author’s
conception. The commentary comprises illustrations as
“visual casts of time”. The book is dedicated to the 125th
anniversary of Pasternak.

Об авторах
Анна Юрьевна Сергеева-Клятис — доктор филологических наук,
старший научный сотрудник кафедры литературно-художе­
ственной критики и публицистики факультета журналистики
МГУ имени М. В. Ломоносова, ведущий научный сотрудник
ИМЛИ им. А. М. Горького (член Блоковской группы). Основ­
ные научные интересы связаны с творчеством Б. Л. Пастернака.
Участвовала совместно с Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернаком
в составлении Полного собрания сочинений Б. Л. Пастернака
в И томах (М.: Слово, 2003-2005), а также в составлении
двухтомной антологии «Pro et contra: Б. Пастернак» (СПб.:
ИБИФ, 2012-2013). Автор около 100 научных публикаций,
а также 6 монографий о творчестве Пастернака: «Спекторский:
Замысел и реализация» (М.: Совпадение, 2007), «Москва Па­
стернака» (в соавторстве с В. Г. Смолицким; М.: Совпадение,
2009), «Поэзия Б. Пастернака 1920-х годов в советской жур­
налистике и критике русского зарубежья» (М.: МГУ, 2013);
«Борис Пастернак: Поэтика, комментарий, контекст» (Saar­
brücken: Lambert Academic publishing, 2013); «Пастернак в
жизни» (М.: ACT, 2015); «Пастернак» (Серия «Жизнь замеча­
тельных людей»; М.: Молодая гвардия, 2015).
Олег Андершанович Лекманов — доктор филологических наук,
профессор Школы филологии гуманитарного факультета НИУ
«Высшая школа экономики», лауреат Шуваловской премии.
Автор около 500 научных публикаций. Среди них монографии:
«Книга об акмеизме и другие работы» (Томск, 2000); «Статьи
и заметки о школьной литературе» (в соавторстве с М. И. Сверд­
ловым; М., 2001); «“Рождественские стихи” Иосифа Бродского»
(в соавторстве с А. Ю. Сергеевой-Клятис; Тверь, 2002); «В ла­
биринтах романа-загадки. Комментарий к роману В. П. Ката­
ева “Алмазный мой венец”» (в соавторстве с М. Котовой, при
участии Л. Видгофа; М., 2004); «О трех акмеистических книгах:
М. Зенкевич. В. Нарбут. О. Мандельштам» (М., 2006); «Осип
Мандельштам. Жизнь поэта» (серия «Жизнь замечательных
людей», 3-е изд., доп. и перераб.; М., 2009); «Mandelstam»
(trans. Т. Retivov; Boston, 2010); «Сергей Есенин. Биография»
(2-е изд., испр. и дополн.; в соавторстве с М. И. Свердловым;
М., 2011); «Поэты и газеты. Очерки» (М., 2013); «Русская
поэзия в 1913 году» (М., 2014).

Научное издание
Анна Юрьевна Сергеева-Клятис,
Олег Андершанович Лекманов
«ВЫСОКАЯ БОЛЕЗНЬ» БОРИСА ПАСТЕРНАКА
Две редакции поэмы. Комментарий
Подбор и аннотирование иллюстраций
осуществлены А. А. Россомахиным
Серия AVANT-GARDE; выпуск 8
Научный редактор серии А. А. Россомахин
Дизайн А. Ю. Ходот
Корректор Т. Л. Ломакина
Перевод Summary Н. М. Жутовская
Издательство Европейского университета
в Санкт-Петербурге
191187, Санкт-Петербург, ул. Гагаринская, ЗА
Тел. +7 (812) 386 76 27
Факс +7 (812) 386 76 39
E-mail: books@eu.spb.ru, avantgarde@eu.spb.ru
Сайт и интернет-магазин издательства:
www.eupress.ru
Вконтакте: vk.com/eupress
Facebook: www.facebook.com/press.euspb
Подписано в печать 08.07.2015
Формат 60x88 716
Усл. печ. л. 10,75
Тираж 1000 экз.
Отпечатано в типографии ООО «Аллегро»
196084, Санкт-Петербург, ул. Коли Томчака, д. 28
Тел./факс +7 (812) 388 90 00
Заказ 1183

AVANT-GARDE
скоро!
МИХАЙЛЬ СЕМЕНКО
И УКРАИНСКИЙ ПАНФУТУРИЗМ:
Манифесты. Мистификации. Статьи.
Лирика. Визиопоэзия
Книга впервые знакомит российского читателя с
главным теоретиком украинского авангарда и выдаю­
щимся деятелем украинского культурного возрожде­
ния 1920-х годов — Михайлем Семенко (1892-1937).
В настоящее издание вошли основные манифесты
Семенко — поэта, культуртрегера, организатора перво­
го авангардного объединения на Украине «Кверо»
(кверо-футуризм — от латинских слов «искать» и
«будущее»), а также лидера и концептолога панфуту­
ризма, реализованного в творчестве представителей
таких объединений, как «Аспанфут», «Коммункульт»
и «Новая генерация». В издание включены также
избранные переводы лирики Семенко и визиопоэтиче-
ские эксперименты — воплощения его теории «поэзо-
малярства» и «мета-искусства». Впервые в переводе
на русский язык представлены ключевые документы
украинской ветви славянского футуризма, просу­
ществовавшей с 1914 по 1930 год. Ощутить привкус
скандальности и экзотичности футуризма читателю
помогут мистификации соратников Семенко, критиче­
ские публикации его современников, а также богатый
иллюстративный материал.

AVANT-GARDE
будет!
ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКИЙ
ИНТЕРНАЦИОНАЛ:
Литературные движения англо-американского
авангарда 1910-1930-х годов
Издание впервые вводит в русскоязычный оборот ис­
точники и документы из истории авангардных литера­
турных движений англоязычного мира 1910-1930-х
годов. В книге публикуются манифесты, декларации,
теоретические эссе и другие программные тексты
сразу нескольких направлений раннего английского
и американского авангарда: имажизма, вортицизма,
нового американского искусства, трансатлантическо­
го журнала “transition”, объективизма. Для издания
отобраны основополагающие тексты таких деятелей
международного авангарда, как Э. Паунд, У. Льюис,
Г. Стайн, М. Дюшан, Ю. Джолас, Л. Зукофски и др.
Публикация данных текстов в подобном составе по­
зволяет по-новому взглянуть как на эволюцию между­
народного интернационала авангардных искусств,
так и на становление англо-американской традиции
экспериментальной литературы. Особое место в этой
традиции занимает проблематика языка и много­
язычия, в силу чего трансатлантические и трансевро-
пейские контакты между писателями и художниками
авангарда формируют динамическую сеть культурных
и языковых трансферов.

СЕРИЯ
AVANT-GARDE
Русский авангард — уникальный феномен,
приковывающий внимание всего мира. Однако
немало творцов авангардной эпохи известны лишь
узкому кругу специалистов, а многие артефакты
практически недоступны и все еще ждут република­
ций и исследовательского анализа.
Серия AVANT-GARDE предполагает сфокусировать
внимание на исследованиях литературных текстов
(поэзия, проза, манифесты, теоретические трактаты и
пр.); вместе с тем задачи серии шире — ведь многие
участники «левых» течений продуктивно работали
сразу в нескольких областях (живопись, книжная
графика, театральные декорации, плакат
и агитационное искусство, текстиль и фарфор,
танец и биомеханика, архитектура и др.). В рамках
серии издательство планирует также уделять внима­
ние неизвестным для русского читателя страницам из
истории зарубежного авангарда. Восполнение этих
пробелов — целых пластов западной авангардной
культуры — способно ввести отечественный «аван­
гард» в общемировой контекст.
Издательство ЕУСПб
приглашает к сотрудничеству
исследователей авангарда
191187 Санкт-Петербург,
ул. Гагаринская, д. ЗА
Тел.: +7 (812) 386 76 27
www.eupress.ru
avantgarde@eu.spb.ru

Есть несравненный стихотворный документ
времени — «Высокая болезнь» Пастернака.
В ней есть все что угодно по поводу
интеллигенции и революции и вовсе
нет желания свести концы с концами.
Поэтому она действует так магически. <...>
«Высокая болезнь» — стык всех уровней
ста рои ителл игентского сознан ия,
опрокинутого в события, в факты жизни.
<...> Это лирическое самоутверждение и
самоотрицание — взгляд на поэта изнутри
самого себя. <...> «Высокая болезнь» в
высшей степени произведение 20-х годов,
когда не только мыслили исторически,
но исторически чувствовали, переживали
жизнь. <...> Жестокие и плоские черты
измельчениой иовседневности,
ио тут же ленинский разговор с историей
накоротке — эпический прорыв в историю:
«Рождается троянский эпос...»
Лидия Гинзбург