Политика и культура при Хрущеве и Брежневе. 1953-1970 гг - Эггелинг Вольфрам

Автор: Эггелинг Вольфрам

Теги: история политика культура

ISBN: 5-88735-042-3

Год: 1999

Похожие

Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970-1985 гг

Тайная политика Хрущева: власть, интеллигенция, еврейский вопрос

Новейшая история отечественного кино 1986-2000 Т.4

Свято место пусто не бывает: история советского атеизма

Текст

АССОЦИАЦИЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ
РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА XX ВЕКА

ИНСТИТУТ РУССКОЙ И СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЫ
им. ЛОТМАНА
ПРИ РУРСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ В БОХУМЕ

СЕРИЯ

«ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ В РОССИИ».

Вольфрам Эггелинг

Политика и культура
при Хрущеве и Брежневе.
1953-1970 гг.

МОСКВА
«АИРО-ХХ»
1999
ББК 63.3(2)47 Книга издана благодаря содействию

Stif terverband fiir die deutsche Wissenschaft
(Essen).

Международный совет издательских программ АИРО-ХХ

Г. А. Бордюгов
А. И. Ушаков
С. А. Александров

К. Аймермахер
Д. Байрау
В. Берелович
Б. Бопвеч
X. Вада

А. Ю. Ватлин
Л. С. Гатагова
П. Гобл
Г. Горцка
А. Грациози

Р. У. Дэвис

Е. Ю. Зубкова
Ст. Коэн

Дж. Д. Морисон

В. А. Невежин
Н. Неймарк
Д. Рейли

Я. Хоулетт
Ю. Шеррер

Эггелинг В.

Политика и культура

главный редактор
исполнительный директор
заместитель директора
Рурский университет
Тюбингенский университет
Высшая школа по социальным наукам, Париж
Рурский университет
Токийский университет
МГУ им.М. В. Ломоносова
Институт российской истории РАН
Фонд Потомак
Кассельский университет
Университет Неаполя
Бирмингемский университет
Институт российской истории РАН
Принстонский университет
Лидский университет
Институт российской истории РАН
Стэнфордский университет
Университет Северной Каролины

на Чапел Хилл
Кембриджский университет

Высшая школа по социальным наукам, Париж

при Хрущеве и Брежневе. 1953-1970 гг.

(Серия “Перваяпубликация в России”) — М.: «АИРО-ХХ», 1999.—312 с.

ISBN 5-88735-042-3

В книге известного немецкого историка и искусствоведа анализируется литера-
турная политика, отношения власти и интеллигенции, культурно-политические
условия 50-х —70-х годов в СССР.

Книга рассчитана на преподавателей, научных сотрудников и аспирантов.

Перевод текста выполнен по изданиям:

Wolfram Eggeling. «Dokumente zur sowjetischen Literaturpolitik 1917 bis
1932* (457 S.), 1972 г., «Кольхаммер» (Штутгарт); «Die sowjetische Literaturpolitik
1917 bis 1932. Von der Vielfalt zur Boisehewisierung der Literatur, 1917 bis 1932*,
1994 r., Universitatsverlag Dr. N. Brockmeyer, Bochum (937 S.).

ББК 63.3(2)47

ISBN 5-88735-042-3

Предисловие (Карл Аймермахер)................. 10

К русскому читателю........................... 12

1. Введение .................................. 14

1.1. Исходная ситуация....................... 15

1.2. “Уровни” проведения литературной политики ... 19

2. Переориентация и новое размежевание
после смерти Сталина (1953-1954 гг.) .........24

2.1. Отклики на смерть Сталина............... 25

2.2. Новые парадигмы “снизу” в поэзии и прозе. 27

2.3. Обращения партии по поводу театрального
искусства и литературной критики..... .......30

2.4. Об организационных проблемах
Союза писателей (I) ......................... 32

2.5. Два примера определения антидогматических
позиций и отклик на них..................... 34

2.6. Об организационных проблемах
Союза писателей (II).........................36

2.7. Определение догматических позиций в борьбе
против “Нового мира” и смена
главного редактора.......................... 38
2.8. Накануне II съезда Союза писателей СССР .. 42

3. От II съезда писателей до XX съезда КПСС .... 45

3.1. “Список пожеланий” партии в адрес
II съезда писателей ........................... 45

3.2. Первая тема съезда: итоги................. 47

3.3 Вторая тема: новейшие отклонения.......... 48

3.4. Третья тема: литературная критика и
литературоведение ............................. 50

3.5. Четвертая тема: организация Союза писателей... 52

3.6. Другие темы дискуссии..................... 54

3.7. После II съезда........................... 55

3.8. Основание Московской организации
Союза писателей................................ 59

3.9. О субъективном, типическом и переводе
западной литературы в СССР .................... 61

3.10. Литературная политика на XX съезде ...... 65

4. Переориентация и проведение новых границ
после XX съезда..................................67

4.1. Откровенность в своем кругу. Партийное соб-
рание в марте 1956 г. и завещание Фадеева....... 67

4.2. Определение позиций литературной критики
по двум направлениям........................... 70

4.3. Дудинцев и “Литературная Москва”: за
и против ...................................... 74

4.4. Ужесточение кампании против Дудинцева
и “Литературной Москвы” ....................... 77

4.5. Учащение собраний......................... 80

4.6. Встреча Хрущева с писателями.............. 84
5. Присяга на верность “консолидации” и ее
“нарушение” накануне XXI съезда КПСС

и III съезда писателей (1958-1959 гг.)........89

5.1. 40 лет советской литературы: укрепление
в борьбе против “уклонистов”.................. 89

5.2. Частичный пересмотр постановлений 1946-48 гг.

и новая кадровая перестановка в “Новом мире” 92

5.3. Дело Пастернака............................96

5.5. Учредительный съезд СП РСФСР...............98

5.6. XXI съезд КПСС и III съезд писателей.

Определение позиций в литературе
к началу семилетки.........................100

5.7. После III съезда. Консолидация в понимании
“консервативных” сил...........................106

6. Накануне XXII съезда КПСС. Вторая дестали-
низация и ее границы (1960-1963 гг.)............110

6.1. Молодая проза и лирика в центре внимания .... 111

6.2. XXII съезд КПСС...........................118

6.3. После съезда..............................123

6.4. “Подъем” в антидогматическом лагере.......125

6.5. “Один день Ивана Денисовича” .............130

6.6. Посещение Хрущевым выставки в Манеже.
“Ветер в паруса консерваторов”................132

6 7. Мартовская встреча руководителей партии с
художественной интеллигенцией и IV пленум
Правления СП СССР. Кульминация кампании
против формализма и абстракционизма............137

6 8. Самоустранение партии от кампании админист-
ративных мер со стороны руководства СП .......144

6 9. Москва и Ленинград как арены культурных
событий международного характера..............151
7. До и после смены власти. Преемственность
и зарождение будущего обострения
литературной политики (1964-1965 гг.)...........154

7.1. Дело Бродского............................155

7.2. Выдвижение Солженицына
на Ленинскую премию ...........................157

7.3. Итоги: год после мартовской встречи, 70-летие
Хрущева, год после июньского пленума...........162

7.4. Отмежевание от модернизма продолжается.....165

7.5. Смена в партийном руководстве. Провозглаше-

ние нового литературно-политического курса .... 167

7.6. Наступление и сомнения
антидогматических сил.........................171

7.7. II съезд СП РСФСР и развитие событий
в обоих лагерях................................174

7.8. Присуждение Нобелевской премии Шолохову.

Решение в пользу романа.....................178

8. Под знаком 50-летия Октябрьской революции.
“Ужесточенная” консолидация (1966-67 гг.) ... 182

8.1. Литературная политика с помощью уголовного
кодекса: процесс Даниэля и Синявского..........184

8.2. Больше созидательного процесса, меньше
социальной критики. Литературная политика
на XXIII съезде КПСС...........................187

8.3. Ортодоксальные и антидогматические отклики

на XXIII съезд. Новые правила присуждения
литературных премий .......................191

8.4. Подготовка партии к юбилею: критика обоих
лагерей, чествования, аресты..................197

8.5. IV съезд писателей СССР. Демонстративная
сплоченность и недопущение “нарушений” ........201

8.6. Поступательные движения и противодействие
в литературной политике после IV съезда........207
9. Сосредоточение идеологического воздействия.
Конец “эры Твардовского”

(1968 — начало 1970 гг.)....................211

9.1. Спираль “процесс-протест”................212

9.2. Явственное установление барьеров между

СССР и Западом. Начало оттока анти-
догматических заявлений в подполье........213

9.3. Обостренная идеологическая борьба.

Апрельский пленум ЦК КПСС и его итоги
(поддержка и возмущение) .................216

9.4. Нападки на журналы
“Театр” и “Новый мир” .......................220

9.5. Кампания против “Нового мира” ...........222

9.6. Два «поучительных примера»: А. Кузнецов и
А. Солженицын................................227

9.7. Демонстрация мощи ортодоксальных сил с
целью внутреннего и внешнего воздействия......229

9.8. Ликвидация редакции “Нового мира”
и отставка Твардовского......................233

9.9. Заключение...............................236

Примечания ....................................238

Указатель документов...........................298

Указатель имён.................................304
Карл Аймермахер
Предисловие

Предлагаемая книга — третья из пяти публикаций, посвященных
советской литературной и культурной политике в 1917-1991 гг. Хотя в
каждой из этих монографий и рассматривается отдельный период, все
вместе они образуют единое целое, охватывая процесс формирования
и распада советской культурной системы, отмеченной глубоким воздей-
ствием тоталитаризма. Временными рамками исследования являются
Октябрьская революция и путч против Горбачева в августе 1991 г. Том
за томом представляют читателю анализ ситуации и документы своего
времени, отчасти публикуемые впервые с обстоятельными коммен-
тариями. Материал отбирался таким образом, чтобы дать широкую
картину отдельных фаз развития культурной политики, характеризо-
вавшихся различным соотношением сил между группировками внутри
властных структур (т. 1 — 1917-1932 гг., т. 2 — 1932-1953 гг., т. 3 —
1953-1970 гг., т. 4 — 1970-1985 гг., т. 5 — 1985-1991 гг.). В ходе иссле-
дования основное внимание уделялось воссозданию соотношения
между искусством и властью в менявшихся условиях литератур-
но-художественной жизни и повседневной общественно-политической
борьбы. Все личности и институты, ответственные за создание и
функционирование этой системы, пытались па протяжении рассматри-
ваемого периода с различным успехом и более или менее продолжи-
тельно воздействовать па переплетение взаимоотношений, которым
система и являлась. Так, до 1953 г. партия и государство стремились с
помощью разнообразных методов контролировать деятелей литературы
и искусства и их произведения и ставить их па службу своим полити-
ческим целям. Периоды после смерти Сталина (1953 г.) характеризу-
ются специфическими взаимоотношениями, в рамках которых писатели
и художники, в зависимости от своей близости к центру власти и
исходя из представлений о собственных интересах, хотели, используя
инструменты центра власти, сохранить дирижистскую систему сталин-
ской культурной политики или преобразовать ее в целях независимого
выражения художественных стремлений, поставить ее под вопрос или
। к)лностыо переструктурировать.

Предметом предлагаемого анализа является в основном полити-
ческая инструментализация писателей, а также средства и пути, с
помощью которых они пытались освободиться от этой прямой зависи-
мости. Поэтому будет логичным говорить о литературной политике и
ио аналогии с этим — о литературно-политической атмосфере. Исследо-
вания таких сфер, как изобразительное искусство, кино, театр, музыка
пли библиотечное и издательское дело показывают, что ввиду сущест-
вования централизованно управлявшейся властной структуры на про-
тяжении почти всех рассматриваемых периодов литература имела
функцию идеологического ориентира для остальных областей куль-
туры. Поэтому каждая фаза развития литературной политики представ-
ляет собой пример, иллюстрирующий общие культурно-политические
тенденции того времени.
К русскому читателю

Предлагаемая вниманию читателя работа возникла в рамках проекта,
осуществляемого в Рурском университете (Бохум) при поддержке
Фонда Фрица Тиссена. Следует поблагодарить фонд за проявленный
им интерес к данной теме. Руководителем проекта был нроф. д-р Карл
Аймермахер, который не только помогал мне с помощью регулярного
обмена мнениями, но и предоставил в мое распоряжение свой обшир-
ный архив. Дополнительный материал я смог почерпнуть в богатом и
хорошо систематизированном архиве “Радио Свободная Европа” —
“Радио Свобода” в Мюнхене. Должен с благодарностью отметить, что
Йорг Фюльбек предоставил мне возможность познакомиться со своей
богатой фактическим материалом неопубликованной работой, которую
он подготовил к государственным экзаменам. Она была посвящена
литературной политике и критике в начале эпохи Брежнева — в
1964-1970 гг. Информацию, имеющую важное значение для формиро-
вания общего представления о ситуации, я получил от московских
современников рассматриваемых событий, которым благодарен за
готовность к беседе. В их числе литературовед и критик Бенедикт
Сарнов, ныне покойный писатель и публицист Камил Икрамов, сцена-
ристка и публицистка Ольга Сидельникова, а также вдова писателя
Владимира Тендрякова Наталья Тендрякова. Отбирая для докумен-
тального приложения материалы но политике в сфере кинематографии,
я смог воспользоваться советами д-ра Сабины Хенгзеп. Я обязан Ирис
Беккер, избавившей меня в процессе работы от решения многих техни-
ческих вопросов, включая составление значительной части указателя.
Благодарю Гертруду Лидека и Сабину Мейер за кропотливую работу
но превращению текстов документов (немецкий текст включает 103
документа), переведенных на немецкий язык и снабженных моими
поправками и примечаниями, в читаемую рукопись. Я благодарен
Михаэлю Беккеру за подготовку макета немецкого издания, а моим
друзьям и коллегам из семинара по славистике в Рурском университете
(Бохум) за ободряющие и поддерживающие критические замечания. Не
в последнюю очередь я хотел бы поблагодарить за поддержку и крн-
1нку мою жену, Анну Икрамову.
1. Введение

В истории советской литературной политики 50-е и 60-е годы инте-
ресны но многим причинам. Во-первых, смерть Сталина в марте 1953 г.
представляет собой рубеж, вслед за которым началось серьезное изме-
нение структур и способов функционирования литературной политики,
а также литературных и литературно-критических стереотипов. Правда,
силы торможения требовали своего, но новые парадигмы, которые
сформировались прежде всего в годы правления Хрущева и которые
при Брежневе удалось, хотя и без особого успеха, “окоротить”, могут
рассматриваться в конце концов как основа для все большего освобож-
дения от догматизма в осуществлении литературной политики. Именно
этим процессом характеризовалось пребывание у власти М. Горбачева.
Данным обстоятельством и объясняется другой аспект интереса к
рассматриваемой теме. Поэтому вполне последовательным шагом
являлось осмысление в бывшем Советском Союзе опыта 50-60-х гг.,
начавшееся с 1986 г. и призванное воссоздать основу освобождения от
догматизма. Это происходило не столько в форме аналитических или
обобщающих работ, сколько находило выражение в публикации доку-
ментов, воспоминаний и дневников. Многие из них были написаны в
период, рассматриваемый в книге, по смогли увидеть свет только 20-30
лет спустя. Отсюда вытекает третий аспект исследовательского
интереса. Речь идет о возможности получить, — наряду с материалами,
доступными благодаря публикации в партийной печати и органах Союза
писателей, — новые знания, обогащающие общие представления о
механизмах литературной политики. Исследователю предоставляется
также возможность сопоставить друг с другом субъективные оценки
определенных процессов. Этот-то последний аспект и определил в
значительной степени замысел предлагаемой работы, характеризуемый
ниже. Представляется целесообразным краткая характеристика литера-
турно-политической ситуации конца 40-х — начала 50-х гг., позво-
ляющая показать весь масштаб изменения парадигмы, происшедшего
со смертью Сталина, в том числе и ограниченность этого процесса1.

1.1. Исходная ситуация

С 1946 г. в Советском Союзе началось проведение жесткого курса в
сфере культурной политики. После военной победы над Германией
пришло время убедить мир в победе социализма как политической
системы. Народу следовало приносить большие жертвы ради восста-
новления экономики, а задача “творческой интеллигенции” заклю-
чалась в том, чтобы призвать к этой жертвенности, используя как
средство искусство, проникнутое оптимизмом. Настроения отчаяния и
ухода от коллектива в индивидуальный мир, считались, как и слишком
подчеркнутый критический жест, противоречащими созидательным
устремлениям. Тем самым были заданы критерии, которым надлежало
определить культурно-политическую ситуацию в предстоявший период.
Эстетические вопросы сначала отодвигались иа задний план, и тем
более повышенное внимание уделялось “отклонениям”. “Аполитич-
ность” и нейтральность, декадентство и низкопоклонство перед Запа-
дом — таковы были новые негативные идеологические стереотипы.

Карательная акция партийного руководства против ленинградских
журналов “Ленинград” и “Звезда”, в особенности против опублико-
ванных в них произведений Анны Ахматовой и Михаила Зощенко
имела значение недвусмысленного предостережения. Если поэта обви-
няли в “декадентстве” и “буржуазно-аристократическом эстетстве”, то
сатирику ставилась в вину “привычная издевка над Советским Союзом
п советским человеком”, т. е. “проступок”, который во всех отноше-
ниях противоречил задаче планомерного положительного изображения
социалистического строительства. Эти “оценки”, мотивированные со-
вершенно впелитературпыми соображениями, обрели силу высшего
авторитета в партийном постановлении, принятом в августе 1946 г. Оно
было первым среди четырех документов такого же рода, появившихся
па протяжении 1946-1948 гг. и посвященных литературе, театру, кино
и музыке. Эти постановления были обоснованы и изложены в соответ-
ствующих речах Андрея Жданова, секретаря ЦК по идеологическим
вопросам, ответственного в целом за культурную политику, проводив-
шуюся после войны. Ахматова и Зощенко были исключены из Союза
писателей. До смерти Сталина и даже несколько лет спустя у них почти
не было возможностей публикации.

Для более эффективного устранения “недостатков”, названных в
постановлениях и, как и в других случаях, вмененных в вину ведущим
чиновникам от литературы (“недостаток бдительности”), в Союзе
писателей и редакциях журналов были предприняты организационные
и кадровые изменения. Например, ведавший литературой сотрудник ЦК
А. Еголпп стал редактором журнала “Звезда”, подвергнутого прора-
ботке, чтобы обеспечить непосредственный партийный контроль над
ним. В том же 1946 г. беспартийный поэт-лирик Н. Тихонов был сме-
щен с поста Председателя Союза писателей, и Генеральным секретарем
союза стал А. Фадеев, член ЦК ВКП(б) с 1939 г. Следствием поста-
новлений, обсуждение которых в печати и на собраниях сопровож-
далось критикой и самокритикой многих деятелей культуры, стало
появление в Советском Союзе все большего числа “идеологически
правильных”, но сомнительных в художественном отношении произве-
дений. Опи характеризовались стереотипными фигурами и сюжетными
линиями и были посвящены “современным темам”, т. е. экономи-
ческому “подъему” или, следуя за последним решениям партии, брали
па прицел низкопоклонство перед Западом и политику США. Критика
со стороны партийных инстанций задела и такую видную фигуру, как
Фадеев. В 1947 г. его призвали переработать написанный во время
войны и удостоенный Сталинской премии роман “Молодая гвардия”.
Писателю следовало сильнее подчеркнуть роль партии и комсомола.
Постановление о музыке, принятое в феврале 1948 г., было обращено
против знаменитых композиторов Шостаковича и Прокофьева, кото-
рых обвиняли в антинародном формализме. Это обвинение, не будучи
точно сформулированным, служило впоследствии в основном полити-
ческому приструниванию деятелей искусств.

Отмеченное некоторыми литературными критиками недостаточное
эстетическое качество прежде всего многих “идеологически безупреч-
ных” пьес привело к серьезному снижению численности зрителей.
Партийное и государственное руководство, сознательно “не видя”
причин этого явления, объявило в 1948 г. о сокращении дотаций
театрам. Таким способом предполагалось побудить театры сильнее
считаться с потребностями публики, — в чем им как раз и мешали
предшествующие партийные установки, — а также работать эконо-
мичнее. На деле же сложившаяся ситуация привела к тому, что в
репертуар театров стали попадать пьесы хотя и более привлекательные,
16
по не отвечавшие заповеди о связи с современностью, все еще оставав-
шейся в силе. Среди них были и произведения западных драматургов.
И это, в свою очередь, спровоцировало ответную реакцию со стороны
партийного руководства. Его нападки на театр и театральную критику,
допустившие такого рода пьесы, удостоенные вердикта “бедных в
идейном отношении”, иод знаком все обострявшейся конфронтации
между Востоком и Западом и усиливавшейся пропаганды советского, а
позже русского патриотизма, вылились в кампанию против “безрод-
ного космополитизма”. Опа означала и ужесточение обвинения в “низ-
копоклонстве”. Некоторые деятели культуры, ставшие объектами
нападок, были евреями, и их русские псевдонимы систематически
раскрывались. От жертв кампании требовали признаний в том, что они
хотели нанести вред советскому театру с помощью аполитичных пьес
или из-за недостатка бдительности. Последовали исключения из партии
и из Союза писателей, а за ними — обвинения в заговоре и формиро-
вании подпольных групп. Их результатом стали смертные приговоры,
вынесенные в 1952 г. ряду видных еврейских литераторов — членов
Еврейского антифашистского комитета. В литературоведении оказалось
парализованным проведение каких бы то ни было сравнительных
исследований, не допускались никакие доказательства западноевро-
пейских или других влияний па русскую культуру.

С 1950 г. в критических статьях, которые партийная печать посвя-
щала отдельным произведениям, снова стали появляться эстетические
критерии. Тем самым знаменовался отход от оценок, ориентированных
исключительно па “идеологическую чистоту”. Теперь официально
признавалась невозможность выполнить воспитательную миссию лите-
ратуры без художественного оформления. Вместе с тем во избежание
“недоразумений” прозвучало предостережение против отрыва эстети-
ческих категорий от содержательных. В литературоведении и критике
теперь все громче слышались жалобы на отрицательные последствия
похода против компаративистики, из-за которого оказались уничтожен-
ными все масштабы сравнения при оценке литературы.

Публикация передовой статьи “Правды” “Преодолеть отставание
в драматургии” весной 1952 г. означала дистанцирование партии от так
называемой, — с этих пор, — “теории бесконфликтности”. Данная
теория покоилась на предположении о том, что отныне существует
общество, свободное от антагонистических противоречий, не нуждаю-
щееся в соответствии со своим характером и в конфликтах в литера-
туре. Этой позиции присвоили ярлык “лакировка действительности”.
А тмосферу того времени отражают признания вроде таких, что до тех
пор авторы убирали из пьес живость и конфликты еще и для того,
чтобы они могли пройти “по инстанциям”. Но передовая “Правды” не
означала общего смягчения литературной политики, указав сразу же и
определенные границы. Так, призыв к изображению отрицательных
персонажей служил прежде всего для разоблачения пережитков капита-
листического мышления и порожденных ими навыков поведения среди
собственного парода. Публикация произведений, приукрашивавших
действительность, приводила, как утверждалось в статье, к снижению
бдительности. Разоблачению должна была служить и сатира. “Клевет-
нические” же “выпады” в стиле Зощенко считались, как и прежде,
абсолютно неприемлемыми. Партийность и народность, а также пост-
роение коммунизма оставались неприкосновенными ориентирами и
масштабом для оценки литературных произведений. В целом поста-
новления 1946-1948 гг. сохраняли свое значение и не ставились иод
вопрос. Недостатки в литературе второй половины 40-х гг. приписы-
вались “слабому руководству” со стороны Союза писателей, которое
якобы неправильно интерпретировало в теории и на практике опреде-
ленные вопросы социалистического реализма, в том числе и литера-
турной критики. На XIX съезде КПСС в октябре 1952 г. Маленков
подвел итоги дискуссии, шедшей с апреля, указав вместе с тем направ-
ление дальнейшего развития литературы. При этом особую роль играло
понятие “типического”. Его следовало истолковывать не в средне-
статистическом смысле, а, согласно законам исторического и диалекти-
ческого материализма, как нечто такое, что песет в себе зародыш
нового па каждой ступени общественного развития. Остается конста-
тировать, что до смерти Сталина в марте 1953 г. ограниченные изме-
нения курса определялись только партией. При этом критика “снизу”
большей частью сначала подавлялась, а потом, если находился подхо-
дящий повод, подхватывалась и направлялась в “необходимое” русло.

Монолитность, присущая характеру позднесталипистской литера-
турной политики, была нарушена после 1953 г. Это проявилось в
явственной тенденции к отходу от обрисованных выше литературных
схем, в нарастании внутреннего разнообразия в литературной критике,
которая не была уже просто инстанцией для передачи партийных
директив, а вносила “снизу” критические импульсы но отношению к
позднесталипистской литературе и предлагала проекты новых эстети-
ческих оценок. Новое находило выражение в возникновении диалога
между лагерями, которые при наличии определенного совпадения по
коренным вопросам отличались друг от друга своими мировоззрен-
ческими позициями и эстетическими концепциями. Эти лагери были
ориентированы соответственно аптидогматически или догматически.
Читатель мог выбирать между ними или открыто солидаризироваться с
одним из них2. Изменения давали себя знать и в отказе от представ-
leiiiiH о несомненном характере санкций, которым были когда-либо
подвергнуты писатели, литературные критики и т. д,, слишком далеко
зашедшие в попытках обрести новую степень свободы действий. О
возможности “зайти слишком далеко” и после смерти Сталина свиде-
ншьствовало в то же время сохранение характеризовавшихся опреде-
ленной персональной преемственностью механизмов контроля и руко-
водства со стороны партии и Союза писателей.

1.2. “Уровни” проведения литературной политики

( оветская литературная политика осуществлялась па двух уровнях,
находившихся в процессе непрерывного взаимодействия и взаимопро-
никновения. Чтобы облегчить восприятие, они, тем не менее, будут
« начала изложены в отдельности. Речь идет об уровне партии и ее
директив, т. е. об определении литературной политики, и об уровне
практической литературной политики. Оба они воплощаются в
определенных институтах, образуют административные комплексы и
проявляются в письменной или устной форме — в публикациях на
страницах соответствующих органов печати или до этого па собраниях,
inn которых соответствует тому или другому уровню3.

На первом уровне, рассматривая институциональный аспект,
следует назвать Центральный Комитет партии с его отделами идеологии
(пропаганды и агитации. — Прим, иерев ) и культуры, важными в
контексте этой работы, а в качестве типа собраний — съезды партии
п пленумы ЦК. На них принимались резолюции по вопросам литера-
турной политики и формулировались приветствия съездам писателей.
Последние документы, призванные служить ориентирами, разраба-
тывал и принимал ЦК партии. Назвав эти документы, мы указали па
две формы письменного выражения воли и намерений, свойственных
партийному уровню. Резолюции определяют дальнейший курс партии,
создают или изменяют элементы литературной политики, вводя,
например, литературные премии (док. № 21, 82) или указывают па
конкретные недостатки и отклонения, причем чаще всего это связы-
вается с мерами кадрового характера (док. № 32). Приветствия, как
правило, выдержаны в общих словах, они обрисовывают задачи
искусства и литературы, указывают на ошибки, еще не называя имен
пли произведений (док. № 14). В этом смысле более информативны
речи партийных руководителей на съездах партии или съездах
писателей. В этих речах содержатся конкретные оценки отдельных
писателей и произведений или практической деятельности руководства
Союза писателей и других творческих союзов. Эти оценки могут быть
отрицательными или положительными, а могут иметь и компромиссный
характер. Цель непосредственного влияния партии па литературное
творчество преследовали в разное время и встречи наиболее высоко-
поставленных руководителей партии и правительства с представи-
телями художественной интеллигенции. Речи, произнесенные во
время этих встреч, и заявления, сделанные по их итогам, публико-
вались прежде всего в партийном органе “Правда”, а также в органе
Союза писателей — “Литературной газете”. К формам проявления
политики, разрабатывавшейся па партийном уровне, относятся пере-
довые статьи “Правды”, а также подробные аналитические статьи в
теоретическом журнале КПСС “Коммунист”, нередко подводившие
итоги дискуссий. Ниже станет видно, что партию не всегда и пебезус-
ловпо следует рассматривать как монолитный блок. Напротив, внутри
нее существовали силы, ориентированные по-разному и имевшие неоди-
наковое влияние на литературно-политический процесс.

К институциональному уровню практики следует отнести Союз
писателей (СП) СССР с его многочисленными подразделениями. В
его органах, — Секретариате и Правлении, а также па пленумах Прав-
ления, — работавших на уровне всего Советского государства, в
региональном и локальном масштабах обсуждались и воплощались в
жизнь партийные решения, о которых шла речь выше, а также форму-
лировались определенные позиции, иногда противоречившие этим
решениям (как случалось временами в Московской организации СП).
Союз писателей, как правило, по указанию партийного руководства,
принимал решения кадрового характера, например, о составе редакций
журналов, а также мог распорядиться о публикации или неонубли-
ковапии литературных произведений. Этому уровню соответствовали
такие типы собраний, как съезды писателей, пленумы руководства и
общие собрания различных секций. Речи, произносившиеся на этих
форумах, можно было прочитать, — отчасти в сокращении или в
изложении, — в “Литературной газете”, а то и в “Правде”, в зави-
симости от значения, которое им придавалось. Сказанное относится и к
решениям СП, например, об исключении отдельных авторов
(док. № 10, 98). Стенограммы съездов писателей СССР и некоторых
республик выходили позже отдельными изданиями.
Институтами, осуществлявшими иа практике литературную поли-
гику, были также издательства и редакции журналов с их специ-
фической издательской политикой. В данном случае речь идет прежде
всего о формировании и осуществлении определенной программы,
порой не совпадавшей с представлениями партии или руководящих
органов СП. Такая политика могла, например, проводиться при целе-
направленном использовании определенной свободы маневра. Четкое
представление о линии того или иного журнала дают заявления редак-
ций (док. № 70, 94). К формам письменного проявления процессов,
происходивших па практическом уровне, относится и литературная
критика, находившая место па страницах “Литературной газеты”,
литературных журналов, а в отдельных случаях также в партийной и
комсомольской печати. Исходя из направленности рецензий па опреде-
ленные произведения, литературная критика временами получала
обобщающий и указующий характер. При этом не имело значения, шла
/in речь о соблюдении тех или иных партийных директив или прин-
ципов социалистического реализма, о расширении и защите новых
позиций в литературе. Издательскую политику и литературную Кри-
шну можно рассматривать как отражение литературно-политической
атмосферы в конкретный период. Опи развивались в соответствии с
партийными установками, а также и в противоречии с ними. Характе-
ристику практического уровня литературной политики довершает при-
суждение различных литературных премий.

Как уже отмечалось, оба уровня находились в процессе непре-
рывного взаимодействия и взаимопроникновения. Это означает, с
одной стороны, что в каждом институте, составляющем практический
уровень, — от Союза писателей с его секциями до редакций, — члены
партии были объединены в парторганизации, непосредственно контро-
лировавшиеся соответствующими партийными комитетами, вплоть до
ЦК. Собрания писателей, как правило, готовились па специальных
заседаниях парторганизаций. С другой стороны, редакции литера-
турных журналов поддерживали постоянный контакт с вышестоящими,
в гом числе и высшими, партийными инстанциями, а также с цензурным
ведомством, существовавшим в качестве самостоятельного аппарата, ио
подчинявшимся партийным указаниям. Речь идет в особенности о
Главлите — Главном управлении но делам литературы и издательств,
позже переименованном в Главном управлении но охране военных и
। осударствеппых тайп в печати. Названия этого ведомства должны
были формально означать, что оно берется за дело только в определен-
ных случаях — если существует опасность разглашения военной и
государственной тайны4. (Слово “цензура” отсутствовало в офици-
альном словоупотреблении). Чем более “неудобным” представлялось в
какой-то момент то или иное произведение, тем более тернистым оказы-
вался путь по инстанциям, который ему предстояло пройти. Тем более
серьезные усилия прилагали “болевшие” за него члены редколлегии,
чтобы насколько возможно уменьшить степень вмешательства и изме-
нения, которых добивались “сверху”, и выторговать компромиссы, па
основе которых только и могла стать возможной публикация.

Элемент литературно-политической атмосферы и, соответственно,
литературно-политической практики, осуществляемой “снизу”, пред-
ставляет собой, особенно с начала 60-х гг., “самиздат”, литературные
и нелитературные проявления которого (например, письма, заявления
по поводу определенных событий, манифесты) появлялись и распрост-
ранялись помимо официальных органов печати и часто публиковались
в эмигрантских журналах па Западе. В данном случае не всегда можно
провести “личностные” границы потому, что отдельные авторы публи-
ковались как в легальных органах печати, так и в “самиздате”, и
потому еще, что письма или петиции критического содержания, подго-
товленные признанными литераторами, подчас оказывались в подполье
(например, док. № 88, 89). Со своей стороны, литературная продукция
“самиздата” и ее создатели вполне могли стать объектом внимания
официальной литературной критики (док. № 43).

Предлагаемая работа задумана как показ процесса взаимодействия
двух охарактеризованных уровней развития советской литературной
политики 50-60-х гг.. Был избран хронологический подход, чтобы
показать различные фазы этого процесса под углом зрения изменения
и живучей преемственности. Исходным пунктом являются письменные
документы, создававшиеся на обоих уровнях и, — в меньшей сте-
пени, — в самиздате. На основе этих материалов исследуются способы
аргументации, риторика и литературно-политические позиции “лаге-
рей”, возникших после смерти Сталина, раскрывается ритуал поста-
новки задач партией и его воспроизведение па практическом уровне, а
также уточняется механизм проведения кампаний. Это образует своего
рода “первый текст” работы. “Второй текст” возникает благодаря
тому, что результаты только что охарактеризованной работы сопостав-
ляются с многочисленными свидетельствами современников (вос-
поминаниями, биографиями и дневниками) о ярких событиях, о
литературно-политической повседневности или дополняются этими
свидетельствами. Этот второй текст является в значительной степени
составной частью научного аппарата, будучи визуально отделенным от
первого текста. Тем самым остается открытой возможность читать
изложение и анализ газетных статей, речей, произносившихся на собра-
ниях и т. д. и характеристику событий, дававшуюся их участниками,
или биографии этих лиц и свидетельства хронистов но разделам или
। лавам, обеспечивая внутреннюю связь.
2. Переориентация и новое размежевание
после смерти Сталина (1953-1954 гг.)

Литературно-политическая атмосфера первых недель и месяцев после
смерти Сталина в марте 1953 г. отразилась в ряде статей, в особенности
в “Литературной газете”, посвященных общим вопросам литературного
творчества, отдельным жанрам, вопросам литературной критики и
теории, а также организационным проблемам Союза писателей. При
этом рассматривались различные аспекты литературного творчества,
литературной критики, структуры СП накануне смерти Сталина. Эти
публикации характеризовались намерением отмежеваться от совсем
недавнего прошлого или стремлением обеспечить преемственность.
Часто за положительную точку отсчета еще принимались директивы в
области литературной политики, сформулированные Маленковым на
XIX съезде КПСС в 1952 г. Ретроспективное рассмотрение проблем
постоянно связывалось и с представлениями о дальнейшем развитии
советской литературы, литературной критики, СП и т. д. На термино-
логическом уровне наблюдается повторное введение одних понятий или
переоценка других. Формирование спектра мнений по вышеназванным
проблемам, характеризовавшегося после смерти Сталина для начала
поверхностной дифференциацией, повлекло за собой применение раз-
личных типов аргументации и риторической стратегии.
2.1. Отклики ил смерть Сталина

Среди статей, в которых сталинская эра характеризовалась однозначно
положительно, следует назвать статью писателя В. Саянова, о направ-
ленности которой свидетельствует уже ее название — “Великий друг
советской литературы” (“Звезда”, 1953, № 4, док. № 1). Обращаясь к
историческому прошлому, автор превозносил заслуги Сталина в деле
разгрома различных “антисоветских литературных группировок” и
создания единого Союза писателей. Саянов писал также и о его
торческой и товарищеской помощи в создании литературы, цепной в
идеологическом и художественном отношении. В третьей своей инос-
iacn Сталин выступает с предостережением по поводу слишком уж
дружеских отношений в писательской среде, которые при известных
условиях могут оказаться препятствием для необходимой принципи-
альной критики в адрес определенных произведений. Похвальное слово
дополняется указанием на собственное языковое мастерство Сталина.
В заключение создание ценных литературных произведений выдвига-
ется в качестве почетной задачи всех писателей, движимых “любовью
к партии Ленина и Сталина”. Такого рода статьи, в центре которых
поила личность Сталина как положительный образ, были после его
смерти исключением5. Тем не менее определенные стереотипы аргумен-
нщии, которыми пользовались авторы подобных публикаций, встре-
чались и позже на протяжении длительного времени в статьях, не
имевших личностной “привязки” и отнюдь не только положительно
оценивавших сталинскую эру.

В центре доклада А. Фадеева “Некоторые вопросы работы Союза
писателей” на заседании Президиума СП 24 марта 1953 г. также стояла
"чистота наших ленинско-сталинских позиций”. Использование слова
"наших” свидетельствует о попытке показать как нечто само собой
разумеющееся сохранение роли Сталина в формировании этих “пози-
ции”. Точно так же как нечто само собой разумеющееся воспроиз-
водились ярлыки, порожденные эрой Жданова, примененные теперь к
некоторым произведениям, например, Гроссмана и Казакевича, опубли-
кованным в “Новом мире”: “враждебный Отечеству”, “непат-
риотичный”, “космополитический”, “восхваляющий заграницу”,
"буржуазно-националистический”, “формалистический”, а следова-
|с./1ыю, пригодный для того, чтобы “подорвать” советскую культуру.
Так как “теория бесконфликтности” подвергалась критике еще при
жизни Сталина, то опа тоже вошла в набор понятий, вызывающих
отрицательную реакцию. Поначалу понятия “космополитизм” и
“формализм”, с одной стороны, и “теория бесконфликтности” — с
другой были направлены против разных объектов, и связанные с этим
кампании расходились во времени. Тем большего внимания заслуживает
уловка, с помощью которой Фадеев попытался в своей речи связать
друг с другом обе кампании: “Политический вред формалистического
течения в наши дни особенно наглядно виден на пресловутой “теории
бесконфликтности” в драме”. Аргумент, в соответствии с которым
“теория бесконфликтности” является порождением формалистических
течений в литературе, больше не встречается в литературно-полити-
ческой дискуссии, включая и антиформалистическую кампанию 1963 г.
Он свидетельствует скорее о стремлении Первого секретаря СП6
привести к общему знаменателю все партийные постановления и дирек-
тивы, имевшие силу па тот момент.

Фадеев ставил и себе в вину как следствие недостаточной бдитель-
ности опубликование в “Новом мире” идеологически ошибочных
произведений. Если он не одобрял “хвалебные песнопения” о романе
В. Гроссмана “За правое дело” и повести Э. Казакевича “Сердце
друга”, то отсюда становится видно, что произведения, поставленные
под вопрос, вызвали достаточно серьезные положительные отклики7.
Стереотип аргументации, применявшийся при этом, а также и позже,
выглядел следующим образом: осуждалась похвала по адресу “идеоло-
гически ошибочных произведений” и отклонение теми же литератур-
ными критиками “идеологически верных произведений” с “небольшими
эстетическими недостатками”. Терпимость в отношении “идеологически
ошибочных произведений” считалась, — и такой подход имел ориенти-
рующее значение, — столь же вредным, сколь и сами эти произве-
дения. По поводу выдвинутого XIX съездом партии требования
создавать произведения, ценные в художественном отношении, Фадеев
высказался с оговоркой о том, что в обществе должны найти место и
менее талантливые, по зато “полезные и честные работники”, так как
не все же могут быть равно талантливыми. Идеологическая позиция
того или иного оратора выражалась и при ответе па вопрос о прости-
тельности или непростительности эстетических недостатков в произве-
дениях на актуальную тему и с “правильной перспективой” в ходе
дальнейшего литературно-политического развития при обсуждении
романов, стихотворений и т. д.
2.2. Новые парадигмы “снизу” в поэзии и прозе

I ((’двусмысленное обращение к Сталину и сталинизму как основе
высказываний но литературно-политическим вопросам можно паб-
подать до апреля 1953 г.8. Во многих статьях, вышедших виослед-
<'1111111, па практическом уровне критически освещались достигнутые до
icx пор результаты развития литературы и литературной критики и
шучал, причем норой в острой форме, сигнал о необходимости
серьезной смены парадигмы. На это указывают уже некоторые назва-
ния статей: “Преодолеть отставание в теории литературы”, “В стороне
<и главных вопросов”, “За новый подъем театрального искусства”,
“Об искренности в литературе”, “Формальная опека или творческое
руководство?” (об организации СП). Заслуживает внимания диффе-
ренциация спектра мнений, который группировался, в особенности в
моменты “сгущения” литературно-политических событий, вокруг двух
полюсов — “либералов” или “аптидогматиков-антисталинистов” и
“консерваторов” или “догматиков-ортодоксов”. Прежде всего этот
процесс наблюдался при обсуждении проблемы расширения или моди-
фикации основных принципов социалистического реализма в противо-
положность сохранению их узкого понимания9.

Ядром статьи О. Берггольц “Разговор о лирике” (“ЛГ”, 16 апреля
1953 г.), посвященной практике лирики, являются процесс отхода от
прежних литературных норм и формирования новых, отраженный как
в этих, так и в других документах, ставших доступными советской
общественности, и осуществлявшийся с большей или мепьшей оп-
ределенностью в рамках социалистического общественного строя и
согласно его целям. Статья была одной из первых публикаций на эту
|гму. Автор отмежевывалась от творчества лириков послевоенных лет,
в котором лирическое «Я», внутренний мир человека и его чувства, —
включая любовь как “вечную” тему лирики, — оттеснялись на задний
план ради изображения трудовой жизни и схематизированных героев,
’пнпенных индивидуальности и способности к переживаниям. Стрем-
'|гнне искусственным образом достичь сбалансированности вело к
о। казу от изображения каких бы то ни было конфликтов, по ведь
бесконфликтность означает безликость. Идентификация читателя с
/шрическим «Я», — а только таким способом и может быть осуществ-
лена воспитующая функция литературы, — имеет место лишь в том
ему чае, если лирический герой обладает индивидуальными чертами,
вписывающимися одновременно в эпоху, т. е. типичными. При этом
Берггольц ссылалась на Маяковского, которому поистине образцово
удалось осуществить такое сочетание. Как часто происходит в пере-
ломные моменты, в первые месяцы после смерти Сталина можно было
наблюдать обращение к авторитетам в сфере литературы или литера-
турной критики. Нередко знаменитые имена использовались как нечто
вроде каменоломни, из которой каждый брал то, что казалось необхо-
димым для собственной аргументации. Это касается представителей
всего спектра мнений и обоих “лагерей”. Относительная радикальность
заявлений Берггольц в пользу смены парадигмы позволяет рассмат-
ривать ее как представителя антидогматического лагеря. Она апелли-
ровала к ответственности писателей, которым надлежало выполнять
“требования партии и народа”, сформулированные на XIX съезде
КПСС и особенно в речи Маленкова, чтобы создать многогранный
“образ человека”. Связь с партией и народом ни в коем случае не
является при этом риторическим средством, а вполне соответствует
убеждениям антидогматически настроенных членов СП, что просле-
живается и во многих других публикациях представителей этого
направления10.

Точно так же азербайджанский поэт С. Вургуп ссылался в своей
статье “Правда поэта” па свойственную Маяковскому “индивидуаль-
ность голоса в эпоху социализма” (“ЛГ”, 12 мая 1953 г.). Стиль и
направленность статьи отличались, тем не менее, от позиции, которую
занимала Берггольц. Вургуп ратовал за “приподнято-романтический
стиль”, за “возвышенно философский язык”. Подчеркивался романти-
ческий элемент, так как “сама жизнь” романтична, и философский
потому, что советские герои причастны “к самой передовой философии
мира”. Он сам рассматривал себя как представителя этого стиля, а
пример Маяковского показывал, что и в таком стиле сохраняется
“индивидуальность голоса”. Согласно своей программе Вургуп
выдержал статью в патетическом стиле. Следовательно, “индивиду-
альность” кристаллизуется при различных подходах как новая или
заново введенная категория для характеристики литературного
творчества.

Вургуп занял определенную позицию также по вопросу самостоя-
тельности национальных литератур внутри многонациональной
советской литературы, т. е. относительно аспекта, который в нашем
документальном приложении учитывается лишь незначительно.
Следует тем не менее упомянуть, что подчеркивается почти исклю-
чнтслыю плодотворное влияние русской литературы на национальные.
Это свойственно многим статьям, посвященным теме многонацио-
нальной советской литературы, особенно написанным нерусскими
авторами.

За более сильный акцепт на индивидуальности в прозе и драма-
тургии выступали также В. Кочетов, впоследствии редактор лите-
ратурного журнала “Октябрь” и представитель догматического лагеря,
и К. Симонов (соответственно в статьях “Проблема характера”,
“Правда”, 19 июня 1953 г., док. № 3 и “Проблемы развития советской
драматургии”, “ЛГ”, 22 октября 1953 г.). Оба автора выступили
против схематического, иллюстративного, “привязанного к должности”
изображения людей. Как и Берггольц, они высказывались вместо этого
за “индуктивный” и всесторонний показ человеческих характеров.
Партийность в качестве само собой разумевшейся предпосылки не
должна была исчерпываться только изображением партийных работ-
ников, ибо и другие советские люди “исполнены партийной принци-
пиальности” (ср. аргумент Вургуна о причастности “к самой передовой
философии мира”). Положительный герой не должен быть “идеальным
।сроем”, по ему надлежит ориентироваться па прогрессивные идеи,
которые, в свою очередь, следует ясно сформулировать. Положи-
тельный герой имеет и право на сомнение, по сомнение само но себе
еще не является признаком глубины характера. Сходную аргументацию
применяли в начале 60-х гг. и критики-ортодоксы, оценивая “скепти-
ческого героя”, особенно в произведениях В. Аксенова. Воспитатель-
ная функция советской литературы, а тем самым характер героя как
образца должны были все время оставаться в поле зрения11.

Таким образом, в первые месяцы после смерти Сталина в отноше-
нии требований к литературной практике обнаруживается сходство
между авторами, позиции которых в ходе последующего литературно-
политического развития резко отличались друг от друга. Правда,
только более или менее широкое пространство для “измерения”,
которое рецензент оставляет при анализе конкретных литературных
произведений сточки зрения сохранения критериев партийности, образ-
цового характера героя или ориентации на общественные идеалы, дает
представление о его литературно-политической позиции. Эти критерии
имманентно образуют “противовес” новым по сути парадигмам, как,
например, индивидуальности героя.
2.3. Обращения партии по поводу театрального
ИСКУССТВА И ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ.

Призывы к переориентации, — причем в методическом отношении
следует отличать друг от друга смену парадигмы, побуждение к
которой шло “снизу”, от указаний вышестоящих инстанций, —
касались и театра как самостоятельной части литературной практики.
Так как его воспитательная функция всегда высоко оценивалась в
рамках литературы в целом, слово взяла партийная газета “Правда”, в
которой появилась передовая статья “К новому подъему театрального
искусства” (“Правда”, 6 сентября 1953 г., док. № 4). Осуждение
“теории бесконфликтности” и “лакировки действительности” началось
в апреле 1952 г. как раз с театра, и таким образом значение этой статьи
заключалось в подведении определенных итогов. Теперь изображение
действительности стало более широким и многосторонним. Расточались
общие похвалы высокому уровню театрального искусства, и тем не
менее статья указывала, что отдельные театры, названия которых не
приводились, имеют еще серьезные недостатки в работе актеров и
режиссуре. Обобщающий главный упрек был обращен против “схема-
тизма” и “поверхностности”. Плохую игру и низкое качество инсцени-
ровок больше нельзя было извинять, как два года назад, плохим
качеством пьес, предлагавшихся к постановке. Театры были призваны
под руководством своих партийных организаций идти в ногу с разви-
тием драматургии, отвечая тем самым возросшим потребностям зри-
телей12 . Как свидетельствовало снижение численности зрителей из-за
обилия “бесконфликтных пьес” в конце 40-х гг., требования публики
всегда были выше того, что могли предложить драматургия и театры.

Центральный печатный орган партии обратился также к недо-
статкам в практике литературной критики и литературоведения,
проявившимся в последние годы господства Сталина (В. Озеров. “В
стороне от главных вопросов”, “Правда”, 8 мая 1953 г., и передовая
“Преодолеть отставание литературоведения”, “Правда”, 16 июня
1953 г.) Обе статьи характеризовались сходной направленностью, и в
обеих при всем несогласии с деталями, признавались “неоценимой
помощью” литературной критике и литературоведению основные
направления сталинской литературной политики, такие, как борьба
против “антипатриотической критики”, космополитизма и т. д.. Статьи
указывали на “вульгарно-социологический” подход, который встре-
чался еще и после смерти Сталина, т. е. на недостаточный учет специ-
фических свойств литературы и ее собственных законов. Это было
напоминанием об утилитаристской практике Российской ассоциации
пролетарских писателей (РАПП) в конце 20-х гг.13 Некоторые критики
ограничивались анализом идейного содержания, не подвергая глубо-
кому рассмотрению язык, сюжет, композицию произведения, не говоря
уже об установлении аналитической связи между всеми компонентами.
Этот недостаток в принципе является отражением доминировавшей в
последние годы сталинской эры литературной практики, в которой
узко понимаемый принцип партийности оттеснял на задний план литера-
турное качество произведения. Тем не менее подвергался нападкам и
противоположный подход — “фетишизация” художественных свойств,
дискуссия об искусстве “как таковом”. Такая позиция представляет
собой своего рода позднейшее отражение антиформалистической кампа-
нии конца 40-х гг. и служит для охраны желаемой линии от нападок с
двух сторон. Отсутствие обобщающих обзорных работ, посвященных
осмыслению литературных тенденций, ограничение отдельными ре-
цензиями и недостаток трудов и учебников ио теории литературы,
особенно по социалистическому реализму, ставились в вину также
'in гературным журналам и СП. Это описание ситуации дает наглядную
картину потери ориентиров в литературной критике и литературо-
игдепии. В условиях ограничительной сталинской литературной поли-
।ики критики и литературоведы не хотели “рисковать” и удалились в
"безопасные” сферы писания рецензий на отдельные произведения. В
патьс В. Озерова говорилось далее, что литературная критика должна
снова взять на себя организующую роль в развитии литературы. Это
|ребование связывалось с призывом уделять большее внимание восии-
laiiino молодого пополнения, которое еще не испытало па себе воздей-
С1ВИЯ ограничений, свойственных прошлому, и которое, как надеялся
.штор статьи, свободно от групповых интересов, дававших себя знать в
('II. Учет групповых интересов часто приводил к тому, что некоторые
произведения необоснованно восхвалялись, а другие столь же не-
обоснованно осуждались. Призыв к “дискуссии” на “основе общей
идейпо-политпческой линии” превращается в лейтмотив литератур-
но политической аргументации.

Выступление писателя К. Паустовского перед молодыми крити-
ками (“Высокое призвание”, “ЛГ”, 10 октября 1953 г.) отличается
( ноги тональностью и направленностью от статей в “Правде”. Если в
официальных заявлениях па передний план выдвигается воздействие
ЧП к'рагурпой критики па развитие литературы, то Паустовский видел
гг । данную задачу в том, чтобы “подготовить читателя к лучшему
in и приятию литературы и помочь ему”. Вовлечение читателя в процесс
определения функции литературной критики является частью поисков
в аитидогматическом направлении, начавшихся после смерти Сталина.
В эти стремления вписывалось и требование последовательного учета
“творческой индивидуальности” автора при отмежевании от “уравни-
тельного” подхода, когда внимание обращалось только на соблюдение
идеологических критериев. В том же направлении обращено и напоми-
нание молодым критикам о необходимости отличать самоценную худо-
жественную правду от правды документальной. Сам вопрос о правде
красной питью проходит через весь процесс литературно-политического
развития.

2.4. Об организационных проблемах
Союза писателей (I)

Третий комплекс литературно-политических проблем, подвергшийся
рассмотрению в первые месяцы после смерти Сталина, — наряду с
практикой литературы и литературной критики, — касался внутренних
вопросов деятельности СП, организации литературного и театрального
процесса, а также роли партийных органов в этом контексте. Как ответ
па упоминавшуюся передовую статью “Правды” от 6 сентября 1953 г.
о театре можно рассматривать статью Б. Лавренева и Вл. Пименова
“Формальная опека или творческое руководство” (“ЛГ”, 15 октября
1953 г.). Явления театральной жизни, подвергнутые в ней критике,
фигурируют в качестве причин очевидных недостатков репертуара и
режиссуры, подчеркнутых в передовице “Правды”. Статья ополчается
против “гиперцентрализма” Главреперткома как решающей инстанции
по отношению к театрам, контролирующей их репертуар, и происте-
кающих отсюда недостатков. В их числе отклонение актуальных, по
спорных пьес, “зеленый свет” для слишком многих слабых пьес и
инсценировок, вмешательство, противоречащее “идейному замыслу” и
“художественному строю” произведений, перегрузка комитета, веду-
щая к схематизму и поверхностности, характерной для сотрудничества
с авторами. Предложения по структурным изменениям увенчиваются
требованием сделать наконец театры “хозяевами своего репертуара”.

На XIV пленуме Правления СП в октябре 1953 г. негативные
явления в литературе и критике объяснялись организационными
слабостями СП, в особенности Секретариата Правления. Оценка тех
или иных произведений в качестве отрицательных явлений литературы
зависела от позиции авторов. Важнейшие объекты критики назвал
Л, Фадеев (“О работе Союза писателей”, “ЛГ”, 29 октября 1953 г.,
док. № 5). Его жалобы на недостаточные готовность к действию и
коллегиальность в писательской среде, а также на обилие заседаний,
отчасти мало результативных, повторялись и позже на разных стадиях
'inтературно-нолитического развития. Это дает представление о собст-
венной динамике процессов, происходивших внутри СП. Призыв к
единству и коллегиальности звучал большей частью перед съездами
писателей и партии. Заслуживает внимания различие, которое Фадеев
провел в форме обращения к СП — между критикой отдельных оши-
бок, совершённых в принципе лояльными писателями, и борьбой
против враждебной идеологии в литературе и ее представителей.
Впоследствии эта аргументация часто повторялась в литературпо-поли-
। пиеской борьбе, причем границы между обеими категориями каждый
раз проводились заново или определялись произвольно.

В качестве вывода из этого критического описания ситуации были
предприняты шаги, направленные на реорганизацию руководства СП.
Хотя Фадеев и был единогласно избран Председателем Правления СП
( ССР, сам ноет получал в значительной степени лишь представи-
i гльское значение. Во главе Секретариата из 6 членов, избиравшегося
Правлением в составе 35 человек, и отвечавшего за “руководство нрак-
1ИЧССКОЙ повседневной работой”, стоял отныне А. Сурков, занявший
пост Первого секретаря (XIV пленум Правления ССП СССР. “ЛГ”,
27 октября 1953 г.). Выдвижение в лице Суркова явного предста-
вителя ортодоксального лагеря в противовес Фадееву, который, при
всей противоречивости его личности, тоже может быть причислен к
данному лагерю, свидетельствует, с одной стороны, о влиянии этих
сил в СП, а с другой — о необходимости оттеснить па задний план
чинность Фадеева как носителя и проводника сталинской культурной
политики, не отказываясь полностью от ее основ.

Желание сделать организацию СП более эффективной допол-
нялось требованием улучшения идеологического воспитания писателей
(о стороны партийных организаций. На заседании парторганизации
московских писателей (“Больше заботы об идейном воспитании худо-
жествеппой интеллигенции”, “Правда”, 13 декабря 1953 г.) подчерки-
валась необходимость изучения марксизма-ленинизма как предпосылка
высоких художественных достижений и достоверности произведений
при их восприятии читателями. Для обеспечения эффективности идео-
логической работы она должна была становиться более живой и менее
формальной. С другой стороны, признавалось необходимым повы-
шение компетентности каждого партийного работника в вопросах
литературы. Требования переориентации литературы и литературной
критики, звучавшее “снизу”, надлежало переносить и на систему пар-
тийного образования.

2.5. Два примера определения антидогматических
ПОЗИЦИЙ И ОТКЛИК НА них

Если статьи, рассмотренные выше, можно было причислить к опреде-
ленным позициям внутри спектра мнений но вопросам литературной
политики, основываясь на свойственном им языке и основных содер-
жательных акцентах, то со всей четкостью два противостоявших друг
другу лагеря откристаллизировались в связи с появлением принци-
пиально важных статей И. Эренбурга “О работе писателя” (“Знамя”,
1953, № 10) и Вл. Померанцева “Об искренности в литературе”
(“Новый мир”, 1953, № 12, док. № 6). Особенно острая борьба разго-
релась вокруг статьи Померанцева, приведя несколько позже к осуж-
дению “Нового мира” как трибуны для появления этой и других
литературно-критических статей подобной направленности. Обе статьи
представляют собой в принципе заострение и развитие позиций, сфор-
мулированных уже О. Берггольц, так что наше изложение может
концентрироваться на тех пунктах статьи, которые вызвали резкое
неприятие со стороны догматических сил.

Как Эренбург, так и Померанцев давали понять, — правда, не на
примере отрывков, подвергавшихся критическому разбору, — что они
пишут в принципе с партийных позиций. Может быть, причиной
острой реакции па их творчество является недостаточная выражен-
ность этих позиций. Призывы Эренбурга к расширению норм затра-
гивали следующие аспекты литературной практики. Писатель, как и
О. Берггольц, подчеркивал значение внутренней жизни героя и необхо-
димость писать страстно для успешной идентификации читателя с
лирическим героем (“делать людей более совершенными”). Он высту-
пал против слишком узко понимавшегося “социального заказа”, ссы-
лаясь при этом на авторитет классиков. По словам Эренбурга,
А. Чехов и Л. Толстой не получали заказов и писали только но внутрен-
нему побуждению. Типическое нельзя отожествлять со статистикой, и
отрицательных персонажей следует показывать как живых людей, хотя
и не в ущерб положительным. Имея в виду индивидуальность писа-
теля, Эренбург утверждал, что он не рабски копирует действитель-
кость, а преобразует ее и тем самым создает новые образы, становя-
щиеся реальными. Предполагая самостоятельность читателя, Эрен-
бург рассматривал чтение как творческий процесс, в ходе которого
читатель дополняет текст собственными представлениями. По мнению
Эренбурга, пришло время ставить вопросы такого рода. Речь идет о
недвусмысленном призыве использовать смену власти, происшедшую
после смерти Сталина, в интересах литературного творчества14.

Померанцев проявляет свою партийную позицию в высказыва-
ниях, согласно которым действительность богаче, чем ее показывают
। к‘которые романы; марксистско-ленинская позиция сама по себе пре-
пятствует ограничению литературы изображением одних только тене-
вых сторон жизни; партия ставит человека в центр внимания. Даже
свой центральный тезис “Степень искренности, то есть непосредствен-
ность вещи, должна быть первой мерой оценки” Померанцев дополняет
утверждением, что речь идет не только о субъективной искренности,
по и о такой, которая ведет к правде жизни, к партийной правде.
Тогдашней линии партии и Правления СП соответствовало стремление
покончить с “лакировкой действительности”, осуществленный во мно-
। их произведениях послевоенной литературы15. Автор противопостав-
лял схематизму и простому воспроизведению газетных сообщений
необходимость осознания темы. Первостепенное значение для него
имеют талант и искренность, так что здесь, если встать на позицию
противников Померанцева, начинается “переход границы”. Они заяв-
ив ли, что искренность разумеется сама собой, поэтому недопустимо,
подобно Померанцеву, оценивать плохие книги и их авторов как не-
искренние, тогда как первым критерием и ныне остается “идейно-
художественное качество” (В. Василевский. “С неверных позиций”. —

30 января 1954 г.).

В целом в статьях, направленных против Померанцева, наблю-
дается процесс сведения высказываний автора к позициям, легко
уязвимым с ортодоксальной точки зрения. Именно такой упрек в адрес
ан торов содержался в опубликованном читательском письме в “Комсо-
мольскую правду” (док. № 9), по редакция позже отмежевалась от
лого письма16. А при осуждении “Нового мира” в августе 1954г.
(док. № 12) позиция Померанцева подверглась дальнейшему упро-
щению и искажению. Тогда было выдвинуто утверждение, что он про-
пагандирует односторонне негативное изображение действительности и
понятие морали, стоящее вне времени и социального контекста. Форму-
лировки типа “под прикрытием борьбы против приспособленчества и
макировки” и заключительное “разоблачение” Померанцева как пред-
<чавителя идеалистических тенденций в литературе снова оживляют
картину подпольной и вредительской деятельности и указывают, — об
этом свидетельствует и словоупотребление, — па сохранение в силе
постановлений 1946-1948 гг.

2.6. Об организационных проблемах
Союза писателей (II)

Борьба вокруг “Нового мира”, отраженная в ряде важный статей о
принципах социалистического реализма и о достижении большей
эффективности идейно-воспитателыюй работы среди писателей, не
является, тем не менее, единственной темой, характеризующей литера-
турно-политическое развитие в 1954 г. Второе тематическое направ-
ление касается работы и организационной структуры СП. Обе темы
связаны друг с другом и нацелены на подготовку II съезда писателей,
состоявшегося в конце того же года.

Основываясь на критических замечаниях, высказанных, например,
Фадеевым уже в прошлом году, передовая статья “Правды” “Смелее
развивать критику в творческих организациях” (“Правда”, 6 января
1954 г., док. № 7) суммировала наиболее вопиющие недостатки в ра-
боте СП. При этом речь шла о еще не до конца преодоленной практике
последних лет сталинской эры. Ее преодоление представлялось жела-
тельным с учетом предстоявшего II съезда писателей. Примечателен
тот факт, что передовица начинается с легитимации СП как такового,
предупреждая тем самым возможность поставить организацию под
вопрос, учитывать накопившиеся в ней определенные администра-
тивные недостатки.

Важнейшие положения статьи можно свести в следующие фор-
мулы: повышение влияния и усиление контролирующих функций с
помощью ликвидации преобладания административных структур внутри
СП (иерархия оставалась при этом неприкосновенной); развитие моти-
вирующей и тем самым обеспечивающей влияние литературной критики
невзирая на административные функции членов Правления или их
позиции в иерархии. Эти две “формулы”, па деле с большим трудом
поддававшиеся одновременной реализации, создавали внешние рамки
для проведения дальнейших содержательных дискуссий.

Конкретные предложения но изменению структуры СП и тем
самым оптимизации его деятельности были сделаны на уровне литера-
турно-политической практики непосредственно в ходе подготовки
II гнезда писателей осенью 1954 г. Названия соответствующих статей
п "Литературной газете” указывают временами на полемический тон, в
ко юром они выдержаны (“Творческий союз или «литературный депар-
iiiMciiT»”, 26 октября 1954 г., док. № 13; “Товарищам по работе. О
перестройке работы ССП” (там же); “Уважать свой «литературный
цех»”, П ноября 1954 г.; “За подлинную демократию в СП”, 13
ноября 1954 г.). Кристаллизовались две линии. Одна группа авторов
iiiiic'iyпала за “прореживание” аппарата17 прежде всего путем ликви-
Д1ЩШ। ряда комиссий. В Правлении существовали комиссии по разным
жанрам литературы, по национальным литературам, по различным
о । рас лям деятельности, например, по литературе для детей и юно-
шества, но видам деятельности, в частности, по приему в Союз и по
работе с молодыми авторами. Ликвидация некоторых из них должна
была осуществиться в интересах усиления роли редакций журналов и
издательств. Правда, и эти последние были подчинены СП и связаны с
ею I [равлепием, отчасти личными связями, но, как показывает их изда-
।г/Iнекая политика, обладали определенной автономией. Следовательно,
цепь этой группы заключалась в сокращении полномочий СП.

Представители другого направления называли эту группу “пиги-
'IIICтпческой”. По их мнению, сокращение полномочий не подлежало
обсуждению. Вместе с тем подвергались критике и дублирование в
рпботе отдельных комиссий, и ошибки в замещении должностей (в
качестве примера приводили Л. Леонова как руководителя Литфонда).
(‘ । руктурпые изменения, считавшиеся необходимыми, должны были
с мужитьукреплению СП, так как с ростом требований народа к литера-
I у ре растет и значение организации. Но сначала следует преодолеть
ниссивность большей части членов СП, отчасти связанную с тем, что
они выдвигают слишком уж большие притязания к Союзу. В качестве
первого шага, призванного сделать Союз более “прозрачным”, рассмат-
ривалось создание его Московской организации, т. к. только в Москве
насчитывалось тогда 1 100 членов СП. Ставшее возможным благодаря
ному разделение полномочий в Правлении СП СССР пошло на пользу
прежде всего литературам отдельных республик. Московская орга-
низация конституировалась в мае 1955 г.
2.7. Определение догматических позиций в борьбе
против “Нового мира” и смена главного редактора

В качестве аргумента в пользу укрепления СП, продиктованного тог-
дашпей ситуацией, приводилось “недовольство общества” этой орга-
низацией и его органом — “Литературной газетой”. Недостаточное
внимание и организационные слабости сделали возможной публикацию
“вредных” литературных и литературно-критических произведений
(А. Сурков. “Под знаменем социалистического реализма”. — “Правда”,
25 мая 1954 г., док. № 11). Следовательно, задача СП должна заклю-
чаться в том, чтобы помогать писателям “в изучении ими действи-
тельности” (В. Ермилов. За социалистический реализм. “Правда”, 3
июня 1954 г.). Из обеих статей явствует, что статья Померанцева, пусть
даже и не она одна, еще полгода спустя после появления оставалась
объектом “консервативной” критики.

В центре внимания стоят все ведущие литературные журналы
(“Новый мир”, “Октябрь”, “Знамя”, “Театр”), причем тогда еще не
отмечалась крайняя поляризация в отношениях между журналами, как
это произошло позже, в конце 50-х — начале 60-х гг. между “Новым
миром” и “Октябрем”. Нападки Суркова и Ермилова были, отчасти с
использованием определенных “ярлыков”, обращены против отдель-
ных авторов, например, Панферова, Зорина (“клевета” в противовес
сатире с положительной перспективой), Пастернака (“субъективизм”),
а также против рецензентов, положительно оценивавших их твор-
чество18 . Связывание критики в адрес писателей с критикой рецен-
зентов, благосклонных к ним, оставалось ходячим приемом, к которому
прибегали представители обоих “лагерей”, но в большем масштабе все
же ортодоксальные силы. “Лагери” следовало чётче очертить, причис-
ляя к ним не только определенных авторов, но и их приверженцев,
отчасти как группу “введенных в заблуждение” или “ведомых по
неверному пути”. Иа литературную критику и теорию литературы
возлагается более серьезная “вина” за идеологические “отклонения”,
чем па писателей, которым соответствующие “поощрения” со стороны
критиков и теоретиков помешали быстро вернуться на “правильный
путь”. Этот процесс показывает в первую очередь, что авторы апти-
догматического направления после смерти Сталина постоянно стре-
мились увеличить пространство маневра, чтобы углубить критику
литературной практики и общественной действительности, невзирая на
сопротивление, обоснованное приверженностью догматам. Они нахо-
дили и редакторов, которые делали возможным проведение такой
политики.

Появление обеих названных выше статей в “Правде” свидетель-
ствует о том, что бранная критика в адрес аптидогматически настро-
енных литераторов, проявлявшаяся до сих пор главным образом в
с жатьях, т. е. па уровне литературно-политической практики, пере-
мещается ввиду умножения количества их публикаций па директивный
уровень, чтобы воспрепятствовать “выходу либеральных тенденций из
берегов”. В соответствии с проведенным в духе Фадеева различием
между критикой отдельных недостатков у лояльных писателей и борь-
бой против произведений, протаскивающих вредную идеологию (см.
выше и док. № 5), теперь оказалось, что Померанцев относится к
последней категории. Директивный характер носит и выдвинутый
Ермиловым тезис о двух видах отклонений от социалистического
реализма'. 1) идеалистические течения, как, например, формализм,
декадентство, буржуазный натурализм (в данном контексте Зощенко
назывался проповедником аполитичности и безыдейности; 2) вульгари-
зация социалистического реализма, схематизм, примитивность изло-
жения, сектантство и догматизм. Но оставался, как и прежде, вопрос
интерпретации, вопрос о том, па основании каких критериев проис-
ходит отнесение произведения к одному из этих отклонений или кон-
статация его соответствия принципам социалистического реализма.
Продолжение кампании против Зощенко в статье Ермилова дополняет
однозначное указание Суркова па то, что постановления 1946-1948 гг.
остаются в силе19.

Претворение директив в жизнь как следующий литературно-поли-
тический шаг, в свою очередь, произошло на практическом уровне,
('начала, в середине июля, состоялись собрания парторганизаций мос-
ковских и ленинградских писателей, па которых наблюдалось “сгуще-
ние” критики, особенно в адрес “Нового мира”, собирались заявления
присутствующих. В середине августа состоялось расширенное заседа-
ние Правления СП, принявшее решение о персональных санкциях про-
шв “Нового мира”. На первом из названных собраний (“Улучшить
идейно-воспитательную работу среди писателей”, “ЛГ”, 15 июля
1954 г., и “Выше уровень идейпо-воспитателыюй работы среди писа-
|(*лей”, “ЛГ”, 17 июля 1954 г.) были изложены уже цитировавшиеся
критические замечания в адрес журналов и авторов, включая поддер-
живавших их или “выжидавших” литературных критиков и теоретиков
и повторены в более острой форме нападки на “Новый мир”. Так,
отдел литературной критики редакции 11 Нового мира” был назван
“болотом нигилизма и мещанства”. В целом нашла последовательное
продолжение линия, заданная статьями “Правды”, включая неприятие
Зощенко. Подвергнутые осуждению явления в литературе были вновь
представлены как следствия недостаточной идеологической работы20.
Ввиду предстоящего II съезда писателей появился призыв к единению,
к “очищению” СП, так, чтобы на съезде были представлены только
“здоровые” члены Союза (из выступления Суркова па партсобрании
Московской организации). Между тем желание коллегиальной кри-
тики — в противоположность “проработке” авторов и “изгнанию” из
литературы — выражалось только в связи с В. Пановой и ее спорным
романом “Времена года”, снабженным ярлыком “объективизма”, но,
очевидно, еще не протаскивавшим “враждебную идеологию”21.

Кульминацией кампании против “Нового мира” явилось смещение
А. Твардовского с поста главного редактора в августе 1954 г. Несмотря
па жесткие положения соответствующей резолюции, напоминавшие об
эре Жданова (док. № 12), он не был все-таки “изгнан” из литературы,
остался членом Правления СП и мог продолжать публиковаться. В
резолюции обращает на себя внимание указание па прежние заслуги
всей советской литературы, которым угрожала гибель среди огульной
критики в адрес определенных “искажений” в литературе послевоен-
ных лет, приписываемых “теории бесконфликтности”. II съезд писате-
лей, подводивший итоги, снова вернулся к этой теме. Другой стереотип
аргументации, имевший значение для дальнейшего литературно-полити-
ческого развития, заключался в том, что ослабление влияния социалис-
тической идеологии автоматически влечет за собой усиление идеологии
буржуазной. Редакция “Нового мира” признала свои идеологические
ошибки и подчеркнула потенциально вредное влияние, особенно па
молодежь, опубликованных ею статей (не только Померанцева, по и
Абрамова, Лифшица и Щеглова). Внимание,.которое вызвала мнимая
восприимчивость молодежи к чуждой идеологии, становится, однако,
доминирующим литературно-политическим фактором только к концу
50-х — началу 60-х гг. Но, как свидетельствуют дневники Твардов-
ского, опубликованные в “Знамени” в 1989 г., “признание ошибок”
состоялось не “без борьбы”22 . В беседах с представителями ЦК КПСС
и в письмах в Президиум ЦК Твардовский защищал свою издательскую
политику и заверял, что статьи, ставшие поводом к кампании против
“Нового мира”, соответствуют призыву партии к бесстрашной критике
недостатков советской действительности, так как он включает в их
число и недостатки в развитии литературы. Твардовский вполне допус-
кал, что при этом могут вкрасться ошибки и при определенных обсто-
нтельствах огонь мог быть направлен мимо цели. Тем не менее он
подчеркивал, что гораздо вреднее отдельных позиций, например, Поме-
ранцева, шум, поднятый вокруг них.

Другой, не названной в резолюции причиной устранения Твар-
довского из редакции “Нового мира” была, несомненно, его попытка
опубликовать свою новую поэму “Теркин па том свете” — продол-
жение поэмы “Василий Теркин”, снискавшей .большую популярность
но время войны. После чтения в редакции ЦК КПСС был поставлен
об этом в известность и вынес о произведении вердикт, гласивший:
“Антисоветский пасквиль”. Твардовский и здесь занял оборонительную
позицию, хотя и соглашался с необходимостью проверки отдельных
фрагментов поэмы. Этапы “проработки” охватывали разные инстан-
ции — от ЦК через парторганизацию Президиума СП до самого Прези-
диума. В конце концов и разговор с Хрущевым не смог отменить
решение ЦК о смещении главного редактора “Нового мира”. Тем
временем “Теркин па том свете” ходил в списках, тогда как автор
вносил исправления в текст поэмы23 .

В лице К. Симонова преемником Твардовского стал писатель, уже
занимавший этот пост в 1946-1950 гг., причем такой, который не был
консервативным антиподом смещенного главного редактора. Статья
( нмопова, которую в данном контексте можно рассматривать как про-
। раммпую, появившаяся в журнале “Знамя” (1954 г., № 7) незадолго
перед его вступлением в должность, свидетельствует скорее о его
ориентации па литературно-политический компромисс. Партийное руко-
водство, участвовавшее после смерти Сталина в принятии решений по
кадровым вопросам или предопределявшее эти решения, было, оче-
видно, заинтересовано в том, чтобы “либеральный” литературный
журнал продолжал существовать.

Название “О дискуссионном и педискуссиоппом” определяет
направленность статьи. Коммунистическая партийность как един-
ственная истина неоспорима. Не называя имен, Симонов подчеркивал,
что искренность как принцип важна, по только па названной основе.
( норными или достойными дискуссии являются в этих рамках различ-
ные возможности реализации, причем осуществляемой параллельно
многообразию самой жизни. Так как в жизни существуют не только
хорошие и не только плохие стороны, равно как и не только положи-
к’льиые и не только отрицательные герои, следует отклонить одно-
сторонний литературный подход к действительности. Не следует
схематически выполнять требование “сбалансированности” между тру-
довой и частной жизнью, так как “в жизни” встречаются люди, пол-
ностью погруженные в свою работу, и такие, которые “думают только
о любви”. Литература должна считаться с этой ситуацией, по в каждом
случае ставить человека в центр изображения. Эти стереотипы ар-
гументации укрепляются со II съезда писателей в качестве литера-
турно-политического фактора. Вообще обсуждавшиеся там темы и
представленные на съезде точки зрения проявились еще до его прове-
дения. Если Симонов в конце концов признал за писателем право на
эксперимент, то впоследствии мнения но этому вопросу разошлись.
Воззрения Симонова характеризуют скорее позицию “либерала”.
Тональности его статьи присуща умеренность, т. к. в ней нет прямых
нападок и нельзя встретить, — например, в отличие от резолюции про-
тив “Нового мира”, — образцов стиля, типичного для эры Жданова24 .

2.8. Накануне II съезда Союза писателей СССР

Независимо от “дела” “Нового мира” А. Твардовский стал объектом
критики в совсем другой связи. В статье И. Сельвипского “Набо-
левший вопрос” (“ЛГ”, 19 октября 1954 г.) говорилось, что он отно-
сится к числу немногих лириков, произведения которых издаются
большими тиражами и на которых обращает наиболее пристальное
внимание литературная критика. Это происходит в ущерб другим, не
менее талантливым лирикам. В их числе Н. Асеев, С. Кирсанов и
А. Яшин. Задача литературной критики — помочь в этой ситуации.
Часть вины возлагалась на перестраховку, все еще существующую в
некоторых издательствах (ср. звучащую подобным образом критику в
передовой статье “Правды” от 6 января 1954 г.). Тем самым подразу-
мевалось, что сотрудники редакций нередко из боязни или из-за неже-
лания обременять себя обращались к именитым авторам скорее, чем к
менее известным. Кроме того, эти произведения были зачастую под-
стрижены под одну гребенку. Есть основания увидеть в сказанном
намек на практику эры Жданова, сохранявшую свою действенность.

Это еще очевиднее касается статьи В. Овечкина “Поговорим о
насущных нуждах литературы” (“ЛГ”, 31 июля 1954 г.), в значи-
тельной степени предварявшая его выступление на II съезде писателей.
Здесь впервые подвергаются критике условия присуждения литера-
турных премий. Сроки выдвижения предложений и опубликования
кандидатур вели к быстрой и поверхностной работе. Камнем претк-
новения является почти инфляционное развитие в сфере присуждения
премий, давшее себя знать в конце 40-х — начале 50-хгг.25. Кроме
кно, была поставлена под вопрос система выплаты гонораров. Во-
пгрвых, их сумма не всегда отвечала качеству произведений, так как
один лишь тираж, в соответствии с которым определяется сумма гоно-
рара, не дает представления о литературном качестве. Во-вторых, из-за
। рехступепчатостп выплаты гонораров наносился ущерб материальным
интересам молодых авторов. Слитком высокие выплаты могли, кроме
юго, оказать негативное воздействие па мотивацию к творчеству. В
сфере театра эта система ведет к тому, что меньший гонорар получают
авторы более трудных и поэтому реже ставящихся пьес. Театры при
о । мене государственных дотаций могут быть по финансовым сообра-
жениям принуждены к постановке наиболее “кассовых”, пьес, что
противоречит воспитательной задаче театра. В целом статья Овечкина
нацелена па ликвидацию бюрократических привычек и удобств, по опа
1акже существенным образом расширяет критику в адрес администра-
тивной практики последних лет.

Трибуна читателя под названием “Чего мы ждем от съезда”,
открытая в “Литературной газете” в последние месяцы перед II
гнездом писателей (31 августа, 16 сентября, 30 октября 1954 г.), па
которой получали слово писатели и заинтересованные читатели, внесла
в дискуссию лишь немногие новые темы и мнения. Некоторые авторы
из союзных республик подчеркивали гордость за достигнутое теперь
равноправие их литератур в спектре советской литературы, временами
связывая свои мысли с сожалением о слишком малом числе переводов
со своих языков на русский. Другие обращали особое внимание па
ведущую роль русской литературы и ее плодотворное влияние на
национальные литературы. Слышались и жалобы па недостаточное
знание жизни некоторыми писателями, на то, что они слишком много
времени проводят па курортах или па своих дачах. Без контакта с
пародом, как о том говорили “голоса из парода”, — конечно, не без
регулирования, — не будет действительно цепных литературных произ-
ведений. Необходимо посещать предприятия и колхозы. Упрек в недо-
статочном знании жизни повторялся на протяжении дальнейшего
развития литературной политики и как общее напоминание, и будучи
адресованным конкретным авторам. В некоторых письмах читателей,
“простых советских граждан”, опубликованных в “Правде” непосред-
ственно перед началом съезда писателей, этот упрек связывается с
предложениями писать больше книг об определенных, названных в
отдельности, профессиональных группах, включая военных. Сточки
зрения Эренбурга это был пример узко понимавшегося “социального
заказа” писателю.
Литературно-политическую ситуацию в период от смерти Сталина
до начала II съезда писателей можно обобщить следующим образом. В
литературе и литературной критики отмечаются некоторые ростки
критического осмысления определенных застывших форм проявления
социалистического реализма, связанные с предложениями по расши-
рению системы норм. Применительно к литературному творчеству это
означает прежде всего более сильное вовлечение в пего критики об-
щественных явлений. Даже при небольшой численности такого рода
произведений сам факт их публикации дает представление об изме-
нившейся литературно-политической ситуации. Представителей этого
течения можно охарактеризовать как “либералов” или аптидогматиков
с точки зрения их отношения к нормам социалистического реализма.
Силы в СП, которые из страха перед “выходом из берегов” доби-
вались движения в противоположном направлении и характеризовались
как догматики или ортодоксы, со своей стороны дистанцировались от
догматических воззрений и соответствующей практики. Но такая
позиция подразумевала, как правило, литературу непосредственного
послевоенного периода, которая подпадала под вердикт “теории бес-
конфликтности”. В этом отношении существовало минимальное согла-
сие с аптидогматическими силами. Отход от этой литературной
практики и поддерживавшей ее литературной критики, как и от опре-
деленных форм административной практики, характерной для эры
Жданова и воплощенной в фигуре Фадеева, чье влияние постепенно
уменьшалось, не означал для догматиков отказа от партийных
решений, принятых при Сталине. И на этом минимальное согласие с
аптидогматически ориентированными писателями закапчивалось. Эти
последние не оперировали более постановлениями 1946-1948 гг., не
придерживаясь, например, представления о необходимости осуждения
Зощенко. Вместо этого они выступали за реабилитацию его и Ахма-
товой26 . Партия в качестве высшей литературно-политической инстан-
ции сигнализировала в ряде статей “Правды”, в том числе передовых,
о своей тенденции к поддержке догматиков. Эту линию подтвердило и
распоряжение о смещении Твардовского с поста редактора “Нового
мира”, принятое в конечном счете ЦК партии. Напротив, публикация
данного решения от имени руководства Союза писателей создавала
впечатление, что речь шла о внутреннем деле СП. Встреча руково-
дителей партии и правительства с писателями, состоявшаяся незадолго
до начала съезда писателей, указывала на значение, которое ему
придавалось27.
3. От II съезда писателей до XX съезда КПСС

II съезд писателей, состоявшийся с 15 по 26 декабря 1954 г., в
значительной мере воспроизводил позиции, выработанные в ходе
предшествовавшей дискуссии и тем самым модель ограниченного плю-
рализма, включавшую критику определенных явлений литературной и
административной практики прошлого, приметы которых обнаружи-
вались и в рассматриваемый период. В предшествующих главах уже
констатировалось, что эта критика но крайней мере в опубликованных
документах, не выходила за рамки социалистической ценностной и
нормативной системы. Внешним признаком связи между партией и
литературой является присутствие руководителей партии и прави-
тельства на съезде и их избрание в почетный президиум. Спектр
мнений в ходе прений представлен теми же лицами, которые участ-
вовали и в прежних дискуссиях. Коренного изменения направления
литературной политики не отмечается. Тем не менее были приняты
изменения в уставе, касавшиеся принципов деятельности руководства
СП и определения социалистического реализма.

3.1. “СПИСОК ПОЖЕЛАНИЙ” ПАРТИИ В АДРЕС II СЪЕЗДА

ПИСАТЕЛЕЙ

Приветствие ЦК КПСС II съезду писателей (док. № 14) содержит
следующие основные литературно-политические параметры. В качестве
основоположников и представителей социалистического реализма и
“боевой поэзии”, а тем самым и в качестве ориентиров для советских
писателей названы Горький и Маяковский. Инструментализация совет-
ской литературы происходила с учетом сложившихся исторических
условий “завершения строительства социализма” в СССР и “посте-
пенного перехода от социализма к коммунизму”. В рамках социа-
листического реализма писателям предоставлялись “возможность
проявления широкой творческой инициативы, выбора разнообразных
форм и стилей, в соответствии с индивидуальными склонностями и
вкусами писателя”. Если в следующем абзаце и подчеркивалось, что
“отступление от принципов социалистического реализма наносит ущерб
развитию советской литературы”, то это в свою очередь подразу-
мевало, что при оценке произведения следовало каждый раз заново
ставить вопрос о соблюдении категорий социалистического реализма.
Отклонениями считались, с одной стороны, “тенденции к некоторому
приукрашиванию действительности, к замалчиванию противоречий
развития и трудностей роста”, с другой — “надуманные конфликты” и
“искаженное, а иногда и клеветническое изображение советского
общества и советских людей”. О существовании различных “порогов
раздражительности” при отнесении произведений и авторов к тому или
иному отклонению шла речь в предыдущей главе. Дальнейшее литера-
турно-политическое развитие свидетельствовало о том, что определен-
ная внутри- или внешнеполитическая ситуация могла повлиять на
“порог раздражительности” применительно к различным лагерям, начи-
ная с которого изображение в литературе противоречий и трудностей
общественного различия могло быть объявлено “клеветой” и, па-
оборот, показ пафоса созидания — “приукрашиванием”.

Как призыв к ответственности писателей следует понимать и
стереотипное указание па рост числа взыскательных читателей в
Советском Союзе (в связи с воспитательным назначением литера-
туры), и выявление функции советской литературы как образца для
зарубежной “прогрессивной литературы”. В последнем случае имело
место смешение представления о цели с реальностью. Взгляд па отно-
шение советской литературы с зарубежной как на процесс взаимодей-
ствия, в котором должен использоваться “ценный опыт зарубежных
друзей”, к тому же “в еще большей мере”, свидетельствует о посте-
пенном отказе от многолетнего отгораживания от всяких “чуждых”
художественных влияний и одновременно о признании потребности
советской литературы в повышении ее эстетического качества.

Подчеркивание роли Союза писателей как институциональных
рамок для инструментализации литературы в вышеназванном смысле
означает в контексте предыдущих дискуссий об ограничении его задач
в пользу редакции журналов и издательств ясное определение позиции.
Они становились еще более жесткими благодаря “каталогу” задач,
поставленных перед Союзом. Как и следовало ожидать, па переднем
плане стояло при этом идеологическое воспитание писателей. Вклю-
чение борьбы против космополитизма и буржуазного национализма в
процесс воспитания свидетельствовало о том, что постановления 1946-
1948 гг. сохранялись в силе, хотя и не были ясно названы. Сделать это
предоставили основному докладчику А. Суркову, который отстаивал
соответствующие позиции в уже цитировавшейся передовице, напи-
санной в июле 1954 г. Заслуживает внимание закрепление принципа
коллективного руководства в СП и тем самым дистанцирование от
"самодержавия” Фадеева в 1946-1953 гг. Равноправное упоминание
членов партии и беспартийных писателей означает не только, что
каждый “чувствует себя в глубине души преданным делу Лепина”
(Сурков), но и подразумевает также, что при отступлении от прин-
ципов социалистического реализма обе группы будут равно призваны
к ответственности28.

На основе приветствия ЦК в речах, прозвучавших на II съезде
писателей, были поставлены па обсуждение следующие основные темы:
I) Итоги развития советской литературы за 20 лет после I съезда
писателей; 2) Недостатки современной советской литературы; 3) лите-
ратурная критика и литературоведение; 4) Организация Союза писа-
телей.

3.2. Первая тема съезда: итоги

В центр внимания были поставлены примеры из всех жанров, рассмат-
ривавшиеся как положительные29. Подчеркивание творческой ин-
дивидуальности авторов адресовалось прежде всего “врагам”,
оспаривавшим существование таковой в литературно-политических
условиях Советского Союза (Сурков). В этой связи снова делались
разъясняющие высказывания но поводу социалистического реализма,
призванные дополнить положения, содержавшиеся в приветствии ЦК,
и уточнить их, превратив в удобные формулировки. В произведениях
социалистического реализма парод предстает силой, творящей историю.
Социалистическому реализму чужды пессимизм и пассивность. Следует
нс преуменьшать тяготы жизни, а постоянно показывать цель и
перспективу будущей победы коммунизма. Человеческие слабости
понятны, но следует стремиться воспитывать силу. На “схоласти-
ческий” вопрос о критическом или утверждающем характере социалис-
тического реализма был дан ответ со ссылкой на Горького в том
смысле, что этот метод содержит и критические (в отношении пере-
житков прошлого), и утверждающие элементы (в отношении утвер-
ждения социализма). Понятие “стиля” как часть определения соци-
алистического реализма является слишком сужающим, поэтому
следовало предпочесть ходячее определение “метод”. Корнейчук и
Вургун делали акцепт па революционной романтике и подчеркивании
возвышенного в жизни. Это должно было отражаться в языке и
героев, и лирического «Я». Предпосылкой была при этом, причем не
только в отношении данного вопроса, необходимость ощущения
страстного участия автора в работе. Бесстрастное наблюдение отвер-
галось не в последнюю очередь как потенциальное проявление дистан-
цирования от общественной системы. Сатира также была вос-
становлена в своих правах, причем в качестве “гражданской задачи”, а
не “мещанского зубоскальства” (Симонов). Названные уточнения
социалистического реализма следует понимать также и как совер-
шенствование инструментария для оценки литературных произведений.
Они, тем не менее, едва ли соответствовали этой функции, пока
вопрос, например, о том, где кончается выполнение “гражданской
задачи” и начинается “мещанское зубоскальство”, решался произ-
вольно. Новый Устав СП содержал по сравнению с тем, который был
принят па I съезде писателей, два изменения определения социалисти-
ческого реализма. Во-первых, был вычеркнут фактор “исторической
конкретности”. Возможно, это произошло во избежание “натуралисти-
ческих отклонений”, которые могли основываться на неверной интер-
претации данного определения. Во-вторых, исчезло указание па
воспитательную задачу. И здесь могла играть определенную роль
опасность ложной интерпретации, порождающей приукрашивание
действительности, оправдываемое соображениями воспитания и проти-
воречащее ее правдивому изображению30.

3.3 Вторая тема: новейшие отклонения

Среди двух крайних отклонений от социалистического реализма,
названных в приветствии ЦК, вердикт “искаженное изображение
советской действительности” был провозглашен в отношении как раз
таких произведений, которые появились после смерти Сталина и отра-
жали “тенденции к либерализации”, как, например, романы Эренбурга
“Оттепель” и Пановой “Времена года”. В данном случае, согласно
приговору, речь шла не о критике общественных недостатков, а о
“конструировании абстрактной души”, о произволе собственных
субъективных воззрений на советского человека в противоположность
разработке “объективных закономерностей” общественного человека и
общественной жизни в соответствии с его ориентацией и согласно
перспективе построения коммунизма. Упрек в “субъективизме” задевал
в ходе дальнейшего развития литературной политики и некоторые
другие произведения, причем спектр оценки и “порог раздражитель-
ности” были весьма подвижны в зависимости от позиции критика. Как
форма проявления субъективизма трактовался и отрыв па сюжетном
уровне частной жизни от общественной31.

Упадок художественного качества произведений, о котором гово-
рили некоторые ораторы, побудил писателя М.Шолохова, в свою
очередь подвергшегося резким нападкам в ходе дискуссии, сделать
полемически заостренное замечание о том, что в последние годы было
опубликовано только пять-шесть удачных произведений32. Ложно
понятая борьба против формализма привела к пренебрежению худо-
жественной формой. Произведения послевоенной литературы, которые
считались отмеченными воздействием "теории бесконфликтности”,
теперь в принципе считаются неудачными в художественном отно-
шении. Правильно понимаемая борьба против формализма означает
борьбу против “безыдейности”, подразумевающей отсутствие пра-
вильной идеологии или отрицание идеологического характера искусства
вообще (Федин). Благодаря этому риторическому обороту продол-
жение “борьбы”, — например, кампания 1963 г., — получает оправ-
дание. Идеализация положительного героя, также являющаяся
продуктом “теории бесконфликтности”, лишает его функции образца
для читателей, которому можно подражать, и представляет собой,
таким образом, еще один художественный недостаток. Позиция, возоб-
ладавшая в этом вопросе, едва ли отличается от тех, которые Симонов
п Кочетов сформулировали в своих уже цитировавшихся статьях,
появившихся в 1953 г. Важен, как отмечалось, компонент процесса в
изображении характера (причем данное понятие не применялось) с его
внутренними конфликтами, противоречиями и недостатками. Только
гак становится возможной идентификация читателя с героем и может
проявиться функция образца, свойственная последнему. Мнение
Эренбурга о том, что и отрицательным персонажам можно иметь
человеческие черты, так чтобы критики не видели в этом педопус-
тимого снисхождения к ним, не является, конечно, определяющим в
той же мере, что и высказывания о положительном герое. Единство
существовало по поводу недопустимости формирования каталога
правил для создания литературных характеров. Герой должен
убеждать, а не быть рупором дидактических моральных проповедей
(Сурков). С помощью этих “уступок” стремились считаться с “твор-
ческой индивидуальностью”, существование которой провозглашалось
для внешнего мира, по “вопрос о принадлежности” к тому или иному
лагерю переносился па уровень цензуры и литературной критики.

3.4. Третья тема: литературная критика и

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Если исходить из того, что основной доклад и содоклады па съезде
писателей имеют ориентирующее значение с точки зрения воплощения
в жизнь директив, содержащихся в приветствии ЦК, то в речи
Б. Рюрикова о литературной критике выкристаллизовались следующие
“официальные” позиции. На переднем плане стояло осуждение “вуль-
гарного социологизма с его безразличием к искусству”, т. е. к
специфически художественному. “Эстетская, субъективистская” лите-
ратурная критика, которая, провозглашая отрыв искусства от действи-
тельности, имеет антидемократический, антиобщественный характер,
образует другой, равным образом отвергнутый, полюс. При этом были
названы соответствующие отрицательные примеры 20-х гг., как-то
“Серапиоповы братья”, “Перевал”, А. Воронский и т. д.33. В качестве
традиции, продолжающей положительную линию, рассматривалась
демократическая литературная критика, принципы которой обосновал
Белинский. Отдельными объектами атак Рюрикова стали всякого рода
недифференцированная критика и часто встречающееся чрезмерное
подчеркивание актуальности произведения при молчаливом согласии со
свойственными ему серьезнейшими недостатками. Такой позиции спо-
собствовали в прошлом и критиковавшиеся теперь недолговечные
“поэтические кампании” (Гамзатов) по актуальным проблемам эконо-
мического развития. Отвергалась также перестраховка со стороны
издателей и редакторов, “боящихся живого слова” и предпочитающих
шаблоны. Эта их позиция — результат “теории бесконфликтности”34 .
Было выдвинуто требование такой литературной критики, которая
не ограничивается только анализом отдельных произведений, но и
учитывает линии развития советской литературы в целом, а также
способна устанавливать связи и выявлять тенденции. Опа должна
сильнее, чем прежде, обращать внимание на художественную сторону
/| и Гературы, и обращаться к вопросам языка и стиля. Постановку этой
задачи, сформулированной в столь общей форме, поддержали ораторы
па обоих “лагерей”. Порицался также “монотонный язык” самой
критики, являющийся следствием недостаточного внимания к вырази-
i ел иным формам литературы, по в качестве альтернативы предлагалось
усиление “патетического элемента”35. Критик Щеглов, стяжавший себе
известность и заставивший о себе говорить благодаря статьям в
“11овом мире”, упрекал Рюрикова в подверженности, несмотря на его
дарование, эстетским влияниям, и связывал эту констатацию с
призывом к лучшему руководству молодым пополнением, адресуя эти
слова в особенности Союзу писателей. “Дело “Нового мира” нашло
отзвук и в других выступлениях, например, Фадеева, выступавшего
против “ошибочных” высказываний Померанцева.

Но при обсуждении темы литературной критики были слышны и
другие выступления, представлявшие собой косвенные намеки па
определенные литературно-политические события минувшего (1954)
юда. Это были прежде всего голоса представителей антидогматичес-
кого лагеря, получивших возможность сформулировать свои взгляды
пг только перед съездом, но и с его трибуны. В. Каверин, как до пего
К. Паустовский, настоятельно рекомендовал бережно оценивать литера-
турные произведения с точки зрения автора и не мерить все единой
меркой. Таким образом, он выступал против жесткого, схематического
применения критериев оценки произведений, устанавливавшихся
социалистическим реализмом. Ту же позицию отстаивали И. Эренбург
п М. Алигер, заявляя, что литературная критика есть не что-то окопча-
|ельпое, не суд, но представляет собой дискуссионный процесс. Тем
гамым они выступали против практики клеймения и наклеивания
ярлыков, обычной для эры Жданова, по продолжавшей существовать
п после ее окончания. Эта практика включает и объявление “спорного
ошибочным, ошибочного вредным” (Кирсанов). Как писатели, так и
читературпые критики, прежде всего молодые, совершившие ошибки,
не должны подвергаться проклятию (Алигер). В этой связи был
назван, как бы в целях обороны, Щеглов. Правда, уже и Сурков
подчеркивал в своем вводном выступлении, что перед писателем,
»аблуждавшемся в “отношении космополитизма”, после пересмотра им
( поих взглядов, не должна быть закрыта возможность дальнейшего
активного участия в литературном процессе. Осуждалась тенденция к
неопубликованию справедливых критических выступлений в адрес
представителей ортодоксального лагеря, например, Кочетова (Кетлин-
ская), что, по ее словам, являлось формой протекционизма внутри
“правого” лагеря и уступкой ему. Это была атака па Симонова как па
нового главного редактора “Нового мира”. Данный небольшой фраг-
мент дискуссии ясно показывает роль критики как посреднической
инстанции, а также свидетельствует о надеждах, которые антидогмати-
чески настроенные литераторы связывали с пей как с носителем смены
парадигмы после смерти Сталина.

Критических оценок удостоились также литературоведение и
история литературы, причем тенденция выступлений заключалась в
констатации отставания этих дисциплин от жизни и развития лите-
ратуры. Д. Благой подчеркивал, что между литературоведением и лите-
ратурной критикой пет принципиальной границы, т. к. литературовед
не может отгородиться от жизни и должен занимать четкую позицию
относительно литературных произведений. Подверглось критике отсут-
ствие интереса писателей к контакту с литературоведами и трудности, с
которыми был связан для последних прием в члены СП. К. Чуковский
ратовал за повышение уровня литературоведческих трудов, причем
отрицательным примером ему послужила книга о поэте Н. Некрасове,
предназначенная в качестве руководства для учителей средней школы.
Он отмечал, что стилистические и содержательные недостатки литера-
турной критики и литературоведения переносятся па преподавание
литературы в средней и высшей школе и порождают у молодого
поколения столь же плохие привычки.

3.5. Четвертая тема: организация Союза писателей

Так как в приветствии ЦК в директивном стиле подчеркивалось значе-
ние СП, то на съезде больше не было слышно ораторов, которые
стремились бы к ограничению полномочий Союза, о чем шла речь в
предсъездовской дискуссии. В центре прений стояли критика и само-
критика ошибок руководства, допущенных в последние годы, и поиск
путей, которые позволили бы избежать подобного в будущем. Направ-
ление поиска было в основном задано понятием коллективного руко-
водства, содержавшемся в приветствии. Так, Кирсанов выступал за СП
“без начальников”, в котором всю работу берут на себя не только три-
четыре активиста. Выступая в той же тональности, Кетлинская сето-
вала на недемократический способ работы, когда слишком многое
делается слишком малым числом работников. Если Каверин в своей
“картине будущего’’ говорил, что видит литературу, в которой “на
нервом плане в сознании писателя, члена редколлегии, члена Секрета-
риата Союза писателей стоит забота о создании новых произведений”
и в которой писателя “ничто не отвлекает”, то это было направлено
против бюрократизации СП и его перегрузки слишком большим коли-
чеством бесплодных заседаний. Этот мотив звучал не только па II
с везде писателей36. Конкретные предложения по реорганизации Союза
содержала речь Л. Соболева, особенно в том, что касалось соотно-
шения между президиумом и секретариатом. Первый должен был
заниматься собственно литературной работой, второй как постоянный
исполнительный орган отвечать за текущие дела первого. Во избежание
гфуктурной заскорузлости каждый год должны были проводиться
новые выборы в секретариат и президиум. Столь же важной представ-
лялась Соболеву, причем не только в историческом аспекте, проблема
। рупповщипы внутри СП. Это явление, как он считал, могло привести
к предвзятости при оценке литературных произведений в зависимости
от принадлежности их авторов к “своему” или “чужому” лагерю. При
пом имелись в виду как раз последствия начавшегося после смерти
(’талина осторожного открытия литературной политики — процесса, па
основании которого в СП рядом друг с другом заявляли о себе анти-
догматические и ортодоксальные силы самых различных оттенков.
Путь избежания групповщины, предложенный Соболевым, как кажет-
ся, противоречит принципу коллективного руководства. Он хотел
видеть во главе Союза “политического деятеля с большим партийным
кругозором” и, не называя имени, ссылался на имевшийся в этом
прежний положительный опыт. Но это предложение не нашло отклика
среди делегатов.

Кульминацией дебатов по организационным проблемам СП сле-
дует, конечно, считать самокритичное выступление А. Фадеева, много
лет занимавшего пост Первого секретаря Союза. Это выступление с
определенной неизбежностью вытекало из задач, поставленных в
приветствии ЦК. Центральный пункт самокритики Фадеева заключался
в признании несоблюдения принципа коллективного руководства и
временной концентрации власти в руках лишь немногих лиц. Он взял
па себя ответственность за “многие недостатки и ошибки в работе СП”.
В своей аргументации он ссылался на волю писателей к четкому
распределению полномочий секретариата и президиума и “выборности
всех органов СП снизу доверху”37. Чтобы обеспечить сохранение
принципа коллективного руководства и повысить ответственность каж-
дого члена Союза за работу всей организации, новый Устав не предус-
матривал выборов председателя Правления. Так как па пленуме
Правления СП в октябре 1953 г. вместо прежней должности Генераль-
ного секретаря этот, скорее представительский, ноет был предоставлен
Фадееву с тем, чтобы уменьшить его влияние (большими полно-
мочиями располагал Первый секретарь А. Сурков, утвержденный в
данном качестве съездом), Фадеев больше не занимал особого поло-
жения в Союзе. Об этом свидетельствовал и не самый благоприятный
момент произнесения им своей речи — в конце девятого дня работы
съезда, за три дня до окончания. Правда, он остался простым членом
Секретариата.

3.6. Другие темы дискуссии

Наряду с этими центральными темами II съезда писателей заслуживают
упоминания и другие, представляющие собой признаки изменения
литературно-политической атмосферы после смерти Сталина. В. Овеч-
кин повторил свою критику по поводу присуждения Сталинских пре-
мий, выраженную еще в статье, написанной за несколько месяцев до
съезда (см. гл. 2). С одной стороны, она касалась идеологического и
художественного качества отмеченных произведений, не всегда, по его
мнению, достойных награды (при этом Овечкин недвусмысленно имел
в виду представителей “правого крыла” советской литературы), а с
другой — недостаточного вовлечения общественности, в том числе и
литературной, в процесс обсуждения произведений, выдвинутых на
соискание премий. Кроме того, Шолохов посетовал на обесценение
литературных премий в последние годы.

А. Яшин остановился па плохом экономическом положении многих
колхозов после войны, вызванном бюрократическими ошибками и
обвинил самого себя в недостатке гражданского мужества из-за того,
что, будучи в родной деревне, он не сделал ничего, чтобы помочь
справиться с бесхозяйственностью. При этом он сформулировал свою
позицию так, что возможны были и обобщения. Вопрос о том, имел ли
в виду писатель оперативное или литературное вмешательство, остается
открытым. Хваля проникнутые настроениями общественной критики
произведения Овечкина и Вл. Тендрякова, рисующие контрасты й
противоречия в деревне, Яшин косвенным образом выступил и против
“лакировочной” литературы о жизни в колхозах. Характеризуя дейст-
вительные недостатки, он четче, чем другие делегаты съезда, показал
разлад между действительностью и такого рода литературой.

Упоминание на II съезде писателей имен некоторых авторов,
подвергшихся преследованию или полному замалчиванию при Сталине,
положило начало постепенному процессу реабилитации, тянувшемуся
многие годы и реализовавшемуся па разных уровнях. Прозвучали
имена М. Булгакова, Ю. Тынянова, С. Есенина, В. Брюсова и И. Бу-
нина, умершего в эмиграции незадолго до съезда. Среди еще живших
авторов, ставших жертвами сталинский преследований, была названа
Ахматова, правда, как переводчица38. Заключительное приветствие II
съезда писателей ЦК КПСС подтверждало существование атмосферы
“строгой критики и самокритики”, в которой проходил съезд. Сомни-
тельно, можно ли характеризовать настроение па съезде как “растерян-
ность” вследствие “отсутствия общей цели” или “постоянных
противоречий” по окончании эры Жданова (Struve, S. 495). Напротив,
сосуществование различных точек зрения в определенных рамках
является выражением как импульсов, идущих снизу, так и изменив-
шейся основной позиции партии в вопросах литературной политики, а
также результатом намеренных действий. Поэтому характеристика
съезда как “неполитического”, к которой прибег Викери (S.73), также
не соответствует действительности.

3.7. После II съезда

Выступления и дискуссии па II съезде писателей еще раз были па
партийном уровне обобщены и вписаны в определенную перспективу
в виде передовой статьи теоретического журнала “Коммунист” “К
новому подъему идейно-художественного уровня советской лите-
ратуры” (1955, № 1). Исходя из некоторых аксиом относительно
функции советской литературы и итогов литературной деятельности
последних лет, были проанализированы важнейшие темы, рассмотрен-
ные па II съезде писателей, и тенденции, проявившиеся в ходе его, а
также “успехи, недостатки и призывы”. Вероятно, эффект повторения,
возникавший при этом, был запланирован.

Частое цитирование приветствие ЦК КПСС съезду подчеркивает
директивное значение этого документа: “Приветствие ЦК КПСС
воспринято всеми писателями как программа дальнейшего подъема
советской литературы. Оно на долгие годы определяет пути развития
нашей литературы...” Соблюдение принципов социалистического реа-
лизма, коммунистической идейности, партийности и народности в той
же мере стоят на переднем плане, как и неприятие буржуазной идеоло-
гии, морали и понимания искусства. Преимущества советской лите-
ратуры заключаются в углубленном и более широком, благодаря
марксистско-ленинскому мировоззрению, взгляде на действительность,
(без этого мировоззрения угол зрения узок, ограничиваясь только
внешними явлениями), в связи творческой интеллигенции с народом и
партией и в ее активном участии в жизни. С помощью такого рода
высказываний должно была быть подчеркнуто идеологическое превос-
ходство советский писателей над “буржуазными” авторами. Указания
па успехи советской литературы при показе нового в обществе имеют
такую же функцию призыва к созданию “ценных литературных произ-
ведений”, как и указания па недостатки. Объектом советской лите-
ратуры должен быть прежде всего человек как созидатель и творец
материальных ценностей со своим “богатым внутренним миром” в
“неразрывном единстве” общественной и личной жизни, его “дел,
мыслей и чувств”. При этом наблюдался недвусмысленный отказ от
идеализированного изображения героя и подчеркивалась необходи-
мость показа его борьбы с трудностями, борьбы против всего отжив-
шего. Тем не менее героями литературы должны были становиться не
только отдельные люди. Как субъект истории, и “российский проле-
тариат” должен был получить отражение в “монументальных произ-
ведениях искусства”. Названные объекты изображения в соответствии
с правилами исторического материализма вытекают из “правды жиз-
ни”, обретая тем самым аксиоматический характер.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, па каких уровнях
осуществлялась критика в адрес послевоенной литературы, после-
довавшая уже после смерти Сталина. Сначала без какой-либо оценки
констатировалось, что после войны были изображены достижения
советского парода в деле социалистического строительства. Затем
следовало порицание в адрес авторов, ограничивавшихся описанием
только производственной сферы и выдвигавших па передний план
машину в ущерб человеку. И лишь в заключение встречались такие
понятия как “лакировка действительности” и “приукрашивание”, пре-
жде всего в отношении литературы о колхозниках. Как представ-
ляется, при таком подходе имеет место согласие по меньшей мере с
благими намерениями представителей этой литературы. Снова подвер-
галась критике и противоположная ошибка — чрезмерное подчерки-
ванне отрицательных сторон советской действительности. Следует
учитывать два аргумента, выходящие за рамки дискуссий на съезде
писателей. Определенные авторы совершают насилие над “правдой
жизни”, смешивая борьбу против пережитков старого с механическим
перенесением па социалистическое общество конфликтов, характерных
для буржуазного мира, т. е. заменяя реальные конфликты вымыш-
ленными. Как бы подразумевающееся тем самым отожествление систем
сводится к клевете па советское общество. Впрочем, пережитки были
ючпо определены, чтобы обеспечить писателям ясность относительно
направления и цели их разящей критики. В этой связи рассматривалась
и функция сатиры. Не должно было, тем не менее, допускаться недос-
таточно впечатляющее изображение действующих лиц, борющихся
против этих недостатков. Второй аргумент, связанный с замечаниями о
литературной критике, формулировался следующим образом: те, кто
еще несколько лет назад были убежденными приверженцами бескон-
фликтности, теперь побуждали писателей к чрезмерному подчерки-
ванию отрицательных сторон действительности. Таким образом, этим
неназванным по имени литературным критикам приписывался оппор-
тунизм или, как чаще говорилось впоследствии, “конъюнктурщина”.
Так как статья вновь включила дело “Нового мира” в контекст откло-
нений от принципов социалистического реализма, то очевиден был
намек па необходимость поиска критиков, о которых шла речь, именно
в этих кругах.

Достойно внимания и многократное подчеркивание воспитательной
роли советской литературы, прежде всего по отношению к молодежи.
Оно обращает па себя внимание постольку, поскольку в новом Уставе
Союза писателей это положение было вычеркнуто из определения
социалистического реализма. Как представляется, по этому вопросу
существовали различия между инстанциями, определявшими литера-
турную политику. Сказанное относится, вероятно, и к фактору “исто-
рической конкретности”, вычеркнутому из определения социалисти-
ческого реализма в Уставе Союза писателей, по упоминавшемуся в
статье как действующая составная часть социалистического реализма.
Гем не менее выражалось согласие с новым Уставом, соответство-
вавшим новой стадии общественного развития. Если в заключительной
части статьи было указано па принцип коллективного руководства и
коллегиальности в СП, то при этом выносились за скобки несоблю-
дение данного принципа в предшествующий период и самокритика
Фадеева. Тем самым как призыв, обращенный в будущее, доминирует
демонстрация единения.
Содержащиеся в этой статье литературно-политические установки,
сформулированные на партийном уровне, некоторое время спустя были
повторены, а тем самым и подтверждены па страницах “Литературной
газеты”. В статье “Высоко держать знамя идейности” (“ЛГ” 26 апреля
1955 г., док. № 15) приведен как образцовый пример двухнедель-
ный (!) семинар московской секции прозаиков, состоявшийся вслед за
съездом писателей. В ней идет речь и о рассмотренной выше статье из
журнала “Коммунист”. Кроме того, публикация “Литературной газе-
ты” в значительной степени воспроизводила позиции, сформули-
рованные “Коммунистом”, включая общий список отклонений от
социалистического реализма, отчасти и в терминологическом отно-
шении напоминавший о постановлениях 1946-1948 гг. Здесь было и
порицающее указание на “Новый мир”, а также па Зорина и Панову.
Хотя кампания против названных авторов достигла кульминации уже в
середине 1954 г., проявившись в смещении Твардовского, упоминание
их имен долгое время и после этих событий служило догматически
ориентированным силам в СП примером недопустимого перехода гра-
ниц и тем самым — отрицательным ориентиром при характеристике
литературного процесса. В качестве положительных примеров были
названы романы Гранина “Искатели” и Леонова “Русский лес” (оба
вышли в 1954 г.).

Положения, сформулированные в теоретическом журнале партии,
дополнялись следующими. На партийных собраниях московских и
ленинградских писателей наблюдалась тенденция к амнистии, к “все-
прощению”, например, но отношению к Зощенко. В этой связи про-
звучал призыв к борьбе против идеологической беспечности. Отсюда
вытекало, во-первых, выступление ортодоксальных сил в СП против
“либеральных” тенденций в первичных парторганизациях, в частности,
писателей Москвы и Ленинграда. Во-вторых, эти силы с очевидным
недоверием наблюдали за процессом реабилитации литераторов, под-
вергшихся преследованиям при Сталине, и пытались замедлить его.
Возникла ситуация, когда в определенных случаях обвинительные
приговоры, вынесенные при Сталине, оказывали более сильное воздей-
ствие, чем критика в адрес аптидогматически настроенных авторов
вроде Зорина и Пановой, прозвучавшая уже после его смерти.
Несмотря на длительную кампанию против этих писателей, им, в
отличие от Зощенко, постоянно предоставлялась возможность публи-
коваться, в том числе имея в виду перспективу исправления их
“ошибок”. Следующий пункт касался уточнения образа героя.
Опасность “принижения” героя в повседневной жизни, неизбежно
возникающая без вовлечения “пафоса времени” в его изображение,
была введена в дискуссию в качестве формулы, равно как и постулат
о четкой точке зрения автора в литературе. Разнообразие форм
выражения, свойственное социалистическому реализму, не следовало
ложно толковать как распыленность и отказ от точки зрения автора,
га।)аптирующей партий!юсть.

3.8. Основание Московской организации Союза
писателей

Итоги II съезда писателей были подведены и па учредительном засе-
дании Московской организации СП, состоявшемся в конце апреля
1955 г. — в выступлении К. Симонова и в дискуссии. Одновременно
гам были обрисованы и задачи повой организации (“Боевой отряд
пашей литературы”, “ЛГ”, 5 мая 1955 г., док. № 16). Симонов хотел
увидеть черту, подведенную под определенными дискуссиями, прово-
дившимися перед II съездом писателей и в ходе его работы. Это
касалось вопроса об отношениях “творческих секций” СП с редакциями
журналов и издательствами. Речь шла теперь не о распределении
полномочий, а о сотрудничестве под компетентным руководством СП.
Создание Московской организации СП благодаря “координации
работы из единого центра” должно было с несомненностью служить и
решению этой задачи. Напротив, Симонов резко выступал против
тенденций, представители которых хотели подвести черту под борьбой
против “ошибочных статей” из “Нового мира”, а также “политически
вредных течений” (в данной связи снова был назван Зорин). Таким
образом, и эта речь, по меньшей мере отчасти, относится к числу
выступлений, “проводящих границу”. Особенно отчетливо видным это
становилось благодаря риторически подчеркнутому перечислению
“недоразумений”, жертвами которых стали “некоторые литераторы”
после официального отказа от достаточно известной литературной
практики послевоенного периода. Выстраивание ряда такого ряда
возможных и действительных ошибок, в свою очередь, служило уточ-
нению критериев оценки для литературной критики и тем самым
представляло собой новую попытку обязать критиков придерживаться
линии, намеченной в приветствии ЦК II съезду писателей и в статье
“Коммуниста”.
Утверждение образцов или некого канона для драматургии и
прозы в классической советской литературе следует отнести к числу
мер, направленных на решение той же задачи39. При этом такие
образцы всякий раз отрывались от произведений и имен авторов,
которые хотя и были составной частью советской литературы, но не
предусматривались для формирования канона, как, например, М. Бул-
гаков, Б. Пастернак и Ю. Олеша. Осторожно-положительное упо-
минание этих имен соответствовало все же политике постепенной,
ступенчатой реабилитации определенных писателей. Указание па произ-
ведения 20-30-х гг. связывалось с призывом сделать темой литературы
наряду с современностью, — по отношению к которой постоянно
применялось ключевое понятие “достижения в созидании”, — и “исто-
рию советского общества”. В этом призыве можно увидеть первый

подход к решению задачи по-новому, шире взглянуть после смерти
Сталина на время его господства и предшествующий период. Тем не
менее о широкомасштабной реализации этой задачи можно говорить
только после XXII съезда КПСС, с начала 60-х гг.

Проблема ложного противопоставления оперативности и актуаль-
ности произведения его эстетической ценности несмотря па разъяс-

нения, ориентированные на долгосрочную перспективу, продолжала
существовать па протяжении дальнейшего развития литературной поли-
тики. Опа давала о себе знать при обсуждении новых произведений. С
одной стороны, Симонов выступал против “обвинений с эстетских
позиций” против литературных произведений только из-за того, что
опи были посвящены актуальной тематике, отвергая, с другой, уступки
снижению эстетического качества произведений такого рода (“Плохая
книга никогда не бывает своевременной”). Упоминание классических
примеров советской литературы и в данном случае служит критерием
оценки литературных произведений и литературной критики. Желаемая
функция Московской организации СП, которая должна была умножить
заботу о писателях, объединенных в пей, и повысить эффективность
их работы, а также позволить, чтобы “писатели Москвы больше, чем
до сих пор, рассматривали себя как единый коллектив”, должна была
быть выполнена на основе литературно-политической линии, сформи-
ровавшейся накануне и непосредственно после II съезда писателей и
уточненной Симоновым.

В последовавших дебатах было расставлено мало новых акцептов.
Ораторы отчасти подтверждали тезисы, выдвинутые Симоновым, с
помощью новых примеров (например, “В родном городе” В. Некрасова
и “Екатерина Воронина” А. Рыбакова порицались за недостаточно
Н’роический и натуралистический способ изображения, причем неиз-
вестно, поддержал ли Симонов эти выступления), отчасти осуждали
ок утствие книг об армии, сельском хозяйстве и о трудовой жизни
народа в целом. Так выражался страх некоторых членов СП, не в
первый и не в последний раз проявившийся па этом собрании, страх
перед тем, что после преувеличенного внимания к трудовой жизни как
к геме литературы, наблюдавшегося в первые послевоенные годы,
маятник может качнуться в другую сторону. В целом же, как пред-
ега вляется, обсуждение характеризовалось стремлением считаться с
призывом к единению.

3.9. О СУБЪЕКТИВНОМ, ТИПИЧЕСКОМ И ПЕРЕВОДЕ ЗАПАДНОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ В СССР

И 1955 г. наблюдается продолжение дискуссии, ведшейся с противо-
положпых позиций, т. е. в соответствии с “диалогическим принципом”.
Гак, если дать слово представителю другого художественного жанра,
ю мы узнаем, как кинорежиссер Довженко, обращая взор к живописи
и ее влиянию па его творчество, говорил о значении субъективного
восприятия, которое он противопоставлял фотографическому натура-
лизму, и о необходимости расширения средств художественного выра-
жения, а также творческих границ социалистического реализма. При
ном мастер кино давал попять, что не является защитником форма-
лизма и субъективизма (“ЛГ”, 21 июня 1955 г.). Такие взгляды не
остались без возражения. А. Каменский (“ЛГ”, 23 июня 1955г.) и
В. Кемепов (“Правда”, 27 июня 1955 г.) увидели в них опасность
о|клопепия от реализма и подчеркнули, что подобными аргументами
пользуются и формалисты, борясь против реализма. Из этого неболь-
шого диалога становится ясно, что “проведение границ” и “расширение
|рапиц” часто связывается с определением более узких или более
широких “границ применения ярлыков” при использовании отрицатель-
ных эпитетов. При этом не наблюдается отказ от применения ярлыков
как такового. Противопоставление субъективного взгляда (положи-
к'льпого) субъективизму (отрицательному), о котором говорил Дов-
женко, служило, следовательно, — несмотря на сохранение метода
применения ярлыков, — скорее расширению пространства для поло-
жи тельной оценки литературных произведений, которые “расширяют
। раницы”.
Но в 1955 г. речь шла не только о границах социалистического
реализма. Все шире открывались границы для зарубежной, в том числе
западной, классической и современной литературы, даже если этот
процесс шел не без ограничений, сопровождаясь отчасти “пригла-
живаниями” и пропусками части текста. Такие методы подвергались
критике уже на II съезде писателей. Правда, тогда делалась оговорка о
необходимости воздерживаться от перевода неприемлемых произве-
дений. Раздавались призывы к переориентации историографии лите-
ратуры в том, что касалось учета культурного взаимодействия с
духовной жизнью Европы. Речь шла о факторе, который в эру
Жданова систематически подавлялся с применением обвинений в
“низкопоклонстве перед Западом” и “космополитизме”. На такое
проявление открытости могли воздействовать в качестве внешнеполи-
тического фактора встреча на высшем уровне представителей четырех
великих держав (СССР, Великобритании, Франции и США) и свя-
занное с этим желание повысить престиж СССР в западном мире40.
Важной трибуной для публикации произведений западных авторов стал
журнал “Иностранная литература”, пришедший на смену “Интерна-
циональной литературе”. В том же году были основаны журналы
“Юность” и “Дружба пародов”, программная направленность которых
была видна из названий. Первый был журналом, адресованным моло-
дежи и писавшим преимущественно о ней, а также трибуной молодых
авторов, второй предназначался главным образом для публикации
произведений авторов из союзных республик СССР41.

На Всесоюзной конференции по проблемам колхозной литературы
(октябрь 1955 г., Москва), а также в некоторых статьях, появившихся
в ходе ее подготовки и при подведении итогов, шла речь о необходи-
мости расширить тематический спектр литературы о колхозной деревне,
а также о все еще слабом осуждении недостатков на селе. О направ-
ленности этих выступлений свидетельствуют уже сами названия публи-
каций, например, “Сила нового — заметки о рабочем классе в деревне”
(А. Злобин, “ЛГ”, 18 октября 1955 г.). В этой статье речь идет об
изменении сознания и формировании рабочего класса в деревне под
воздействием прогрессирующей механизации и о вытекающих отсюда
новых воспитательных задачах литературы. Среди общественных недо-
статков были названы бюрократизм, мещанство и алкоголизм, харак-
терные, впрочем, не только для сельской жизни. К числу недостатков
литературного отображения действительности относились схематизм и
недостаточный учет человеческого фактора (Ф. Малов. “Глубже раз-
рабатывать колхозную тему.” — “ЛГ”, 20 октября 1955 г.; В. Овечкин.
“Новое в колхозной деревне и задачи художественной литературы.” —
“ЛГ”, 29 октября 1955 г.).

Литературные дискуссии 1955 г. завершились подытоживающей и
проясняющей ситуацию с точки зрения партии статьей в № 18
(декабрь) журнала “Коммунист” “К вопросу о типическом в лите-
ратуре и искусстве”. Эта статья, в которой неоднократно повторялся
призыв к учету специфических эстетических свойств литературы писа-
телями и литературными критиками, отличалась от статьи, опублико-
ванной в том же журнале в начале года. Важнейшие тезисы можно
сформулировать следующим образом на основе положения о том, что
“проблема типического — одна из центральных в марксистско-ленин-
ской эстетике”. Имеет место отказ от вульгарно-социологического под-
хода, для которого характерно отожествление изображения и анализа
действительности средствами литературы с методами, применяемыми в
экономике, истории или философии. Приверженцы такого подхода
видят типическое только как воплощение “сущности данной социальной
силы” или “голой абстракции”, что ведет к схематизации. Вместо этого
типизация представляет собой “свойственный искусству способ
обобщения явлений жизни в индивидуализированной, конкретно-
чувственной форме” (выделено автором. — Прим, перев.). Статья
аксиоматически утверждает, что факты и явления жизни представлены
в реалистическом искусстве, — а только оно и считается единственно
истинным искусством, — в форме самой жизни в противоположность
абстракции. Создание художественных образов в противоположность
схемам последовательным образом связывается с приверженностью
этой аксиоме. К литературной критике был обращен призыв должным
образом учитывать индивидуальность образов русской классической
литературы. Простое отожествление типического и партийного сво-
дится к антиисторическому рассмотрению литературы. В данном
случае, несомненно, имелась в виду практика интерпретации роли
русской литературы XIX века преимущественно как предшественника
советской литературы социалистического реализма.

“Типическое” может быть и “мало распространенным”, если оно
отражает “ростки нового”, всегда несущие в себе возможность повсе-
местного общего распространения в будущем, причем в связи с законо-
мерными, а не случайными явлениями жизни. Примерами типического
назывались Павел Власов и его мать из романа Горького “Мать”
“потому, что они были передовыми представителями миллионов”.
Только так героям не грозило забвение и только так могли они выпол-
нить и свою идеологическую и воспитательную функцию. Но в основе
типизации, понятой таким образом, лежит не унифицированный способ
литературной деятельности — пет, каждому жанру подобают собст-
венные закономерности. Подчеркнуто учитывалась идея Горького о
“домысливании”, фантазии па основе реальной жизни при отказе от
догмы “преувеличения” действительности в смысле ее “лакировки”.

Некий родовой признак партийных статей директивного характера
заключается в постоянном отмежевании, осуществлявшемся по двум
направлениям. Противоположный полюс по отношению к лакиро-
вочному преувеличению действительности образует в свою очередь
преувеличение негативных явлений действительности, чему не верит
читатель, а также показ среднего человека без черт прогрессивности,
указывающих на поступательное развитие. Лишь в конце статьи, но во
внутренней связи с ее направленностью, была снова названа как часть
отрицательного “канона” пьеса Зорина “Гости”. Если придавать значе-
ние месту, которое в рассматриваемом крайне ритуализированном
тексте занимают определенные факты, то упоминание Зорина и его
пьесы “между прочим” свидетельствовало о скором окончании кампа-
нии против него, которая, правда, уже па протяжении года шла па
убыль. Тем не менее нельзя отметить уступчивости по отношению к
“субъективизму” в целом: “Метод социалистического реализма требует
исходить в художественном творчестве из фактов и явлений живой
действительности, а не из субъективных соображений и намерений”.
Несмотря на эти оговорки, статья уже была проникнута духом пред-
стоявшего XX съезда КПСС. Об этом можно говорить, основываясь
па подчеркивании определенных литературных особенностей, как,
например, фантазии или индивидуализированной формы, отнюдь не
само собой разумевшихся в советских условиях, а также учитывая
умеренный, как бы научный тон статьи42. Последовательным шагом в
соответствии с новыми программными установками, провозглашен-
ными “Коммунистом”, явился отказ от обращения к высказываниям
Маленкова о типическом в литературе и искусстве, прозвучавшим на
XIX съезде КПСС в октябре 1952 г. и сохранявшим силу до 1954 г.
Будущие “недоразумения” в литературном творчестве, — умышленные
или случайные, — были запрограммированы нечеткостью отмежевания
от допустимого “домысливания” и недопустимых “субъективных пред-
ставлений”.
3.10. Литературная политика на XX съезде

Речь, произнесенная на XX съезде КПСС в феврале 1956 г. писателем
и членом партии с большим стажем М. Шолоховым, лучше всего
разъяснила состояние литературной политики и “механизмы расчета с
прошлым”, действовавшие в этой области (док. № 17). А. Сурков,
выступивший с итоговой речью, в которой его позиции были обрисо-
ваны не особенно четко, оперировал количественными показателями,
г. е. статистикой публикаций и, взвешивая успехи и недостатки, не
выходил за пределы позиций, известных со времен II съезда писателей.
Шолохов также обращался к отчасти знакомым темам, по “радика-
лизировал” их присущим ему образом, чтобы сильнее подчеркнуть при-
зывы, связанные с этими темами. Стиль его выступления, в котором
было немало разговорных оборотов, встреченных неоднократным
оживлением делегатов и гостей, также отличался от “официальной”
лопалыюсти. Напротив, в высшей степени патетическая форма, в
которой была выдержана его “хвала партии”, может сегодня воспри-
ниматься почти исключительно иронически. В противоположность рас-
сматривавшимся статьям из “Коммуниста” речь Шолохова была ори-
ентирована прежде всего па практику. Он “радикально” подошел к
ряду вопросов, прежде всего свел к минимуму количество “хороших и
умных книг”, появившихся за последние 20 лет. Их, по словам деле-
гата, можно было “сосчитать по пальцам”. (Подобным образом Шо-
лохов уже высказывался на II съезде писателей). Он увеличил до
максимума степень жизненных удобств, среди которых живут писатели,
и свойственной им праздности (“Москва-дача-курорт”), имеющие след-
ствием утрату связи с жизнью, а тем самым и материала, который
стоило бы читать. Ни руководство партии, пи делегаты съезда не
заклеймили эти высказывания как “очернительство”, позволяя тем
самым судить о степени критики и самокритики, которые стали возмож-
ными на XX съезде. Конечно, речь Шолохова содержала и конструк-
тивные предложения, но они выглядели так же радикально, как и его
критика: сокращение заседаний, временное “переселение” в деревню
писателей, которые хотят посвятить себя колхозной теме, и т. д.43.

В центре же выступления стоял беспощадный расчет с автори-
тарным стилем руководства Фадеева, который он практиковал, будучи
Генеральным секретарем СП с 1946 по октябрь 1953 г. Упреки своди-
лись к пренебрежению принципом коллегиальности и вытекающей
отсюда бюрократизации СП. По этому поводу Фадеев уже выступил с
самокритичными замечаниями на II съезде писателей. Но внутри логи-
ки системы “разоблачение” культа личности Сталина и его последствий
па XX съезде КПСС потребовало повторения обвинений из уст кол-
леги-писателя. Уже упоминавшаяся трагичность фигуры Фадеева про-
явилась в том, что, по словам Шолохова, в нем сталкивался “талант-
ливый писатель”, с одной стороны, с литературным функционером, с
другой. Фадеев приводится как бы в качестве примера, напоминающего
о растрате таланта в ущерб бюрократическим обязательствам, которые
отчасти были результатом его собственной деятельности. Но в речи
отсутствует важнейшее положение — об ответственности Фадеева за
преследование “отклонявшихся” литераторов44.

Суммируя, можно сказать о периоде от II съезда писателей до XX
съезда КПСС, что на уровне литературно-политической практики
продолжал существовать диалогический момент, формировавшийся
после смерти Сталина, проявлявшийся в противостоянии подходов,
направленных на “отмежевание” и ’’расширение границ” (прежде всего
в отношении конституирующих признаков социалистического реализ-
ма). Проведение разграничительных линий сопровождалось уточнением
каталога признаков, которым должна была соответствовать лите-
ратура, удовлетворяющая имеющимся или устанавливаемым общест-
венным потребностям. Речь шла о каталоге признаков, призванных
дать отправные точки для литературно-критического анализа, осущест-
влявшегося в этих рамках. За недостатком новых “сенсационных”
литературных и литературно-критических произведений, которые вы-
зывали бы отповедь догматиков, отрицательными примерами и в
1955 г. служили статьи, опубликованные в “Новом мире” па протя-
жении двух предшествующих лет, а также пьеса Зорина “Гости”. Две
статьи в “Коммунисте”, имевшие директивное значение, отражали
позицию партии. Если в № 1 за 1955 г. акцент сделан па повторении
определенных аксиом, имеющих целью обрисовку границ спектра мне-
ний, проявившихся па II съезде писателей, отчасти в противоречии с
Уставом СП, принятом па этом форуме, то вторая статья, вышедшая в
конце года незадолго до XX съезда КПСС, сигнализировала о появ-
лении более широкого взгляда благодаря более дифференцированному
подходу к определенным эстетическим категориям и об отходе от
упрощенного определения “типического”. Начавшееся уже вскоре
после смерти Сталина осуждение определенных форм администра-
тивной практики, характерной для литературной политики эры Жда-
нова, нашло официальную кульминацию в обвинениях против Фадеева,
прозвучавших па XX съезде.
4. Переориентация и проведение новых границ
после XX съезда

4.1. Откровенность в своем кругу. Партийное собрание в
МАРТЕ 1956 Г. И ЗАВЕЩАНИЕ ФАДЕЕВА

За XX съездом последовали партийные собрания в ряде писательских
парторганизаций, в ходе которых осмысливались его итоги и высказы-
валась поддержка решениям съезда. В этом отношении информативным
является партийное собрание СП в марте 1956 г., о котором в “Лите-
ратурной газете” можно найти только краткую заметку (А. Сурков.
“Итоги XX съезда и задачи советских писателей”, 3 апреля 1956 г.).
Если в этой заметке идет речь в самом общем виде о дискуссии, о
критике состояния советской литературы и организационных недостат-
ках СП, то представление о размахе дискуссии дает только неопубли-
кованный в СССР отрывок из стенограммы партсобрания45.

Одной из тем стало осмысление совсем недавнего прошлого,
отчасти характеризовавшееся сильной самокритичной настроенностью.
Некоторые участники, при всей противоречивости их ощущений, не
отрицали своего прежнего почитания Сталина. По их словам, было бы
очень легко возлагать вину за политические репрессии исключительно
па Сталина. Столь же большая вина ложится и па бюрократический
аппарат, включая “шпионов”, при поддержке которого Сталин в конце
концов занял положение “царя”. Был назван своим именем и заклеймен
антисемитизм, а также тот факт, что считалось “неприличным” гово-
рить о его существовании. Эти явления можно оцепить как продукт
“массового психоза”, в который парод впал при Сталине. Далее речь
шла о меценатстве в искусстве, о поддержке бездарностей и пресле-
довании одаренных, о богатстве функционеров, причем поименно были
названы Софронов и Грибачев, и о бедности, в которой прозябал
А. Платонов. На “литературно-политических властителей” Софронова,
Грибачева и Чаковского возлагалась ответственность за создание кли-
мата недоверия и подозрительности в писательской среде. Их стоило
“поблагодарить” и за то, что жизнь “поверялась цитатами”, а не
наоборот. В конце концов догмам стали верить больше, нежели людям.
Самокритично отмечались собственное молчание, неоказание помощи
родственникам жертв репрессий, участие в голосованиях об исклю-
чении из членов Союза писателей.

Второй круг тем касался современности, времени после смерти
Сталина, до и после XX съезда. Здесь открыто приводились примеры
преемственности образа мыслей и действия, идущего из сталинской
эры. В качестве примеров служили не только избирательные проце-
дуры, рассматривавшиеся как несправедливые, и способ рекрутиро-
вания кадров, но и кампании против Померанцева (“робкий протест
против всяческой фальши”, см. гл. 2 и 3), против Зорина, Абрамова и
Щеглова. Не следует “искать буржуазную идеологию там, где ее нет”.
Этот аспект десять лет спустя нашел отражение в речи В. Быкова на
собрании СП Белоруссии, также неопубликованной в СССР
(док. № 81). С беспокойством отмечались “закулисные махинации”
против издателей “Литературной Москвы”, против Паустовского,
А. Бека и Казакевича. Вышедший к тому времени первый том, оче-
видно, вызвал недоверие некоторых литературных функционеров,
причем открытая кампания должна была затронуть только второй том
(см. ниже). Представители антидогматического направления не побоя-
лись, указывая на выступления Шолохова и Суркова на XX съезде,
упрекнуть их за непонимание знамений времени. (До этого Сурков, в
свою очередь, критиковал выступление Шолохова). Эти литераторы
предвидели опасность того, что решения XX съезда не будут реали-
зованы в полном объеме.

В качестве положительных целеустановок были сформулированы
необходимость обретения заново, вопреки все еще имеющемуся сопро-
тивлению, чувства гражданского самосознания, равно как и способ-
ности убеждать, а не приказывать и слышать свою совесть. Кроме того,
“безусловно следовало восстановить атмосферу первых лет Советской
власти с их простотой и непринужденностью”. Догматические силы
постоянно и ожесточенно боролись против этой позиции, в том числе
имея в виду и повторное усвоение литературных стереотипов 20-х гг.
Резюмируя, участники собрания отмечали, что XX съезд показал:
всякий культ, в том числе и Ленина, является излишним. Возможность
открыто высказать все эти позиции, пусть даже на закрытом собрании,
свидетельствовала, как сказал один из его участников, что “страх
прошел”. Отрывок из протокола не позволяет сделать вывод о том,
все ли участники собрания разделяли эти позиции или обладали
мужеством, чтобы заявить о них. Во всяком случае, документ отражает
атмосферу, в которой развивался литературно-политический процесс в
1956-1957 гг. и может служить фоном для статей, сообщений о засе-
даниях и т. д., опубликованных в советской прессе, в особенности же
для того, чтобы попять, в какой степени и с какими намерениями
противоположные мнения становились достоянием общественности46.

Прозорливость ли Фадеева позволила ему счесть обманом первые
ростки открытости, обозначившейся вслед за XX съездом, или пере-
весило проявившееся задним числом возмущение ролью ведущего
литературного функционера, навязанной ему Сталиным со всеми выте-
кающими отсюда последствиями — как бы то ни было, и то, и другое
могут быть названы в качестве мотива его самоубийства в мае 1956 г.
Этот шаг имеет литературно-политическое значение прежде всего в
связи с прощальным письмом Фадеева ЦК КПСС, опубликованным в
советской печати только в сентябре 1990 г. (док. № 20). В этом письме
Фадеев напоминает о времени плодотворной созидательной работы при
жизни Лепина, чтобы затем посетовать как па лишение литераторов
творческой свободы и их последующее уничтожение, начавшиеся после
смерти Лепина, так и на собственную перегруженность бюрократичес-
кими делами, шедшую в ущерб писательскому таланту. Главный же его
выпад был направлен против “примитивности” и “некомпетентности”
нынешнего руководства, неспособного исправить ошибки прошлого.
Напротив, на XX съезде, по словам писателя, была начата “охота” па
литературу, на “святая святых”. В таких условиях его жизнь как
писателя более не имеет смысла. Фадеев представляет себя в этом
письме в значительной степени жертвой обстоятельств, его роль как
палача или соучастника сталинских преступлений остается за скобками
пли должна интерпретироваться как навязанная ему47.
4.2. Определение позиций литературной критики по двум
НАПРАВЛЕНИЯМ

Непосредственно вслед за XX съездом на уровне практики можно
наблюдать появление ряда статей, авторы которых, с одной стороны,
под лозунгом восстановления ленинских принципов и ленинского
наследия в искусстве и литературе выступали за новое осмысление
функции и выразительных форм литературы, а также за создание
неискаженной истории советской литературы, с другой — не хотели,
чтобы XX съезд был ложно истолкован как призыв к произвольному
пересмотру принципов социалистического реализма.

К первой группе относятся две статьи в “Литературной газете” от
21 апреля 1956 г. — “Написать бы такую книгу” О. Берггольц и
“Великое наследие” Б. Мейлаха. Правда, и здесь имеет место размеже-
вание с национализмом и шовинизмом, по его можно интерпретировать
скорее в смысле минимального согласия всех писателей после смерти
Сталина, уже констатировавшегося применительно к 1953-1954 гг.
Через критику ложно понятой партийности авторы подошли к решению
собственных задач. Указывая па то, что одно лишь осуществление
принципов социалистического реализма еще не является критерием
высокой ценности литературных произведений, что социалистический
реализм только дает возможность создавать такую литературу, они
ужесточили свою критику в адрес практиковавшегося годами недоста-
точного учета эстетических критериев. К этому присоединяется тезис,
не вызвавший возражений в ходе последующей дискуссии — необхо-
димость не противопоставлять критический реализм социалистичес-
кому, а видеть оба метода в их взаимодействии. Этот тезис, однако,
оказывался спорным только будучи примененным к современной совет-
ской литературе. В исторической же перспективе, когда речь шла о
том, чтобы отмежеваться от позиций “Пролеткульта” и РАППа с их
представлениями о литературе, создаваемой по заказу и для иллюст-
рации, с ним могли согласиться и представители ортодоксальных сил.
В некоторых публикациях представителей аптидогматического лагеря
прослеживается следующая схема: новый расчет с литературными и
литературно-критическими традициями сталинского времени — новый
потому, что начало было уже положено в 1953-1954 гг., — минималь-
ное размежевание с буржуазным лагерем (“Свобода выразительных
средств не означает возврата к буржуазному искусству”) и изложение
собственных более далеко идущих идей со ссылкой на XX съезд.
Например, С. Штут в статье “У карты нашей литературы”
(“Новый мир”, 1956, № 9), исходя из задачи ликвидировать “белые
пятна” в истории литературы и сделать имена забытых авторов доступ-
ными общественности, — а это, ио ее словам, стало обязанностью
ввиду существующих теперь возможностей, — направила свою аргу-
ментацию па индивидуальность писателя. Каждый автор по-своему
находит путь к коммунизму, и поэтому неоправданным будет отвергать
ранние произведения какого-либо литератора48. Даже если он медленно
н колеблясь идет собственным путем, это лучше чем “поносить” его,
возводить что-либо “в догму” и говорить “чужим голосом”. Можно
послужить народу, только говоря собственным голосом. Выступив
против узко толковавшегося понятия партийности, Штут восполь-
зовалась тем же риторическим приемом, который применяли догмати-
ческие силы против литературных произведений, якобы подверженных
буржуазному влиянию (“чужой голос” и т. д.), обращая его против
догматиков. Правда, это не помешало и далее пользоваться аргумен-
тацией подобного рода. Штут расширила понятие партийности таким
образом, что оно составляло не только поверхностную тематическую
сферу, по и общую структуру произведения. Поэтому для исследо-
вания партийности критику надлежало дать себе труд структурного
анализа, — которого до тех пор в значительной степени избегали, —
чтобы глубина изучения произведения соответствовала его уровню.
Советская литература до сих пор, по мнению критика, в целом пока
еще хуже, чем идеализированные представления о ней, по лучше кле-
ветнических измышлений по ее адресу, раздающихся из-за границы,
например, из Польши (см. ниже). В качестве примеров высокоценных
литературных произведений Штут называла не авторов, канонизиро-
ванных в качестве классиков социалистического реализма, а таких,
которые находились на периферии литературной жизни или подвер-
гались шельмованию, например, Пастернака, Брюсова или Олешу.
Следовательно, и здесь имело место высвечивание новых свободных
пространств или провокация — в зависимости от точки зрения на
статью.

Желание расширить свободные пространства, используя для этого
более или менее провокационные выступления, касается наряду с
повторяющимися призывами к переоценке произведений социалистичес-
кого реализма ранних лет (статьи Метченко, Дементьева и Ломидзе в
“Коммунисте”, 1956, № 12, Метченко в “Новом мире”, 1956, № 12) и
настояниями о необходимости видеть в социалистическом реализме не
нормативное понятие, а также расширить самоуправление в театральной
сфере и сократить иерархические структуры (Назаров, Гриднева в
“Вопросах философии”, 1956, № 5, в особенно полемической и почти
сатирической форме А. Крон в “Литературной Москве” II)49. При этом
в высказанной или невысказанной форме, развивая положения статьи
Померанцева “Об искренности в литературе” (см. гл. 2), все время
шла речь о правде или о ее восстановлении. Обращает на себя внимание
то обстоятельство, что некоторые статьи, проникнутые этим духом,
нашли официальный путь к читателю и после событий в Венгрии и
Польше, оказавших воздействие на литературную политику.

Как же выглядела на этом фоне аргументация тех кругов, которые
уже усматривали в попытках осторожного расширения границ поку-
шение на узко понимавшиеся ими принципы социалистического реализ-
ма?50. Как и в статьях представителей этого лагеря, появившихся за
два-три года до рассматриваемых событий, подчеркивался ущерб, нане-
сенный литературе “теорией бесконфликтности”, а также подвергалась
критике практика присуждения Сталинских премий. Вслед за этим, в
соответствии с современной политической ситуацией, воздавалась хвала
мужеству партии, проявленному при разоблачении культа личности
Сталина и его последствий, позволившему “сказать народу горькую
правду”. Но это формулировалось так, что напрашивался вывод:
партия сделала свое дело, и теперь наряду с открытостью надлежит
выторговать определенную долю преемственности в дальнейшем лите-
ратурно-политическом развитии.

Примером такой позиции является передовая статья “Литератур-
ной газеты” “Жизнь и литература” (8 мая 1956 г., док. № 18). Там
говорится, что технические и социальные достижения социалисти-
ческого общества возникли несмотря на культ личности, благодаря
самоотверженности советского народа. Реабилитация народа как дейст-
вующего лица истории осуществлялась, между тем, прежде всего с
целью легитимации его роли как компетентного судьи в вопросах
искусства и литературы, что постоянно подчеркивалось и позже, а
также для придания силы вердиктам, высказываемым от его имени о
произведениях, воспринимавшихся как “чуждые”. Как бы само собой
разумеется то обстоятельство, что созидательные усилия требовали и
жертв, не нуждавшихся в оправдании. Дальнейшие уровни аргумен-
тации, известные с прошлых лет, свидетельствовали о преемственности
стереотипов “консервативного” мышления. Нельзя, утверждали “кон-
серваторы”, видеть одни только недостатки, “либералы” хотели пре-
тендовать па истину только в отношении осмысления прошлого, тогда
как необходима соотнесенность с будущим. И это — также ясный
сигнал о позиции, согласно которой с XX съездом тема преодоления
прошлого закрыта. Хотя в этой статье за писателями признается право
по-разному видеть действительность, что делают и представители aiпи-
догматического направления, по наряду с предостережениями против
"ложного преувеличения” звучат и заклинания от “натуралистического
принижения”. Чтобы сделать наглядными эти опасности, снова, уже
после XX съезда, напоминают о романах Эренбурга и Пановой (“Отте-
пель” и “Времена года”), а также о Зощенко и “приверженцах” этих
авторов. Тем самым были четко обозначены границы возможности
"по-разпому видеть действительность”. Новой сферой проблем, кото-
рая приобретала в последующие месяцы и годы все большее значение
п была отмечена в статье, стали “потребительство” и недостаточная
'побовь к труду у молодежи. Это явление требовало осмысления сред-
ствами литературы, т. е. пригвождения к позорному столбу.

Критические размышления польских литературоведов о социалис-
тическом реализме потребовали новых уточнений с советской стороны.
Примечательно, что, судя по советским источникам, полемические
атаки из Польши касались проблем, которые представлялись выяснен-
ными уже па XX съезде. Статья В. Озерова в “Литературной газете”
("Идеи и догмы”, 20 сентября 1956 г.) дает одновременно и обозрение
дискуссии. Статья дифференцирована таким образом, что невозможно
однозначное причисление ее автора к тому или иному “лагерю”. Цент-
ральная задача Озерова заключается в отпоре редукционистскому
пониманию социалистического реализма, которое пропагандировал Ян
Котт, стремясь поставить под вопрос социалистический реализм как
гаковой. Такое понимание социалистического реализма отожествляет
(‘го с лакировкой, т. е. с вульгаризаторским отклонением от него, и с
иллюстрацией к партийным директивам, а также партийность — с дог-
мой. Отсюда вытекает упрек социалистическому реализму в недостатке
художественного новаторства. По словам Озерова, социалистический
реализм нельзя сводить к личности Сталина, т. к. это был бы культ
личности с обратным знаком. Социалистический реализм развивался
как процесс. Его главная линия отмечена по серыми, рисующими
идиллические картины произведениями послевоенной литературы —
пет, всегда существовали многочисленные ценные в художественном
отношении и идеологически безупречные произведения, определявшие
п определяющие развитие советской литературы. В качестве примера
для 50-х гг. было названо творчество Пановой и Гранина. (В передовой
статье “Литературной газеты”, о которой шла речь выше, Панова еще
служила отрицательным примером). Благодаря неоднократному отме-
жеванию социалистического реализма от вульгарного социологизма и
заверениям в том, что ему присуще высокое художественное качество
п изображение действительности во всей ее противоречивости статья
приобрела скорее апологетический, нежели наступательный характер в
отличие от кампаний, начавшихся в 1957 г. В свою защиту Озеров
приводил подобные взгляды литературоведов из Польши и ЧССР,
чтобы сигнализировать, что мнение Котта не является доминирующим,
и подчеркивал плодотворность дискуссии о социалистическом реа-
лизме, в том числе и в Польше. В статье нет еще и следа позднейшего
осуждения отклоняющихся позиций как ревизионистских51.

4.3. Дудинцев и “Литературная Москва”: за и против

После появления этих статей, имевших скорее принципиальное зиа-
чепие для определения позиций, в центре литературно-политической
практики и последующего вмешательства партийных инстанций оказа-
лась дискуссия о некоторых новых рассказах и романах. Речь идет
прежде всего о романе В. Дудипцева “Не хлебом единым” и о рассказе
Д. Гранина “Собственное мнение”. Оба произведения были опубли-
кованы летом 1956г. в журнале “Новый мир”, который тем самым,
выждав год после назначения К. Симонова главным редактором, снова
отважился на прорыв52. Публикации обсуждались на различных собра-
ниях, которые проводились сначала еще без обвинительной направлен-
ности, а затем с целью осуждения. 22 октября 1956 г. в Центральном
доме литераторов (ЦДЛ) состоялась общественная дискуссия о романе
В. Дудипцева, в которой, как подчеркивалось в отчете, помещенном 27
октября 1956 г. в “Литературной газете”, вместе с коллегами-писате-
лями участвовали многочисленные читатели, среди них изобретатели и
рационализаторы. Однозначно преобладали положительные оценки53.
Подчеркивались жизненная правда, живость, боевитость и разобла-
чение бюрократических пороков. К. Паустовский говорил о беспощад-
ной правде в борьбе “за чистоту человеческого облика” и рассказывал
о собственном негативном опыте встреч с номенклатурой. Но его,
внешне страстно выдержанное выступление, не осталось без возра-
жений. Как некоторые ораторы, так и корреспондент “Литературной
газеты” предостерегали от недопустимых обобщений. По их словам,
такие образы, как директор фабрики и партийный работник Дроздов
(противники поначалу пепризпававшегося изобретателя Лопаткина, на
стороне которого симпатии автора), не представляют собой “массовые
явления”. Кроме того, говорили, что Паустовский может такими обоб-
тениями повредить роману. Этот аргумент тем более заслуживает
внимания, что упрек в неоправданных обобщениях, обращенный к
автору, часто служил для отклонения его произведения. Критика в
адрес высказывания Паустовского представляет собой нечто вроде
“товарищеского предупреждения” от вооружения аргументами потен-
циальных противников Дудипцева. К. Симонов, как главный редактор
“Нового мира” взявший па себя ответственность за публикацию ро-
мана, свидетельствовал, что Дудипцев стоит па почве социалисти-
ческого строя и “соединяет принцип утверждения с критикой
недостатков”. Тем самым ои, по словам главного редактора “Нового
мира”, вносит вклад в борьбу за будущее. Делая такое заявление,
Симонов попытался снабдить роман Дудипцева печатью официального
одобрения — ведь и партия всегда руководствовалась при оценке
произведений приведенными им критериями. В последующие месяцы
обнаружилось, однако, что партия в этом случае не приняла искусную
риторическую подачу Симонова.

Если в контексте дискуссии вокруг Дудипцева рассмотреть пленум
руководства Московской секции СП, посвященный драматургии
(“ЛГ”, 17 ноября 1956г.), то сначала, казалось бы, независимо от
романа, в ходе обсуждения пьесы А. Арбузова, кристаллизировался
элемент оценки, который позже был применен и к другому произве-
дению. Во время заседания, на котором речь шла в основном о преодо-
лении все еще обнаруживавшихся в современной драматургии
пережитков эры Жданова (схематизм, простая иллюстративность),
выражалось осуждение тому, что герой пьесы Арбузова “Годы стран-
ствий” — “одинокий гений”, представляющий философию индивидуа-
лизма. Прозвучал, правда, и голос протеста (герой должен действовать
не по учебнику, а сам решать, как ему поступать), по неделю спустя в
“Литературной газете” от 24 ноября 1956 г. тот же аргумент составил
один из пунктов критики в адрес романа Дудипцева. Е. Платонов
(“Реальные герои и литературные схемы”) довольно дифференциро-
ванно рассматривал произведение и пришел к выводу, что автор “имел
честные намерения”. При вскрытии недостатков он “утратил чувство
меры” и, кроме того, “поэтизировал” заслуги своего протагониста. Он
упустил возможность показать “подлинного коллективиста” вместо
борца-одиночки. Публикацией этой статьи были заданы негативные
отправные пункты для критики Дудипцева, все более явственно приоб-
ретавшей черты кампании и все более сужавшейся по своей форме.
Эту критику в конце 1956 г. следует рассматривать и в связи с собы-
тиями в Венгрии и Польше54.
Теоретический партийный журнал “Коммунист” включился в
дискуссию в начале 1957 г., опубликовав две статьи (№№ 1 и 3, ’
док. № 22 и 23). Наряду с призывом к бдительности в отношении
клеветы на советское общество и критикой преуменьшения его дости-
жений некоторыми писателями еще раз была подчеркнута ведущая роль
партии (не только в искусстве и литературе). Примером пренебрежения
этим принципом был назван К. Симонов, который в статье, опуб-
ликованной в № 12 “Нового мира” за 1956 г., оцепил переработку
романа А. Фадеева “Молодая гвардия”, предпринятую в конце 40-х —
начале 50-х гг. (как следствие партийной критики — статей в “Культуре
и жизни” от 30 ноября 1947 г. и “Правде” от 3 декабря 1947 г.,
последовавшей через год после присуждения Сталинской премии I
степени) как малоудачную. (Во втором варианте сильнее, чем в первом,
подчеркнута организующая роль партии в развертывании подпольной
борьбы комсомольцев Краснодона во время второй мировой войны,
что отмечалось “Правдой” в статье от 23 декабря 1951 г. как поло-
жительный результат). Критика второго варианта равнозначна, как
указывала статья в “Коммунисте”, постановке под вопрос ведущей
роли партии. Одна из критических позиций по отношению к “Новому
миру”, па котором лежала ответственность за публикацию про-
изведений Дудинцева и Гранина, была сформулирована в статье
Е. Платонова и заключалась в утверждении, что бюрократическое
вырождение нельзя огульно оценивать как продукт и признак совет-
ского общества. Теперь она была воспроизведена и перенесена па
партийный уровень. Вторая из двух статей в “Коммунисте” возвещала
изменения в отношении партии к постановлениям 1946 и 1948 гг. Хотя
основные положения этих документов, касавшиеся социалистического
реализма, остались в неприкосновенности, говорилось о некоторых
“перегибах” в отношении оперы Мурадели “Великая дружба”, кото-
рые были названы отдельно. Такие заявления подготавливали отмену
соответствующего постановления, что и произошло в мае 1958 г. Но,
как показывала усиливавшаяся кампания против “отклонявшихся”
писателей, это был не сигнал далеко идущей либерализации литератур-
ной политики, а скорее попытка сохранить достоверность решений XX
съезда в восприятии зарубежной общественности. Для этого партия
дистанцировалась не только от литературной и административной прак-
тики сталинского времени в целом, ио и от отдельных, в определённых
случаях менее заметных решений. Постановления, касавшиеся лите-
ратуры, дезавуированы не были.
4.4. Ужесточение кампании против Дудинцева и
“Литературной Москвы”

Накануне пленума Правления Московской организации СП в марте
1957 г. сначала в “Правде”, а потом в “Литературной газете” появи-
лись статьи, в которых критически рассматривался второй том альма-
наха “Литературная Москва”, вышедшего в декабре 1956 г., т. е. после
событий в Венгрии и Польше. Среди его издателей были известные
авторы — К. Паустовский, В. Каверин, В. Тендряков, Э. Казакевич и
М. Алигер. Он представляет собой пример собственной инициативы
литераторов, высвободившейся после смерти Сталина, и в контексте
XX съезда. Эти писатели и поэты практиковали новые формы неиерар-
хического редакционного сотрудничества. Правда, и они не обошлись
без контакта с цензурными ведомствами. Произведения, позже под-
вергшиеся нападкам со стороны представителей ортодоксальных сил,
например, рассказы “Рычаги” А. Яшина и “Поездка па родину”
II. Жданова, а также статья А. Крона “Заметки писателя”, в которых
предпринималась попытка критики негативных явлений общественной
и литературной жизни в духе решений XX съезда, все же прошли через
аппарат. Такой результат мог бы быть объяснен обычной “невнима-
тельностью”, неудивительной при постоянной перегрузке этого ведом-
ства работой, а, может быть, и тем, что отдельные его сотрудники
вполне благожелательно отнеслись к данному начинанию55.

Рецензии (Д. Еремин. “Заметки о сборнике «Литературная Мос-
ква»”. — “ЛГ”, 5 марта 1957 г., А. Дмитриев. “О сборнике «Лите-
ратурная Москва»”. — “Правда”, 20 марта 1957 г.) схожи в своей
направленности. С помощью пустой риторической формулы воздава-
лась хвала текстам, опубликованном в сборнике, по главное было в
том, чтобы назвать недостатки. К их числу относились как скопление
“элегически печальных стихотворений”, так и “неверные обобщения”
при критическом изображении советской действительности в неко-
торых рассказах, включенных в сборник. Автор статьи в “Правде”
прибег к известному приему — противопоставлению осуждаемым про-
изведениям других, ориентированных также социально-критически, по
демонстрирующих “верпую” общую тенденцию. Он противопоставил
В. Тендрякова и М. Шолохова Яшину и Жданову. В заключение он
дал попять, что связывает как с названием, так и со временем появ-
лепия альманаха определенные ожидания. По словам А. Дмитриева,
следовало бы учесть как тему литературного творчества рабочих
Москвы и крестьянство Подмосковья, а также предстоявшую 40-ю
годовщину революции56.

Пленум Московской организации СП (“Подводя итоги”. — “ЛГ”,
19 марта 1957 г., док. № 24) отражает еще атмосферу, проникнутую
духом XX съезда, поскольку авторы и издатели, подвергшиеся кри-
тике, вместо того, чтобы каяться, защищали свои позиции. Правда,
общая тенденция этого собрания отличается от той, которая была
свойственна собранию, состоявшемуся в октябре 1956 г. в ЦДЛ (см.
выше). Теперь не преобладали положительно настроенные выступ-
ления — с самого начала собрание было нацелено па осуждение
“отклонявшихся” произведений. Речь шла об “идеологической незре-
лости” авторов, чьи произведения, — ради доказательства их “подрыв-
ной направленности”, — ставились в один ряд с нападками польских и
югославских критиков на социалистический реализм (см. выше статью
Озерова). Кроме того, атакам подверглась недостаточная скромность
защищавшихся писателей, особенно Дудипцева. По содержанию кри-
тика не выходила за рамки, намеченные в газетных статьях, о которых
уже шла речь. Тем временем снова вступил в действие механизм
сокращения, т. е. все менее дифференцированного подхода, применение
которого наблюдалось при осуждении “Нового мира” в 1954 г.
В. Каверин как один из издателей “Литературной Москвы” темпера-
ментно жаловался па обвинительный топ и собрания, и статьи Еремина.
Он не принимал критику, выраженную в такой форме, аргументируя
тем, что “предосудительные” произведения составляют лишь неболь-
шую часть сборника и в конце концов пригрозил судебным процессом.
“Не особенно деловой” топ его выступления облегчил критику не
только в адрес сборника, но и критику самого Каверина, с которой
выступили остальные участники собрания, даже соиздатель М. Алигер.
В свою очередь Алигер удостоилась упрека автора отчета о собрании
за то, что опа не увидела ошибок в рассказе Яшина “Рычаги”. Тем
самым комментатор не делал тайпы из собственной позиции. На долю
Дудипцева досталась жесткая критика из-за того, что он обрисовал
свои переживания в начальной, еще далеко не победоносной фазе
второй мировой войны — переживания, вызвавшие в нем внутренний
перелом. Он выразил надежду, что сталинское время не повторится и
настаивал па праве молодых авторов экспериментировать. Нетрудно
представить себе, что, делая подобные заявления, Дудшщев провоци-
ровал замечания, касавшиеся окончательной победы Советской Армии
и достижений в хозяйственном строительстве после окончания войны.
Реабилитация Сталина, становившаяся позже, с 60-х гг., все более
официальной, двигалась именно по этим рельсам.

Позиция Симонова явно изменилась но сравнению с той, которую
он занимал в октябре прошлого года. Правда, он не пошел по пути
огульного осуждения романа Дудинцева, по самокритично признал
свое недостаточное внимание к “ошибкам”, содержавшимся в произ-
ведении. Он упрекнул Дудинцева в том, что тот не остановился па
детальной и доброжелательной критике, в том числе в прессе, добро-
желательной в том смысле, что критики постоянно подчеркивали
благие намерения автора. Решающее значение в выступлении Симонова
имело постоянное указание па большой тираж романа и па отсутствие
“редакционного насилия”57. Речь Симонова представляет собой своего
рода баланс между дистанцированием от Дудинцева, ставшим необ-
ходимым по литературно-политическим соображениям, и попыткой
смягчения кампании. О многом говорит заключительная оценка со
стороны комментатора, осуждавшего, с одной стороны, тот факт, что
дискуссия о прозе 1956 г., — а именно под этим знаком и было орга-
низовано собрание, — ограничилась лишь немногими произведениями и
что в публике господствовала отчасти “нездоровая атмосфера”, без
нужды подогревшая эмоции в ходе дискуссии. Вопрос о том, не было
ли это намеком па присутствие в зале тех, кто симпатизировал авторам,
подвергшимся критике, остается открытым. С другой стороны, выска-
зывается сожаление об отсутствии некоторых известных писателей,
мнению которых, очевидно, придавалось большое значение58.

Настойчивость, с которой авторам, ставшие объектом критики,
защищали свои позиции, реакция па происшедшее со стороны западной
прессы и вытекавшая отсюда необходимость вновь взять социалисти-
ческий реализм под защиту от отклонений привели к тому, что в ходе
собраний в первичных организациях СП кампания приобретала все
более недифференцированный характер, а выступавшие не останав-
ливались и перед клеветническими выпадами личного свойства. Так, па
III пленуме Правления СП СССР один белорусский писатель охарак-
теризовал роман Дудинцева как “нездоровое явление” (“ЛГ”, 21 мая
1957 г.; стоит только вспомнить о выпадах против Ахматовой и Зо-
щенко в 1946 г., о чем шла речь во введении). Если па партийном
собрании Московской организации СП в марте 1956 г., о котором
говорилось в начале главы, А. Сурков был еще объектом атаки, то
теперь, год спустя, он оказался во главе кампании. Дискредитация
авторов и издателей “Литературной Москвы” связана с критикой
F

Московской организации, которую упрекали в слабом руководстве
ввиду проявления отклонений (“ЛГ”, 22 мая 1957 г.). За III пленумом
Правления СП СССР, состоявшемся 14-16 мая 1957 г. (отчет в “ЛГ”
21-22 мая 1957 г.) последовали партийное собрание московских писа-
телей (отчет в “ЛГ” 6 июня 1957 г.), общее собрание московских писа-
телей (отчет в “ЛГ” 13 июня 1957 г.), а также собрание ленинградских
писателей (отчет в “ЛГ” 15 июня 1957 г.).

4.5. Учащение собраний

Пленум Правления характеризовался присоединением членов СП из
союзных республик к осуждению критиковавшихся авторов, причем
они жаловались на наличие сравнимых негативных явлений в своих
национальных литературах. Литературной критике и литературове-
дению адресовался упрек в том, что они позволили себя “запутать”
произведениям авторов, подвергшихся критике и не осознали допу-
щенных ими отклонений от социалистического реализма. С другой
стороны, подчеркивалось, что невозможность причислить писателя к
представителям социалистического реализма не ведет автоматически
к его дискриминации. В качестве примера был назван М. Пришвин, со
дня смерти которого прошло к тому времени уже три года и которого
отличало убедительное в языковом отношении описание природы.
Отсюда вытекало интересное противопоставление произведений, про-
никнутых мотивами социальной критики, по страдавших “ложными
обобщениями”, достойной признания как бы “аполитичной” лите-
ратуре. Отклонение произведений Дудипцева, Гранина, Яшина и других
представляется в свете этого противопоставления еще более вопиющей
мерой.

К. Симонов признал в своем выступлении ошибки, которые он
допустил, руководя “Новым миром”. Эта самокритика была более
отчетлива, чем прозвучавшая прежде па пленуме Правления Мос-
ковской организации СП. Тем не менее автор отчета о пленуме в
“Литературной газете” ожидал обстоятельного покаяния, что подра-
зумевало и заявление против аптидогматически настроенных писателей.
Большинство выступлений против них характеризовалось все более
агрессивной тональностью. В этих выступлениях речь шла о “мелко-
буржуазных идеях” и о том, что авторы “подпали” под воздействие
западной пропаганды. Кроме того, они постоянно выискивали из статьи
Ленина “Партийная организация и партийная литература”, которая
была написана в 1905 г. и считалась все еще сохранившей значение,
только приемлемые для них положения, используя их ради защиты
свои позиций, оставляя без внимания другие, например, о примате
партийности. Но были и отдельные умеренные выступления, которые
хотя больше и не защищали жертв кампании, все же не осуждали их.
Это стоит отметить, принимая во внимание общую атмосферу засе-
дания. Например, главный редактор журнала “Юность” В. Катаев
выступал за создание условий, благоприятных прежде всего для твор-
ческих поисков молодого поколения литераторов. Другие ораторы тем
временем порицали ограничение “личным мирком” и отрыв от общест-
венной жизни, характерные для лирики некоторых молодых авторов.
Под этим же углом зрения популяризация творчества В. Хлебникова,
М. Цветаевой, О. Мандельштама и Б. Пастернака рассматривалась как
вредная для молодежи59. Это высказывание ставило под вопрос осто-
рожные попытки реабилитации, имевшие место на протяжении послед-
них двух лет. Молодежи приходилось расплачиваться и тогда, когда
заходила речь о “дурном примере” московских писателей (имелись в
виду Дудинцев и издатели “Литературной Москвы”), который они
подают, не только создавая “непослушные” произведения, по и наста-
ивая па правильности своих позиций (па мартовском собрании), а
также “храпя молчание” па данном пленуме. Отказ от выражения
собственной позиции возбуждал по меньшей мере такую же неприязнь
представителей ортодоксальных сил, как и защита собственных взгля-
дов теми, кто подвергался критике.

Конкретные административные меры в писательской организации
были подготовлены с помощью аргументации, которая развивалась по
трем направлениям — критика недостаточного внимания к литературе
автономных республик со стороны Секретариата Правления СП СССР
(вплоть до проблемы распределения бумаги), критика недостаточного
внимания к литературе союзных республик, критика растущего числа
“уклонов” в Московской организации. Административное мероприятие
заключалось в создании СП РСФСР, которое впервые стало темой
обсуждения па данном пленуме. В качестве официального обоснования
организационных мер в это время были выдвинуты, однако, только
первый и второй пункты критики. Утверждалось, что после основания
СП РСФСР СП СССР сможет больше заботиться о литературе
союзных республик. Новый СП должен был взять на себя ответствен-
ность и за развитие литературы пародов, проживающих па территории
РСФСР. Об увеличении возможностей контроля над Московской
организацией, связанных с его основанием, не упоминалось.
Подводя итог пленума, А. Сурков (“ЛГ”, 22 мая 1957 г.) привел с
помощью заключения от обратного к общему знаменателю направление
литературной политики, которое он хотел бы видеть в двух важных
вопросах. Новаторство, но его словам, было ложно истолковано
молодежью, в том числе и в Польше, как возвращение к “измам”
20-х гг. И далее, как показывает польский пример, освобождение
литературы от партии ведет к “порнографии и цинизму”. Вновь и вновь
высказывавшемуся раздражению по поводу отклонений не только в
Советском Союзе, но и в других странах социалистического лагеря
противопоставлялось, пусть и не всегда высказывавшееся, желание
единения “всех творческих сил” в преддверии 40-й годовщины рево-
люции. В соответствии с этим и сообщение о собрании московских
писателей было озаглавлено “Единодушие и сплоченность” (“ЛГ”, 13
июня 1957 г.). В соответствии с обычной практикой этому заседанию
предшествовало партийное собрание московских писателей, на котором
шла речь об их особой ответственности, в том числе и по отношению к
беспартийным коллегам. Членами партии были как-никак двое изда-
телей “Литературной Москвы”, Алигер и Казакевич, а также один из
авторов, подвергшихся критике — Яшин, как и главный редактор
“Нового мира” К. Симонов. Участники собрания констатировали, что
они оказались не на высоте своих задач. Были применены такие
ярлыки, как нигилизм, ошибки, заблуждения, за которыми последовал
упрек в групповщине на основе уклонистской политической плат-
формы. Время разоблачения культа личности оценивалось как “труд-
ный экзамен” для писателей, который не все выдержали. Под этим
подразумевалось, видимо, отожествление борьбы против культа лич-
ности и пересмотр социалистических принципов, рассматривавшееся
как нечто недопустимое. Заявления трех писателей, ответственных за
второй том “Литературной Москвы”, были сочтены неудовлетвори-
тельными и недостаточными, так как из них не усматривалось пони-
мание совершенных ошибок. Правда, эти заявления были только
упомянуты, по не цитировались. Заключительная резолюция вновь
содержала призыв к единению накануне 40-й годовщины революции.

Напротив, сообщение о созванном вскоре после этого общем
собрании московских писателей оставляет впечатление, что авторы и
издатели, ставшие объектом критики, проявили желание исправить
ошибки, хотя и здесь не приводятся детали. Между тем основная
направленность критики “уклонистов” сохранилась. Находились все
новые варианты критики их произведений, не имевшие ничего общего
с еще относительно дифференцированным изложением рассматривав-
шсгося материала, как это было в начале 1957 г. Шла речь, например,
об “удивлении” писателей, вызванном столкновением с определенными
фактами социальной действительности и об их неспособности познать
закономерности, обоснованные с помощью исторического материа-
лизма. По поводу реабилитации говорилось, что произведения авторов,
подвергшихся преследованиям и погибших при Сталине, не могут
вдруг составить богатство советской литературы потому лишь, что они
десятилетиями были недоступны читателям. Таким образом, при рас-
смотрении этого вопроса, как и при критике общественных недо-
статков, выдвигалось предупреждение от “перегибов”.

Речь К. Федина па этом собрании была отдельно перепечатана в
“Правде” от 16 июня 1957 г. (“Писатель и жизнь”, док. № 25). Его,
тогдашнего председателя Московской организации СП, в принципе
также касалась критика в ее адрес. Поэтому Федин избегал резких
оценок авторов, ставших объектом критики и лишь выразил в общей
форме свое сожаление об их пепрозорливости и о том ущербе, который
они нанесли единству советских писателей. Тот факт, что появившиеся
на Западе хвалебные рецензии па соответствующие произведения, —
при этом была названа статья французского автора Ф. Мориака о
Дудинцеве, — воспринимались как подтверждение критики и осужде-
ния, предпринятых в собственных рядах, свидетельствовало, по словам
Федина, о все еще недостаточном прочном понимании достижений
советской литературы. С другой стороны, авторам таких броских
заголовков в западной печати, как, например, “Взорвалась мина с часо-
вым механизмом” (имелось в виду опубликование романа Дудипцева),
нельзя отказать в провокационных намерениях60.

В свете “дел” Дудипцева и “Литературной Москвы” на собрании
ленинградских писателей (отчет в “ЛГ” 15 июня 1957 г.) обсуждались
проблемы местной писательской организации. Речь шла о сборнике
литературно-критических статей и о литературном сборнике “Прибой”,
в качестве издателя которого первоначально намечалась В. Панова. Из
обоих сборников были “благодаря вниманию и вмешательству секре-
тариата Ленинградской организации и ее парторганизации” изъяты
некоторые “ошибочные и идейно слабые” произведения. Тем самым
как бы подчеркивался “образцовый” характер Ленинградской орга-
низации по сравнению с Московской, которая не смогла предотвратить
появление соответствующих произведений в сфере своей компетенции.
Реакция же авторов, затронутых этим вмешательством, сравнима с той,
которую продемонстрировали московские авторы. Опи пе явились на
заседание, а Панова отказалась от издания сборника. И то, и другое
вызвало критику и непонимание. Для литературно-политической атмос-
феры 1957 г. было, таким образом, характерно не только ужесточение
нападок на антидогматически настроенных писателей, по и их готов-
ность к сопротивлению, пусть даже ограниченному.

Если в центре кампаний 1957 г. стояли “Новый мир” и второй том
“Литературной Москвы”, то и другим журналам пришлось испытать на
себе критику со стороны представителей ортодоксальных сил. Так,
В. Соловьев в статье “Так ли надо воспитывать молодежь?” (“ЛГ”, 23
июля 1957 г.) упрекал “Молодую гвардию” за то, что ее публикации
преувеличивают “поиски” героями своего места в жизни. Этот упрек и
позже неоднократно адресовался прежде всего “молодой прозе”. Дос-
тижения советского народа, отмечал автор, ставятся под вопрос, имеет
место поиск свободы от общества. В ходе дискуссии о журнале
“Москва” в СП СССР (отчет в “ЛГ” 8 июля 1957 г. под названием “С
позиций партийной принципиальности”) порицались “мелкобуржуаз-
ные, мещанские тенденции в стороне от главной линии”. Имеет место
ложное изображение войны и армии, тема рабочего класса па находит
должного освещения, элемент социальной критики преувеличен. В
отчёте упоминалось, что редакция взяла журнал под защиту, в свою
очередь упрекая критиков в приукрашивании действительности. Сле-
дует задаться вопросом, не служило ли превращение сопротивления в
тему сообщений о заседаниях лишь для того, чтобы привести отрица-
тельные примеры, не скрывался ли за этим демонстративный элемент,
заключающийся в том, что после смерти Сталина вообще появилась
возможность оказывать сопротивление и сообщать о подобной позиции.

4.6. Встреча Хрущева с писателями

В начале июня в связи с выражением вотума недоверия Хрущеву на
июньском пленуме ЦК КПСС была разоблачена и выведена из ЦК
“антипартийная группа” Маленкова, Молотова, Кагановича и Шепи-
лова. Передовая статья “Литературной газеты” “О партийности литера-
туры” (23 июля 1957 г.), характеризовавшаяся официозной тональ-
ностью, повторно сформулировала сохранявшие силу принципы социа-
листического реализма и еще раз, без каких бы то ни было ограни-
чений, указала па постановления 1946-1948 гг. Теперь опа конста-
тировала отклонения от этих принципов, говоря о “вредной деятель-
ности” антипартийной группы и о “вредных взглядах” Маленкова па
типическое, выраженных им па XIX съезде. Тем самым предполагалось
сохранение действенности этих взглядов, хотя партия уже перед XX
съездом косвенно дистанцировалась от них (ср. “Коммунист”, 1955,
№ 18, “К вопросу о типическом в литературе и искусстве”). Под
знаком исключения “антипартийной группы” на партийном уровне
последовал ряд статей в “Коммунисте” и “Правде”, имевших целью
определение дальнейшей линии. В центре внимания стояли при этом
выводы из речей Хрущева, которые он произнес в мае, вскоре после
III пленума Правления СП СССР, в ходе встречи с писателями на
правительственной даче и в начале июля па партийном собрании Мос-
ковской организации СП. Первая встреча состоялась уже за день до
открытия III пленума. По воспоминаниям современников с выступ-
лениями Хрущева связывались определенные положительные ожида-
ния, касавшиеся поддержки “либеральных” течений и основывавшиеся
па курсе десталинизации, взятом XX съездом61. Но оптимистам суж-
дено было испытать разочарование. Запоздалая публикация текстов
речей в “Правде” 28 августа 1957 г. и в “Коммунисте” 1957 г., № 12,
могла быть связана с тем, что позиция Хрущева внутри партии только
к этому времени заново укрепилась. В “Коммунисте” публикации
доклада Хрущева предпослана редакционная статья журнала “За
ленинскую принципиальность в вопросах литературы и искусства”
(док. № 26). Она была построена подобно редакционной статье “Лите-
ратурной газеты”, по в пей использовались обстоятельные историчес-
кие экскурсы, чтобы разъяснить традицию руководящей роли партии
но отношению к литературе и искусству, а также постановку этого
принципа под вопрос “прихлебателями и лакеями буржуазии” и “троц-
кистами и бухарипцами”, т. е. левыми и правыми уклонистами. Но
здесь отсутствовала ссылка па постановления 1946-1948 гг., до тех пор
превращавшаяся почти в стереотип, так как теперь, очевидно, в связи
с разоблачением “антипартийной группы”, в центре оказалась ссылка
на ленинские принципы. Постоянно повторявшаяся основная позиция
заключалась в том, что творческая интеллегенция не обособляется от
народа и партии, по в большинстве своем достигла “высокой степени
идейно-политической зрелости”, дав прежде всего па III пленуме отпор
писателям, выбившихся из общих рядов (они были названы поименно),
и наставила их па путь истинный, причем “вместе с обществом”.
Подчеркивалось, что убеждения этих авторов не опирались па твердый
фундамент, т. к. большинство из них покаялось в своих ошибках. При
этом не упоминалось, откуда проистекали эти покаянные заявления. К
числу повторно сформулированных принципов относилось и различие
между подлинной свободой творчества, “свободой служить высшим
идеалам человечества”, используя при этом индивидуальные возмож-
пости, и “анархической свободой”. В рамках первой критика недостат-
ков осуществляется ради их устранения и упрочения социалистичес-
кого общественного строя. Вторая подбивает на критику, направ-
ленную к дискредитации этого строя. При использовании такого разли-
чия, служащего критерием и для оценки произведений литературы и
искусства, вновь возник вопрос о границах при отнесении к одной или
другой категории. В форме конфронтации принципиальности и “либера-
лизма” и отклонения последнего как разделяющего ответственность за
“контрреволюционный мятеж” в Венгрии была описана своего рода
дуга, дошедшая до антипартийной группы, включая “либерализм”
Шепилова62.

Выступления Хрущева (док. № 27) открываются с указания па
многообразные преобразования, начавшиеся после XX съезда, а также
па общий материальный и культурный подъем. Он остановился на
ошибках Сталина, в частности, в сельском хозяйстве, и коснулся
разоблачения “антипартийной группы” па июньском пленуме. (На
первых двух встречах с писателями в мае этот пункт еще не мог быть
затронут). Он говорил о расширении прав республик в связи с созда-
нием после XX съезда Бюро ЦК по РСФСР. Этот шаг можно рассмат-
ривать в едином контексте с созданием СП РСФСР, за что Хрущев
также ратовал в своей речи. Стиль его выступления был неофициален
и изобиловал элементами разговорной речи. Необходимо подчеркнуть
следующие пункты, выходившие за рамки статьи в “Коммунисте”.
Хотя Сталину и ставилось в упрек нарушение ленинских норм, но культ
личности объяснялся теперь определенными свойствами его характера.
Тем не менее не следовало, говорил Хрущев, недооценивать и роль
Сталина в строительстве социализма. Так впервые после XX съезда
Сталин был частично реабилитирован. Хрущев необоснованно утвер-
ждал, что поставил себя в положение писателей, которые десятиле-
тиями представляли Сталина в положительном свете, а теперь все
вместе должны были его хулить. И Сталинские премии надо было по-
прежнему носить “с гордостью”, даже если они и вручались порой
“недостойным людям”. Внезапная открытая частичная реабилитация
Сталина была вызвана, вероятно, страхом Хрущева перед тем, что
либеральные течения “выйдут из берегов” в результате предпола-
гаемого непонимания назначения XX съезда. То же касается, очевидно,
и его распоряжения о расширении компетенций цензурной инстанции —
“Главлита”. Он получил в сравнении со сталинскими временами еще
более широкое право на проверку идейно-художественного содержания
произведения вместо того, чтобы ограничиваться охраной государ-
ственных и военных тайп63. Для выступлений Хрущева характерны
замечания такого рода, что, например, беспартийный Л. Соболев, буду-
щий председатель СП РСФСР, ему ближе, чем член партии М. Алигер,
соиздатель “Литературной Москвы”. Тем самым он подчеркивал осо-
бую ответственность писателей-членов партии, о которой говорил уже
па партийном собрании Московской организации СП. Заключительный
призыв к единению включал надежду па то, что и Дудинцев “еще пе
все потерял”. Такого рода замечания, как и те, которые высказывались
во время встреч в 1963-1964 гг., должны были восприниматься пред-
ставителями “творческой иптеллегепции” в определенные моменты как
“строгие и отеческие” слова партийного руководителя.

День спустя после публикации доклада он был как бы сдублирован
в передовой статье “Правды” от 29 августа 1957 г., чтобы показать
значение этого выступления для дальнейшего литературно-полити-
ческого развития. Заявление К. Симонова в интервью английской
редакции московского радио, свидетельствовавшее о согласии с поло-
жениями выступлений Хрущева, может означать еще одно скрытое
покаяние за его издательскую политику в качестве главного редактора
“Нового мира”. Открытые покаянные выступления Яшина и Алигер
последовали в начале сентября и в начале октября (док. №№ 28 и
29), т. е. достаточно поздно и только после того, как оба автора
признали свои ошибки на заседаниях и сделали соответствующие заяв-
ления, правда, пе опубликованные64 . Обе документированные просьбы
о прощении представляют собой два возможных варианта, сформули-
рованных в более или менее общем виде с учетом личностных особен-
ностей. Оба автора — члены партии, т. е. от них в большей мере
ожидались выступления с самокритикой, чем от беспартийных Дудип-
цева и Каверина, пе выступивших с такого рода публичными заяв-
лениями.

Литературно-политические события 1957 г. завершились ш адми-
нистративном уровне созданием СП РСФСР, последовавшим 29
августа. Его органом стала газета “Литература и жизнь”. В резолюции
liiopo ЦК ио РСФСР от 4 декабря (док. № 30) были обрисованы
задачи газеты, в числе которых “систематическая пропаганда политики
Коммунистической партии и Советского правительства в области
литературы и искусства” и “укрепление связи писателей с жизнью
।рудящихся масс”. Для создания противовеса “либеральным” силам
Московской организации ряды нового СП были быстро пополнены
ортодоксальными “литературными функционерами”65. За год до соз-
дания этого союза в качестве “стимула” к высоким достижениям в
пауке, технике и культуре была принята другая административная мера.
Речь идет об “оживлении” Ленинской премии, не присуждавшейся с
1935 г. (док. X? 21). Дальнейшие процессы и события периода, охарак-
теризованного в данной главе, можно только назвать. В их числе
продолжение начавшегося в 1955 г. сложного и, как можно было
увидеть, сопровождавшегося неудачами процесса литературной и юри-
дической реабилитации66 или выставку Пикассо в конце 1956 г. —
свидетельство не ограничивавшегося только литературой осторожного
открывания дверей па Запад. Под этим знаком прошел в 1957 г. и
Всемирный фестиваль молодежи в Москве67.

Суммируя, можно сказать о двух годах, прошедших после XX
съезда, что аптидогматические силы, с одной стороны, видели себя
обязанными интенсивнее исследовать недавнее прошлое, с другой —
искать элементы культа личности в настоящем. На уровне литера-
турно-политической практики стали вслед за тем слышны голоса из
догматического лагеря, предостерегавшие, — несмотря на положи-
тельное восприятие этих произведений значительной частью читателей,
или как раз из-за этого, — от неправильного истолкования решений
XX съезда в духе ревизии определенных принципов социалистического
реализма (“очернительство”). Внешнеполитические события в Вен-
грии и Польше, объяснявшиеся в значительной степени “вредным
влиянием” так называемой ревизионистской части интеллигенции этих
стран, служили подтверждением таких предостережений68 . После уча-
щения нападок па “спорных” авторов внутри СП, прежде всего за их
длительный отказ принести покаяние (некоторые члены партии из
среды критиковавшихся авторов опубликовали заявления о признании
своих “ошибок” только осенью 1957 г.) партийное руководство вме-
шалось в середине 1957 г. в ход событий на стороне догматических
сил, выступив с разъяснениями литературно-политического характера.
С тех пор они рассматривали тезисы Хрущева как направляющую
линию. Но для литературно-политической атмосферы характерно и
проявление сопротивления и защита собственных (аптидогматических)
позиций, пусть даже открытость, проявившаяся па закрытом партийном
собрании СП в марте 1956 г., о котором шла речь в начале главы, не
нашла отражения в той же мере в печати.
5. Присяга на верность “консолидации” и ее
“нарушение” накануне XXI съезда КПСС и
III съезда писателей (1958-1959 гг.)

5.1. 40 ЛЕТ СОВЕТСКОЙ литературы: укрепление в борьбе
против “уклонистов”

С начала 1958 г. желание “консолидации” творческих сил стояло в
центре литературно-политического интереса, проявляясь как со сто-
роны партии, так и внутри руководства СП. При этом консолидация
рассматривалась как повое и усиленное объединение литераторов под
.таком социалистического реализма, с недопущением “уклонов”, проя-
вившихся па протяжении предшествующих лет и подвергшихся критике
со стороны “консервативных” сил. Тем самым становится ясно, что
призыв к консолидации звучал особенно отчетливо именно с этой сто-
роны. Призыв к единению мотивировался ссылкой па итоги 40-летпего
развития советской литературы, с одной стороны, и предстоявшим
III съездом писателей — с другой. Соответствующие акценты были
расставлены также па учредительном съезде СП РСФСР в декабре
1958 г. и на XXI съезде КПСС в феврале 1959 г. Изложенные и доку-
ментированные в предыдущей главе выступления Хрущева по воп-
росам литературной политики (“За тесную связь...”) по-прежнему
считались обязательными.
В своей речи иа приеме представителей “творческой интеллиген-
ции”, т. е. писателей, художников, композиторов и кинематографистов
8 февраля 1958 г. в Кремле (“Правда”, 9 февраля 1958 г.) партийный
руководитель истолковал старт спутника осенью 1957 г. как выражение
высокого научного и культурного уровня СССР. С ростом производи-
тельности труда, по его словам, возрастают и культурные запросы
трудящихся. Эта констатация подразумевает и обращение к ответ-
ственности художественной интеллигенции. “Товарищеская критика” в
адрес “колебавшихся литераторов”, имевшая место в прошлом году,
оценивалась как успешная. Как бы в подтверждение этих слов Хрущев
назвал авторов, выступивших с тех пор с хорошими книгами, напри-
мер, Г. Николаеву, В. Кожевникова, Твардовского, Шолохова и Гри-
бачева. Но именно эти писатели и пе входили в число подвергшиеся
критике в 1957 г. Тем самым заявление Хрущева об успехах может
рассматриваться скорее как сигнал к прекращению кампании против
уклонистов (даже если они и не написали новые, “более приемлемые”
книги), чтобы дать им шанс иа участие в укреплении советской лите-
ратуры. Призыв к более тесной связи с современностью во всех
жанрах искусства и предостережение от “соскальзывания” в прошлое
означали два года спустя после XX съезда, первоначально посвя-
щенного осмыслению недавнего прошлого, функциональные границы
истолкования его решений.

События прошедших лет обсуждались и па IV пленуме Правления
СП СССР в середине февраля (отчет в “ЛГ” 18 февраля 1958 г.,
док. № 31). А. Сурков подчеркнул в своем выступлении историческое
значение III пленума в мае 1957 г. На этом пленуме были осуждены
отклонявшиеся, оценивавшиеся как ревизионистские позиции и произ-
ведения, написанные с этих позиций (см. гл. IV). Он проложил путь к
IV пленуму с его “дружеской и творческой атмосферой”, но которой
“все тосковали” (М. Шагипян). Сурков поблагодарил партию и ЦК за
их вмешательство. Как успех этого вмешательства оценивался тот
факт, что во всех речах, прозвучавших па IV пленуме, “выражена
партийная точка зрения”. Тем самым считалось восстановленным еди-
нение партийного руководства и писателей, причем к этому единению
взывали прежде всего представители ортодоксальных сил. В борьбе
против “уклонистов” и “ревизионистов” был в то же время обнаружен
и положительный элемент, т. к. советская литература вышла из нее
“окрепшей”. Ревизионисты же в этой борьбе только “выставили себя
па посмешище”. Это высказывание звучит куда резче, чем выдер-
жанная в более мягком топе речь Хрущева, произнесенная 8 февраля
1958 г. Оно противоречит также прошлогодней кампании, которая
велась со всей серьезностью и показала, что “побочные течения” пред-
ставляют собой вполне реальную опасность для развития советской
литературы. Тем самым цепу смехотворности можно понять скорее как
предупреждение па будущее69.

Как возможный выход, имеющий целью недопущение негативных
явлений в литературе, рекомендовалась “товарищеская критика” уже в
процессе работы литератора. Таким образом можно было бы избежать
"подавления” молодых авторов, — как, например, Дудинцева, — мате-
риалом, с которым они не умеют правильно обращаться. В качестве
причины таких явлений называлось слишком раннее превращение
писательского труда в профессию и связанное с этим недостаточное
знание жизни. Эта жалоба повторялась с завидной регулярностью. О
гом, что дружеская атмосфера, о которой па IV пленуме мечтала
Шагипян, была не совсем неомраченной, свидетельствует отсутствие
соиздателей “Литературной Москвы” Алигер и Казакевича. В. Ипбер
высказала недовольство этим, оценивая такой шаг как симптом “бес-
покойства”, все еще существующего в определенных писательских
кругах. Кроме того, Симонов счел себя обязанным еще раз признать
свои ошибки, совершенные па посту главного редактора “Нового
мира”. Вопрос о том, ожидался ли такой шаг от пего полтора года
спустя после опубликования романа Дудинцева “Не хлебом единым”,
сделал ли Симонов это по внутреннему побуждению или по такти-
ческим соображениям ради спасения журнала (ср. гл. 4) остается
открытым. В любом случае, этот пример ясно показывает ритуальный
характер определенных литературно-политических процессов, частью
которых являются и покаянные заявления.

Другими темами этого пленума были вопросы национальных лите-
ратур и их отношение к русской литературе (и наоборот). Следует
выступать против “нападок врагов”, утверждающих, что русская
литература навязывает другим литературам партийность и народность.
На деле эти факторы в соответствующей форме присущи каждой
национальной литературе. Следовательно, и в вопросе о национальных
литературах обращалось внимание на позицию идеологического против-
ника. С учетом подготовки III съезда писателей и в качестве своего
рода “постановки задачи” для литераторов на повестку дня снова
выдвигалось повышение художественного качества произведений. В
статье, появившейся вслед за пленумом, содержалось аксиоматическое
утверждение о том, что, если писатель считает себя активным строи-
телем коммунизма, то его взгляд превращается “в подлинно эстети-
ческое познание мира” и только тогда произведение “действительно
захватит читателя” (док. №31). Литературная действительность и
постоянное повторение этого пункта свидетельствовали, однако, о том,
что “верное мировоззрение” не порождает автоматически произве-
дений, ценных в художественном отношении.

Еще один пункт повестки дня, затронутый на IV пленуме более
подробно изложен в статьях, опубликованных после пленума. Он
нашел выражение в новом, осуществленном на III съезде писателей,
изменении Устава в части определения социалистического реализма.
Осуществленное уже па II съезде в 1954 г. спорное изъятие из Устава
положения об “исторической конкретности” теперь задним числом
было сочтено ошибкой. Как отмечалось, отрицание исторически конк-
ретного таит в себе опасность субъективизма, тенденциозности в
изображении негативного, идеализма, натурализма и индивидуализма.
Указание на определенные произведения последних лет устанавливало
связь между ними и определением социалистического реализма, приз-
нанным ошибочным (Д. Еремин, “ЛГ”, 27 мая 1958 г., док. № 31). Это
позволяло внезапно увидеть уклоны в другом свете, как бы смягчая
ответственность авторов. Но так как пик кампании против этих авторов
уже миновал, то данный вывод больше не имел непосредственного
воздействия па нее.

5.2. Частичный пересмотр постановлений 1946-1948 гг. и
НОВАЯ КАДРОВАЯ ПЕРЕСТАНОВКА В “НОВОМ МИРЕ”

“Беспокойство”, о котором шла речь на IV пленуме, не осталось в
прошлом. Свидетельством тому стала выдержанная в резких тонах
статья А. Соколовой в партийном журнале “Коммунист” (1958, № 3)
иод программным названием “За партийную принципиальность в теат-
ральной критике”, которая брала под прицел в основном журнал
“Театр”. Ему были адресованы следующие упреки. Он слишком мало
боролся против буржуазных и формалистических тенденций в театраль-
ном искусстве, а также против постановки “дешевых западных пьес”.
Он поддержал альманах “Литературная Москва”, пропагандировавший
идеалистические позиции. Он не выступал против неоправданных
обобщений некоторых негативных явлений в руководстве театрами,
предпринятых в ряде пьес отчасти в сатирической форме. В юбилейной
статье, посвященной 40-й годовщине революции, постановления
1946-1948 гг. не были упомянуты пи словом. Из критики в адрес жур-
пала становилось ясно, какая практика театра вызвала наибольшее
раздражение. Это прежде всего предпочтение режиссерской техники
Вс. Мейерхольда и других “формалистических” тенденций 20-х гг. и
связанная с этим дискредитация реалистического постановочного
стиля, связанного с именем К. Станиславского. Тем самым важнейшая
информация, извлекаемая из статьи, заключается в том, что лите-
ратурно-политическая атмосфера тех лет вообще побудила некоторые
театры к эксперименту с новыми или подвергнутыми забвению
формами70.

В статье В. Щербины, опубликованной 22 апреля 1958 г. в газете
“Советская культура”, посвященной годовщине со дня рождения
Лепина, также высказывалось сожаление по поводу существования
“формалистических” тенденций. Тема статьи — борьба Лепина с идеа-
листической эстетикой, с декадентством и искажением действитель-
ности, с “умозрительными схемами” и натурализмом. Приводились
критические высказывания Ленина об отделении искусства от его идей-
ного содержания в буржуазном обществе и о любом искусстве,
направленном против парода или пе учитывающем его интересов (анти-
народное искусство). Партийность, утверждал автор с использованием
обычных “диалектических”, па деле же тавтологических, оборотов,
есть пе регламентация со стороны партии, а присущее советской лите-
ратуре служение народу. Изложение ленинских позиций приобрело в
тот момент особую актуальность и поучительный характер, так как в
этом году Ленинская премия в области литературы пе присуждалась.
Но этот факт должен был, по словам В. Ермилова (“Радостные успехи
нашего искусства”. — “Советская Россия”, 24 апреля 1958 г.), не
обескураживать, а служить призывом к творчеству71.

28 мая 1958 г. ЦК КПСС принял постановление “Об исправлении
ошибок в оценке опер “Великая дружба”, “Богдан Хмельницкий” и
“От всего сердца”, опубликованное в “Правде” 8 июня 1958 г. В связи
с этим постановлением появился ряд статей, которые, как и сам доку-
мент, подчеркивали не только историческое, по и принципиальное
значение постановлений 1946-1948 гг. Исправление резолюции, касав-
шейся музыки, обосновывалось ошибочностью содержавшихся в них
оценок, причиной которых был “субъективизм” Сталина в последние
годы его жизни. Определенные “перегибы” были тем временем исправ-
лены “самой жизнью”, т. е. новыми, одобренными партийным руковод-
ством произведениями композиторов, в свое время ставшими объектом
критики (“Путь советской музыки — путь народности и реализма”).
Впрочем, три оперы, стоявшие в центре внимания, пе нашли полного
одобрения. Имела место лишь более дифференцированная оценка их
слабых и сильных сторон72 . Кроме того, отмена одного постановления
кажется поводом для подтверждения принципиального значения поста-
новлений в целом. Для этой цели еще раз упоминались “отклонения”,
имевшие место в 1956 г. В таком контексте постановление 1958 г. о
музыке имело значение, указывавшее и на другие сферы, в том числе
на литературную политику.

“Уклоны” осмысливались вплоть до позднего лета 1958 г. Новых
скандалов до этого времени не было. Стоит напомнить о том, что
критике подверглись и произведения, увидевшие свет в 1953-1954 и до
конца 1955 гг. и вызывавшие возражения со стороны догматиков.
Основная направленность, тем не менее, изменилась но сравнению с
прошлым годом. Если прежде па передний план выдвигалась главным
образом политическая вредность, то теперь ревизионисты изобража-
ются как “смешные” (см. “Навстречу третьему всесоюзному съезду
писателей”. — “ЛГ”, 6 марта 1958 г.) или “печальные” образы (В. Гай-
зарян. “В долгу перед народом”. — “ЛГ”, 28 августа 1958 г.). Тем не
менее признается, что время после XX съезда с его разоблачениями
было трудным для интеллигенции в целом, так что некоторые “зако-
лебались”, но с помощью партии снова были направлены на путь
истинный. Комическим или печальным в облике ряда литераторов
является отсутствие собственных идей, вместо которых они только
повторяют “либеральные фразы”. Им свойственно стремление разобла-
чить мещанство, в объятия которого сами же они и попадают. Дудин-
цев был открыто охарактеризован как реакционер, так как он не видит,
что новая эстетика создается “жизнью”. Но в целом с “вирусом очер-
нительства” справились, что, правда, в ходе литературно-политичес-
кого развития не мешает рассматривать новые произведения как
зараженные этим “вирусом”. Партийный орган “Правда” также гово-
рил о “крахе попыток ревизионистов”, имея в виду главным образом
Венгрию и Польшу, по подразумевая при этом и “уклоны” в собствен-
ной культуре, и подчеркивал авторитет советской литературы и социа-
листического реализма в мире, в том числе в социалистических странах
(И. Анисимов. “Социалистический реализм и современная литерату-
ра.” — “Правда”, 27 августа 1958 г.). Литературным ответом ревизио-
нистам, и прежде всего ответом на роман Дудипцева “Не хлебом
единым” является, но словам автора статьи, роман Вс. Кочетова
“Братья Ершовы”, который и в собственном ортодоксальном лагере не
нашел, однако, единодушного признания73.
Подводя краткий промежуточный итог, можно сказать, что статьи,
считавшиеся “путеводными”, появлялись вслед за партийными дирек-
।ивами Хрущева, сформулированными в 1957 г., в основном с орто-
доксальной стороны (позиция но отношению к Дудинцеву и т. д.). С
точки же зрения “атмосферы” положение выглядело менее едино-
образным. Об этом свидетельствовали, например, поэтические выступ-
ления у памятника Маяковскому в 1958 г., когда поэты начинали с
классики и переходили к чтению собственных стихов, написанных не в
традициях социалистического реализма74. В новом назначении Твар-
довского на пост главного редактора “Нового мира”, состоявшемся
летом 1958 г., могли сыграть роль различные причины. Соответству-
ющее желание уже в апреле 1958 г. высказала Твардовскому тогда пер-
вый секретарь Московского горкома партии, а впоследствии министр
культуры Е. Фурцева. Это еще раз свидетельствовало о том, что
важные кадровые решения принимались не только внутри СП, но
всегда с участием партийного руководства75. Твардовский согласился
при условии смены всей редколлегии кроме К. Федина. “Литературная
газета” от 8 июня 1958 г. объявила о смене руководства, но вопросы
состава редакции и штатного расписания не были урегулированы еще и
в августе. В данном случае можно только ставить вопрос о том,
принималась ли во внимание при смещении Симонова публикация
романа Дудинцева, с момента которой прошло уже два года, или,
напротив, его очень осторожная политика в отношении публикаций па
протяжении следующих полутора лет. Возможно, Хрущев вновь стре-
мился к взаимопониманию с антидогматически настроенной художест-
венной интеллигенцией. Угрозу потери уровня можно было отвести от
“Нового мира” только с помощью повторного назначения Твардов-
ского главным редактором. Можно добавить, что благодаря этому
журнал мог сохранить свои функции “клапана”, очевидно, считавшиеся
необходимыми76.

Как бы в качестве контрмеры, в чем тоже следует видеть след-
ствие для литературной политики, решение ЦК, выдержанное в резких
топах, упрекало еженедельный журнал “Огонек” в серьезных идейных
и художественных недостатках и в том, что он не помогает партии в
воспитании советских людей. Обращает па себя внимание критика
редакции журнала за то, что опа оставляет “чрезмерно много места”
для зарубежных репортажей своих корреспондентов. Этому противо-
поставляется, — в духе еще предстоявшего XXI съезда, — необ-
ходимая концентрация внимания па подъеме в собственной стране
(док. № 32).
5.3. Дело Пастернака

Во вступительной речи при открытии Всесоюзной театральной кон-
ференции, состоявшейся в начале октября 1958 г. (В. Ростоцкий.
“Вдохновляющая сила.” — “Советская культура”, 7 октября 1958 г.)
говорилось, что исправление в мае 1958 г. постановления, принятого в
1948 г., может быть оценено, с одной стороны, как знак заботы партии
о подъеме литературы и искусства, с другой — как призыв, направ-
ленный против “огульной негативной критики” в адрес произведений
искусства. Это “доброе намерение”, приписывавшееся партии, было
опровергнуто ее поведением в “деле Пастернака” (внешняя отстра-
ненность сочеталась с руководством из-за кулис).

Какие же обстоятельства привели к тому, что СП по согласованию

с ЦК или по его инициативе выступил, оставив в тени две до сих нор
обрисованные кампании, имевшие место после смерти Сталина (против
“Нового мира” в 1954 г. и против “Литературной Москвы” в 1957 г.)?
В начале 1956 г. Московское радио известило о скором выходе боль-

шого романа Б. Пастернака. В конце мая “Новый мир”, куда Пастернак
передал рукопись, официально объявил о готовности напечатать нес-
колько глав. Но примерно в то же время Пастернак передал роман

итальянскому гостю, который дал попять о заинтересованности изда-
теля-коммуниста Фельтринелли в полной публикации. Интерес был
пробужден вышеупомянутым сообщением по радио. Попытки СП и
секретаря ЦК но вопросам культуры Поликарпова остановить публи-
кацию рукописи в Италии оказались безуспешными. Возможно, имело
место желание воспрепятствовать тому, чтобы вмешательство цензуры,
предшествовавшее частичной публикации в “Новом мире”, стало видно

в результате сравнения с итальянским изданием, основанным на руко-
писи, не прошедшей эту инстанцию. Ведь при всей неприкрытой

жесткости определенных культурно-политических мер цензурные меха-
низмы составляли запретную сферу, недоступную общественности.

Соответственно и все имевшие место инциденты и демарши не нашли
отражения в советских средствах массовой информации. В конце
1957 г. вышел итальянский перевод романа. Он выдержал много изда-
ний, и в последующие два года появились переводы еще на 24 языка.
После появления “Доктора Живаго” па Западе о публикации в Совет-
ском Союзе не было больше и речи. Впервые после смерти Сталина
Пастернак как бы перепутал последовательность. Напомним, что роман
Дудипцева, также с восторгом встреченный на Западе, сначала был
полностью опубликован в “Новом мире”77.

Как реагировал па происшедшее СП? В конце мая 1958 г., при-
мерно в одно время с появлением постановления об исправлении
решения 1948 г. о музыке, было назначено расширенное заседание
( екретариата СП СССР в связи с опубликованием “Доктора Живаго”
ia границей. Вместо Пастернака в заседании участвовала О. Ивинская.
Первый секретарь Правления СП А. Сурков говорил о “бесстыдстве”
и “предательстве”. Усилия благонамеренных коллег Пастернака
добиться публикации с “разъясняющим послесловием”, были с самого
начала обречены на неудачу. Заявлений для печати все еще не было,
“/(ело” стало достоянием гласности только с присуждением Пастернаку
11обелевской премии по литературе в конце октября 1958 г. И только
югда началась кампания СП против пего, нашедшая отражение в реше-
ниях заседаний и в печати и принявшая документально зафиксирован-
ные масштабы (док. № ЗЗ)78. ЦК КПСС был в числе ее инициаторов
нли, по меньшей мере, одобрял происходившее. Только тогда стало
известным многостраничное письмо пяти членов редколлегии “Нового
мира” Пастернаку, направленное, вероятно, еще в сентябре 1956 г. В
пом опубликование романа расценивалось как неуместное, ибо оно
гывит нод вопрос революцию в целом (“ЛГ”, 25 октября 1958 г. и
“11овый мир”, 1958 г., № 11). В мае 1956 г. редакция еще соглашалась
( частичной публикацией, после же передачи рукописи Фельтрипелли
нашла идеологический повод для отказа от предложения. Когда кампа-
ния достигла кульминации, на переднем плане стоял аргумент об
общественной вредности и о вреде, который нанесла советской литера-
। у ре бурная реакция “идеологического противника”. Пастернаку
пришлось смириться с обвинениями в “загрязнении собственного
। пезда” и в оторванности от народа. “Литературная газета” от
I ноября 1958 г. посвятила целую полосу “голосам из народа” в форме
обвинительных писем читателей. Нет необходимости особо подчер-
кивать, что к этому времени “народ” романа вовсе не видел. (Правда,
Ивинская воспроизводит и письма положительного содержания, адре-
сованные лично Пастернаку79). Организаторам кампании мало мешало
ю обстоятельство, что отдельные сторонники публикации романа, как
произошло и в конце 60-х гг. с Солженицыным, считали вредным для
престижа советской литературы именно недопущение публикации.
После писем Пастернака Хрущеву (“Правда”, 2 ноября 1958 г.) и в
“Правду” 6 ноября 1958 г. (док. № 34) выпады в печати против писа-
теля были прекращены, хотя от него потребовали выполнить опреде-
ленные обязательства, например, не принимать посетителей с Запада.
Этому предшествовало исключение Пастернака из Союза писателей па
заседании 31 октября 1958 г., по сравнению с мерами против Дудип-
цева представлявшее собой новое качество репрессий. Тем не менее
Пастернак остался членом Литфонда, который занимался решением
социальных проблем писателей. Данное обстоятельство не защитило,
однако, ни его, пи О. Ивинскую от расторжения договоров, заклю-
ченных с журналами и издательствами. Опи боялись санкций, совсем
как в 1946 г. во время дела Зощенко и Ахматовой, за то, что вступят в
контакты с автором, объявленным “вне закона”. В кратком извещении
о смерти Пастернака (“ЛГ”, 2 июня 1960 г.) он был назван только
членом Литфонда. Отсутствовало всякое упоминание его литературных
заслуг80.

5.5. Учредительный съезд СП РСФСР

Дело Пастернака нашло отражение и па состоявшемся в декабре 1958 г.
учредительном съезде СП РСФСР, причем прежде всего в речах
А. Суркова и Л. Соболева, председателя этого нового Союза писателей
(док. № 36). Выступавшие вновь обратили внимание на то, что “ярма-
рочные вопли” в буржуазной прессе (Сурков) вокруг присуждения
Пастернаку Нобелевской премии все еще продолжается. Подобно тому,
как в 1954 и 1957 гг. были пригвождены к позорному столбу не только
авторы, впавшие в уклон, но и их защитники, и теперь на съезде
писателей выражалось сожаление о том, что некоторые литераторы
были дезориентированы буржуазной печатью и сомневались в правиль-
ности исключения Пастернака из СП. Из основных выступлений на
съезде, как и из приветствия ЦК КПСС в его адрес, вновь становится
ясно, что самая существенная причина возмущения Пастернаком, о
“патологическом индивидуализме” которого говорил Соболев, заклю-
чалась в расхождении между все сильнее пропагандировавшимся пафо-
сом созидания в связи с XXI съездом и начавшимся в 1959 г. 7-летним
планом, и мнимой клеветой на революцию, содержавшейся в “Докторе
Живаго”. (Определенную роль играло и раздражение, вызванное тем,}
что не Шолохов, признанный представитель советской литературы^
получил Нобелевскую премию. См. прим. 78). Приветствие содержало
призыв к писателям РСФСР играть “активную роль в этом великом
созидательном процессе”. Имя Пастернака пе упоминалось в привет-
ствии в соответствии с конституирующими признаками этого “ли-
тературно-политического жанра”. Ойо не прозвучало и в речи
С. Залыгина, выразившего сожаление недостаточно широким изобра-
жением революционной интеллигенции. В этом можно увидеть намек
на “Доктора Живаго”. Дело Пастернака использовалось и во всех
основных выступлениях для того, чтобы еще раз ополчиться против
ревизионистских тенденций, прежде всего против постановки под
сомнение принципа партийности. Как в 1956 г., так и па этот раз имела
место реакция на соответствующие сигналы из социалистического
чагеря — тогда из Польши и Венгрии, теперь из Югославии. В данном
случае в центре внимания вновь оказался вопрос о независимости
художника и его добровольном “служении пароду”, чего, как утвер-
ждали участники съезда, буржуазный Запад вообще не может понять.
(’ помощью такого аргумента предпринималась попытка обеспечить
((‘бе неприкосновенность, с самого начала отказывая Западу в какой
бы то пи было компетентности при оценке советской культуры и
культурной политики.

Другие темы съезда писателей были большей частью заданы
(чатьями, появившимися в печати накануне этого события. Так, напри-
мер, высказывания Федина о художественном мастерстве и опасности
отделения формы от содержания (“формализм, вывернутый на-
изнанку”), были подготовлены соответствующими дискуссиями. В
соответствии с главной задачей СП РСФСР уделялось внимание теме
национальной литературы, народного языка, национальных традиций
(см. гл. 4 относительно обоснования необходимости создания этого
( II). С одной стороны, брали слово многочисленные представители
народов РСФСР, в том числе и пе по литературным темам, чтобы, как
творилось во введении к подборке документов о съезде писателей
РСФСР в журнале “Искусство и литература” (март 1959 г.), расска-
ыгь о своем “родном крае”, о “бурном росте нового па необозримых
просторах РСФСР” (с.243). С другой стороны, А. Сурков говорил в
(чатье, опубликованной перед началом съезда, о возможности и необ-
ходимости рассматривать и русскую литературу как одну из нацио-
нальных литератур. До сих пор, по его словам, слишком мало
размышляли о “национальной специфике русской литературы”81. Заяв-
чгнная цель съезда писателей — содействие консолидации и единению
и пса гелей (см. приветствие ЦК) в целом отражалось в отсутствии
дискуссий, характеризовавшихся разногласиями.
Из списка членов нового Президиума СП РСФСР явствует, что в
пего были избраны и авторы, подвергшиеся год назад публичной кри-

тике

например

Алигер и Гранин

Членом

Президиума стал

Твардов-

ский. Вопрос о том, шла ли речь при этом о

“стремлении к кон-

солидации” и на административном уровне, о своего рода предложении
интеграции или о том, должны ли были некоторые “либеральные”

элементы противодействовать “консервативной” репутации СП, оста-
ется открытым. В любом случае компетенция Президиума в принятии
решений была ограничена уже в силу его численности. Этот орган
состоял из 121 члена.

5.6. XXI СЪЕЗД КПСС И III СЪЕЗД ПИСАТЕЛЕЙ.
Определение позиций в литературе к началу семилетки

В конце января — начале февраля 1959 г. состоялся XXI съезд КПСС,

который еще до своего созыва оказал влияние на литературно-полити-

ческую дискуссию 1958 г. Присущее системе значение этого внеочеред-

ного съезда заключалось как в его запланированном совпадении с

началом семилетки, которая должна была дать старт существенному
экономическому подъему, так и в декретировании повой фазы в исто-

рии советского общества, фазы “развернутого перехода к комму-

низму”. А. Твардовский, депутат Верховного Совета СССР, выступил

на этом съезде с речью (док. № 37). Она менее ярка, чем выступление

Шолохова на XX съезде, по подтверждает постепенное перемещение

акцептов в литературно-политической дискуссии. Твардовский снова
уговаривал уделять больше внимания художественному воплощению
действительности, так как только оно может воздействовать па людей,

делая их восприимчивыми к новому. Строгие критерии необходимо
применять к литературному качеству особенно в тех случаях, когда
речь идет о “современной теме”, призывы к разработке которой разда-
вались накануне XXI съезда со многих сторон. По словам Твардов-

ского, вплоть до настоящего времени терпелись заведомые недостатки
в этом отношении, литературная критика была слишком “гибкой”. Тем
самым оратор косвенно намекал на позицию, формулировавшуюся
примерно таким образом: о художественном качестве определенного
произведения можно спорить, но что достойно внимания, так это
обращение к “горящей”, актуальной теме, прежде всего если тема пред-
ставлена идеологически безупречно, т. е. песет в себе утвердительную
тенденцию82. Твардовский подчеркивал, что литературное мастерство
должно будет стать центральной темой на предстоявшем III съезде
писателей.

Обнаружилось, что сферы действия и система аргументации анти-
догматических сил но сравнению с 1956 г. переместились от преиму-
щественно социально-критического элемента в литературе к вопросам
эстетики, хотя и первый не был предан забвению. Это перемещение
было обращено против многочисленных представителей догматичес-
кого лагеря, с точки зрения которых содержание произведения, содей-
ствующее общественному созиданию, было важнее литературного
качества. В ходе полемики между журналами “Новый мир” и
“Октябрь”, углублявшейся па протяжении 60-х гг., речь шла в значи-
тельной степени об этой проблеме. Возможность для Твардовского
отстаивать свою позицию па съезде партии указывала на то, что и на
партийном уровне уделялось должное внимание связи между литера-
турным качеством и воспитательным воздействием произведения.

На III съезде писателей СССР (док. № 39) вопрос о требующем
повышения литературном качестве рассматривался с разных точек
зрения, но не был единственной темой, о чем свидетельствовал “пере-
числяющий” (Твардовский) вступительный доклад первого секретаря
Л. Суркова. Его длинная речь не содержала в принципе ничего, выхо-
дившего за рамки задач советской литературы в ходе семилетки,
сформулированных еще в прошлом году. Докладчик опирался прежде
всего па положения приветствия ЦК КПСС. Среди них были при-
знание “идеологической зрелости” писателей, которую они обнаружили
в борьбе против ревизионизма, а также похвала их преданности партии
п народу. Благодаря вмешательству партии “колеблющиеся” лите-
раторы были направлены на “верный путь”. Такого рода форму-
лировки всегда означали как некий итог, так и призыв к консолидации.
Подведение итогов заключалось в признании того факта, что неко-
торые авторы, подвергшиеся критике, публично покаялись и реабили-
тировали себя с тех пор новыми произведениями, признанными и
ортодоксальной стороной. Призыв имел место в том смысле, что состо-
яние “единения” рассматривалось как принципиально желательное и
необходимое, прежде всего при взгляде вовне, па идеологического
противника. Следует подчеркнуть, что Сурков разделял подход Твар-
довского и высказался против некритического отношения к художест-
венным слабостям произведений, посвященных “актуальной тематике”.
I IcKpeiniocTb его заявления была, однако, поставлена под сомнение тем,
что он без комментариев назвал роман Вс. Кочетова “Братья Ершовы”
в одном ряду с другими произведениями, появившимися после XX
съезда, тогда как некоторые “консервативные” литературные критики
при оценке романа демонстрировали как раз эту якобы отвергавшуюся
им позицию. В своей речи Твардовский последовательно критиковал и
“перечисление” недостатков, свойственных литературе.

С одной стороны, темы III съезда писателей имели литературную
направленность, с другой стороны — касались организационных проб-
лем СП. К числу литературных тем относились прежде всего проблемы
положительного героя, изображения современности, новаторства и, как
уже упоминалось, эстетического качества. Дискуссию по этим вопросам
увенчало очередное заявление о приверженности социалистическому
реализму и констатация присущего ему иммунитета против нападок
ревизионистов. Даже если снова подчеркивалось единение писатель-
ского коллектива, то акцепты, которые расставляли ораторы при
рассмотрении этих тем, позволяют проследить наличие как более, так и
менее догматических позиций. Определенный минимальный консенсус
все-таки сохранился, проявляясь как в отрицании схематизма, дидак-
тичности и иллюстративности, так и в признании общественного назна-
чения литературы, конечно, пе только номинальном. Отличительный
признак, особенно четко проявившийся па съезде, заключался в более
или менее пристальном внимании к ревизионизму и “успешной”, но не
закопченной, борьбе догматиков против пего. У представителей анти-
догматического лагеря отсутствии каких бы то пи было свидетельства
такой борьбы и к тому же они отчасти и сами были предметом соответ-
ствующих дискуссий83. Другой критерий различий следует видеть в
том, что приверженцы первого направления выступали при рассмот-
рении тем съезда скорее в декламаторском стиле, выступления при-
верженцев второго, напротив, характеризовались деловитостью и
точностью в деталях.

Если, например, Сурков говорил о советском человеке с его
“реальными достоинствами и недостатками” как “прототипе поло-
жительного героя пашей литературы”, и если он видел сущность
положительного героя в “поэтизации нового” (с.15)84, то Гранин
подчеркивал интерес читателя к вопросам повой морали и счастья чело-
века и к учету психологических побудительных мотивов в действиях
героя (с.20), а В. Розов в статье, напечатанной незадолго до съезда
(“ЛГ”, 12 мая 1959 г.), уточнил образ героя, признавая за ним воз-
можность существования сложного характера, пе останавливающегося
и перед преступлениями. К. Паустовский даже порицал в своем док- ,
ладе, представленном только в письменном виде (док. № 38, “ЛГ”, 20 1
мая 1959 г.) то обстоятельство, что страдания и печаль людей все еще 1
в значительной мере представляют собой табу для литературы. Хотя и 1
102 1
(’урков, говоря о современной теме, указывал на необходимость худо-
/|<(ч твепного обобщения и учета исторических параметров в противо-
положность “беглому отклику” па события (с. 12), Гранин рассказал о
своем опыте общения с издателями, которые требовали, чтобы дейст-
вие романа па современную тему происходило в год публикации, а не,
скажем, двумя годами ранее (с. 199). Это была, и по словам Паустов-
ского, вульгаризация принципа связи с современностью. По поводу
новаторства Сурков сказал, что в прошлом с этим понятием часто
ассоциировалась только форма, имея в виду, что такой подход вел к
односторонним выводам, будь то неприятие или хвала. Само собой,
при анализе произведения следует уделять должное внимание и форме
(с. 17). Вс. Иванов, В. Катаев, С. Кирсанов и Паустовский пошли
дальше, признавая, в особенности за молодыми авторами, право на
эксперименты, на свободу творческого порыва (с. 161 и сл., 93 и сл.,
96 и сл., “ЛГ”, 20 мая 1959г.). Они принимали и произведения,
написанные в свободной манере, если это соответствовало содержанию,
и предостерегали от мелочной опеки и поспешного использования
ярлыка “формализма”. Кирсанов цитировал соответствующие примеры
из “Литературной газеты”. Далеко не в положительном свете пред-
ставил он и газету СП РСФСР “Литература и жизнь”, которая до тех
пор хвалит “средний товар”, пока не появляется новое издание, хотя
соответствующие книги остаются в библиотеках нечитанными85.

В докладе Паустовского важное место занимала забота о дебюро-
кратизации русского литературного языка. Сам доклад был при-
мером небюрократического стиля, так как в нем отсутствовал всякий
схематизированный пафос. Его пеконформистская позиция проявилась
в таких, например, положениях доклада. Некоторые писатели пола-
нпот, что необходимо постоянно говорить читателю приятное, на-
пример, показывая “хэппи-энд”. Но читателю не надо постоянно
демонстрировать превосходство социализма, компенсируя любой показ
недостатков “комплиментами”. Такая позиция, с одной стороны, на-
правлена против “уравновешенности” и “арифметического подхода”, с
другой стороны — это призыв к “самостоятельности” читателей и
выступление в пользу признания этой самостоятельности писателями,
/(оклад Твардовского, также проникнутый “своеволием”, отличался
особым акцентом на “личной ответственности” каждого писателя за
“повышение мастерства”. Этого нельзя достичь с помощью чисто орга-
низационных мер. Ту же направленность имеет призыв Твардовского
писать так, как велит совесть, по внутреннему побуждению. Эти слова
были обращены против широко распространенного страха перед редак-
।орами и критиками, а косвенным образом — и против цензурного апна-
рата. Тем самым выступление Паустовского за самосознание читателя
было дополнено призывом Твардовского, обращенным к самосознанию
писателей. Необходимость таких выступлений дает представление о
том, как антидогматические силы оценивали литературно-политическую
ситуацию86.

Косвенное возражение Твардовскому, подчеркивавшему само-
стоятельное значение совести, содержалось в речи А. Чаковского, в
основном полемизировавшего с западной идеологией и литературой. Он
прежде всего атаковал то общественное течение па Западе, которое
выступало как против империализма и фашизма, так и против ком-
мунизма и пропагандировало “третий путь абстрактного гуманизма”,
позицию, для которой важна только “собственная совесть”. Эта пози-
ция выражается в “нечеткой” художественной продукции тех, кто ее
представляет. Ввиду преследований, которым эти художники подвер-
гаются у себя на родине (Чаковский не уточнил, где), их следует не
подвергать радикальной критике, а “убеждать в истине” (с. 108 и сл.).
Напротив, Сурков обратил внимание на тех западных авторов, которые
ищут убежища в пессимизме и абстракционизме ввиду “заката частно-
собственнической цивилизации”, но не забыл подчеркнуть положи-
тельное значение критического реализма (с.26 и сл.).

Обратившись к теме подрастающего поколения литераторов,
Сурков заметил, что он против слишком раннего приема в Литератур-
ный институт, так как это вызывает определенный “эффект теплицы”,
т. е. применил понятие, отражавшее уже в 20-е гг. “ошибки” Пролет-
культа. Литературный материал, который предлагают молодые люди,
при всех его положительных моментах часто еще слаб вследствие
недостатка у них общественного и профессионального опыта (с.24 и
сл.). В соответствии с этим в резолюции говорилось о необходимости
расширения вечернего и заочного отделений Института им. Горького,
чтобы проложить путь в литературу большему числу работающих. В
таких представлениях отражается неприятие литературы молодых
авторов ортодоксальными силами, давшее себя знать еще в прошлые
годы, особенно свойственной этой литературе слишком сильной ориен-
тации на собственное «Я» и недостаточной ориентации на общест-
венные проблемы (см. гл. 4)87.

Партийный уровень был представлен на съезде писателей самим
Хрущевым. Он выступал в значительной степени независимо от задан-
ной концепции и уснастил свою речь анекдотическими эпизодами,
отклоняясь от основной темы. Таким образом снизилось программное
значение выступления по сравнению с тезисами, сформулированными
в августе 1957 г. Тем не менее и эта речь содержала однозначные
призывы и заявления. По своим собственным словам, Хрущев всегда
был па стороне тех, кто представляет положительное в жизни и одно-
временно выступал против их огульной оценки как “лакировщиков”
(с.222). Он подчеркнул что партия сама беспощадно вскрывает недо-
статки. По отношению к “уклонистам” 1956 г. Хрущев снова повел
себя примирительно (первый раз это было в феврале 1958 г.) Так, он
заявлял, что Дудипцев никогда пе был врагом и противником совет-
ского строя88. Избрание Дудипцева делегатом съезда придало большую
достоверность этим словам. Роль в литературной политике того вре-
мени, которую Хрущев отводил себе и партийному руководству в
целом, становится ясна там, где он протестовал против того, что
литераторы взваливает “па его плечи” свое нежелание осуществлять
взаимную критику и побуждал их все-таки решать эту задачу должным
образом (с. 225). Тем самым па партийном уровне прозвучал призыв,
обращенный па уровень практики, к более сильному регулированию
литературных дел. Присутствие руководителя партии на III съезде
писателей продемонстрировало также, что этот призыв пе означает
отказа от наблюдения и контроля со стороны партии.

Из резолюции, принятой съездом, явствует в соответствии с
разработанными критериями, что ортодоксальные силы еще обладали
большим влиянием в СП, ведь в этой резолюции еще раз была зафик-
сирована задача борьбы против ревизионизма и “его нападок па метод
социалистического реализма” (с.246). В результате дискуссии, прово-
дившейся с 1957 г., Устав СП был изменен таким образом, что в
определение социалистического реализма были вновь включены поло-
жения об “исторической конкретности” и “воспитательной роли совет-
ской литературы”. На посту Первого секретаря А. Сурков был заменен
беспартийным К. Фединым, до тех пор возглавлявшим Московскую
организацию. Возможно, критику вступительного доклада Суркова,
временами открытую, следует понимать как сигнал его уже запла-
нированного смещения. Вопрос о том, рассматривалась ли эта мера, как
и замена Кочетова на посту главного редактора “Литературной газеты”
в марте 1959 г., в качестве предложения в адрес аптидогматических
сил, остается открытым89. Во всяком случае, во второй половине
GO-x гг. Федин пе был смещен, когда его политика в качестве руково-
дителя Союза стала приобретать все более ортодоксальные черты. В
( вязи с основанием СП РСФСР в Секретариат СП СССР были вве-
дены председатели Союзов писателей союзных республик, наряду с
четырьмя украинскими и десятью русскими членами. Предложения по
изменению структуры руководящих органов выдвигались уже нака-
нуне III съезда писателей90.
5.7. После III съезда. Консолидация в понимании

“консервативных” СИЛ

Собрания Ленинградской и Московской писательских организацш
(“ЛГ” 9 и 18 июня 1959 г.) подтвердили, судя по сообщениям, реше
пия III съезда писателей. В Ленинграде собрание потребовало “пере
стройки всей работы организации”. Московская организация сочл
свою роль ведущей и, следовательно, свою ответственность — воз
росшей. Опа ставила своей задачей “перестройку сознания масс” d
помощью литературы, содействующей созиданию. Единение было про-
демонстрировано и при этом. Критических выступлений, выходивших
за линию “единения”, не было, или их, по меньшей мере, не цитиро-
вали. Вместо этого подверглись осуждению некоторые “либеральные”
выступления па III съезде писателей или в ходе его подготовки,

например, высказывания Кирсанова, которые были расценены ка:
попытка “злобной оценки работы коллег” и тем самым как “угроза;
консолидации”. Замечания Паустовского, как говорилось на собрании,
содержат “неоправданные нападки” и свидетельствуют о незнании
творчества его коллег. Оба автора предостерегали, наряду с прочим,'
от мелочной административной опеки над литературой и дистапциро-,
вались от некоторых ходячих стереотипов литературной и литературно-
критической практики. Это еще раз показывает, как доминировавшие

на уровне практики ортодоксальные силы представляли себе консо-
лидацию и как они намеревались реализовать требование саморегу-
лирования, выдвинутое Хрущевым. Подчеркнутая комментатором
“искренняя благодарность партии”, проявившаяся в выступлениях, '
могла быть иронически адресована и к возможности предоставления
пространства для такого рода действий. Утверждение о том, что
“больше пет объективных причин для отставания литературной кри-
тики”, также касается продемонстрированной консолидации (после
успешной борьбы против “ревизионизма”). Оно выражает то обстоя-
тельство, что консолидация была декретирована, в том числе и в
контексте повой фазы в строительстве коммунизма, о наступлении
которой было объявлено па XXI съезде. К. Федин в качестве нового
Первого секретаря СП СССР высказывался осторожнее, чтобы пона-
чалу соответствовать отведенной ему роли объединителя обоих лаге-
рей. Он говорил о ликвидации формального отношения писателей друг
к другу в рамках СП и о содействии развитию дружеской и творческой
шмосферы (“ЛГ”, 17 ноября 1959 г.). Кроме того, он высказывался
i.i возрождение традиции бригад писателей, которые, как в 30-е гг.,
направлялись бы, например, па отдельные стройки Сибири, чтобы
собирать там новый опыт. Здесь призыв “сопровождать строительство”
встретился с требованием “преодоления оторванности от жизни”.
Ьлагодариость партии, пронизывавшая официальные документы, отра-
зилась и в статье но поводу 100-летия Литфонда, который в своей
нынешней форме представляет собой выражение заботы партии и
правительства о писателях (док. № 41 )91.

Как развитие идей, высказанных на III съезде писателей, следует
понимать принципиальную статью нового главного редактора “Литера-
турной газеты” С. Смирнова о литературной критике (“Заметки о
литературной критике”. — “ЛГ”, 8 августа 1959 г.). В том, что автор
отмежевывается от ревизионизма, прослеживается и его привержен-
ность “консервативным” тенденциям. Смирнов выступал против ряда
последствий культа личности Сталина в литературной критике, проя-
вившихся в схематизме, монтаже цитат, задиристости и склонности к
осуждению. Он выступал за дифференцированную критику, которая
при столкновении различных мнений характеризовалась бы честностью
п совестливостью. Стоит отметить его внимание к читателю. Критики и
читатели, по словам Смирнова, стоят па одной ступени, и речь идет о
совместном анализе произведения. Критику следует заслужить право
представлять мнение народа. Народ замечает, идет ли речь о его мнении
пли нет. Очевидно, в данном случае Смирнов разделил позицию апти-
догматических сил, в частности, Паустовского, в том, что касается
самостоятельности читателей. Тем не менее констатация Смирнова не
имела последствий для “парода”, так как у пего едва ли были возмож-
ности публично исправлять мнения инициаторов кампаний против
“отклонявшихся” авторов в случае ссылок па “вкус парода” и “откло-
нение пародом” тех или иных произведений. “Умеренный” топ этой
статьи мог объясняться тем, что “Литературная газета” после снятия
Кочетова с должности главного редактора начала несколько дистан-
цироваться от “Литературы и жизни”. Правда, степень дистанциро-
ваппости колебалась. В итоговой редакционной статье от 21 ноября
1959 г., посвященной дискуссии об “идеологической позиции писателя”
(док. № 40) проявляются ортодоксальные взгляды, например, предо-
стережение от преувеличения индивидуальности и оригинальности
отдельного автора и принижения героического по сравнению с повсед-
невным. Правда, и здесь Кочетову пришлось расплачиваться за одну
из рецензий как пример неоправданно строгой критики.
Граница проводится и подтверждается в статье “Что представляет
собой абстракционизм в искусстве”, опубликованной в партийном
журнале “Коммунист” (1959, № 10). Идеи статьи, изложенные хотя и
дифференцированно, ио с позиций, означающих недвусмысленное отри-
цание, указывают, с одной стороны, иа определенную преемственность
в этом вопросе, наблюдающуюся с 40-х гг. С другой стороны, они
образуют основу для более поздних кампаний, например, той, которая
началась в декабре 1962 г. (см. гл. 6). Исходным пунктом аргумен-
тации является тезис о том, что борьба общественных систем от-
ражается и в борьбе между реалистическим и антиреалистическим
(формалистическим и сюрреалистическим) искусством. Абстракционизм
оценивается как кульминация формалистических направлений. Он приз-
нан буржуазным обществом и представляет собой “удобное” направ-
ление, ибо “отвлекает от важных жизненных вопросов”. Тем самым он
представляет собой “объективную поддержку капитализма”. С таким
однозначным причислением абстрактного искусства к враждебному
лагерю борьба против пего как бы получает двойное обоснование.
Вполне последовательным оказывается утверждение о том, что оно
может быть преодолено только вместе с преодолением империализма.
(С определенным сожалением авторы статьи упоминали о наличии
абстрактных картин из Польши на выставке искусства социалисти-
ческих стран во время фестиваля молодежи в Москве). Исходя из этой
основной позиции, абстракционизм оснащался все новыми негативными
эпитетами. Речь шла о его содержательной “бедности" (нельзя изобра-
жать человеческие отношения в абстрактной форме), его родстве с
настроениями безысходности и цинизма и возможности его исполь-
зования технически некомпетентными “шарлатанами”. При всем том
народ снова служит фактором аргументации, так как статья указывает
па отсутствие ответственности художников-абстракционистов перед
народом и на то, что это направление искусства “непонятно” ему. При
оценке перспективы идет речь о “кризисе абстрактного искусства” па
Западе и о росте реалистических течений, которые инструментализи-
руются как “союзники” социалистического реализма. Следует убедить
“добросовестных формалистов” в том, что реализм представляет собой
“главную линию”. Такую формулировку позиций на страницах пар-
тийного органа следует понимать как формирование противовеса
начатой с 1956 г. осторожной политике открытости по отношению к
Западу в искусстве и литературе92.

Посещение Хрущевым Шолохова в его родной станице в конце
августа 1959 г., а также обстоятельное сообщение об этом (“ЛГ” 1, 3,
5 и 8 сентября 1959 г.) имело в основном две функции Во-первых, эта
. ‘St

t ;

.'У

He iреча служила демонстрацией “подлинного демократизма” (“Такое
Возможно только у пас”), внутренней связи между руководителем
партии и знаменитым писателем как “великими гуманистами”, а также
миролюбия страны (в ней говорят не о вооружении, а об искусстве и
литературе). Кроме того, включение в событие всей станицы внушает
мысль о близости обоих главных действующих лиц к народу. С другой
г тороны, как речь Хрущева, произнесенная в Вешепской, так и статьи,
последовавшие за ней, представляют собой сплошной панегирик Шоло-
хову как талантливому и самостоятельному писателю, советчику, цени-
мому коллегами и благодетелю своего родного края. Особенно подчер-
кивались поездки Шолохова за границу и уважение, которым он
пользуется за рубежом. Обещание Хрущева взять писателя с собой па
следующий год в США выглядело знаком особо высокого признания.
Псе эти высказывания имеют отношение к обманутой год назад на-
дежде па присуждение Шолохову Нобелевской премии и проникнуты
надеждой, которая одновременно является своего рода призывом не
обойти еще раз этой честью его, писателя, официально признанного в
Советском Союзе в противоположность Пастернаку93.

Подводя итоги, можно сказать о 1958-1959 гг., что экономический
и культурный подъем страны, декретированный в связи с XXI съездом
п началом семилетки, рассматривался “консервативными” силами в СП
и партийным руководством как внутриполитический фактор новой
консолидации творческой интеллегепции или как предложение дос-
тигнуть нового консенсуса. Опубликование па Западе “отклоняю-
щегося” романа Б. Пастернака и связанное с присуждением ему
Нобелевской премии участие западной общественности помешало
консолидации и вызвало кратковременную кампанию против писателя.
Антидогматические силы в эти годы не выступали так явно, как в 1956-
1957 гг., по в связи с III съездом писателей они нашли новый повод
настойчиво выступить за создание высокоценных в эстетическом
отношении произведений и предостеречь от появления литературы,
лишенной художественных качеств и ограничивающейся только ил-
люстративным сопровождением подъема в стране. Постановление ЦК
КПСС и Совета Министров СССР от 1 октября 1959 г. “О литера-
турно-художественных альманахах” официально разрешило эту форму
публикации94 и является как бы позднейшим отражением эксперимента
“Литературной Москвы”. И в этом случае разрешение подразумевает
возможность контроля.
6. Накануне XXII съезда КПСС. Вторая
десталинизация и ее границы (1960-1963 гг.)

В центре этого периода стоит XXII съезд КПСС. Его “два лика” —
продолжение раскрытия негативных явлений, официально начатого в
1956 г. па XX съезде, и усиление “пафоса созидания”, ясно прослежи-
вавшегося уже па XXI съезде, воздействовали па литературную
политику, литературно-политическую атмосферу и литературную
продукцию. Произведения, вызвавшие наиболее острые дискуссии и
оказавшиеся наиболее спорными, появлялись под знаком дестали-
низации, причем “лагерной” теме уделялось особое значение. Уже
перед съездом, прежде всего в журнале “Юность”, выходившем
большими тиражами, были опубликованы некоторые произведения,
служившие для догматически настроенных литературных критиков и
функционеров СП вызовом, требовавшим все новых разъяснений и
определения позиций. Речь идет большей частью о повестях молодых
авторов, вступивших в литературную жизнь после XX съезда и
создавших новый тип героя. Этот герой со своими скептицизмом,
недоверием старшему поколению, неудобными поисками правды и
попытками уклониться от интеграции, иногда ранней, в трудовую
жизнь, признанную обществом, не соответствовал официально по-
ощрявшемуся образу энергичного молодого человека, участвовавшего
в строительстве социализма. Как одного из главных представителей
этого направления следует назвать В. Аксенова. Кроме того, и молодые
лирики, среди которых Е. Евтушенко, А. Вознесенский и др., пред-
ставляли свои попытки расширить тематический спектр и найти новые
выразительные возможности. Из поэтических выступлений у памят-
ника Маяковскому родились первые подпольные журналы, нашедшие
отклик в официальной печати. Оказалось, что ориентиры для лите-
ратурно-политической и литературно-критической дискуссий, как и
накануне XX съезда, шли в основном снизу, т. е. от самого лите-
ратурного процесса, а литературно-политические инстанции, включая
партию, прежде всего реагировали па это, отмежевываясь или иногда
соглашаясь и поощряя. Как и в 1956-1957 гг., нападки ортодоксальных
сил и в этот раз были направлены пе только против “отклонявшихся”
произведений, по и против их защитников, также бравших слово в
печати.

6.1. Молодая проза и лирика в центре внимания

Эти нападки, эта реакция основывались па определенных принципах,
мимо которых проходила или интерпретировала по-своему молодая
литература. В рамках социалистического реализма теперь, после III
съезда, воспитательная роль советской литературы, положение о
которой было снова введено в Устав СП, сказалось сильнее, причем
именно в связи с декретированным экономическим подъемом. Наряду
с семилетпим планом и фазой “развернутого перехода к коммунизму”
существенную роль в формировании общественно-политической атмос-
феры играл и первый полет человека в космос в 1961 г. В решении ЦК
КПСС “О задачах партийной пропаганды в современных условиях
(“Правда”, 10 января 1960 г.) говорилось: “Формирование нового
человека с коммунистическими чертами характера, привычками и
моралью, ликвидация пережитков капитализма в сознании людей явля-
ется в настоящее время одной из главных практических задач”. В этих
целях должны были быть преодолены некоторые слабости пропа-
гандистской работы, как, например, ее отрыв от жизни и практики
коммунистического строительства. Одновременно подготавливался
закон против уклонения от труда и паразитизма. (Соответствующее
постановление Верховного Совета, принятое 4 мая 1961 г., т. е. еще до
XXII съезда, обрело силу закона 10 марта 1963 г., т. е. в день пуб-
ликации программной речи Хрущева). В центре воспитательной работы
в вышеописанном смысле стояла молодежь, которая после офици-
ального расчета с прошлым может и должна, как бы необремененная
его грузом, повернуться к будущему. Сказанное надо понимать таким
образом, что партийное руководство отказало молодежи в анализе
недавнего прошлого и ей пе следует более иметь собственного мнения
па этот счет. В искусстве и литературе следует показывать все “новое
и передовое в человеке”, а также “перестройку его духовного мира”
(Г. Пондопуло. “Партийность — исходная позиция молодого худож-
ника.” — “Молодой коммунист”, 1960, № И). Так как, по мнению
Хрущева, литература и искусство “естественно” и “незаметно” форми-
руют характер человека, подобно тому, как “ребенок учится говорить”
(“Коммунист”, 1961, № И), то партия и ортодоксальные писательские
круги должны были исходить из того, что и “отклоняющиеся” произ-
ведения, которые, как уже говорилось, в то время в большом коли-
честве появлялись в журнале “Юность”, оставляли свои негативные
следы в душах “еще неокрепшей или недостаточно окрепшей” моло-
дежи. На этом фоне и следует понимать критические замечания в адрес
“молодой прозы” и “молодой лирики”. В свою очередь, применение
определенных понятий и аргументов позволяет сделать вывод о поли-
тической принадлежности литературных критиков, имена которых
были отчасти новыми.

Индивидуальность автора и литературного героя, за которую
постоянно ратовали аптидогматические силы, по-разному “перетолко-
вывалась” “консервативными” силами с помощью определений. Так,
А. Елкин (“Мера добра и зла. Заметки о литературе молодых.” —
“Комсомольская правда”, 18 марта 1960 г., док. № 42) писал с “пони-
манием”, что у каждого “есть своя личная мечта о коммунизме”. В
продолжение этой мысли в упоминавшейся выше статье Г. Пондопуло
говорилось, что коммунистическое мировоззрение позволяет худож-
нику “преодолеть субъективистские интересы”. Эти “субъективистские
интересы”, ликвидация которых должна быть и задачей литературной
критики, подробнее характеризовались в некоторых статьях как в
органах СП, так и в партийной печати, с помощью большей частью
отрицательных определений. Бросается в глаза, что в противопо-
ложность 50-м гг. статьи в партийной печати, обращенные к молодежи,
представляли собой активное участие в дискуссии именно с этих
позиций. При этом, с одной стороны, с учетом надежд, возлагавшихся
па молодежь и ее “подверженности” “чуждым влияниям” шла речь о
“необходимом противодействии” (Елкин, там же). Тем самым “пла-
номерное руководство развитием литературы со стороны партии”
(Хрущев. “Коммунист”, 1961 г., №7) приобретает специфическую
значимость.

О каких же признаках шла речь? Сообразно желанию изображать
“великие идеи нашего времени” (Пондопуло, там же), молодым
авторам был адресован упрек в мелкотемье и мелковатости, свя-
занных со “слишком малой духовной и общественной зрелостью”
(Ф. Кузнецов. “Четвертое поколение.” — “ЛГ”, 27 июля 1961 г.). Они
склоняются к тому, чтобы пребывать вне общества, а это ведет к
созерцательности и описателыюсти. Такая позиция, но мнению критика,
является выражением их чрезмерного внимания к собственному «Я»
(самовыражению), и в результате такие произведения, будь то проза
или лирика, приобретают неприятный исповедальный характер (там
же). В уже упоминавшейся статье (док. № 42) Елкин почти безапел-
ляционно опровергал взгляд Евтушенко, в соответствии с которым
можно спокойно позволить своим героям некоторые слабости (па-
пример, слабость “девушки к дешевым заграничным украшениям”),
ведь, если зайдет речь о том, чтобы оказаться па месте в момент
испытания, то слабости превратятся в положительные свойства. Это,
по мнению Елкина, в принципе невозможно. Мораль и мировоззрение
закладываются постепенно. “Не бывает внезапного превращения
низости в красоту”. Вместо этого “девушка с модными украшениями”
ассоциируются с “сомнительными посетительницами ресторанов”, окру-
женными “рыцарями жвачки”. И именно в этой связи звучало слово
“нигилист”, и столь же безапелляционно критик утверждал, что ниги-
лист никогда не сможет пережить душевный подъем. Ю. Верченко
(“Поэтическое государство и общие места навыворот.” — “Комсо-
мольская правда”, 5 января 1961 г.) писал, дополняя, что нигилист
неспособен па большие дела во имя общества и называл стихотворение
Евтушенко “Нигилист” примером “поэтизации гнилой морали”. Насто-
ящие рабочие, занятые производительным трудом, превращались в нем
в символ ограниченности и односторонности. Такие произведения, по
мнению автора, были иаруку буржуазному лагерю, который ставил
задачу “совратить” советскую молодежь. Каталог отрицательных опре-
делений завершался такими выражениями, как (применительно к лите-
ратурным героям) “угрюмые, рефлектирующие и растерянные юнцы”
(Кочетов в своих заметках по поводу пленума ЦК КПСС “К новым
рубежам”, “Октябрь”, 1961 г., № 2) или, по отношению к авторам,
“оригинальничанье” и “позерство” (Верченко), “дешевые эффекты на
мещанский вкус” (Елкин в отчете о Всесоюзном совещании молодых
лириков. “Талант — это ответственность.” — “Комсомольская правда”,
4 октября 1961 г.). Примечателен и упрек Верченко в “кокетничанье
собственным мужеством”. Следовательно, прорыв за пределы литера-
турных норм и принципов социалистического реализма или стремление
к их расширению рассматривается как “испытание личного мужества”
и получает в этом качестве негативную оценку, а не исследуется с точки
зрения возможной общественной ситуации или литературных причин,
породивших это явление.
Слово “талант”, появившееся в названии последней из упомя-
нутых статей, затрагивало еще один аспект рассматривавшихся
проблем. Авторам, подвергшимся критике, не отказывали в таланте.
Но именно это обстоятельство делало их прегрешения особенно
тяжелыми, причем настолько, что речь шла о “злоупотреблении
талантом”, при обнаружении чего следовало сразу же “бить тревогу”
(Верченко, см. выше). Тем не менее литературное пополнение в целом
рассматривалось вполне дифференцированно, и не все произведения
спорных авторов получили негативную оценку. Так, папример, в статье
Пондопуло неприятию повести Аксенова “Звездный билет” противо-
стоит признание, хотя и с оговорками, его же повести “Коллеги”. В
обозрении Кузнецова признаются “положительные задатки”, но содер-
жится и предостережение от “неоправданных похвал”, которые могут
только навредить. По мнению Верченко, было бы нечестно не говорить
молодым литераторам об их принципиальных ошибках. Об осуждении
или негативных санкциях речь не идет. В отчете о Всесоюзном сове-
щании молодых лириков, опубликованном незадолго до XXII съезда
(“Комсомольская правда”, 4 октября 1961 г.), констатируется, —
конечно, с учетом предстоявшего партийного форума, — “духовное
единство” участников по основным вопросам. Это касалось и “едино-
душной критики” поэмы Евтушенко “Бабий Яр”, вышедшей в сентябре
1961 г. Автор, основываясь па факте массового расстрела советских
граждан, большей частью евреев, под Киевом во время второй мировой
войны, затрагивал проблему антисемитизма в Советском Союзе. Эта
поэма вновь привлекла к себе внимание в связи с тем, что Д. Шоста-
кович положил ее па музыку как часть своей 13 симфонии, премьера
которой прозвучала в декабре 1962 г95.

Несколько более жесткий топ по сравнению с 1958 г. был взят в
отношении участников ежегодных поэтических выступлений у памят-
ника Маяковскому, причем в той степени, в какой вместо советской
классики публике предлагались собственные “отклоняющиеся” произ-
ведения. Кроме того, эти стихи составляли основу публикаций в пер-
вых нелегальных журналах. В отличие от стиля критики по адресу
нового поколения литераторов авторы статей об этой группе лириков
прибегали к выставлению их в смешном виде, пе стесняясь и унижения
человеческого достоинства. Это унижение выражалось, в частности, в
упреке в профессиональном и общественном бездействии, в том, что
критикуемые живут за счет других, например, родителей. Такие утвер-
ждения приобретали особое значение с учетом упоминавшегося выше
закона против паразитизма. Если же “объекты критики” работали, то,
как утверждалось, предпочитали быть дворниками или моделями, а пе
ехать па целину. Кроме того, их упрекали в пристрастии к выпивке,
картам, в нескромности и самодовольстве (это, впрочем, ставилось в
вину и Аксенову), в том, что они считали себя избранными, в склон-
ности к спиритическим сеансам и стремлении “делать все наоборот”.
Оснащенные такими характеристиками, авторы оказывались вблизи от
героев повести Аксенова “Звездный билет”, по крайней мере так, как
их видел И. Шатуновский. Фельетонист удивлялся тому, что персонаж
сатирического фельетона вдруг возбудил симпатию писателя и как бы
возвышен до положительного героя (“Похищение героя.” — “Комсо-
мольская правда”, 7 января 1962 г.). На такой основе их самопровоз-
глашенное выступление за “прогресс и справедливость” пред-
ставляется крайне сомнительным. Из их “бессмысленной лирики”
сквозит презрение к пароду, который их и вскормил. Этот аспект уже
играл определенную роль в кампании против Пастернака в 1958 г.
Народ, трудящиеся как производители, т. е. кормильцы, требует,
чтобы его воспринимали всерьез и должным образом представляли в
литературе. Поименно были названы, в частности, А. Гинзбург в ка-
честве издателя самиздатовского журнала “Синтаксис”, следовательно,
в то время уже известный официальной литературной критике, а также
IO. Галапсков и Вл. Буковский. Кроме того, против Гинзбурга выдви-
галось обвинение в защите абстракционизма “с пеной у рта” па разных
собраниях. Тем не менее утверждалось, что эти поэты еще не потеряны.
Им был адресован призыв к честному труду, который и “обезьяну
превратил в человека”. Эта надежда, выраженная в середине 1960 г.,
должна была в начале 1962 г. уступить место пониманию того, что все
попытки убедить подпольных лириков в бессмысленности и малой
оригинальности их действий закончились провалом и они, напротив,
ощущают себя мучениками. (Ю.Ивашенко. “Бездельники карабкаются
на Парнас.” — “Известия”, 2 сентября 1960 г., док. № 43, А. Елкин.
“Кубарем с Парнаса.” — “Комсомольская правда”, 14 января 1962 г.,
док. № 50 и Л. Лавлипский. “Обнаглевшие пули.” — “Молодой ком-
мунист”, 1962, № 2).

Но слово в печати брали не только критики и противники “моло-
дой прозы”, “молодой лирики” и стихийных поэтических выступлений.
Так, журналистка Л. Архипова сообщала о неразрешенных, по тем не
менее состоявшихся поэтических выступлениях па периферии. На
примере Тамбова опа критиковала исключение из комсомола одного
молодого поэта, который наряду со стихами Маяковского и А. Блока
публично читал и свои, по оценке местного комсомольского руко-
водства “бесстыдные и неполноценные”. Но никто из этих людей их
якобы не видел. Обобщая, Архипова спрашивала, соответствует ли

L
молодежная организация партии потребностям молодежи, практикуя
жесткое противопоставление “стихийного (неразрешенного) и орга-
низованного (разрешенного)”. Упрек в “непонимании задач, перед
которыми стоит советская молодежь”, адресовавшийся комсомолом
молодым лирикам, опа в форме риторического вопроса обращала
против него самого (“Двести шалопаев слушают стихи.” — “Комсо-
мольская правда”, 1 октября 1961 г.)96.

Еще большее внимание, чем эта статья, вызвала публикация
Л. Озерова “Страна русской поэзии (“ЛГ”, 28 марта 1961 г.). На
примере основанной Горьким в 1931 г. серии “Библиотека поэта” автор
показал необходимость обращения к новым, еще мало исследованным
эпохам русской лирики, прежде всего между 1900 и 1920 гг. Здесь, по
его словам, пока наблюдаются определенная “робость” и сдержанность
со стороны издателей, по читатель уже ждет. Озеров подтвердил
серьезность своих намерений ссылкой иа общепризнанный авторитет
Горького, призывавшего показать процесс развития русской лирики в
целом. Каждый читатель, по мнению Озерова, должен найти своего
лирика, “без которого жить нельзя”. “Библиотека поэта” могла бы еще
серьезней способствовать этому, если бы она была в состоянии больше
посвятить себя изданию собрания сочинений только что “заговорив-
ших” лириков названной эпохи, а также и более раннего времени.
Вмешательство РАППа в конце 20-х гг. в вопрос об издании Дер-
жавина, вызванное предубеждениями против одного стихотворения,
сегодня показалось бы смехотворным. Так как и ортодоксальные силы
в СП отмежевывались от РАППа, — что мы могли видеть в преды-
дущих главах, — по главным образом от его концепции заказной и
иллюстративной литературы, непритязательной в художественном от-
ношении, то указание на вероятно устаревшую литературно-полити-
ческую практику РАППа представляет собой с учетом и позднейших
“вмешательств” искусный аргумент, по существу, намек на половин-
чатое дистанцирование от “раппизма”. Эта аргументация вместе с
положительным упоминанием Хлебникова, которого догматики охотно
цитировали, говоря о формализме, характеризовали Озерова как пред-
ставителя антидогматического лагеря. Поскольку он затрагивал тему
“Молодежь”, которой до сих пор была посвящена глава, постольку
оценивал лирику как “жанр молодежи”. В этом контексте особую
весомость приобретает утверждение Озерова о том, что русской лирике
на всем протяжении истории ее развития был чужд верноподдан-
нический дух. Статья завершалась критикой в адрес литературной
дидактики, слишком мало учитывающей формирование характера и
воспитание чувств посредством лирики97. В статье “Еще о стране
русской поэзии” (“ЛГ”, 12 июня 1962 г.)., появившейся более года
спустя, цитировались письма читателей, поддерживавших Озерова и
требовавших (полного) издания таких авторов, как Мандельштам,
Белый, Пастернак, Нарбут, Ходасевич и т. д.

В № 8 “Нового мира” за 1961 г. редакция журнала вмешалась в
дискуссию о лирике, чтобы пригвоздить к позорному столбу опре-
деленные позиции и способы действия догматических сил (правда, пе
прибегая к этому названию) — такие, как предвзятость и запуги-
вание, — и взять под защиту своих авторов, даже если они пе всегда
разделяли взгляды редакции. Одновременно опа прилагала усилия для
выяснения центрального понятия дискуссии. Речь шла об уже упоми-
навшемся “самовыражении”, которое с придававшимся ему негативным
содержанием ассоциировалось со слишком большим вниманием к собст-
венному «Я». Редакция попыталась лишить это понятие негативных
ассоциаций, оценив как неправильное противопоставление “раскрытия
объективного” и “выражения субъективного”, практиковавшееся ее
оппонентами и усматривая “высоты подлинного искусства” в слиянии
обоих компонентов. Полемическое содержание понятия было как бы
доведено до абсурда, если редакция определяла его как процесс,
свойственный эстетике социалистического реализма как таковой.
Правда, и опа отмежевывалась от “модернистского” понимания
“субъективного” как выражения изолированного индивида без связи с
окружающей его действительностью. Возникал вопрос, какие критерии
могут быть использованы в доказательство той или другой позиции.
Между тем этому шагу нельзя отказать в определенной тактической
направленности, если речь идет об обеспечении работы редакции,
ориентирующейся на аитидогматические принципы, а тем самым о
сохранении форума для авторов-единомышленников.

Подобно 1956 г., накануне XXII съезда имела место попытка вне
журналов по собственной инициативе создать форум для публикаций
прежде всего молодых авторов. Под руководством тогда почти 70-лет-
пего К. Паустовского, оставшегося верным своей славе покровителя
аптидогматически настроенных молодых литераторов98, в провинциаль-
ном городе Таруса к югу от Москвы, где в XIX в. селились художники,
возник сборник “Тарусские страницы”. Сборник, вышедший осенью
1961 г. в Калуге тиражом 75 тыс. экз., включал прозаические произве-
дения Б. Окуджавы, Ю. Казакова, В. Корнилова, В. Максимова и др.,
лирику Н. Заболоцкого, Б. Слуцкого, М. Цветаевой и др. (кроме того,
был опубликован короткий отрывок из прозы последней), а также
публицистические статьи. Паустовский уже в 1955 и 1956 гг. участ-
вовал в выпуске двух томов “Литературной Москвы”. Идея создания
новой книги возникла в 1958 г. после запрета третьего тома (см. гл. 4).
Так как писатели, произведения которых входили в сборник, были в
целом не бесспорны, — прежде всего это касается Цветаевой, — то
издательство, учитывая официальную риторику, в своем предисловии
недвусмысленно вписало сборник в контекст новой программы партии,
опубликованной перед XXII съездом. Часть тиража предполагалось
даже выставить па книжных лотках в фойе зала заседаний съезда. Тем
не менее ортодоксальные литературные критики не согласились с
выходом сборника, хотя он и не вызвал кампании, подобной той, что
последовала за появлением второго тома “Литературной Москвы”99.

6.2. XXII съезд КПСС

Определенные аспекты молодой прозы и лирики нашли отражение и в
выступлениях, посвященных литературе, которые прозвучали па XXII
съезде, собравшемся в конце октября 1961 г. Но перед этим в теорети-
ческом журнале “Коммунист” была опубликована статья принципи-
ального характера, приближавшаяся к данной теме под более широким
углом зрения, а именно с учетом проблемы новаторства (В. Иванов.
“Современность и художественное новаторство.” — “Коммунист”,
1961 г., № 6, док. № 44). Понятие “новаторство” трактовалось в статье
очень широко (в том числе и Твардовский по-своему новатор, и
Маяковский — “не последнее слово” в этом отношении), с другой
стороны, аксиоматически ограничивалось реалистическими формами
выражения. В той степени, в какой общество изменяется и порождает
повое, искусство и литература сталкиваются с вызовом, требующим
отразить это новое “в формах самой жизни”. Только реализм делает
возможным адекватное изображение идеологического содержания
жизни. В пример приводились Кочетов, Шолохов, Кожевников и др.
Равноправное упоминание имен Кочетова и Твардовского позволяет
сделать вывод, что, несмотря па однозначно ограничительную, и тем
самым скорее “консервативную”, позицию, автор, вероятно, в пред-
дверии XXII съезда пытается оказаться посредником между двумя
главными редакторами, воплощающими противоположные полюса в
литературно-политическом спектре. Для этого он объединил их под
одной крышей художественного новаторства. Возможно, с помощью
такой конструкции предпринималась попытка противопоставить лирика
Твардовского, ценимого всеми сторонами, спорному редактору
Твардовскому.

Отмежевание от модернизма и от определенных форм современной
советской прозы происходили в рамках установленной аксиомы,
обретая форму аргументации, а не осуждения. За “декадентами”,
например, все же признавалось создание “прекрасных языковых игр”
как следствие обособления формы, которое, правда, никого глубоко
пе затрагивает. Поэтому их и отвергает парод, и партия знает об этом,
основываясь па провозглашенном совпадении своих интересов с инте-
ресами народа. Обращает па себя внимание упрек представителям
“радикального новаторства” в молодой прозе и лирике в натурализме и
иллюстративности, т. к. они рассматривали в качестве характерных
признаков современности лишь “внешние атрибуты” вместо того,
чтобы проникнуть в “закономерности” действительности, и в соот-
ветствии с этим практиковали “телеграфный стиль”, абсолютизируя
его. Так как писатели, о которых идет речь, в свою очередь дистан-
цировались от натурализма и иллюстративности, это еще раз свиде-
тельствует о различном содержании, которым наполнялись понятия в
зависимости от идеологической позиции тех, кто их использовал.
Статья в “Коммунисте” представляет собой своего рода основу аргу-
ментации для выступлений писателей иа XXII съезде.

Как уже отмечалось в начале главы, съезд проходил, с одной
стороны, под знаком усилий, направленных на достижение нового
экономического подъема (освоение целины, крупные стройки, первый
полет человека в космос), а с другой — был свидетельством политики,
имевшей целью раскрытие новых деталей истории сталинского режима
(прежде всего лагерей и судьбы их узников). Второй импульс де-
сталинизации оставил впечатление большей радикальности, нежели
начавшийся после XX съезда. Так, были изменены все географические
названия, включавшие имя Сталина. Например, Сталинград стал
Волгоградом. Тело Сталина было вынесено из мавзолея и похоронено
у Кремлевской степы100. Чтобы и в литературной политике дать
сигнал, выходивший за рамки тенденций к открытости, наблюдавшихся
в последние годы, после съезда в Отделе культуры ЦК КПСС были
приняты меры, имевшие целью отмену постановления 1946 г. о жур-
налах “Звезда” и “Ленинград” как символа сталинистского вмеша-
тельства в литературу. (Постановление о музыке, принятое в 1948 г.,
было аннулировано уже в 1958 г. — см. гл. 5.2). Хотя Хрущев и
продемонстрировал свое согласие с этим намерением, но не придал
данному шагу необходимой весомости. Заведующий Отделом культуры
Поликарпов, в свое время принявший участие в разработке поста-
новления, мешал уже начатой работе, которая в итоге закончилась
безрезультатно, так и пе став известной общественности101. На самом
же съезде не было каких-либо признаков намерения отменить пос-
тановление. Доклады, посвященные литературной политике, были
лишены соответствующего “заряда”. Если говорить о причислении
выступавших писателей к тому или иному лагерю, то Твардовский
отстаивал аптидогматические позиции, Кочетова же и Грибачева
следует рассматривать как приверженцев ортодоксальных воззрений.
Выступление Шолохова па этом съезде не позволяет однозначно
причислить его к сторонникам одного из лагерей. Но, атаковав “фрак-
ционеров” в партии, под которыми он подразумевал ортодоксов-
сталинистов, писатель представлял линию Хрущева, что имело место
уже и на XX съезде. Несомненно, Твардовский также не был против-
ником этой линии, но различие между ним и Шолоховым заключалось
прежде всего в том, что Твардовский пе только стремился следовать
ей, по и рассматривал с точки зрения возможного пространства для
маневра, с точки зрения перспектив102.

Чтобы с особенной силой подчеркнуть положительную роль лите-
ратуры в социалистическом обществе, как Кочетов (док. № 46), так и
Грибачев обратили взгляд па положение писателей и характер лите-
ратуры на Западе. Последний рассказывал прежде всего о США, с
которыми он воочию познакомился за два года до съезда. Грибачев
сконцентрировал внимание на описании “насилия, секса и упадка” в
американской культуре, па политическом преследовании и матери-
альной бедности деятелей культуры, чье творчество было проникнуто
мотивами социальной критики, па малых тиражах, которыми выходит
хорошая литература. Говоря о “положительном герое”, Кочетов до-
бавил, что капитализм едва ли создает такие образы, порождая лишь
тех, которые только путаются в “адюльтерах”. Одновременно в дей-
ствие было введено утверждение о все растущем признании советской
литературы па Западе. Такая позиция подразумевала, с одной стороны,
что на Западе исходят из существования читателя, восприимчивого пе
только к “насилию, сексу и упадку” и рассматривающего советскую
литературу как желанную альтернативу. С другой стороны, имел место
косвенный призыв к ответственности советских писателей за тот образ
Советского Союза, который они рисуют пе только соотечественникам,
по и западным читателям. С такой позиции оба оратора осуждали
литературную критику, которая была, по их мнению, недостаточно
“принципиальной” и взыскательной. Уточняя свою точку зрения,
Кочетов заявил о недопустимости применять понятие “приукра-
шивание” к жизнеутверждающим произведениям. Такого рода критики,
по его словам, признают художественным только изображение
“плохого”. Это упрощенное изображение социально-критических пози-
ций в литературе и литературной критике не ново. Его можно было
обнаружить уже в связи с “взрывчатыми” произведениями, появив-
шимися после XX съезда. Опасение, что и XXII съезд может повлечь
за собой подобное развитие событий, проявилось в атаке Кочетова не
только против “едва обметанных желтым пушком... цыплят”, но и
против “угрюмых сочинителей мемуаров”, выступление которых,
прежде всего с воспоминаниями о лагерях, еще предстояло103. Гриба-
чев, однако, выступил с оптимистическим резюме о том, что состояние
идейного здоровья общества нормальное (стоит обратить внимание па
использование медицинско-биологической терминологии) и большин-
ство молодого поколения писателей занимает те же позиции, что и все
общество. Тем самым такие авторы, как Аксенов и др. были с большей
или меньшей отчетливостью отнесены к разряду аутсайдеров и к ним
был обращен косвенный призыв создать новые произведения, пред-
приняв что-либо для исправления такого положения.

Первый секретарь ЦК комсомола С. Павлов также нарисовал в
целом положительный образ советской молодежи. Это особенно каса-
лось ее отклика па призывы Хрущева отправиться на целину или на
большие стройки. Оратор критиковал бюрократические препятствия,
тормозившие инициативу молодежи. По его словам, чтобы вызывать
воодушевление, было необходимо больше произведений, звавших к
делу. Павлов упомянул Запад в связи с его попытками насадить среди
советской молодежи буржуазную мораль, что ему, однако, не удалось
за некоторыми исключениями. Но даже и с этими исключениями, т. е.
произведениями “жалкой группки морально уродливых” авторов,
печатающихся в основном в журнале “Юность”, нельзя примириться.
Кстати, отмечал Павлов, в редакции пет ни педагогов, пи комсо-
мольских работников. Это замечание подразумевало, что при таких
условиях не может быть выполнена “воспитательная задача” советской
литературы104.

Шолохов не разделял оптимизма Павлова относительно готовности
молодежи участвовать в реализации крупных проектов, о которых
говорил Хрущев. Он с сожалением констатировал, что соответ-
ствующие призывы не находили отклика или, если и встречали
положительное отношение, то воодушевление молодежи быстро
проходило и молодые люди оставались на стройках ненадолго. Вопрос
о том, насколько в данном случае идет речь об эмпирически и статис-
тически подтвержденных фактах или о снижении павловского пафоса,
возможно, сочтенного преувеличенным, до более реалистического
уровня, остается открытым. Роль Шолохова как “корректирующего
элемента” проявилась и в его вежливых примечаниях к цифровым
данным, приведенным министром культуры Фурцевой для харак-
теристики динамики создания книг и пьес. Он противопоставил
оптимистически оцененному количеству все еще недостаточно высокое
качество многих произведений. Даже и давая понять, что дистан-
цируется от “модных поэтов” в Москве и подражателей им в
провинции, Шолохов высказывался за оказание помощи молодым
писателям. Недостаточное знание жизни молодыми авторами и лите-
ратурными критиками, па которое сетовал писатель, он, как и в 1956 г.,
объяснял тем, что они предпочитают жить в Москве.

Тем пе менее, в отличие от 1956 г., Шолохов столкнулся с
возражениями со стороны как Кочетова, так и Твардовского
(док. № 45). Последний подчеркивал в своем выступлении, что
близость литературы к жизни зависит пе от местожительства авторов,
а от “любви к делу”. Подобно другим ораторам, он говорил о необхо-
димости коммунизма во всем мире и отрицал наличие на капита-
листическом Западе большого количества героев, заслуживающих
художественного отображения. Но в некоторых пунктах своего
выступления поэт вышел за пределы сказанного ранее. Прежде всего
Твардовский говорил об очевидных трудностях преодоления всех
проявлений культа личности. Последовавшая затем атака с его стороны
против “хвастовства” и приукрашивания, встречавшегося в печати,
внутренне связана с предыдущим высказыванием. Действительность,
по словам оратора, пе нуждается в “приподнимании”. Одновремен-
но, — и в этом обратная сторона “приподнимания”, — литература
страдает недостатком жизненной правды. Здесь оратор ввел новую
“инстанцию” — читателя, который как раз и не может простить этого.
Именно в “приподнимании” проявляется скрытое недоверие иных
писателей к читателям. Подкрепляя свою позицию, Твардовский цити-
ровал Горького, который видел в читателе друга. Тем самым он, как и
Паустовский на III съезде писателей, ратовал за уважение к само-
стоятельности читателей. Второе важнейшее положение выступления
Твардовского заключалось в том, что литература должна не только
иллюстрировать решения пленумов, по и служить партии с помощью
предвидения. В качестве примера главный редактор “Нового мира”
назвал нашедшие общее признание очерки В. Овечкина “Районные
будни”. Оба важнейших положения речи Твардовского, — признание
компетентности читателя и создание литературных произведений, обла-
дающих прогностическим зарядом, — сколь бы самоочевидными они
не казались, можно рассматривать как попытку оратора обеспечить себе
пространство для маневра105. В повой Программе партии, оконча-
тельная редакция которой вступила в силу на съезде (данное
обстоятельство отмечалось в многочисленных статьях, появившихся
после съезда), в четкой форме обобщались задачи искусства и
литературы (док. № 47). На основе социалистического реализма, а,
следовательно, партийности и народности, следует изображать
богатство и разнообразие социалистической действительности и
разоблачать все то, что мешает поступательному развитию. Эта форму-
лировка была столь неопределённой, что иод ней могли подписаться
многие, ио она могла и по-разному интерпретироваться. Примечательно
то обстоятельство, что в Программе был зафиксирован начавшийся
после XX съезда культурный обмен и с «^социалистической загра-
ницей. Но именно на этом фоне вопрос об “авторитете Советского
Союза” приобрел впоследствии особое значение при осуществлении
определенных литературно-политических мероприятий.

6.3. После съезда

III пленум руководства СП СССР (Сообщение в “ЛГ” 26 декабря
1961 г., док. № 48) полностью прошел под знаком XXII съезда. Как
в докладах Федина и Г. Маркова, так и в прениях едва ли были
расставлены новые акценты. Вновь воздавалась хвала созидательному
труду советского парода, в том числе и в годы культа личности,
ставившемуся в один ряд с экономическими достижениями
современности. Снова подчеркивалось идейное единство трех поко-
лений советских писателей, а также необходимость покончить с
разделением па “правых” и “левых” в пользу единой “партийной”
позиции. Столкновения мнений вызвали как повесть Аксенова
“Звездный билет” в качестве примера молодой прозы («жаргон»,
которым она наполнена, уже распространяется среди школьников), так
и роман Кочетова “Секретарь обкома” как пример “творчества”
догматиков (говорилось, что Кочетов пишет все хуже от романа к
роману)106.
Опубликованное в “Новом мире” “Слово к читателям «Нового 1
мира»” Твардовского (“Новый мир”, 1961 г., № 12) следует понимать 1
как последовательное продолжение его попыток обеспечить нростран- 1
ство для маневра. В развитие идей о соотношении “субъективного” и 1
“объективного”, сформулированных редакцией в августовском номере я
за тот же год (см. выше), Твардовский подчеркивал, что литературная 1
деятельность является самой индивидуальной и субъективной духовной 1
деятельностью человека. Это высказывание, относящееся к литератур- Я
пой деятельности, служило также еще одним аргументом против 1
огульных осуждений содержания литературных произведений, запе- 1
сенных в разряд субъективных или субъективистских и включало Я
призыв к внимательному восприятию работ, ставших объектом обсуж- Я
депия. Второе литературно-политическое высказывание Твардовского Я
касалось “журнала как целостного организма” и означало подчерки- 1
вапие принципа коллективности в работе редакции. Тем самым он, Я
вероятно, имел в виду прежде всего общую ответственность за паправ- 1
лепие журнала и пытался предупредить индивидуализацию ответствен- Я
пости за “неугодные” произведения. Я

Обсуждение решений съезда в их применении к современным Я
искусству и литературе предпринял в ноябре 1962 г. Л. Ильичев, 1
назначенный председателем идеологической комиссии (“Мощный I
фактор строительства коммунизма.” — “Коммунист”, 1962 г., № 1, 1

док. № 44). В центре внимания автора стоял вопрос о формировании я
литературного героя, который должен был пробудить у читателя в

желание не только жить, но и быть лучше. Снова, па этот раз па |

примере “Звездного билета” Аксенова и пьесы В. Розова “АБВГД”, |
были поставлены под сомнение типы героев, выведенных в этих произ-
ведениях. Как и в 1957 г., представление отрицательных примеров ;
ограничивается двумя произведениями и авторами. (Тогда речь шла о
Дудипцеве и Яшине). Критика в адрес “молодой литературы”, выска-
зывавшаяся с 1960 г., суммировалась таким образом, чтобы показать,
что одностороннее, поверхностное и ложное изображение жизни,
дешевый скептицизм и дурной жаргон, — а характеристика обоих
произведений сводилась только к этим признакам, — не имеют ничего
общего с мужеством и остротой постановки проблем. Тем самым
предпринимался следующий шаг для того, чтобы “демифологизи-
ровать” и “разоблачить” авторов в глазах читателей, в том числе
молодых. Автор статьи указывал, что литературным критикам, поддер-
живавшие этих писателя и драматурга, следовало бы больше прислу-
шиваться к “голосу народа” и ориентироваться па “здоровый вкус”
трудящихся. Если вспомнить в данной связи о воспитательной функции
советской литературы и литературной критики, то, заостряя
формулировку, можно сказать, что масса трудящихся со своим
“здоровым вкусом” как бы была призвана решать, какого рода
литературой опа хочет воспитываться. Ильичев призывал к борьбе за
“чистоту нашего мировоззрения” с помощью убеждения и
товарищеского отношения к деятелям культуры. Эта линия внешне
демонстрировала отмежевание от практики, типичной для сталинской
эры, но далеко не всегда соблюдалась. Тезис, согласно которому
действительность пе нуждается в приукрашивании, также содержал
обычное с 1953 г. дистанцирование от “лакировочного” подхода, будто
подразумевая призыв к социальной критике. Возможно, и Твардовский
хотел такого понимания тезиса, сформулированного им на съезде
партии.

В своем приветствии по случаю 50-летия со дня рождения
Кочетова В. Чалмаев однозначно интерпретировал функцию XXII
съезда (“На переднем крае.” — “ЛГ”, 3 февраля 1962 г.). Указав па
“сердце гражданина”, бьющееся в груди героев романов Кочетова, и
выразив сожаление о том, что писатель в своих последних работах
затратил “столько энергии для разоблачения нсевдолитературпых
мещан” вместо того, чтобы обратиться к теме рабочего класса (намек
на романы “Братья Ершовы” (1958 г., см. гл. 5) и “Секретарь обкома”
(1961 г.), атакованные и с “консервативной” стороны, Чалмаев сфор-
мулировал задачи писателя так, что “устранение последствий культа
личности” должно подчиняться “цели построения коммунизма”. Такая
расстановка приоритетов с необходимостью влекла за собой форму-
лировку определенных критериев оценки новых литературных про-
изведений, создавая тем самым горючий материал для будущих
литературно-политических и литературно-критических дискуссий.

6.4. “Подъем” в антидогматическом лагере

Хотя критика “неугодных” произведений, появлявшихся в “Юности”,
и повлекла за собой снятие В. Катаева с поста главного редактора,
несколько позже как в редакции этого журнала, так и в Московской
организации СП имели место кадровые процессы обратного характера.
Также пепоколеблешюй, судя по литературно-политической
атмосфере, оставалась уверенность аптидогматических сил и молодых
авторов, особенно если рассматривать как симптоматичную в этом
отношении статью А. Вознесенского, посвященную празднику 1 Мая
(см. ниже). Подобно Симонову в начале его работы на посту главного
редактора “Нового мира” (1954-1955 г.), Б. Полевой в качестве глав-
ного редактора “Юности” практиковал осторожный курс в издатель-
ской политике, хотя это изменение пе было заметно с первого же
дня107. Столь же осторожно он высказывался по поводу положе-
ния журнала и его задач (“Новое, небывалое...” — “ЛГ”, 29 апреля
1962 г.). Вписывая свои размышления в патетическую хвалу повой
Программе партии, призванной служить отныне путеводной линией для
воспитания и связав их с представлением о “творческом единстве
парода” в то время, он пытался с этой точки зрения объяснить
отклонения в творчестве критиковавшихся молодых авторов, не изви-
няя их. Но одну лишь попытку объяснения можно расцепить как шаг,
направленный на согласование процессов, шедших в противоположных
направлениях.

В литературных и литературно-критических произведениях, посту-
павших в редакцию, Полевой обнаружил наличие дух крайностей,
равно чуждых коммунистической морали. С одной стороны, молодые
авторы жалуются на то, что их старшие коллеги оценивают новых
героев в соответствии с устаревшими критериями и отрицают инди-
видуальность этих персонажей. Следствие, но словам Полевого, заклю-
чается в том, что новое поколение литераторов отворачивается от
значительных тем и впадает в “мелкотемье”. С точки зрения ортодок-
сальной критики в разряд “мелкотемья” попадали все “личностные”
темы, пе отражавшие “больших” общественных процессов. Аргумен-
тация Полевого со всей очевидностью сводилась к тому, что молодые
авторы искали убежища в мире частной жизни, желая спасти инди-
видуальность своих героев. В противоположность этому он указывал
па героев 20-х и 30-х гг., — Левинсона из “Разгрома” Фадеева и
Корчагина из “Как закалялась сталь” Н. Островского, — представ-
лявших собой индивидуальности, но отнюдь пе “приглаженные харак-
теры”. Другую крайность, отмеченную Полевым, следовало видеть в
требовании “безупречных героев” в “соответствующих условиях”,
которое выдвигала часть литературных критиков и в 60-е гг. Но это,
по его мнению, создаст “микроклимат” и породит опасность “лаки-
ровки”, столь же вредной для литературы, сколь и “мелкотемье”.
Автор статьи, обрисовав фон, состоящий из различных направлений
литературной критики, будто бы проявляет понимание “попыток
бегства” молодых литераторов, пе одобряя их. Но в то же время он
подчеркивал, что многие молодые авторы ездили на целину и в
экспедиции, обнаружили свою восприимчивость ко всему прекрасному
и отвергали все “ложное”. Мужество в восприятии нового, считал
Полевой, совместимо с моральным кодексом строителя коммунизма,
более того — моральный кодекс требует такого мужества.

Совсем иное впечатление, нежели программный “номер на канате”,
исполненный Полевым, производила статья А. Вознесенского “Мы —
май”, опубликованная в “Литературной газете” 1 мая 1962 г. В пей в
эйфорических топах говорится о мае как о символе нового. Новое, с
точки зрения Вознесенского, охватывает столь различных людей и
явления, как Маяковский, которого предстоит открыть заново совсем
его творчеством, Пикассо, известный до сих нор благодаря только
одной выставке, только что возведенный Кремлевский дворец съездов
и скульптура Э. Неизвестного “Космонавт”, над которой скульптор,
подвергшийся в декабре того же года резким нападкам со стороны
Хрущева в связи с выставкой в Манеже, тогда еще работал. Совре-
менное стихотворение подобно “транзисторному приемнику”, и тем пе
менее весь мир с его страстями находит в нем свое место. Это намек на
критиков, отвергавших лаконичный стиль молодой литературы, свойст-
венную ей перспективу, которую она рисовала в «автомобильном
стиле». Следовательно, лаконичную форму выражения нельзя отож-
дествлять с бессодержательностью. В конце статьи он цитировал собст-
венное стихотворение, восклицая “В мае как-то не до грамматики!”.
Возможно, “озорство” Вознесенского было связано с состоявшимися
примерно в то же время выборами в правление Московской орга-
низации СП, в ходе которых в этот орган были избраны и некоторые
молодые авторы, в том числе Вознесенский и Евтушенко108. Последний
вместе с Аксеновым был также введен в редколлегию журнала
“Юность”. При рассмотрении событий такого рода возникает вопрос о
влиянии, которое эти силы могли оказывать со своих новых позиций и
которое не следует переоценивать. Кроме того, членство известных
авторов в редакции в ряде случаев служило скорее представительским
целям и пе всегда означало их активное сотрудничество. Тем не менее
их избрание в правление Московской организации независимо от
вопроса о влиянии является выражением определенного литературно-
политического настроения.

Это настроение проявилось и на пленуме правление Московской
организации СП, состоявшемся в конце сентября 1962 г. (“ЛГ”,
29 сентября и 2 октября 1962 г.). Там брали слово многие молодые
авторы, в том числе и такие, которые до тех пор оказывались главным
объектом резкой критики. Об их значении свидетельствует длина
фрагментов выступлений, приведенных в отчете. Например, Аксенову
было уделено больше места, чем “консервативному” председателю СП
РСФСР Соболеву. Речи членов правления и выступления в прениях
были не лишены критики отдельных сторон молодой прозы и лирики,
по товарищеский топ, к которому призывал председатель правления
С. Щипачев, выдерживался па практике, а не остался одним лишь
лозунгом. Приверженцы систематических “проработок” коллег-писа-
телей были названы поименно (среди них Грибачев, Чалмаев, журнал
“Октябрь”), а их методы объявлены достойными “погребения на
свалке прошлого”. Молодое поколение литераторов защищали от
ярлыков “скептицизма”, “нигилизма” или “цинизма” как жизненной
позиции их героев, но не с помощью оспаривания таких свойств. Показ
в литературе названных черт характера и их носителей рассматривался
как шаг к их преодолению и как выражение “гражданской необхо-
димости” в противоположность погоне за эффектом109. По словам
одного из участников пленума А. Борщаговского те, кто применяли
подобные оценки в качестве упрека, не понимали сути современного
общественного и литературного процесса (“ЛГ”, 29 сентября 1962 г.).
На пленуме оспаривалось противостояние молодых и старых, будь то
среди авторов или их героев и слышались утверждения о неверности
упрека консерваторов по адресу молодых в том, что они-де ставят под
вопрос достижения отцов. Молодежь, говорили участники пленума,
горда революционным прошлым отцов. Писатели молодого поколения
обогатили литературу, из-за чего старшие коллеги временами могли
испытывать некоторую “стесненность”, ведь они чувствовали, что
достижения молодежи для них — вызов па соревнование и стимул. В
прениях говорили также, что сейчас в печати можно кое-что прочитать
о жертвах культа личности Сталина, ввиду чего литература не вправе
отказываться от раскрытия этой темы. Такая ориентация находилась в
прямом противоречии с воспроизведенной выше позицией Чалмаева,
который предпочитал изображение экономического подъема осмыс-
лению прошлого. Вознесенский и Аксенов как представители молодого
поколения, преувеличивая даже официальный партийный пафос, гово-
рили о “борьбе за коммунистические души”, а также о разных индиви-
дуальных манерах писать, которые сливаются “в единый поток”.
Я. Смеляков попытался направить дискуссию о лирике в соответствии
с представлениями о едином потоке и разных индивидуальных манерах
письма, говоря о двух течениях — городском, интернациональном,
предпочитающем свободные ритмы, и деревенском, которому присущ
традиционный размер стиха и которое восходит к Твардовскому и
Есенину. Ставя эти два течения как равноправные рядом друг с другом
(этгх позиция с точки зрения репортера “Литературной газеты” скорее
выражала упрощение), Смеляков повышал ценность “городской”, сво-
бодной разновидности лирики, прослывшей сомнительной с точки
зрения приверженности к формальному экспериментаторству.

В целом констатировалось, что времена нехватки молодого попол-
нения миновали и что молодые авторы постепенно начинают выполнять
руководящие функции (возможно, это намек па прошедшие выборы в
правление Московской организации). Участники пленума, говоря о
20-х гг., отмечали, что в ту пору в руководстве писательскими орга-
низациями даже преобладали литераторы в возрасте до 30 лет. (Благо-
желательный взгляд в прошлое подчеркивал аптидогматнческий и апти-
сталипистский характер собрания). В выступлениях вера в “дело
коммунизма” смешивалась с тактическими маневрами по отношению к
нападкам со стороны представителей ортодоксального лагеря110.

О том, что “настроение подъема” в 1962 г. пе осталось без ком-
ментариев со стороны ортодоксальных сил, свидетельствуют статьи,
направленные на “отмежевание”, например, статья Н. Лидина “О
конфликте в драме” (“Советская культура”, 27 сентября 1962 г.).
Правда, и эта статья выдержана в духе преодоления определенных
схем литературного творчества, сложившихся при Сталине, и ее автор
сетует на все еще сохранявшиеся проявления “теории бесконфликт-
ности”, по, как уже неоднократно отмечалось, эта критика входила
в сферу минимального консенсуса, существовавшего в отношениях
между двумя лагерями. Позиция автора становилась яснее, когда он
начинал говорить о соотношении между критическим и социалисти-
ческим реализмом. Подобное определение позиций было сочтено не-
обходимым уже после XX съезда во избежание “недоразумений” (см.
гл. 4). Роль критического реализма при капитализме, ио словам Н. Ли-
дина, не должна переноситься па социалистические условия. Кри-
тический реализм указывает па плохое и призывает к хорошему.
Социалистический же реализм указывает па хорошее (путь к ком-
мунизму) и при этом избегает плохого. Эта удобная формула со всей
очевидностью должна была предостеречь от возникновения в резуль-
тате XXII съезда некого “пеокритического реализма” с “узкой прав-
дивостью” в противоположность “большой правде” социалистического
реализма.
6.5. “Один день Ивана Денисовича”

Литературным событием, имевшим большие последствия, преиспол-
нившим антисталинистов надежды и подтвердившим опасения их про-
тивников, стало появление повести А. Солженицына “Один день Ивана
Денисовича” в “Иовом мире” (1962 г., № 11). Это было первое обра-
щение писателя к литературной общественности. Место действия —
сталинский трудовой лагерь в Сибири. После почти годичных усилий
Твардовского произведение было одобрено лично Хрущевым как
“жизнеутверждающее” и получено согласие ЦК КПСС па его публи-
кацию. Это означало отмену действия обычных цензурных инстанций.
Высокопоставленные функционеры СП прежде выражали сомнение в
осуществимости публикации ио политическим причинам111. Напротив,
в рецензии Г. Бакланова говорилось, что речь идет об одном из произ-
ведений, подготовленных самой жизнью, одном из таких, которые
ждет читатель. Назначение произведения, по его мнению, заключалось
в призыве к тому, чтобы описанное не повторилось. Это назначение
связываясь тем самым с напоминанием, прозвучавшим на XXII съезде.
В соответствии с такой направленностью рецензия называлась “Чтоб
это никогда пе повторилось” (“ЛГ”, 22 ноября 1962 г.). Новое заклю-
чается в показе беззакония времен культа личности. Тем самым, по
мнению рецензента, высказывалась “правда” о недавней эпохе. Воз-
действие повествования объясняется как раз тем, что оно представляет
собой не “крик души от боли”, напротив, рассказчик избрал “спокой-
ную” манеру письма. Центральная тема — сохранение человеческого
достоинства в экстремальных условиях. При этом Бакланов отмечает,
что Солженицын сам был заключенным. Вывод, который он сделал из
произведения, заключался в том, что парод, несмотря па достигнутое,
мог бы добиться еще большего, не будь лет произвола. Подразуме-
вавшееся в этом высказывании противостояние народа и диктатора
показывает, что материал для исследования минувшей эпохи был
далеко еще не исчерпан. Резюме Бакланова о невозможности писать
теперь как раньше включает и соответствующий призыв к коллегам-
писателям. Симонов завершил свою рецензию словами о том, что
Солженицын, создав “Один день Ивана Денисовича”, проявил себя
как “подлинный помощник партии в священной и необходимой борьбе
против культа личности и его последствий” (“Известия”, 18 ноября J
1962 г.). Еще раньше Твардовский подчеркивал в своем предисловии к 1
повести, что такого рода бескомпромиссные произведения -- до-
казательство того, что “не существует облаете!’! и явлений
действительности, которые ие могли бы рассматриваться сегодня
советскими художниками и не были бы доступны для правдивого
описания. Дело только в том, какими возможностями располагает сам
художник”. Но догматические силы несколько позже использовали эту
констатацию для того, чтобы, несмотря па свое в высшей степени
критическое отношение к произведению Солженицына, применять факт
его публикации как алиби всякий раз, когда следовало отразить атаки,
в том числе с Запада, против «мнимого» подавления разнообразия
творчества112.

Если, подводя промежуточный итог, мы бросим взгляд назад, то
можно будет увидеть дискуссию о молодой литературе, развивавшуюся
прежде всего в сфере литературной критики и получившую
определенную направленность в пользу ортодоксальных сил па XXII
съезде. Эта тенденция выразилась в открытом неодобрении изда-
тельской политики журнала “Юность”, высказанном в выступлении
первого секретаря ЦК комсомола Павлова, и последовавшей затем
смене руководства редакции. Но на протяжении 1962 г. принимались и
кадровые решения в пользу антидогматическн настроенных молодых
литераторов, например, в правлении Московской организации СП и в
редакции “Юности”, причем встал вопрос о соотношении желательной
интеграции молодых со столь же желательным влиянием на них. Сам
Хрущев проводил в сфере литературной политики свой курс на де-
сталинизацию, связанный с фракционной борьбой в партии, содействуя
опубликованию двух произведений, следовавших этой линии (Евту-
шенко и Солженицына). И этот жест, равно как и его вмешательство в
литературную политику с противоположных позиций в 1957 г. можно
причислить к разделявшемуся им, как и прежде, представлению о
“планомерном руководстве развитием литературы со стороны партии”
(“Коммунист”, 1961, № 7, см. выше). “Ситуация неопределенности”,
существовавшая в 1961-1962 гг., дополнительно иллюстрируется двумя
на первый взгляд противоречившими друг другу литературно-поли-
тическими мерами. С одной стороны, в 1961 г., через год после смерти
Б. Пастернака, вышел том его стихов. С другой, в том же году был
конфискован рохман В. Гроссмана “Жизнь и судьба”, причем это сопро-
вождалось циничным комментарием, что книгу, может быть, можно
будет опубликовать “лет через двести-триста”113. Эти меры харак-
теризуются определенной систематичностью, и она устраняла свойст-
венную нм противоречивость. Пастернака, как уже говорилось, не
было в живых, Гроссман же жил еще до 1964 г., так что от него могли
еще исходить “опасности”.

6.6. Посещение Хрущевым выставки в Манеже. “Ветер

В ПАРУСА КОНСЕРВАТОРОВ”

Ортодоксальные силы в искусстве и литературе, как правило, предста-
вители старших поколений, предпочитали руководство такого рода,
которое было продемонстрировано в 1957 г., и с недоверием относи-
лись к поддержке произведений аптисталипистской и аптидогмати-
ческой направленности, большей частью молодых авторов. Такая
поддержка в 1962 г. представляла собой элемент руководства. При
этом позицию “стариков” в равной мере определяли политические
мотивы и соображения конкуренции. Инициатива, имевшая целью
воздействие па культурную политику Хрущева в соответствии с догма-
тическим курсом, исходила в конце 1962 г. от видных представителей
Союза художников, где с 1956-1957 гг. также росло влияние неорто-
доксальных сил. Приверженцы этого лагеря вновь и вновь организо-
вывали выставки художников, при Сталине клеймившихся как
“формалисты”, например, Р. Фалька. Используя “консервативный”
вкус Хрущева, проявлявшийся в оценке произведений искусства и
литературы, некоторые догматически настроенные художники во главе
с первым секретарем Союза художников РСФСР Вл. Серовым “подсу-
нули” ему па открывавшейся 2 декабря 1962 г. выставке “30 лет
МОСХ” в московском Манеже несколько работ художников и скульп-
торов-абстракционистов, которые до сих пор выставлялись только
полуофициально. Они были размещены в помещении, отделенном от
основной экспозиции. Официальная часть выставки охватывала широ-
кий стилистический спектр. Предварительное посещение выставки
партийным лидером 1 декабря 1962 г. возымело как раз такое действие,
которого желали ортодоксы. Его замешательство и возмущение, выз-
ванные отдельной “абстрактной” экспозицией, стоили организаторам
выставки упрека в “либерализме” и повлекли за собой, как уже было
в 1957 г., новые встречи руководителей партии с художественной
интеллигенцией 114.
г

В ряде статей под программными заголовками, как, например,
“Высокое призвание советского искусства. Служить пароду, делу ком-
мунизма” (“Советская культура”, 5 декабря 1962 г.) или “За идейность
и принципиальность в искусстве. Долг художника” (там же), форму-
лировалась аргументация для движения в консервативном направлении.
Одобрительное повторение высказываний Хрущева па выставке о
работах абстракционистов, частью оскорбительных, (“чуждо нашему
пароду; намалевано ослиным хвостом; духовное убожество худож-
ников и скульпторов”) возвещало о начале кампании против абстрак-
ционизма и формализма, поддержанной прессой и согласованной с
руководством партии. Как и в 1956-1957 гг., художников упрекали в
том, что они “под прикрытием новаторства и преодоления культа
личности” сходят с пути социалистического реализма и отступают от
коммунистического мировоззрения. Следовательно, догматические
круги защищали решения XXII съезда, как прежде и XX, от их якобы
“неправильного” истолкования.

Решающую роль в этой кампании играл Л. Ильичев, руководитель
созданной в ноябре 1962 г. Идеологической комиссии при ЦК КПСС.
Чтобы усилить контроль над литераторами, художниками и музы-
кантами, он планировал создать большой союз, призванный объединить
всю творческую интеллигенцию, но это намерение осталось нереали-
зованным115. В своей речи во время первой встречи с деятелями
искусства и литературы 17 декабря 1962 г. он подчеркнул, что слова
Хрущева об абстракционизме являются “началом нового этапа партий-
ного руководства развитием искусства и литературы” (“Правда”,
22 декабря 1962 г., док. № 53). Это означает пе что иное, как призыв
рассматривать малокомпетентные, проникнутые вкусовыми пристрас-
тиями высказывания партийного лидера в качестве направляющей
липин для культурной политики. Речь идет, следовательно, о явлении,
характерном и для последних лет сталинского господства. Цитируя в
своем выступлении письмо выдающихся деятелей культуры и ученых
Хрущеву, говоривших об опасности повторения методов, которые
казались преодоленными, Ильичев отверг опасения авторов и был прав
в том отношении, что подобные обвинения против “уклонистов” в
конце 40-х — начале 50-х гг. имели бы гораздо более тяжелые по-
следствия. С другой стороны, Ильичев оправдывал вмешательство
руководителей партии тем, что большая группа художников желала
такого шага ввиду нарастания “формалистических тенденций”, заявив
об этом в своем письме. Одновременно он необоснованно утверждал,
что не случилось “ничего особенного, необычного”, говорил, что ЦК
доволен тем, как деятели искусства и литературы несут ответствен-
ность за развитие культуры.

Используя этот аргумент, Ильичев попытался представить откло-
нения малозначащими явлениями. Он говорил, в частности, что и па
Западе абстракционизм миновал пик популярности. Сказанное, однако,
противоречило усилиям, затраченным па борьбу с абстракционизмом.

Другие упреки в адрес абстракционистов касались того, что они,
подобно издателям подпольных журналов, презирают парод, если
думают, что он недостаточно зрел для понимания их произведений.
Ввиду использования советской абстрактной живописи буржуазной
идеологией, — Ильичев упомянул в своей речи на заседании Идеологи-
ческой комиссии 26 декабря 1962 г. (“Советская культура”, 10 января
1963 г.), что некоторые из этих произведений “в определенных целях”
были опубликованы журналом “Лайф”, — вновь вводится в игру
призыв к бдительности в борьбе против буржуазной идеологии и под-
черкивается невозможность мирного сосуществования буржуазной и
социалистической идеологий. Аргумент инструментализации проти-
воречил констатировавшемуся ранее снижению привлекательности
абстракционизма на Западе, если только не рассматривать воспроиз-
ведение работ абстракционистов из СССР на Западе независимо от их
восприятия западной публикой как чистую провокацию но отношению
к Советскому Союзу. После того, как в сфере изобразительного
искусства стрелки были переведены на “расчет”, — и это касалось и
атмосферы, и идеологии, — Ильичев, будто сделав само собой разу-
меющийся шаг, перешел к литературе, чтобы с высоты партийного
уровня заклеймить якобы нездоровые явления, встречающиеся в пей.
Он, например, отверг “панические и клеветнические” произведения о
временах культа личности и ратовал за “жизнеутверждающее раскры-
тие отрицательных сторон” той эпохи.

Как в 1957, так и в 1961-1962 гг. речи партийных функционеров
высокого ранга были “удвоены” в передовых статьях партийной
печати. В передовой статье “Правды” от 23 декабря 1962 г. с одоб-
рением отмечалось расширение влияния партии на все сферы общест-
венной жизни в соответствии с принципами широкой партийности,
отожествляемой с народностью. Склонность к модернистским и форма-
листическим течениям есть не что иное, как подражание реакционному
буржуазному искусству и уж никак не новаторство. Это скорее мода,
которая не к лицу советскому художнику и которая не нужна пароду.
Встречи руководителей партии с “творческой интеллигенцией” свиде-
тельствуют о том, как последовательно партия добивается устранения
последствий культа личности. Эта аргументация внушала мысль о том,
что “отклонения”, ставшие поводом для встречи, следует причислить к
последствиям культа личности. Такое предположение косвенным обра-
зом подтверждается при знакомстве со статьей в “Советской культуре”
от 29 сентября 1962 г. Опа появилась в тот же день, когда “Лите-
ратурная газета” сообщала о выдержанном в “либеральном” духе
собрании московских писателей (см. выше). В ней говорилось, что
“крайние настроения” отдельных художников, т. е. отклонения в на-
правлении “натурализма” или “примитивного новаторства” вполне
понятны как реакция па “огосударствление” или “оказёпивапие” твор-
чества и па “принудительно оптимистический дух”, навязывавшийся
им при Сталине. Это понимание, о котором еще в сентябре 1962 г.
давала себя знать попытка объяснения не одобрявшихся явлений, было
вытеснено в декабре того же года “пафосом устранения”.

Аспект “слепого подражания”, “повторения уже отработанного”
появлялся в уже упоминавшейся речи Ильичева па заседании Идеоло-
гической комиссии, в котором участвовали 140 молодых писателей,
художников, композиторов, кино- и театральных режиссеров. Сек-
ретарь ЦК следующим образом расставил акцепты: 1) Имена подверг-
нутых критике молодых литераторов Евтушенко и Аксенова, а также
скульптора Неизвестного, которого Хрущев атаковал во время выс-
тавки в Манеже, появились теперь в одном ряду, были вписаны в
единый контекст, хотя их “прегрешения” против социалистического
реализма отличались друг от друга; 2) Литераторы и художники, при-
нявшие критику в свой адрес и отчасти сделавшие выводы из нее, — в
их число входили трое вышеназванных, — противопоставлялись тем
неназванным, которые еще не сделали такой шаг и находили в своей
позиции поддержку части художественных и литературных крити-
ков116. Правда, и в адрес представителей первой категории была
сделана оговорка о том, что Евтушенко и Вознесенский писали как
хорошие, так и “низкие” стихи; 3) Нельзя превращать культ личности
в сенсацию. Это слишком серьезная тема и, кроме того, не следует
забывать о других сторонах советской жизни. Эта линия, которую чуть
менее года назад представлял Чалмаев (см. выше), теперь проявилась
па партийном уровне, обретя тем самым директивный характер. Давая
указания в авторитарной манере, Ильичев заверял в то же время, что
определенные методы, свойственные временам культа личности, стали
несостоятельными. Так, но его словам, больше пет “проработок писа-
телей” и “наклеивания ярлыков”, острие борьбы обращается не против
молодых художников и писателей, а против искажений социалисти-
ческого реализма. Такое высказывание волей-неволей порождает
вопрос о критериях различия между “товарищеской критикой”, с одной
стороны, и “проработкой” — с другой. Искажения социалистического
реализма также сводились к примерам творчества определенных писа-
телей, так что границы между борьбой против результата творческого
процесса и борьбой против личности, осуществлявшей его, оказывались
подвижными. Эта же подвижность границ была характерна и для уже
описанных или еще ждущих описания событий в процессе развития
литературной политике. О йен свидетельствуют меры кадрового харак-
тера, исключения из СП или судебные процессы.

Молодые художники и писатели, выступавшие на заседании, хотя
и рассматривали критику со стороны Хрущева отчасти как справед-
ливую, использовали возможность, чтобы высказать свои заботы и
представить свою точку зрения. Евтушенко жаловался как па отрица-
тельные эпитеты, которыми его наделяла печать (например, духовный
вождь стиляг), так и на недостаточное доверие к молодежи. Во время
поэтических выступлений, но его словам, билеты распределялись под
контролем па предприятиях и в учреждениях, ожидающих не пускали
даже в полупустой зал потому, что “о них ничего не знают” и они,
чего доброго, могут задавать “неправильные вопросы”. Разгон соб-
рания на площади Маяковского комсомольцами и дружинниками —
капитуляция перед незначительным меньшинством псевдолириков
(Евтушенко имел в виду авторов подпольных журналов, уничижи-
тельная оценка которых с его стороны была, возможно, тактической
уступкой), в остальном же там читаются только “советские стихи”.
Аксенов заверял, что связан с “отцами” и их революционными
идеалами и опровергал голоса, которые желали вбить клип между
молодежью и старшим поколением. Это касалось критиков как в
собственной стране, так и за границей. С помощью такого ритори-
ческого приема Аксенов провел параллель между аргументацией запад-
ных средств массовой информации и советских критиков-догматиков.
Ведь именно последние представляли эту точку зрения, о чем свиде-
тельствует дискуссия на данную тему в № 11 журнала “Октябрь” за
1962 г. Он прибавил, однако, что надо демонстрировать большую
уверенность в себе по отношению к западной прессе. Окуджава выра-
зил непонимание, почему председатель Ленинградской организации
А. Прокофьев наложил запрет па выступление Евтушенко и других
молодых лириков в своем городе117.
Ильичев произнес свою речь 26 декабря 1962 г., но она была опуб-
ликована только 10 января 1963 г. Перед этим К. Федин в качестве
председателя СП СССР отметил в “Литературной газете” от 1 января
1963 г., что “экстремизм”, подвергнутый критике, в изобразительном
искусстве проявился сильнее, чем в современной литературе, хотя и в
ней можно наблюдать некоторые тенденции к отрыву формы от содер-
жания. В каждом отдельном случае их следует вскрывать с помощью
“умной критики”. В статье Федина отсутствовали понятия “абстрак-
ционизм” и “формализм”. Его утверждение о том, что задачи, стоящие
перед литературой, нельзя решить с помощью кампаний, можно рас-
сматривать как призыв, обращенный и к партии, и к ортодоксальным
писательским кругам. С другой стороны, относительно примиритель-
ный той статьи можно воспринимать также как призыв и в то же время
предложение литераторам сдержать “экстремизм”. “Уравновешива-
ющим” образом воздействовал на литературно-политическую атмос-
феру и вечер памяти М. Цветаевой, посвященный 70-летпю со дня ее
рождения. Публикация стихов поэта еще в 1956 г. в “Литературной
Москве” и в 1961 г. в “Тарусских страницах” вызвала шок118. На этом
примере видно, что ужесточение литературной политики, обозначив-
шееся к рассматриваемому моменту, хотя и доминировало, ио пе охва-
тывало все области литературной жизни.

6.7. Мартовская встреча руководителей партии с

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЕЙ И IV ПЛЕНУМ

Правления СП СССР. Кульминация кампании против

ФОРМАЛИЗМА И АБСТРАКЦИОНИЗМА

Какие причины привели к тому, что, несмотря на предупреждение со
стороны Федина, кампания пе только не прекратилась, но двигалась к
своей кульминации в виде новой встречи руководителей партии с
“творческой интеллигенцией”, за которой последовали покаянные
заявления авторов, подвергшихся проработке? Эти причины лучше
всего раскрываются в речах Ильичева и Хрущева, произнесенных на
встречах 7 и 8 марта (“Об ответственности художника перед паро-
дом.” — “Правда”, 9 марта 1963 г., “Высокая идейность и художест-
венное мастерство — великая сила советской литературы и искус-
ства.” — “Правда”, 10 марта 1963 г., док. № 54).
1) Уже в конце февраля в статье “Советской культуры” шла речь
о бесплодном диспуте во время заседания секции драмы Московской
организации СП (и сама статья называлась “Бесполезный диспут” —
“Советская культура”, 26 февраля 1963 г.). Автор высказывал недо-
вольство тем, что партийная точка зрения утонула в многословии. Этот
факт, вероятно, представлял собой составную часть критики со сто-
роны Ильичева в адрес “неясной позиции” Московской организации. '
Он свидетельствовал о том, что влияние догматических писательских
кругов па партийное руководство, усилившееся со времени выставки в i
Манеже, принималось пе без возражений. Мера кадрового харак- •
тара — смена председателя правления Московской организации j
С. Щипачева, который на собрании в сентябре предыдущего года без >
каких-либо ограничений выступил в поддержку молодых авторов, i
включая и подвергавшихся до тех пор нападкам (он оставил свой пост \
“но собственному желанию” — “Правда”, 17 марта 1963 г.), и пазпа-
чепие ортодоксально настроенного Г. Маркова, — была продиктована ;
стремлением прояснить позицию Московской организации. Судя по •
статье, опубликованной в “Правде” 23 марта 1963 г., самокритика ;
Щипачева была, тем не менее, “малоудовлетворительной”. И это <
можно также оцепить как знак внутреннего сопротивления.

2) Некоторые молодые художники и писатели, которых Ильичев -
в декабре объявил благоразумными, вернулись, по мнению партийного
руководства, к старому или недостаточно ясно заявили о своем верном :
понимании ситуации. Приводились “неприятные впечатления” (Хру- |
щев), оставшиеся от их поездок на Запад. Правда, биография Евту- ;
шенко, опубликованная во французском журнале “Экспресс”, и i
интервью, которое Аксенов и Вознесенский дали польскому журналу 1
“Политика”, ко времени встречи еще пе стали предметом обсуждения.
К тому же Евтушенко и Рождественский (последний в “ЛГ” 15 фев- ;
раля 1963 г.) вновь выступили в защиту абстрактного искусства и j
права па эксперименты или не дистанцировались достаточным образом <
от абстракционистов. Хрущев призвал их (в “отеческом тоне”) при- :
знать свои ошибки119.

3) Ответственность за “невысказанные” взгляды творческой мо- ,
л одеж и была косвенно возложена на И. Эренбурга, “либеральную” !
позицию которого в отношении сосуществования различных паправ- 5
лепий в искусстве и литературе, подобно 20-м гг., Хрущев резко
атаковал. Эренбург выразил эту позицию в своих мемуарах, пуб- i
ликацпя которых началась с 1960 г. в “Новом мире”. Опи имели ’
большой успех у читателей, ио вызвали и возражения, прежде всего в j
।ом, что касается изображения сталинского времени. Задача писателя,
но словам Эренбурга, заключается в том, чтобы показать, в каких
условиях приходилось тогда жить и писать (“Известия”, 6 февраля
1963 г., ответ па опубликованную там же статью Ермилова). Воз-
ражения появлялись поначалу главным образом в литературной
критике, а затем были подняты на партийный уровень в результате
подробного рассмотрения “дела Эренбурга” в речах Ильичева и
Хрущева. Это имело целью и “закрытие” темы десталинизации.
Выделяются три пункта критики. Во-первых, “теория молчания”,
которую выдвинул Эренбург, т. е. утверждение о том, что о массовых
арестах знали, но не осмеливались критиковать их. По мнению Ильи-
чева, эта проблема, т. е. согласие с актами произвола, уже снята с
повестки дня благодаря решениям XX съезда. Хрущев уточнил, что о
репрессиях были информированы, ио думали, что речь идет на деле о
врагах парода. Кроме того, Сталина подстрекали па репрессии Берия и
Каганович, а в последние годы жизни он был тяжело болен (мания
преследования). Таким образом, здесь снова имеет место персонали-
зация причин политических событии времен Сталина. Чтобы опроверг-
нуть утверждения о “молчании”, Хрущев цитировал письмо Шолохова
Сталину, написанное в 1933 г., в котором тот сообщал о перегибах,
допускавшихся в ходе реквизиции зерна. Кроме того, партийный лидер
вновь выступил против одностороннего “темного” изображения 30-х и
40-х гг. с позиций якобы безучастности. В-третьих, Эренбурга упрекали
в лицемерии и даже соучастии, т. к. с ним самим, прежде всего как с
евреем, ничего не случилось120.

4) Вопрос об отношении “отцов и детей” был поднят для выяс-
нения па партийный уровень. Поводом к этому послужил фильм
“Застава Ильича”, который уже во время создания стал предметом
ожесточенных споров, а после переработки и выпуска в 1964 г. полу-
чил более безобидное название “Мне двадцать лет”. Критика была
обращена, во-первых, против самого фильма, создателям которого не
удалось-де заклеймить тунеядцев среди молодежи. Фильм в целом, как
утверждалось, создает впечатление, будто молодые люди в своих отцах
больше не видят “учителей”, примеры для подражания и могут обой-
тись без их совета. Фильм намекает якобы па тургеневскую проблему
“отцов и детей”, которая больше не существует в социалистическом
обществе. В этой связи вторым объектом атак стал писатель В. Некра-
сов, включивший положительную рецензию на фильм, который он
увидел еще до выхода па экраны, в свои заметки о поездке в США и
Западную Европу (“По обе стороны океана.” — “Новый мир”, 1962 г.,
№ И и 12). Чтобы подтвердить свою точку зрения, Некрасов привел
слова польского кинорежиссера Л. Ванды, который “подобного еще не
видел”. Некрасов с похвалой подчеркивает в фильме как раз то, что
порицает Хрущев, т. е. поиск самой молодежью “как дальше”. Он
поблагодарил авторов фильма за то, что они пе вывели па экран
поседевшего рабочего, который понимает все и может ответить па все
вопросы. Иначе фильм был бы “мертвым”. Это замечание партийный
лидер счел недостойным советского писателя121.

В соответствии со способом функционирования советской литера-
турной политики того времени встреча означала пе заключительный
пункт, а порождала новые собрания в организациях СП, на которых в
значительной степени воспроизводилась позиция Хрущева, а нерадивые
авторы призывались к самокритике. Ортодоксально настроенные писа-
тели открыто выражали свое удовлетворение тем, что “отклонив-
шаяся” молодежь получила отпор со стороны партии (об этом говорил
Кочетов в “Литературной газете” от 16 марта 1963 г.), видя, что их
позиции, пошатнувшиеся прошлой осенью, снова укрепились122 . Л. Ча-
ковский в качестве главного редактора “Литературной газеты” по
крайней мере на словах занял промежуточную позицию, заявив: “Сле-
дует продолжать развивать достижения в области культуры, бережно
относясь к ним и защищая как анархиствующих либералов, так и от
догматиков, которые обладают сомнительным даром царя Мидаса
обращать своим прикосновением все живое в бездушный металл”
(“Правда”, И марта 1963 г.). Тем не менее он однозначно конста-
тировал, какие тенденции, но его мнению, были “апархистски-либераль-
пыми”: теория примата таланта перед идейным содержанием, что
представляло собой невысказанный намек па статью Померанцева
1954 г. (см. гл. 2), а также замена социального и классового анализа
“либеральными вариациями па тему общечеловеческого гуманизма”123.
Тем самым пространство маневра “влево” было существенно ограни-
чено в том, что касалось функции посредничества.

Важнейшим форумом, который состоялся вслед за встречей, был
IV пленум Правления СП СССР, работавший! с 26 но 28 марта 1963 г.
Перед этим прошло собрание актива Московской писательской орга-
низации (сообщение в “ЛГ” от 19 марта 1963 г.). На нем говорилось о
необходимости объявить “тревогу 1-й степени” в борьбе против буржу-
азной идеологии. Подвергалась критике “неясная позиция” “Нового
мира”, который, опубликовав “Один день” Солженицына, опубликовал
и его второе произведение “Матрёнин двор” с “сомнительным выска-
зыванием”. (Критика произведения ио традиции связывалась с кри-
TiiKoii журнала, опубликовавшего его, и лиц, ответственных за это).
Важнейшее значение на этом собрании имела констатация того факта,
что революционная традиция советской литературы была заложена в
30-е гг. Столь сильного отпора всем антидогматически настроенным
писателям, которые хотели после смерти Сталина опираться па тради-
ции 20-х гг., еще не было.

IV пленум Правления СП характеризовался, с одной стороны,
осмыслением тезисов Хрущева и Ильичева, сформулированных во
время встречи 7-8 марта, а с другой — новым “скандалом” вокруг
автобиографии Евтушенко, опубликованной во французском журнале
“Экспресс” и носившей па себе след сильного вмешательства редакции,
п интервью Аксенова и Вознесенского польскому журналу “Политика”.
По мнению Правления СП, оба материала содержали высказывания,
вредившие авторитету Советского Союза и советской литературы. В
разделе автобиографии, посвященном современности, как и в стихо-
творении “Наследники Сталина” (опубликовано в октябре 1962 г.),
Евтушенко указывал на силу, которой обладают сталинистские эле-
менты в партии, и иа борьбу молодежи за исправление ошибок отцов.
Аксенов и Вознесенский ратовали за самостоятельное мышление моло-
дежи, которая отходит от стереотипов поведения, характерных для
времен культа личности. В литературе следует освободиться от “уста-
ревших вопросов”, таких, как проблема положительного героя. Одни
только эти выдержки показывали, что для атаки со стороны догмати-
ческих сил было достаточно широкое пространство124 .

В основных докладах па IV пленуме Правления СП, с которыми
выступили Федин, Прокофьев и Тихонов, а также в прениях, прозву-
чала резкая критика выступлений трех авторов в печати. Она была
включена в контекст идеологической борьбы двух систем и тем самым
узаконена (отчет в “Правде” 29-29 марта 1963 г. под названием “За
высокую идейность и художественное мастерство советской литера-
туры”). Роль советской литературы формулировалась таким образом,
что она, с одной стороны, “содействует укреплению мира”, а с другой
является “учебником для миллионов” и помогает историческому “пос-
тупательному движению” людей. Оба фактора позволяют увидеть
отклонения от принципов социалистического реализма как вредные и
безответственные, гак как они содействуют “идеологическому разору-
жению” советской литературы. Во время поездок за границу советский
писатель должен вести себя так, чтобы быть достойным своей Родины
и выступать носителем прогрессивных идей, чего, например, Евту-
шенко со всей очевидностью не сделал. Ярким событием пленума стали
самокритичные выступления Евтушенко и Вознесенского (док. № 55)
(Аксенов, не присутствовавший па пленуме, принес покаяние позже в
газетной статье (док. № 56), а также речь Ч. Айтматова как “образ-
цового” молодого автора. Покаянные выступления представляли собой
жонглирование между отказом от собственной позиции и ее сохра-
нением, между необходимой предупредительностью и сдержанностью.
Вознесенский просто обещал работать и признал свою ответственность.
Евтушенко признал некоторые “преувеличения” в своей автобиогра-
фии, написанной слишком поспешно, а также незнание приемов бур-
жуазной прессы, не останавливающейся перед искажением смысла.
Конечно, это “жонглирование” было распознано и самокритика обоих
была оценена в комментарии “Правды”, а позже и в ряде других,
отчасти сатирических, статей (“Куда ведет хлестаковщина.” — “Комсо-
мольская правда”, 30 марта 1963 г.) как неудовлетворительная125. В
своей покаянной статье (“Ответственность.” — “Правда”, 3 апреля
1963 г.) Аксенов говорил о задачах советского писателя в борьбе
идеологий, сформулированных во время мартовской встречи, признал
критику, заявил, что стыдится некоторых положений интервью, дан-
ного наспех, и также пообещал работать и сделать своим принципом
оптимизм. Добавив, что он хочет создать своего собственного неповто-
римого положительного героя, Аксенов, оставлял открытыми все вари-
анты решения этой задачи при возможности ее широкой интерпретации.
Это свидетельствовало, что и для Аксенова публичная самокритика не
означала полного отказа от собственной позиции.

Чтобы продемонстрировать, что молодое пополнение состоит не
только из “неудобных” авторов, но что, напротив, эти последние
представляют лишь незначительное меньшинство, в отчете было уде-
лено довольно много места воспроизведению речи молодого кир-
гизского писателя Ч. Айтматова (док. № 55)126. Для опровержения
тезиса о конфликте поколений он воспроизвел директивы, заданные
Хрущевым и Ильичевым. Оп поддержал критику в адрес Аксенова,
Евтушенко и др. и призвал авторов к исправлению их ошибок. Опи, по
словам Айтматова, должны способствовать созданию образа современ-
ника, человека 60-х гг., который можно было бы оставить потомкам.
Это труднее и ответственнее, чем писать “по вкусу Запада” и иронизи-
ровать из “ресторанов” над трудностями жизни. Следует ориенти-
роваться па Маяковского и Горького, а не па Пастернака. Последние
слова были намеком па одни нз ответов Вознесенского в ходе интервью
журналу “Политика”, когда он в качестве своих идеалов назвал
Маяковского и Пастернака. В письме пленума в адрес ЦК КПСС
выражалась благодарность писателей партии и содержалось обещание
выполнить поставленные ею задачи.

Путь к их решению видели в том, чтобы авторов, подвергнутых
критике, послать в командировки в отдаленные районы страны, где
они могли бы познакомиться с созидательными совершениями трудя-
щихся, иными словами, “узнать жизнь”. Так как по традиции крити-
ковались пе только писатели-“уклонисты”, по и редакции журналов, в
которых были опубликованы соответствующие произведения, то после
самокритики авторов в №4 “Нового мира” и “Юности” за 1963 г.
появились заявления редакций. В них были повторены позиции, сфор-
мулированные на мартовских встрече и собраниях, и выражено само-
критичное отношение к некоторым публикациям (имелись в виду
мемуары Эренбурга и путевые заметки Некрасова в “Новом мире” и
несколько рассказов в “Юности”, которые вместо героизма содержали
“расслабленные бытописания эгоистических переживаний”). Аксенов
признал “оскорбление трудового парода” из-за слишком низкого удель-
ного веса темы труда в литературе127, другой литератор заявил о
необходимости “покончить с лирической самоуглубленностью” и при-
звал ровесников ехать па стройки. “Новый мир” заявил о своей
приверженности социалистическому реализму, подтвердил заданное
партией неприятие обособления формы и подчеркнул, что в центре
внимания должен стоять человек. Публикация повести Солженицына
“Один день Ивана Денисовича” важна в трояком отношении. 1) Она
опровергает тезис о стеснении и регламентации в отношении литера-
торов, имеющий хождение па Западе; 2) опа показывает антинародный
характер культа личности и 3) свидетельствует о том, что подлинное
новаторство покоится на “традициях правды” в искусстве и литера-
туре, а не является формалистическим. Ссылаясь па первое про-
изведение Солженицына, редакция журнала как бы взывала к
консенсусу, достигнутому в этом вопросе с партийным руководством
(напротив, для последнего аргумент о публикации “Одного дня” имел
в то время функцию алиби). Необходимая ио тактическим сообра-
жениям “самокритика” редакции подразумевала готовность к про-
должению аптпдогматнческой линии. Как представляется, это под-
тверждает и взгляд на список авторов, предназначавшихся в 1963 г.
для публикации в “Новом мире”. Он был составной частью “покаянной
статьи” и включал имена Аксенова, Солженицына, Владимова и
Яшина. Не только Аксенов, но и Солженицын и Яшин входили в число
писателей, которых догматическая сторона взяла па прицел — кого
впервые, кого снова. С Солженицыным это произошло из-за его
рассказа “Матрёнин двор”, Яшину вменялся в вину очерк “Вологод-
ская свадьба” (“Новый мир” 1962, № 12, см. также ATS IPI 266 1963).
Тем самым редакция доказывала, что “традиция правды” всегда озна-
чала для нее и “неудобную” правду. Здесь не рассматривается вопрос
о том, относится ли сказанное и к “Молодой гвардии” того времени.
Во всяком случае, редакция просила извинения за публикацию пьесы
К. Икрамова и В. Тендрякова “Белые флаги” (1963 г., № 3). В конце
60-х гг. этот журнал стал “неудобным” совершенно по-иному, из-за
преувеличенного подчеркивания в некоторых своих публикациях
национально-русского начала (см. гл. 9).

6.8. Самоустранение партии от кампании

АДМИНИСТРАТИВНЫХ МЕР СО СТОРОНЫ РУКОВОДСТВА СП

С различными “признаниями вины” кампания формально закончилась.
Ортодоксы столкнулись теперь с определенной дилеммой, ведь “вой
врагов” (так говорил А. Прокофьев па IV пленуме Правления СП)
начинался не только в случае опубликования проникнутых мотивами
социальной критики произведений советских авторов (“злорадство”),
по и тогда, когда эти авторы подвергались нападкам, преследованиям и
т. д. (возмущение и солидарность). Для партийного руководства это
означало необходимость взвешивать, — с учетом внутри- и внешне-
политической ситуации, — с какой реакцией заграницы оно было
скорее готово считаться. При этом оно должно было исходить из того,
что “злорадство” могло быть ликвидировано в той мере, в какой
ограничивались или прекращались нападки па “отклонявшихся” авто-
ров. Литературно-политическое развитие после IV пленума показывает,
что Хрущев умел принимать во внимание эту перспективу128. Пуб-
ликация интервью Твардовского, подвергшегося критике главного
редактора “Нового мира”, московскому корреспонденту ЮПИ Ша-
пиро в “Правде” от 12 мая 1963 г. и умеренный тон передовой номера
той же газеты от 19 мая 1963 г. сигнализировали о постепенном отходе
от осуждающей тональности. Перед этим состоялась первоначально
планировавшаяся па декабрь 1962 г. и объявленная в сентябре на
собрании Московской! организации конференция молодых писателей со
всего Советского Союза. Перенесение конференции было, возможно,
отчасти связано с необходимым, по мнению ортодоксальных сил,
сокрушением аитпдогматического настроения, осенью 1962 г. еще пре-
обладавшего среди писателей (ср. ATS IPI 266 1963). Вступительный
доклад Федина в “Литературной газете” от 9 мая 1963 г. иод про-
граммным названием “Учитесь у жизни” был выдержан в весьма
патетическом стиле, как и сообщение о самой конференции в том же
номере (“И дальше в путь”). Будто отвечая на вызов, Федин пред-
ставил встречу как праздник и взывал к единству парода и партии.
Следует подчеркнуть три пункта его речи: 1) Почти все присутству-
ющие моложе 30 лет. Эта констатация должна была означать реакцию
па недовольство участников III съезда писателей недостатком молодого
пополнения. Примерно 80 из 170 участников — комсомольцы. Тем
самым констатировались связь литературной молодежи с партией и
малонредставительиый характер немногих «диверсантов», обращавших
на себя внимание (пусть даже в этих словах можно было видеть и
упрек в том, что их могло бы быть больше, хотя это и вопрос возраст-
ной границы). 2) Многие молодые литераторы и после опубликования
первой книги еще не отказались от своих профессий и не спешат
превращаться в профессионалов слова. Это наблюдение представляет
собой намек на нередкие прежде сетования но поводу недостаточного
знания жизни некоторыми молодыми авторами и их слишком раннюю
профессионализацию. Следовательно, молодежь, созванная па кон-
ференцию, п в этом смысле служила образцом. 3) Шла речь и о
“неразрывных узах поколений”, па этот раз будучи связанных с
призывом к коллегам “передавать опыт” в духе Горького. Правда,
Аксенов, Евтушенко и Вознесенский отсутствовали, находясь в коман-
дировках, ио их “отрицательный пример” как отзвук кампании был
упомянут в ходе дискуссии. Если еще в сентябре на собрании мос-
ковских писателей изображение скептических и циничных молодых
героев оправдывалось “гражданской необходимостью” преодоления
таких явлений (см. выше), то теперь призыв к “гражданской созна-
тельности” молодых литераторов сводился к изображению героев
созидательного труда, облагороженному революционной романтикой.
Первый секретарь ЦК комсомола С. Павлов, снискавший известность
своими резкими выступлениями, в том числе па XXII съезде (см.
выше), упрекал Аксенова и других в том, что они, желая вскрыть
догматические извращения марксизма, извращают сам марксизм (“Ком-
сомольская правда”, 11 мая 1963 г.). Упрек в покушении па “теоре-
тические основы” советского общества несколько десятилетий назад,
конечно, повлек бы за собой более жесткие последствия, а теперь,
когда кампания шла на убыль, он не возымел таковых и не дал ей
повой пищи. Выступление космонавта IO. Гагарина, призвавшею к
расширению научно-технического кругозора писателей, служило, с
одной стороны, подкреплению соответствующих призывов, с которыми
выступало руководство СП, а с другой — показу “настоящего героя”,
который был бы достоин воплощения в литературе.

Об изменениях литературно-политической атмосферы часто возве-
щали нюансы в выступлениях печати или топе собраний. Интервью
Твардовского корреспонденту ЮПИ Шапиро (письменные ответы на
вопросы, поставленные в письменной же форме с заверением амери-
канского журналиста пе публиковать интервью до его появления в
Советском Союзе) состоялось но запросу и по указанию МИД СССР
и ЦК. Вероятно, оно должно было помочь опровержению цирку-
лировавших за границей слухов об отставке Твардовского с поста
главного редактора. После дискуссий с руководителем Идеологической
комиссии Л. Ильичевым об отдельных формулировках интервью было
одобрено ЦК. Первоначально оно предназначалось только для
“Ныо-Иорк Таймс”, по Твардовский настоял па одновременной публи-
кации и в “Правде”, ссылаясь па одобрение со стопы ЦК. Будучи
кандидатом в члены ЦК КПСС, он, очевидно, мог выдвигать такие
требования. Па протяжении многих лет между “Правдой” и Твар-
довским существовали особые отношения, благодаря которым все речи
и стихотворения, предлагавшиеся поэтом, публиковались там пе взирая
па критику, которой он подвергался в разное время. Только в 1967 г.,
с ростом давления на “Новый мир” и его главного редактора, эти
“особые отношения” пришлось прекратить129. На первый взгляд,
интервью существенно пе отличалось от редакционной статьи в № 4
“Нового мира” за 1963 г., по, если приглядеться внимательнее, обнару-
живались некоторые смягченные формулировки. Правда, Твардовский
повторял свои возражения против “ложного”, “формалистического”
новаторства, но, соглашаясь с партийной критикой, он пе назвал
Некрасова, который, будучи членом партии и пе занимая столь видные
позиции, как Твардовский! и Эренбург, снова был призван к ответу за
свои очерки “По обе стороны океана”. Критика в отношении Эрен-
бурга теперь также только “воспринималась всерьез”, а не признава-
лась правильной, как в апреле130.

Передовая статья “Правды” от 19 мая 1963 г. (док. № 58) харак-
теризовалась двумя акцептами, один из которых, как и интервью
Твардовского, был своего рода намеком па ослабление прямого вмеша-
тельства партии в литературно-политический процесс. Важнейшее поло-
жение статьи заключается в том, что партия пе видит необходимости
опекать художественную интеллигенцию на каждом шагу и точно
разъяснять ей, как она должна писать, рисовать и т. д. После того, как
партия определила главную линию, от деятелен культуры требуются
смелость и самостоятельность па основе доверия к ним со стороны
партии. Одновременно партия отказалась от практиковавшихся еще в
марте односторонних заявлений в поддержку только одного “лагеря”,
порицая со своей высокой позиции такие недостаточно устраненные
нездоровые явления в творческих союзах, как “проработку коллег”,
“критиканство”, “раздражительность” и т. д. Второй акцепт статьи был
сделан па присуждении Ленинской премии за 1962 г., состоявшемся за
месяц до этого. В области литературы лауреатами стали Ч. Айтматов,
С. Маршак и Р. Гамзатов. Этот выбор с учетом момента свидетель-
ствовал о проявленной па деле тонкости в литературной политике —
ведь, как отмечала передовица, он подчеркивал единство поколений
(известному детскому писателю Маршаку было в момент присуждения
награды 75 лет, Гамзатову 40, а Айтматову 34 года) и национальностей
(наряду с москвичом Маршаком киргиз Айтматов и дагестанец Гам-
затов). Выдвижение кандидатуры Айтматова, очевидно, преследовало
цель демонстративного решения сразу двух проблем. Во-первых, на-
глядно, не только иа словах, опровергалось утверждение о сущест-
вовании “конфликта отцов и детей”, во-вторых, партия показывала,
что опа умеет награждать и молодых авторов, если они при соответ-
ствующих творческих достижениях “пе проявляют себя с отрица-
тельной стороны”. Подробно воспроизведенное в печати выступление
Айтматова против Евтушенко на IV пленуме, т. с. еще до присуждения
премии, — происходившего всегда 22 апреля, в день рождения
Ленина, — ио уже после основательного предварительного “прощу-
пывания” кандидатов, тем самым приобрело особую обратную силу.

Чтобы продемонстрировать, что отход партии от текущей кампа-
нии не означает отказа от ее руководящей роли в художественной
сфере, июньский пленум ЦК был посвящен в основном вопросам
идеологической работы. С западной точки зрения замена прямого
вмешательства партии в литературную политику и доминирование
органов СП при принятии решений в этой сфере, если партия обращала
внимание прежде всего иа другие области, будь то экономика пли
внешняя политика, иногда рассматривалась как “нерешительность”.
Таким же образом интерпретируется отсутствие четкой культурно-
политической лпппи па июньском пленуме. Понятия “нерешительность”
и “четкая линия” подразумевают представление о том, что культурная
политика должна быть постоянно догматической пли постоянно “либе-
ральной” и влияние внутри- или внешнеполитического характера могут
вызвать “колебания”. Если же в качестве высшего критерия исполь-
зовать руководящую роль партии и воспитательную функцию совет-
ской литературы, которая с III съезда писателей снова была закреп-
лена в Уставе СП (а эта функция оправдывает существование цензуры
как имманентное системе, даже если данное понятие и не применялось
официально), то, конечно, при взгляде на внутри- или внешнеполити-
ческие процессы можно утверждать, что существуют времена, в кото-
рые партия могла положиться на самотек внутри органов СП и времена,
когда она видела необходимость вмешательства, иногда показатель-
ного, в том или ином направлении. В тех случаях, когда партия видела,
что эти принципы поставлены под сомнение в результате слишком
рискованного ‘‘расширения границ” в искусстве и литературе, опа
могла напомнить с помощью прямого вмешательства о поставленных
ею границах. Различный порог терпимости, т. е. расчет того, когда и
до какой степени партия может “позволить” себе занять “более либе-
ральную” позицию или когда это даже уместно, не оправдывает приме-
нения понятий “нерешительность” или “колебания”. Насколько низы
“творческой интеллигенции” следуют установкам сверху или по-своему
интерпретирует их — это совсем другой вопрос131.

Линия пленума лучше всего отражена в посвященной ему пере-
довой статье “Литературной газеты” от 18 июня 1963 г., где гово-
рилось о “едином, комплексном и скоординированном продвижении
вперед”. Решающее значение имеет понятие “комплексный”, сигнали-
зировавшее о существовании определенного пространства для маневра
и еще раз вызывавшее в памяти находившийся в употреблении после
смерти Сталина тезис о многообразных выразительных возможностях
в рамках социалистического реализма. Употребление этого понятия
было призвано предотвратить возможные сомнения, порожденные
мартовской встречей. Хотя Хрущев (док. № 59) и угрожал писателю
Некрасову исключением из партии из-за его недостаточной само-
критики, хотя в прениях, отчет о которых публиковался в “Правде”
19-22 июня 1963 г., все еще высказывались порицания в адрес мему-
аров и путевых очерков из “Нового мира”, все еще “часто находя-
щиеся па низком идейном п политическом уровне” (секретарь ЦК КП
Украины Скаба) или многочисленные “никчемные герои” (первый
секретарь ЦК комсомола С. Павлов), а кинорежиссер Чухрай говорил
в этом же контексте об “агрессивной беспартийности”, хотя разобла-
чалась мнимая позиция Запада, в соответствии с которой отсталой ока-
зывается любая литература, не следующая за регулярно меняющейся
модой (Федин) и формализм, как и прежде, рассматривался в качестве
“главного врага” (Чухрай), все же главное отличие от эры Сталина в
соответствии с духом рассматривавшейся передовой “Правды” от
19 мая 1963 г. и с учетом реакции Запада заключалось в том, что
критика определенных авторов пе означает их “отлучения”, что они
при “помощи” партии после исправления своих идеологических ошибок
могут продолжать участвовать в литературном процессе (об этом
говорил Ильичев, с такой позицией сходны и высказывания Чаков-
ского в интервью АПН — “Sowjetunion heute”, 1963,№ 23). Повтор-
ное подчеркивание этого “существенного отличия”, к которому могла
свестись в конечном счете официальная десталинизация в литературной
политике, косвенпыхМ образом служила оправданию нынешних и буду-
щих кампаний. Резолюция пленума (“Правда”, 22 июня 1963 г.) харак-
теризуется заметным отличием от принятой 2 ноября 1961 г. Про-
граммы партии. Воплощение “грандиозных созидательных задач” в
литературе связано не только с “разоблачением всего мешающего
поступательному движению”, что было однозначной реакцией на “одно-
стороннее изображение жизни в условиях культа личности” (передовая
“ЛГ” от 18 июня 1963 г.). Сохранилось дистанцирование от “серых и
халтурных” произведений одновременно с отклонением формалистичес-
кого трюкачества, идеологических колебаний и мирного сосущест-
вования идеологий. Следовало усилить идейно-воспитательную работу
среди творческой интеллигенции, а деятели культуры должны были
быть теснее связаны с практикой коммунистического строительства.

Эта часть резолюции стала основанием для прикрепления
московских писателей к парторганизациям предприятий, а пе СП, как
было прежде. Одновременно Московская организация СП, вклю-
чавшая около четверти всех советских писателей, была реорганизована
и ие столь жестко структурированное правление заменено секрета-
риатом пз И членов. В результате этого аптидогматическпе силы
потеряли свои посты, завоеванные по итогам выборов правления в
апреле 1962 г., что, очевидно, и было целью структурных изменений.
Отмена прямого вмешательства партии в литературную политику,
сигнал о чем последовал в мае, был подхвачен с помощью админист-
ративных мер, принятых на уровне СП. Подобным же образом отказ
от инициировавшегося главным идеологом Ильичевым создания еди-
ного союза, который объединил бы всех деятелей искусств, был
компенсирован созданием нового Госкомитета по печати при одновре-
менном сокращении численности государственных издательств, что
делало возможным более жесткий контроль за публикациями и без
открытого вмешательства со стороны партийного руководства132. С
помощью названных мер от наблюдателей извне закрывались внут-
ренние властные и командные структуры. Это делалось исходя пз
соображения, — возможно, краткосрочного, — в соответствии с кото-
рым критика со стороны Запада направлялась в основном против
видимого вмешательства партии в дела искусства и литературы. Опре-
деленную роль при этом могли сыграть предстоявшие в Москве и
Ленинграде культурные события международного характера.

В передовой статье “Литературной газеты” от 6 июля 1963 г. под
программным заголовком “Главное направление” дается обзор начав-
шейся пропаганды решений пленума па страницах литературных жур-
налов отдельных республик. В целом положительная оценка ограни-
чивалась не встречавшимся до сих пор в литературно-политической
дискуссии упреком в пацифистских тенденциях, свойственных, в част-
ности, литературе о второй мировой войне, и в недостаточном вни-
мании части литературной критики к этим тенденциям. Этот упрек
выдвигался в статье Ю. Верченко, посвященной стихам Б. Окуджавы,
опубликованным в журнале “Юность” (“Смена”, 1963 г., № 8). Назва-
ние этой статьи “Где же обещание Корчагина” (намек па героя романа
Н. Островского “Как закалялась сталь”) указывает в другом направ-
лении. Порицается недостаток идеальных героев, воплощающих сози-
дательный труд па благо общества, и отчасти негативное изображение
комсомольских руководителей в некоторых произведениях, помещен-
ных в этом журнале, даже если эта критика и была в известной степени
справедливой. Уже в начале июля Ч. Айтматов, выступая па пленуме
ЦК комсомола в качеств лауреата Ленинской премии, пожелал, чтобы
молодежная организация сильнее влияла на “Юность” (“Комсомоль-
ская правда”, 10 июля 1963 г.). Этот журнал, но его словам, должен
был стать органом ЦК комсомола. В январе 1964 г. журнал достиг
тиража в 1 млн. экз., а круг его читателей в два-три раза превышал
это число. Правда, Айтматов критиковал и работу отдельных комсо-
мольских функционеров. В целом, пользуясь терминологией партий-
ного руководства, он взывал к ответственности молодого поколения
художников, к гордости, которую они должны ощущать за доверие,
оказанное им партией и комсомолом, и за возлагаемое на них поручение

рисовать достижения советского парода.
г

6.9. Москва и Ленинград как арены культурных событий
МЕЖДУНАРОДНОГО ХАРАКТЕРА

Два культурных события международного характера, происшедшие в
1963 г. в Советском Союзе — это международный кинофестиваль в
Москве (середина июля) и конференция, посвященная современному
роману, организованная ЮНЕСКО и Европейским сообществом писа-
телен, придерживавшимся левой ориентации. Опа состоялась в Ленин-
граде в начале августа. Перед этим, возможно, с учетом предстоявших
мероприятий, было прекращено глушение Би-би-си и других зару-
бежных радиостанции133. Следует кратко охарактеризовать наиболее
яркие эпизоды названных событий. Первую премию кинофестиваля
получил фильм Ф. Феллини “Восемь с половиной”. В международном
жюри участвовали и советские представители, средн них члены партии.
Премия была присуждена, несмотря па явное неприятие этого фильма
Хрущевым, а ее присуждение сопровождалось критическими статьями
в печати и заверениями председателя вновь созданного Госкомитета по
печати Л. Романова на его пресс-конференции в том, что фильм пе
будет показан в Советском Союзе. Здесь уважение международного
реноме фестиваля, служащего авторитету своей страны, соединяется с
неизменной опекой собственной публики.

Ленинградская конференция писателей, посвященная роману, про-
шла первую фазу, характеризовавшуюся жесткими позициями при
определении таких понятий, как “реализм”, “гуманизм”, а также
“поучительным топом” советских коллег, который осуждали западно-
европейские авторы. Только речи Аксенова, — возможность его выс-
тупления, несмотря па определенный “демонстрационный эффект”,
свидетельствовала об изменении литературно-политической атмосферы
но сравнению с весной, — и Эренбурга привели к некоторому взаим-
ному сближению. После того, как Федин, выступая в качестве предсе-
дателя СП СССР, уничижительно объявил в соответствии с доми-
нировавшей литературно-политической линией декадентами Пруста,
Кафку п Джойса, Эренбург взял их под защиту, заявив, что он хотя и
нс поднимает их па щит как явления прошлого, но не превращает и в
объект нападения. Столь же неортодоксальным было и проведенное им
различие между авторами для немногих читателей, имеющими право иа
существование в качестве “летчиков-испытателей” и авторами для
многих. Прежде образ писателя как пилота, объединяя того и другого
общим знаменателем ответственности, применял Симонов. Полная
перепечатка речи Эренбурга в “Литературной газете” от 13 августа
1963 г. представляет собой, конечно, ие только обращенный вовне знак
его реабилитации после прегрешения, связанного с мемуарами134 .

Приглашение посетить летнюю резиденцию Хрущева па Черном
море, с которым он после конференции обратился к 16 ее участникам
из стран Западной и Восточной Европы и 12 советским литераторам,
могло быть наряду с конференцией как таковой шагом в направлении
реализации решения XXII съезда о развитии контактов и культурного
обмена. Партийный лидер попросил Твардовского почитать отрывки из
его поэмы “Теркин на том свете”, вызывавшей споры. Это продол-
жение поэмы “Василий Теркин”, паписаипой еще во время второй
мировой войны, показывало его героя в дебрях сталинской бюро-
кратии и было готово к публикации уже в 1954 г., по с тех пор
перерабатывалось. Как приглашение, так и чтение могут оцениваться в
качестве мер по реабилитации Твардовского, которому пришлось нести
ответственность за публикацию мемуаров Эренбурга. Но приглашение
к читке свидетельствовало и о стабильной позиции Хрущева, для
которого в то время поэма, очевидно, была совместима с “генеральной
линией” июньского пленума. Текст поэмы был предоставлен членам ЦК
уже за много месяцев до события, о котором идет речь. В этом можно
увидеть разницу между собственными жесткими словами Хрущева во
время июньского пленума и его “делами”135. Через несколько дней
после полуофициальной презентации поэма появилась в “Известиях”
от 13 августа 1963 г., а также в августовском номере “Нового мира”.
Как и стихотворение Евтушенко “Наследники Сталина”, опубли-
кованное в сентябре 1962 г. при поддержке Хрущева, “Теркин патом
свете” вызывал критику со стороны приверженцев догматического
лагеря (например, Д. Старикова в “Октябре” № 10 за 1963 г.). Упреки
известны: искажение действительности в результате накопления отри-
цательных явлений, что в свою очередь льет воду па мельницу про-
тивника за рубежом. В это время, как и до выставки в Манеже
1 декабря 1962 г., позиции ортодоксально настроенных литераторов и
партийного руководства по важнейшим вопросам разошлись.

Итоговая статья “Литературной газеты” от 30 ноября 1963 г.
(“Год работы”, док. № 61) освещала литературную жизнь в Советском
Союзе с момента посещения Хрущевым выставки в Манеже, которая,
как было показано в данной главе, связывалась с определенными
надеждами ортодоксов. С оговоркой о том, что для обоснованных
выводов года слишком мало и с указанием на в целом “здоровую
духовную атмосферу”, дается общий положительный ретроспективный
взгляд. Вместе с тем в статье отмечалось, что диссонансы все еще
омрачают жизнеутверждающий пафос, некоторые герои не вышли за
пределы посредственности, а литературная критика часто руковод-
ствуется личным вкусом. Редакция выступает против “абстрактной
талантливости”, показывая тем самым, как статья Померанцева, напи-
санная в 1953 г., сохраняла действенность еще десять лет спустя, и
требует “ясного отношения автора к своим героям”. Это требование
восходило к упрекам, адресованным Аксенову, в симпатии к своим
“никчемным героям” (см. выше). Для благоразумных авторов, гово-
рилосьдалее, ио-ирежиему открыты полосы газет и журналов136. Факт
публикации “Теркина на том свете”, как прежде “Одного дня Ивана
Денисовича”, приводился для опровержения утверждений буржуазной
прессы, державшей советскую литературу иод прицелом, о ее регла-
ментации. Соглашаясь с публикацией поэмы Твардовского и рассмат-
ривая этот шаг как пример линии Хрущева, направленной на “помощь
жизни посредством раскрытия отрицательных явлений”, редакция
“ЛГ” обращалась к Программе партии, принятой па XXII съезде
(1961 г.) В резолюции июньского пленума, как уже говорилось, соот-
ветствующего положения больше не было.
7. До и после смены власти. Преемственность
и зарождение будущего обострения
литературной политики (1964-1965 гг.)

Начало этого периода отмечается двумя событиями, одно из которых
стало исходным пунктом длительной, постепенно обострявшейся кам-
пании против одного писателя, а другое сигнализировало о новом
качестве литературно-политической борьбы. Имеется в виду дискуссия
вокруг присуждения Ленинской премии в области литературы за
1964 г., на которую был выдвинут А. Солженицын за повесть “Один
день Ивана Денисовича”. Выдвижение его кандидатуры защищали в
печати и па собраниях некоторые уважаемые антндогматически настро-

енные коллеги-писатели, по в конце концов перевесили контраргу-
менты догматических сил в пользу пеприсуждепия премии. Второе
событие -- процесс против молодого ленинградского лирика, эмигри-
ровавшего затем в США, Иосифа Бродского в феврале-марте 1964 г.
(лауреат Нобелевской премии 1987 г. И. Бродский умер в Нью-Йорке
в январе 1996 г. — Прим. ред.). В ходе этого процесса но отношению к

автору, литературную деятельность которого суд пе признал нор-
мальным трудом, впервые был применен принятый в 1961 г. и введен-
ный в силу в 1963 г. указ о борьбе против “тунеядства”. В то время
Бродский, как и другие, прежде всего молодые, авторы137, был членом
Литфонда, по пе состоял в СП. Тем самым па пике кампании, начатой
в прессе, в качестве своего рода повой литературно-политической
инстанции проявилась юстиция.
Другими вехами литературно-политического развития являются
перемены в партийном руководстве в октябре 1964 г., 40-летиий
юбилей журнала “Новый мир” и связанная с ним программная
редакционная статья в № 1 за 1965 г., собрание по выборам в
правление Московской организации СП, II съезд СП РСФСР, снятие
главного редактора “Правды” Румянцева в сентябре 1965 г. после
только 7-месячного пребывания па этой должности, а также присуж-
дение Нобелевской премии в области литературы М. Шолохову.

7.1. Дело Бродского

Кампания против Бродского началась со статьи “Окололитературный
трутень”, опубликованной в газете “Вечерний Ленинград” 29 ноября
1963 г. за тремя подписями138. Эта статья выдержана в традициях
рассмотренных в предыдущей главе публикаций против молодых
лириков, выступавших у памятника Маяковскому, и характеризуется
свойственной им аргументацией. И здесь уничижению литературного
творчества сопутствует презрительное отношение к личности автора.
Стихи Бродского характеризовались как имитация пророков песси-
мизма, сомнением в человеке. Они, по оценке авторов статьи, пред-
ставляли собой смесь декадентства, модернизма, порнографии и явного
абсурда. Следовательно, и здесь использовались понятия с негативным
зарядом, применявшиеся в прошлые годы. Используя некоторые стро-
ки стихов, поэта упреаклп и в том, что ему чужда Родина, а отсюда
делался вывод, что он собирается предать страну. Выпады против
личности Бродского начинались с указания на его нзакончеппое сред-
нее образование, его склонность к праздности (долгий сон, прогулки,
рестораны), ограничение его трудовой деятельности случайными зара-
ботками и как результат — необходимость получать финансовую под-
держку от родителей. За этим упреком просматривается связь с упомя-
нутым Указом Верховного Совета, направленного против человека, ие
занимающегося “общественно-полезной деятельностью”. При этом
“общественная полезность” измерялась вкладом в построение комму-
низма.

Бродского упрекали далее в завышенной самооценке, проявив-
шейся во время ряда поэтических выступлений. Ои-де охотно окружает
себя стаей молодежи, практикующей тот же стиль жизни, хочет до-
биться славы вне рамок любого официального литературного объеди-
нения. Среди его приспешников можно встретить и преступные эле-
менты. Кстати, приведенные имена во многих случаях указывают па
еврейское происхождение. Так как сказанное относилось и к самому
Бродскому, состав имен, конечно же, не случаен, даже если о нацио-
нальности прямо и не говорилось. Преступные намерения приписы-
вались и самому Бродскому. Ему вменялись в вину попытка передачи
некоему американцу одной из своих рукописей, а также якобы плани-
ровавшееся, но неосуществленное похищение самолета с целью побега
за границу. Наконец, указав в подтверждение своей позиции па много-
летнюю, по напрасную идейно-воспнтательную работу (ее проводила,
вероятно, местная комсомольская организация, см. также прим. 96),
авторы приходили к выводу: “Такому, как Бродский, не место в
Ленинграде”. Не говоря о сомнительной достоверности ряда выска-
зываний, — во время последующих судебных разбирательств выясни-
лось, что некоторые стихотворные строчки принадлежат не Бродскому,
а кое-кто из названных лиц не входит в круг его знакомых, — наме-
рение авторов статьи просматривается четко. Как и в “деле Пастер-
нака”, надлежало возбудить “народный гнев” против “откло-
нявшегося” литератора. Кроме того, из статьи следует с очевидностью,
что за действиями Бродского, включая его выступления, велось дли-
тельное наблюдение. По свндетельсву Е. Эткинда, который как совре-
менник документировал происходившее и высказывался перед судом в
защиту Бродского, один из авторов статьи имел тесные контакты с
КГБ. Именно он три недели спустя после иоявленея статьи поставил
вопрос о “деле Бродского” на заседании Ленинградской организации
СП, председателем которой был тогда А. Прокофьев, и именно его
скрытые угрозы применить свои контакты заставили Ленинградскую
организацию СП передать Бродского в руки правосудия.

В середине декабря 1963 г. Бродский был арестован. Первый
процесс против него в соответствии с законом от 10 марта 1963 г.
состоялся в середине февраля 1964 г., второй, после проведенной по
требованию защиты психиатрической экспертизы, в середине марта.
Безусловный общеполитический пли литературно-политический повод
выбора именно этого времени для суда не просматривается. Принятие
упомянутого закона совпало с кульминацией кампании против форма-
лизма и абстракционизма, так что непосредственное его применение в
контексте кампании, которую вела партия, а не юстиция, могло
показаться несвоевременным. Между тем, — и это могло бы быть
причиной, учитывавшей специфику личности, -- в момент написания
ci ат ь и Бродский впервые с того момента, как он оставил школу, не
имел постоянной работы и полностью посвятил себя стихам и пере-
водам. В ходе судебных разбирательств (второе подробно прото-
колировалось) именно это ставилось ему в вину обвинением и свиде-
телями обвинения, так как обществеиио-иолезиый труд отождествлялся
с постоянной работой или членством в СП. (Дело Пастернака пока-
зывало, что и наоборот, непризнание общественной полезности писа-
тельского труда каралось исключением из СП). Договоры с издатель-
ствами и редакциями журналов, которые мог предъявить Бродский, пе
признавались, как и его участие в семинарах молодых лириков, не
учитывались показания защиты и известных литераторов, например,
Ахматовой, Маршака и Чуковского. Они хвалили талант и трудолюбие
Бродского и подчеркивали, сколь трудна успешная переводческая
деятельность. Приговор гласил: пять лет ссылки в северные районы
Советского Союза с обязательным привлечением к труду. Автори-
гетные заступники внутри страны, которые были за свои действия
частично привлечены к ответвеииости, и быстро сформировавшееся
общественное мнение как в стране, так и за ее пределами, содейст-
вовали тому, что Бродский спустя полтора года смог покинуть место
ссылки. “Дело Бродского” важно с литературно-политической точки
зрения потому, что речь в данном случае шла об осуждении писателя,
не соответствовавшего заданным границам, творчество которого не
было “признано пародом” и который в то время был еще мало извес-
тен. Поэтому можно было оставить уровень партийно-политических
увещеваний, применявшихся, например, к Евтушенко и Вознесенскому,
и обратиться к юридическим мерам. С другой стороны, решающую
роль в аресте лирика сыграл секретариат Ленинградской организации
СП, косвенно признав тем самым свою собственную литературно-
политическую неэффективность 139.

7.2. Выдвижение Солженицына на Ленинскую премию

В соответствии с правилом, согласно котором)' различные литера-
турные и нелитературные инстанции, редакции журналов, издательства
и т. д. могли представлять по своему выбору произведения иа соиска-
ние Ленинской премии, “Новый мир” выступил в пользу опубли-
кованной на его страницах в ноябре 1962 г. повести Солженицына

L
“O/uin день Ивана Денисовича”110. Помимо неоспоримых литературных
достоинств произведения кандидатуру делали перспективной следую-
щие факторы. За опубликование произведения высказывалось во
время XXII съезда партийное руководство (см. гл. 6). Появились
положительные рецензии видных литераторов, и многочисленные
одобрительные письма читателей в редакцию и самому автору, в том
числе п от людей, переживших лагеря, свидетельствовали о его успехе.

Тем ие менее с самого начала были и критические статьи, взявшие
па прицел политические высказывания и в этой связи па изображен-
ную личность. Вердикт, вынесенный Л. Фоменко в “Литературной
России” от 11 января 1963 г., в соответствии с которым повесть не
поднимается “до уровня философии времени, до далеко идущих обоб-
щений, способных охватить противоречивые явления эпохи”, служил
образцом последующей критики, выдержанной в тех же топах. Эти
критические выступления продолжались до начала 1964 г., т. е. до
заключительной фазы отбора кандидатов па соискание премии, рас-
пространяясь теперь уже пе па одного “Ивана Денисовича”, по и па
опубликованные в 1963 г. рассказы “Матрёнин двор” и “Для пользы
дела”. Так, С. Бабаевский, выступивший в конце 40-х гг. с романами о
жизни колхозников, как, например, “Кавалер Золотой Звезды” и
удостоенный Сталинской премии, упрекал рассказ “Матрёнин двор”,
действие которого происходило па селе, в очернительстве и концентра-
ции на “темном и грязном” (“Советская Кубань”, 19 марта 1963 г.).
Это, ио его словам, оскорбление колхозников и колхозниц. Литера-
туровед Ю. Барабаш видел в обоих рассказах тенденцию к исполь-
зованию “абстрактных категорий, лишенных конкретного социального
содержания” и говорил о “несовременном, архаичном” мировоззрении
Солженицына (“ЛГ”, 31 августа 1963 г.). Способ аргументации был
обычным для догматического лагеря. Новое заключалось в том, что
теперь эта аргументация обращалась против писателя, которому оказы-
валось самое высокое покровительство. Ведь, как известно, лично
Хрущев очень серьезно способствовал публикации “Одного дня”. Тем
пе менее среди приверженцев аптидо гм этического направления нашлись
защитники обоих произведений, например, Д. Гранин (“ЛГ”, 15 октя-
бря 1963 г.).

Обращение к произведениям, появившимся в 1963 г., показало
состояние дискуссии на заключительном этапе отбора произведений,
достойных премии. Следует отметить появление в 1964 г. ряда замет-
ных статей в защиту “Ивана Денисовича”. Для начала в № 1 “Нового
мира” В. Лакшин обстоятельно рассматривал саму повесть и критику в
ее адрес. Он пришел к выводу о том, что “в Иване Денисовиче с его
народным отношением к людям и труду заложена такая жизне-
утверждающая сила, которая не оставляет места опустошенности и
безверию”. Повесть вызывает “в нас глубочайшее возмущение преступ-
лениями времен культа личности”. Книга “при всей жестокости ее
гемы, стала партийной книгой, воюющей за идеалы народа и рево-
люции”. Здесь снова проявляется механизм аргументации, в соот-
ветствии с которым защитники произведения свидетельствовали о его
партийности и народности, тогда как оппоненты отрицали или ставили
под сомнение соблюдение автором этих принципов. Наряду с “Новым
миром” в дискуссию па стороне Солженицына вмешались правитель-
ственная газета “Известия” и “Правда”. “Известия” опубликовали
15 января 1964 г. интервью с бывшим лагерником — прототипом
капитана Буйновского. Не отвечая прямо критикам “Ивана Денисо-
вича”, он опроверг некоторые их утверждения, например, о том, что
люди, подобные Шухову, были в лагерях исключениями или что
нельзя идентифицировать автора с его героями (при этом идет речь о
мнимой пассивности героя, а следовательно, и автора). В целом, ио
мнению бывшего заключенного, изображение лагеря было правдивым.
Еще весомее представляется статья С. Маршака “Взыскательность”,
опубликованная в “Правде” 30 января 1964 г., причем не только по-
тому, что речь идет о партийной газете, по и потому, что Маршак был
одним из лауреатов Ленинской премии за прошлый год. Он оценивал
повесть безоговорочно положительно и подчеркивал прежде всего
заметный в ней аспект сохранения человеческого достоинства в экстре-
мальной ситуации.

В начале февраля па собрании московских писателей обсуждались
все произведения, выдвинутые па соискание премии (“ЛГ”, 8 февраля
1964 г.). Противники и сторонники Солженицына высказывались там
в равной степени. Были слышны и голоса, отклонявшие кандидатуру
“Ивана Денисовича” несмотря па ряд заслуг, которые призиававлпсь
за этим произведением. При более обстоятельном отборе рассматрива-
лись произведения авторов, представлявших различные литературно-
политические точки зрения. Например, Гранин, положительно отзы-
вавшийся о рассказе Солженицына “Для пользы дела”, был представ-
лен наряду с Г. Серебряковой, О. Гончаром и А. Чаковским. Гранин н
Гончар были предложены Правлением СП СССР, Серебрякова —
Правлением СП РСФСР. Выступления за и против “Ивана Дени-
совича”, цитировавшиеся в отчете, примерно уравновешивали друг
друга. В пользу присуждения премии Солженицыну высказывались
Каверин и Копелев, зачитывались одобрительные письма Чуковского
и Эренбурга. На стороне противников еще раз выступила Л. Фоменко,
проголосовавшая за роман Гончара “Тройка”. Кроме того, опа полеми-
зировала с В. Лакшиным, которого за его статью в январском номере
“Нового мира” упрекала в применении методов нормативной критики.
К числу противников принадлежал и Д. Еремин, обративший па себя
внимание в 1957 г. нападками па Дудипцева и “Литературную Москву”.
Он повторил аргумент, уже опровергнутый другими, причисляя фило-
софию Солженицына к “толстовский пассивности”, а пе к “ленинской
активности”. Кроме того, Еремин привел несколько принципиальных
соображений, касавшихся условий присуждения премии, предложив, в
частности, увеличить интервал между присуждениями до двух лет и
учитывать пе только одно произведение, по и всю предшествующую
работу автора. Первый аспект был учтен в решении о пересмотре
порядка присуждения Ленинских премий, принятом в 1966 г. Следова-
тельно, исход голосования в феврале 1964 г. оставался еще открытым,
и, как сообщали свидетели, у произведения Солженицына были хоро-
шие шансы. Но современники событий говорили также, что в марте
1964 г., очевидно, произошла смена настроения в партийном руко-
водстве, однозначное объяснение которому не удалось найти141.

Статья “Высокая требовательность” (“Правда”, 11 апреля
1964 г.), заголовок которой, что интересно, почти совпадает с назва-
нием статьи Маршака от 31 января 1964 г., рассматривала (якобы)
поступившие письма читателей по поводу кандидатур. Тем самым опа
непосредственно перед голосованием вмешивалась в процесс пе па
стороне “Ивана Денисовича”. Лишь меньшинство читателей оценивало
произведение как однозначно положительно, так и однозначно отри-
цательно, большинство же заняло позицию взвешенной, обоснованной
критики, что свидетельствовало о “выросшем критическом сознании
читателей”. Достоинства и недостатки повести были учтены в равной
мере, и часто приговор гласил: произведение заслуживает внимания,
ио оно не столь выдающееся, чтобы быть соответствовать Ленинской
премии. Ие каждое хорошее произведение должно сразу же получать
эту награду и, кроме того, “Иван Денисович” пе относится к числу
путеводных произведений советской литературы. Премия присуждается
ие просто за талант — пет, произведение должно окрылять читателей и
распространять ценности социалистической морали, чего Солженицын
ие делает прежде всего из-за своего абстрактного гуманизма. В прин-
ципе в этой читательской почте воспроизводились некоторые стерео-
типы догматической литературной критики. Так как редакция
"Правды” без каких бы то пи было оговорок следовала основной
топальности читательских инеем, эта статья может рассматриваться в
качестве указания партии ие присуждать Ленинскую премию “Ивану
Денисовичу” пли исключить повесть из числа соискателей.

Главным инициатором кампании был секретарь ЦК Ильичев.
Хрущев сознательно занял сдержанную позицию. Меры, направленные
па недопущение присуждения премии Солженицыну, зашли столь
далеко, что председатель комитета по присуждению Ленинских премий
лирик И. Тихонов вопреки всем правилам внес по указанию Ильичева
“предложение” об исключении “Ивана Денисовича” пз списка претен-
дентов. Существуют различные высказывания о том, произошло ли
это еще до первого тура голосования или перед вторым, который был
назначен также в нарушение правил. Второй тур был проведен но
распоряжению Ильичева после того, как в ходе первого пи одно из
произведений не набрало необходимого большинства в две трети голо-
сов. Если о Солженицыне еще шла речь в нервом туре, то результат
। олосования может интерпретироваться так, что некоторые потенци-
альные его сторонники, очевидно, под давлением ЦК сменили свои
позиции, но достаточное число “стойких” все же смогло воспрепят-
ствовать победе другого произведения. Пользовавшийся покрови-
юльством Ильичева роман Гончара “Тропка”, который повествовал о
жизни колхоза в украинской степи, и во втором туре пе набрал две
фстн голосов. Если Тихонов все же возвел его в ранг победителя, то
это было третьим нарушением правил в ходе голосования. Другие
авторы остались вообще за рамками голосования, и произошло это не
в последнюю очередь вследствие сознательно осуществлявшейся поля-
ризации между Солжепицым и Гончаром142. Так как “Иван Дени-
сович” больше других произведений обсуждался в контексте присуж-
дения премии, в том числе и в прошлые годы, то его поражение,
сигнализировавшее и о прекращении активной поддержки со стороны
Хрущева, могло иметь решающее значение для все более резкой
критики последующих произведений Солженицына, доходившей,
особенно после смены власти в октябре 1964 г., до отказа в публи-
кации (см. гл. 8).

В день объявления имени лауреата Ленинской премии, 22 апреля
1964 г., Тихонов в “Правде” еще раз напомнил о критериях отбора:
“Высочайший художественный уровень, глубочайшая партийность и
народность, а также значительный вклад в развитие социалистической
культуры”. Предшествовавшие обсуждения показали возможность
различной интерпретации и применения этих критериев в зависимости
от менявшихся партийно-политических соображений. Общественность,
интерес которой проявился в увеличении количества писем читателей
вчетверо по сравнению с 1963 г., — причем не говорилось, в чью
пользу были эти письма, — осталась довольна “строгим, по справед-
ливым выбором” и приветствовала новых лауреатов. Это касалось
прежде всего писем, опубликованных в “Правде” чуть менее двух
недель назад, 11 апреля. Лауреатом стал в том году и эмигрировавший
впоследствии виолончелист М. Ростропович.

7.3. Итоги: год после мартовской встречи, 70-летие
Хрущева, год после июньского пленума

Накануне и после присуждения Ленинской премии в партийных
органах и литературных журналах появился ряд статей, посвящен-
ных итогам развития искусства и литературы со времени мартовской
встречи 1963 г. между руководителями партии и “творческой интел-
лигенцией”. Это подведение итогов частично связывалось с поздравле-
ниями Хрущеву по случаю его 70-летия. Председатель Идеологической
комиссии Л. Ильичев констатировал в статье, опубликованной в
журнале “Коммунист” № 4 за 1964 г. под программным названием
“Искусство, вдохновляющее парод на подвиг” и посвященной театру,
по имевшей гораздо более дальний прицел, что большинство деятелей

театра правильно поняли мартовскую встречу “как повое проявление
заботы партии о дальнейшем расцвете социалистической культуры”.
Критика в адрес некоторых неразумных авторов может вестись с
позиции силы, т. е. перед лицом большого количества работ, достойных
положительной оценки. Эта аргументация подтверждала тенденцию

ортодоксальных сил к изоляции “отклонявшихся” авторов и не-
угодных произведений. Специально по поводу сценического творчества

говорилось, что, хотя качество пьес в целом и повысилось,

ио неко-

торым театрам при выборе западных пьес недостает политической
зрелости. Это заставило Ильичева прибегнуть к игре слов и сказать,
что о “классовом подходе” думают меньше, чем о “кассовом”. Неко-
торые авторы, боясь изображать положительные героев, все время
показывают “скептиков” вместо “борцов”. Эту позицию подкрепляют
некоторые литературные критики, придерживающиеся теории “де-
драматизации” и “дегероизации”. Эта статья приобрела директивный
характер из-за того, что было ясно показано: ошибки автора или
ошибочные позиции его героев больше нельзя извинять “поисками” —
понятием, которое было характерно для молодых авторов и их героев,
большей частью также молодых. Явление “ищущего” писателя или
1ероя, которое всегда не одобрялось ортодоксальной стороной, тем
самы отныне рассматривалось как несовременное, как некая навсегда
оконченная фаза развития. Отвергалась как несостоятельная тер-
пимость по отношению к этому явлению — понятие, которое вошло в
качестве нового отрицательного модного в литературно-политическую
дискуссию.

Аптпдогматические и догматические позиции проявлялись в том,
как литературные журналы и газеты отражали ориентиры, сформули-
рованные в статье Ильичева. Две редакционные статьи — в № 4 “Но-
вого мира” и “Вопросов литературы” за 1964 г. — были недвус-
мысленно посвящены 70-летию Хрущева. На первый взгляд статьи
были одинаковы, в обеих шла речь о демократизации, а также о борьбе
против формализма, приукрашивания и очернительства, о служении
литературы пароду. Обе подводили в целом положительный итог
периоду, прошедшему со времени мартовской встречи в прошлом году.
“Вопросы литературы” подчеркивали международный резонанс речи
Хрущева, а “Новый мир” в панегирическом стиле делал акцепт па
близости лидера партии к народу. Но если “Вопросы литературы”
рассматривали восприятие принципа “беспартийности”, практиковав-
шегося буржуазной литературой, как опасность в условиях социализма
(“троянский копь”), редакция “Нового мира” расставляла акцепты по-
новому. Опа благодарила Хрущева за его выступление в поддержку
публикации “Ивана Денисовича” и ополчалась против людей, чьи
произведения о культе личности неприятны. Если значительная часть
статьи может быть попята в тактическом смысле как попытка про-
ложить путь публикации “неприятных” или неудобных произведе-
ний, — при том, что коммунистические убеждения Твардовского пе
подлежат сомнению, — то журнал очертил свой профиль, подчеркнуто
положительно относясь к повести Солженицына тогда, когда уже
осуществлялось снятие его имени из списка соискателей Ленинской
премии нлп даже было принято соответствующее решение143.

Тот факт, что с точки зрения некоторых молодых авторов “поиск”
вовсе пе был “несовременным”, вызывал все новые опровержения в
печати, когда заходила речь об их творчестве. В рецензии па сборник
рассказов А. Битова (Вс. Воеводин. “Ответственность таланта.” —
“ЛГ”, 24 марта 1964 г.) говорилось, что при всех заслугах в языковом
отопшепии рассказы часто населены персонажами с поверхностным
мировоззрением и многое ие додумано до конца, причем мировоззрение
персонажей идентифицировалось, хотя это прямо и пе говорилось, с
мировоззрением автора. Ясный вердикт заключался в неприятии игры
как возможной г^ели литературы, для этого литература — “слишком
серьезное дело”. Ответом па повое качество молодой прозы стало
проведение новых границ, которое, правда, нельзя отнести к деятель-
ности только одного “лагеря”, ибо и для “Нового мира” и его авторов
моральная направленность литературы преобладала над чисто фор-
мальным аспектом. Не случайно в статье, посвященной образу
молодого героя в современной прозе, Павел Корчагин из романа Ост-
ровского “Как закалялась сталь” назван примером для подражания,
сохраняющим силу (Г. Митин. “Ищу себя в книге.” — “Молодой ком-
мунист”, 1964, № 7). Подвиги могут совершаться и в обычной жизни
и должны изображаться в качестве таковых. Автор констатировал, что
партийная критика, например, в адрес Аксенова привела к заметным
результатам, по пе удостоил безоговорочной похвалы его повесть
“Пора, мой друг, пора”.

Схожи по тональности и другие статьи, появившиеся летом 1964 г.
и отчасти посвященные подведению итогов периода, прошедшего с
июньского пленума 1963 г. Главный редактор “Юности” Б. Полевой
сообщал в связи с заседанием Идеологической комиссии о притоке
молодых литераторов, отмечавшемся в последнее время (“Молодым
литераторам — внимание и заботу.” — “Правда”, 17 июня 1964 г.).
Если он указывал, что большинство их сохранило свои первоначально
приобретенные профессии, то сказанное следует интерпретировать
таким образом, что они, в противовес некоторым писателям, подвер-
гавшимся критике, намеревались сохранить “связь с жизнью”. Поло-
жительное влияние июньского пленума ЦК КПСС проявилось, по
словам Полевого, в том, что склонность к “чужому голосу” (писанию
в стиле Хемингуэя, Ремарка и т. д.) у молодых авторов уменьшилась.
Это наблюдение представляет собой имманентное системе логическое
следствие “прочной связи с жизнью”. Авторы, подвершнеся критике в
прошлом году, исправляются и завоевывают новыми произведениями
“сердца и умы молодых читателей”. В умеренных тонах выдержано
заявление о том, что молодых “ищущих” авторов нельзя осуждать за
“две-три неудачные фразы”. Так как статья Полевого появилась в
партийной газете, эта точка зрения приобрела определенную весо-
мость год спустя после пика кампании против Аксенова, Евтушенко и
т. д.
7.4. Отмежевание от модернизма продолжается

В ряде статей принципиального характера, опубликованных в пар-
шивом органе “Коммунист”, продолжалось рассмотрение вопросов
модернизма и буржуазной эстетики, причем так, что было очевидно
стремление отмежеваться от них. Следует еще раз напомнить о том,
что понятия “догматический” или “ортодоксальный” и “аитидогма-
И1ЧССКИЙ” относятся к позициям, которые, с одной стороны, характе-
ризуются отмежеванием пли проведением разграничительных линий и
‘верностью принципам”, а с другой стороны — расширением границ
или терпимостью по отношению к нему без отказа от основных иоли-
тческпх, — социалистических, — убеждений144. Минимальный кон-
сенсус между обеими позициями заключался, как и прежде, в отри-
цании “сокращения”, которое можно было встретить в литературе
поздних лет сталинской эры, а также и после ее окончания. Эти
сокращения характеризовались как “догматические” и представителями
догматических в пашем понимании сил. Повторение в статьях журнала
"Коммунист”, посвященных “преимуществам” социалистического реа-
шзма и “недостаткам” буржуазной эстетики, определенных стерео-
пшов аргументации, позволяет сделать вывод, что проблемы вредного
влияния последней па советскую литературу и в то время рассмат-
ривались как важные или нерешенные. Нерешенность этих проблем
заключалась, в частности, в том, что не все авторы, подвергнутые
критике, “образумились”, усвоив директивы мартовской встречи. В
доходчивой форме и наставительной тональности А. Михайлова (“Мно-
гообразие в искусстве социалистического реализма”, 1964, № 7) при-
водила “недостатки” буржуазной эстетики, залючавшиеся в том, что
художники не берут па себя обязанность поиска правды, быстро
сменяющиеся моды препятствуют серьезной работе, искусство расчело-
вечивастся (здесь идет речь прежде всего о полемике с французским
"новым романом”)145, свобода творчества в соответствии с ее буржу-
азной интерпретацией ведет к изоляции художника от мира. Вместо
этого развитие внутреннего богатства и индивидуальности художника
невозможно вне изображения объективного мира; многообразие
действительности делает возможным и разнообразие' изобразительных
средств, которое со своей стороны оставляет широкое пространство
для индивидуального развития атвора. Эти определения “внутреннего
богатства”, “индивидуальности”, “многообразия” ит.д. рассматри-
вались как единственно обязательные, расширение же выразительных
возможностей в чисто формальном отношении с включением “совре-
менных” течений было тем самым “псевдоипдивидуальностью”, “нсев-
домпогообразием” и проитворечило ответственности художника. Эта
ответственность заключается в необходимости находиться внутри
действительности, а пе вне ее. На этом основывалась еще раз под-
твержденная недопустимость “терпимости”. Влиянием буржуазной
эстетики объясняется в конечном счете позиция некоторых молодых
авторов, пе заботящихся о том, будут ли их произведения непосред-
ственно поняты пародом и “снобистски” утверждающих, что это,
может быть, произойдет только “лет через десять” (“Искусство герои-
ческой эпохи”, 1964, № 10). Выдвигалось требование более насту-
пательной защиты принципов социалистического реализма в марк-
систской теории литературы, которая до сих нор еще слишком слабо
защищалась от осознанных и прямых атак идеологического противника
па социалистический реализм или от непонимания, основанного иа
незнании. В качестве отрицательного примера приводился сборник о
театре абсурда, слишком некритически представивший этот жанр.

Если в середине 1964 г. снова подчеркивалось преодоление “на-
пластований” на социалистический реализм, обусловленных культом
личности, то это следует рассматривать в контексте полемики с Ком-
партией Китая. Эта полемика, “тлевшая” с прошлого года, теперь
затронула и сферу культурной политики. “Китайским раскольникам”
ставилось в упрек намерение канонизировать как раз искажения социа-
листического реализма. Опи выпускали догматические предписания,
проводили политику, ведшую к духовному обеднению парода и исто-
щению искусства и ратовали за примат политического над эстети-
ческим. Эта новая “мишень” позволяла теперь как открыто, так и
завуалированно представить любую критику отклонений, “обращенных
назад”, в собственных рядах, в свете атак па китайский догматизм и
таким образом сделать ее более эффективной. В соответствии с этим
редакционная статья в № 10 “Коммуниста” за 1964 г. (док. № 63)
порицала “односторонность” в литературной критике, причем как в
“Новом мире” (статья Лакшина об “Иване Денисовиче”), так и в
“Октябре” (статья Старикова о поэме Твардовского “Теркин на том
свете”)146. Тем самым партийный орган занял позицию как бы “иад
схваткой” двух журналов, по ее обесценивало то обстоятельство, что
“Новому миру” ставилась в упрек публикация “идеологически сом-
нительных” литературных произведений, например, В. Войновича и
Солженицына. Это придавало всей статье скорее ортодоксальную
тональность.
Напротив, упоминание Солженицына, Дудинцева или С. Залыгина
(роман “На Иртыше” о насильственной коллективизации в начале
30-х гг., также опубликованный в “Новом мире”), свидетельствует об
антидогматической позиции автора. Такова позиция Б. Сарнова, кото-
рый подвел итог десятилетия, прошедшего после смерти Сталина, и
признавал решающую роль совести как повой инстанции для того,
чтобы литература познавала общественные недостатки и называла их
своими именами. При этом он приводил в пример рассказ Солженицына
“Случай на станции Кречетовка” (“Это было невозможно десять лет
назад.” — “Вопросы литературы”, 1964, № 7). Таким образом, диалог
и, соответственно, полемика между представителями двух точек зрения
продолжались, в том числе отчасти в форме взаимных нападок
“Нового мира” и “Октября” на литературные произведения и лите-
ратурно-критические статьи, публиковавшиеся в этих журналах147. В
заметках о пребывании в Москве летом 1964 г. М. Михайлов после
многочисленных бесед с представителями интеллигенции, в том числе
художественной, рисовал картину настроения этих людей, отмеченную
положительной тенденцией. Ее усиливали новые реабилитации. На-
пример, были опубликованы отдельные работы Кафки, Пильняка,
Мандельштама, Бабеля и теоретика литературы М. Бахтина148. Един-
ственной негативной рецензии па его книгу о Достоевском (А. Дым-
шпц, “ЛГ”, 11 июля 1964 г.) противостояли многочисленные выступ-
ления в защиту автора и книги, из чего Михайлов сделал вывод о
постепенном снижении численности приверженцев ортодоксального
социалистического реализма (с. 8 и сл.) Он цитировал слова сотруд-
ника “Нового мира” Лакшина: “Когда бы па пас пи нападали, мы,
вместо того, чтобы защищаться, будем публиковать что-либо еще более
острое и переводить полемику с одного объекта на другой”.

7.5. Смена в партийном руководстве. Провозглашение
НОВОГО ЛИТЕРАТУРНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО КУРСА

В середине октября 1964 г. Председатель Совета Министров и пар-
тийный лидер Хрущев был свергнут па Пленуме ЦК КПСС, а Первым
секретарем ЦК КПСС назначен (все-таки формально это было из-
брание. — Прим, перев.) Л. Брежнев. Пост Председателя Совета
Министров занял А. Косыгин149. За сменой в партийном руководстве
последовал ряд передовых статей “Правды”, сигнализировавших о
направленности дальнейшего литературно-политического курса партии.
Первая статья от 1 ноября 1964 г. повторяла решения XXII съезда,
подчеркивая тем самым их сохранявшуюся актуальность, и обращала
внимание па предстоявшие юбилеи — 50-летие Октябрьской революции
и 100-летне со дня рождения Лепина. В статье формулировались задачи
всех деятелей искусств, связанные с этими событиями. Программное
значение имеет характеристика реалистического искусства как средства
изображения “актуальных вопросов человечества”, а также указание
па необходимость обмена культурными ценностями с другими народами
и странами150. За этой передовицей, написанной в общих словах и
выдержанной в патетическом топе, три недели спустя, 22 ноября,
последовала другая (док. № 64), в которой после упоминания о дости-
жениях советской литературы, имевших место до сих нор в условиях
“подлинной свободы творчества”, назидательно говорилось о растущих
требованиях народа к искусству и литературе. Затем, в отличие от
первой статьи, был в более жесткой форме указан целый ряд недо-
статков произведений искусства и литературы, хотя при этом и не
назывались конкретные имена. “Пустой пафос” и “ремесленничество”
касались, как правило, произведений, в которых политическая акту-
альность доминировала над художественным качеством (а именно
такую позицию можно было часто встретить у представителей догма-
тического лагеря)151, “малозначащие страсти” и “бедный внутренний
мир автора” относились, как правило, к произведениям молодой прозы,
попытки авторов которой расширить границы выразительных воз-
можностей не находили признания. Критика “бедного внутреннего
мира автора” с настойчивостью, свойственной догматическому направ-
лению, отожествляла позицию автора или рассказчика с позицией
героя. Настойчивость при таком отожествлении объяснялась тем, что
представители аптидогматнческой литературной! критики неоднократно
указывали на недопустимость этого метода. Опубликованием второй
статьи партийное руководство показывало, что оно не удовлетворяется
общей характеристикой задач искусства и литературы, а намерено и
впредь, — и в этом тоже прослеживалась преемственность, — при-
влекать внимание к некоторым явлениям, рассматривавшимся как
недостатки. Отдельные формулировки, несмотря па якобы равно-
мерное распределение критики, выдавали догматическую направлен-
ность статьи.

Если в конце этой передовой! статьи идет речь об особом значении
парторганизаций в союзах “творческой интеллигенции”, то редак-
ционная статья “Правды” от 9 января 1965 г. уделяла особое место
“возрастающей роли партии как органа, осуществляющего руководство
иа основе научного анализа социальных процессов”. Партия про-
никнута заботой о “единении всех подлинных талантов”, ей чужда
любая предвзятость, т. е. она не практикует ни огульного недоверия,
пи занимает позиции покровителя. Эта формулировка, — возможно,
сознательно, — двусмысленна. “Огульное недоверие” может отно-
ситься как к последним годам сталинской эры, так и к авторитарному
стилю Хрущева, практиковавшемуся с 1962 г. Если партийное руко-
водство отныне демонстративно пропагандировало отход от таких
стереотипов поведения, то это можно было рассматривать как пред-
ложение художественной интеллигенции верить его политике. Под
“позицией покровителя” можно подразумевать общее предпочтение
определенных авторов со стороны руководителей партии, как в случае
с “делом Солженицына”. Ведь публикация “Ивана Денисовича” пред-
ставляла собой в конце концов “покровительственное” вмешательство
партийного руководства, пусть даже преимущественно под функцио-
нальным углом зрения, с учетом вклада этого произведения в начатую
Хрущевым вторую кампанию по десталинизации.

Следующая передовая статья “Правды” посвящена специально
образу героя, т. е. партийный орган следовал данному в прежних
статьях обещанию делать целенаправленные заявления по отдельным
вопросам художественного творчества. Поводом к статье стали дис-
куссия о Ленинской премии за 1965 г. и предстоявший II съезд СП
РСФСР. Указав па то, что произведения, “которыми может гордиться
советская литература”, выстраиваются вокруг образа героя, причем
преимущество имеют “преобразователи жизни”, партия как бы уста-
навливала критерии отбора кандидатур на премию и тем дискуссий иа
съезде. В этой связи были удостоены положительного уопомипапия
поэма Твардовского “За далью — даль” и роман Симонова “Солдатами
пе рождаются”, оба внесенные в список кандидатур152. Конечно, уси-
ление дискуссии о герое, долженствующем быть образцом, в это время
следует рассматривать в контексте полемики против “антигероя” “бур-
жуазных романов”, в особенности французского “нового романа”.

Еще одна передовая статья, появившаяся 24 января 1965 г., каса-
лась, наряду с прочим, предвыборного собрания Московской органи-
зации СП, состоявшегося 20 января. Как явствовало из речей Федина
(“ЛГ”, 23 января 1965 г.) и Маркова (“ЛГ”, 26 января 1965 г., там
же фрагменты из других выступлений), участники взывали прежде
всего к единству советских писателей, которое, в отличие от утвер-
ждений западных средств массовой информации, ие оказывало ниве-
лирующего воздействия на инедивидуальиость писателей и пе угрожало
ей. Попытки Запада вбить клип в коллектив советских писателей без-
успешны. Правда, было дано попять, что идейпо-художествепиые
срывы отдельных авторов-членов Московской организации СП могут
содействовать новым попыткам такого рода. Подчеркивалось особое
значение Московской организации как самого крупного отряда СП, в
том числе ее функция образца в том, что касалось “единства” и т. д.
Возможно, знаком такого единства могло считаться и следующее
событие: в конце собрания некоторые представители аптидогмати-
ческого лагеря были, — отчасти снова, как, например, Евтушенко,
исключенный из правления в 1963 г. после партийной критики, —
избраны к невыгоде догматиков в этот орган, состоявший из 90 че-
ловек. Обращает па себя внимание то обстоятельство, что, вопреки
обычному порядку, отчет о собрании не содержал информации о
персональном составе выборных органов153.

Сказанное относится и к передовой статье “Правды” от 24 января
1965 г., которая характеризовала ход собрания в целом как “целеуст-
ремленный” и порицала лишь некоторые “мелочные сведения счетов”
и отзвуки “групповщины” — явления, которые встретили отпор со
стороны остальных участников собрания. Если в отчете, опублико-
ванном в “Литературной газете”, шла речь об отдельных идейно-худо-
жественных срывах, то и партийная газета также говорила лишь о
некоторых “позёрствующих” молодых авторах, добивавшихся быст-
рого успеха у менее разборчивых читателей. Но они, как утверждала
газета, представляли собой лишь небольшую часть в массе серьезных
молодых писателей. Правда, такое наблюдение было сделано уже в
1963 г. при подведении итогов мартовской встречи (см. гл. 6), т. е., с
одной стороны, сохранялась “тактика обособления”, возможно, с
воспитательными намерениями. С другой — повторение подобных мер
позволяет сделать вывод о том, что это меньшинство продолжало
существовать. При новом избрании представителей антидогматическпх
сил в правление Московской организации можно было, как и в 1962 г.,
ставить вопрос о действительных возможностях их влияния. Чтобы
шаги нового партийного руководства, свидетельствующие о разрыве
со стилем руководства, характерным для последних лет пребывания
Хрущева у власти, выглядели достаточно достоверно, оно должно
было признать результаты выборов. С этим было связано и ожидание
возможности при определенных условиях интегрировать антидогма-
тические силы. Избрание А. Ахматовой в правление Ленинградской
организации СП следует рассматривать в связи со все еще шедшими,
хотя и не гладко, мерами но реабилитации авторов, прежде преда-
вавшихся анафеме, и как бы символизировало надежды творческой
интеллигенции, появившиеся после смены руководства.

7.6. Наступление и сомнения антидогматических сил

О том, что эти надежды оставались до поры до времени иепоколеблеп-
пыми, свидетельствовала статья Твардовского, посвященная 40-летию
“Нового мира” (1965 г., № 1, док. № 65), одной из тем которой была,
пусть даже косвенно названная, опасность оживления методов, харак-
терных для сталинского прошлого. Эта направленность статьи про-
явилась в том, что автор противопоставил вновь, точно заклиная,
негативные явления недавнего прошлого положительным изменениям,
происшедшим с тех нор. Как конкретный пример совсем недавнего
“впадения” в старые методы литературной критики Твардовский назвал
нападки на Е. Дороша, автора очерков и репортажей, со стороны
журнала (в действительности газеты. — Прим, иерев.) “Сельская
жизнь”. Для статьи Твардовского характерна наступательная позиция
в защите издательской политики своего журнала. Он подчеркивал, что
добивался публикации и “неудобных” произведений и обращал вни-
мание на необходимость печатать мемуарную литературу о недавнем
прошлом, что ставила под сомнение ортодоксальная критика. Сказан-
ное касалось и воспоминаний И. Эренбурга, печатавшихся с продол-
жением в “Новом мира”. Указание на то, что некоторые произведния,
напечатанные в журнале, были удостоены Ленинской премии, служило,
с одной стороны, подтверждению правильности собственной изда-
тельской политики и было, с другой стороны, намеком на принятое
комитетом но Ленинским премиям решение против Солженицына. По
поводу его произведения Твардовский сказал, что опо “пришлось ко
времени”. Это позволяет сделать вывод о том, что промедления с
публикацией произведения, например, на пути но инстанциям, могут
повредить ему, и одновременно напоминает о примерах продуктивной
литературной политики партийного руководства. Напоминание о том,
что любой вид лжи в литературе может только повредить и люди хотят
читать и слышать полную правду, позволяет сделать вывод о намере-
нии публиковать “неудобные” произведения154.
Аптидогматические сигналы другого рода содержала статья нового
главного редактора “Правды” А. Румянцева, опубликованная за его
подписью 21 февраля 1965 г. (“Партия и иптеллегепция”, док. № 66).
В целом в статье идет речь о роли интеллигенции в социалистическом
строительстве и о постепенном устранении разрыва между физическим
и умственным трудом в развитом социалистическом обществе. Румян-
цев видел политическую необходимость роста степени интеллигент-
ности парода и партии в том, что он является лучшим препятствием
личному произволу отдельного руководителя. Это высказывание
могло быть направлено, с одной стороны, против методов сталинской
эры, с другой, в соответствии с линией партии — против практики,
характерной для последних лет пребывания Хрущева у власти. Послед-
нее стало очевидным тогда, когда Румянцев заметил по поводу ис-
кусства и литературы, что следует осторожно вникать в сущность
творческой работы и искать настоящие аргументы вместо того, чтобы
па собраниях ставить творческую интеллигенцию иа место с помощью
риторических приемов. В этих словах скрывается и ориентация для
оценки будущего поведения партии по отношению к творческой
интеллигенции. Правда, и Румянцев выступал против буржуазного
декаданса, формализма и т. д., ио одновременно он требовал максимума
терпения и осторожности при оценке и причислении к определенным
идеологическим категориям. Последнее дополнение свидетельствует
скорее о его принадлежности к аптидогматическому лагерю, т. к.
представители ортодоксального направления провозглашали борьбу
против формализма и т. п. без каких бы то пи было оговорок. При-
мечательна в данной связи ссылка па партийное постановление 1925 г.,
в котором при всей верности коммунистическим принципам и позициям
также шла речь о терпении, деликатности и осторожности по отно-
шению к части “попутчиков”, которые могут быть завоеваны на
сторону пролетариата, а также о свободном соревновании различных
групп и течений, призванном изгнать из литературной критики всякое
“претенциозное, полуобразованное и самодовольное коммунистическое
невежество”155. Обращение к партийному постановлению, в котором
еще до официального введения понятия “социалистического реализма”
говорилось о свободном соревновании различных групп и течений,
расставляло другие акцепты, нежели многообразие выразительных
возможностей внутри социалистического реализма, к чему вновь и
вновь взывали па всех уровнях, и прежде всего догматические силы.
Публикация в партийном органе оправдывала надежды части деятелей
искусства и литературы иа дальнейшую “открытость” в культурной
политике.
О том, что сам Румянцев последовательно придерживался задан-
ного им направления и в соответствии с этим называл своими именами
негативные явления в литературной критике, свидетельствовала его
также примечательная статья в “Правде” от 9 сентября 1965 г. “О
партийности творческого труда советской интеллигенции” (док. № 69).
Его новое выступление в пользу научно обоснованных методов пар-
тийного руководства, его определение социалистического реализма как
диалектического метода искусства, несовместимого с предписаниями
и нормами, касающимися тем и стиля, его определение партийности как
“познания собственной точки зрения (в соответствии с целями рево-
люции) в борьбе идей” обращалось против всякого упрощения кри-
териев оценки в литературной критике, против всякого чисто сло-
весного рекламирования партийности “без соответствующего ответного
действия” и включало антидогматические позиции, в частности, но
вопросу о правде. Реализуя собственные намерения, Румянцев привел
два негативных примера из литературной критики — статью об одном
из рассказов В. Тендрякова из журнала (газеты. — Прим, нерев.)
“Сельская жизнь”, уже удостоившейся порицания со стороны Твар-
довского, и письмо читателя по поводу одного рассказа В. Аксенова.
Первая публикация бросалась в глаза из-за своего грубого тона, и обе
они включали огульные и недифференцированные упреки в адрес
писателей, которых эти произведения и их авторы не заслуживали.
Вывод Румянцева гласил, что такой способ критики делает невоз-
можной какую бы то ни было литературную сатиру. Если он затем
проводит различие между подлинным партийным руководством искус-
ством и литературой и его искажением, то это может быть истолковано
как призыв к руководству партии больше не допускать столь неквали-
фицированной критики.

Правда, в серии передовых статей, опубликованных после смены
власти, руководство партии делало вид, что проводит “среднюю
линию”, по, как было показано, выбор терминологии и некоторые
высказывания выдавали тенденцию и склонность в сторону догмати-
ческой основной позиции. Нельзя сказать с полной определенностью,
был ли Румянцев смещен с поста главного редактора вследствие
публикации этой статьи. Если такая связь и существует, то данное
событие подтверждало основную догматическую позицию партийного
руководства или, но меньшей мере, его большинства и продемонстри-
ровало, что в то время антидогматические высказывания видного лица
на страницах “Правды” были, очевидно, нежелательны156. Напротив,
Твардовский, который также был членом партии, мог пока продолжать
на страницах возглавлявшегося ^литературного журнала отстаивать
свою позицию. Это ие влекло санкций, и в редакционной статье,
опубликованной без подписи в № 9 за 1965 г. (док. № 70) Твардовский
продолжал размышления о “правде” в литературе, начатые в ян-
варском номере. Из его аргументации явствует, что он отвергал
характерное для ортодоксальной стороны представление о назначении
литературы, заключавшееся в сообщении “малой правды” и противо-
поставлял этому необходимость показа “большой правды”, правды
века. “Новый мир” отвергал это “разделение правд”, и “малые прав-
ды” достойны художественного воплощения. Искусство нуждается “во
всей полноте правды”, иначе это было бы “отклонением от реа-
лизма”157. Если правдой должно быть то, чему выгодно быть правдой,
это — проявление “субъективизма”. Редакция использовала те же
ярлыки, которые догматическая сторона обычно навешивала па “либе-
ральных” авторов, — отклонение от реализма и субъективизм, — и
повернула их против своих оппонентов. Она продемонстрировала и
сохранение своей “неудобной” издательской политики, которую обри-
совал Лакшин в разговоре с Михайловым (см. выше), включая в
программу на 1966 г. авторов, подвергшихся в последнее время резкой
критике, например, Солженицына.

Полемика вокруг понятия правды продолжалась поначалу в лите-
ратурной критике. Так, М. Гус упрекал Твардовского в недиалекти-
ческом мышлении, в том, что он смешивает сущность и явление и
рекламирует понятие правды применительно и к простому, пеапалити-
ческому чередованию фактов. На деле же существует только “одна
правда”, по она должна быть “подлинной”, т. е. выражением
“сущности” явления (“Оставаться при факте — и только?” — “ЛГ”,
16 ноября 1965 г.). Так в 1965 г. складывалась аргументация при-
верженцев аптидогматических позиций с отдельными возражениями на
эти аргументы.

7.7. II СЪЕЗД СП РСФСР И РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ
В ОБОИХ ЛАГЕРЯХ

В феврале 1965 г. собрался пленум Правления СП СССР, а в начале
марта II съезд СП РСФСР. Пленум Правления проходил под знаком
предстоявшего 50-летия Октябрьской революции. С учетом этого
события обсуждались вопросы об издательских программах, о мно-
гонациональной советской литературе, о переводах и создании
юбилейных сборников. Были внесены предложения о проведении
конкурсов па лучшие произведения, посвященные 50-й годовщине
революции. Прозвучало, правда, — как оказалось позже, не лишенное
оснований, — предостережение против “юбилейщииы”. Под ней, веро-
ятно, имелась в виду опасность соскальзывания к самовосхвалению,
приглаживанию или игнорированию спорных вопросов. Четвертый
съезд писателей СССР, который согласно уставу должен был
состояться уже в 1963 г., но не был созван, возможно, потому, что
именно тогда кампания против формалистических отклонений достигла
инка, п мартовская встреча как бы заменяла съезд, был назначен на
первую половину 1966 г., но и этот срок снова оказался несоблю-
денным.

II съезд СП РСФСР служил и подготовке IV съезда писателей
СССР, т. к. на нем избирались делегаты всесоюзного форума.
“Консервативная” позиция этого союза, — точнее, его Правления, —
наблюдавшаяся с момента основания организации, в которую входили,
хотя чисто формально, и такие авторы, как Аксенов, Евтушенко и др.,
определяла ход съезда. Вступительная речь Шолохова, в отличие от
его доклада па XXII съезде партии, содержала элементы, характеризо-
вавшие писателя как приверженца догматического мышления. Он
призвал, например, сказать в лицо литераторам, “кокетничающим своим
либерализмом” и “в идеологической борьбе играют в поддавки”, кем
их считают158. Тем самым была задана основная тенденция съезда. В
приветствии ЦК КП РСФСР (речь идет о Бюро ЦК КПСС но
РСФСР. — Прим, перев.) были повторены известные положения,
направленные против идеологических шатаний и “абстракционистского
украшательства”, характерные для догматического лагеря. Предсе-
датель СП РСФСР Л. Соболев ополчился, — и это был лишь один
пункт его трехчасового доклада, занимавшего 80 страниц в стеногра-
фическом отчете, — против искусственной изоляции от народа неко-
торых героев молодой прозы, но подчеркнул, что в большинстве
произведений о молодежи это явление не наблюдается (с. 69). Нет
резких выступлений, в том числе и со стороны представителей малых
народов, живущих на территории РСФСР. Прчина такой ситуации и в
том, что аптидогматически настроенные писатели, прежде подвер-
гавшимся критике, хотя и присутствовали па съезде (кроме Сол-
женицына) и отчасти были избраны делегатами IV съезда писателей
СССР, по не выступали. Их имена отсутствовали при перечислении
предшествующих “достижений” советской литературы в докладе
Соболева, будто они не занимали в пей никакого места или были
“нетипичны”.
Против Соболева выступил писатель из Горького Н. Кочин — по
его словам, много лет служащий литературе, но впервые взявший
слово публично. Он высказывал недовольство манипулированием
количественными показателями, как это делал Твардовский уже па
III съезде, и упрекал председателя Союза в том, что его речь содержит
только общие места, а творческие проблемы рассматривались упро-
щенно (с. 344). Кочин резко нападал па некомпетентность редакторов,
особенно па периферии, па милость которых оказываются выданными
беспомощные авторы, пе имеющие поддержки из центра (с. 343, 345).
Но он сразу же получил отпор со стороны другого провинциального
автора, Н. Рогаля из Хабаровска, который счел “объективным” обзор
советской литературы в докладе Соболева (с. 392). В выступлении
Кочина имется и еще одна примечательная деталь. Он сожалел о том,
что широко разрекламированная литература о сталинских репрессиях и
лагерях в значительной степени проходит мимо темы, ибо опа пе
освещает ни вопрос о том, “как мог на пашей земле возникнуть культ
Сталина”, пи его причины и последствия. Действительно, эти вопросы
в скрытой форме уже циркулировали в среде интеллигенции, по
“добро” па их широкомасштабную постановку было дано только при
Горбачеве. Тогдашний руководитель Московской парторганизации
Егорычей подхватил эту тему, по подошел к пей с противоположных
позиций. По его словам, тот факт, что повесть Солженицына “Один
день Ивана Денисовича” па протяжении некоторого времени была
фактически вне критики, препятствовал объективной партийной оценке
произведения (с. 201). Это, очевидно, означает пе что иное, как
лишение (“пакопец-то”) автора защиты с падением Хрущева. Опреде-
ленную “завершенность” картине съезда писателей придало присут-
ствие военачальников высокого ранга159.

Партийный орган “Коммунист” приветствовал ход и тональность
съезда писателей (1965 г., № 4). Тем пе менее вскоре после этого
председатель Идеологической комиссии при ЦК КПСС Л. Ильичев,
отличавшийся особенно догматическим отношением ко всякого рода
“отклонениям”, был заменен явно более умеренным П. Демичевым,
корторый якобы брал под защиту молодых авторов, подвергавшихся
критике в предшествующие годы. Смена Ильичева означала еще одни
демонстративный шаг в сторону от эпохи Хрущева160. По отношению
к внешнему миру это должно было создать впечатление исправления
волюнтаристских извращений двух последних лет. На деле же, как
будет показано, этот отход вел к пересмотру курса Хрущева на де-
сталинизацию. В этом смысле показателен сигнал, данный Егорычевым
па съезде писателей.
Внимание литературной критики, как и прежде, привлекали произ-
ведения авторов, раскритикованных в 1963 г., — Евтушенко, Воз-
несенского и Аксенова. Если уже в 1964 г. повести Аксенова “Коллеги”
и “Пора, мой друг, пора” рецензировались в умеренно критическом,
ободряющем тоне, то оценка его новых произведений колебалась
между признанием добрых намерений (“Комсомольская правда”, 19
июня 1965 г.) или их реализации (“Смена, 1965, № 15). Диссонансом
этим оценкам прозвучало письмо читателей — коллектива таксопарка
из Ялты, которые вежливо и “при всем уважении к писательскому
таланту Аксенова” сетовали на “одностороннее” и “склоняющееся к
обобщению” изображение негативных стереотипов поведения отдель-
ных “заблудших овец” среди таксистов в рассказе “Товарищ Красивый
фуражкип” (“С кого вы пишете портреты.” — “Известия”, 14 августа
1965 г., док. № 67). Это письмо — еще один пример “прагматического
восприятия”, “дословного понимания” произведений искусства без
учета их внутренних закономерностей161. Интересно, что редакция
“Известий” в своем комментарии пе обесценивает эту позицию, а
использует письмо в качестве повода для того, чтобы еще раз опол-
читься против предполагаемой тенденции к ограничению творчества
изображением негативных явлений, свойственной молодым авторам и
определенным журналам, а именно “Новому миру” и “Юности”. Вслед-
ствие такой позиции прежде всего молодежный журнал оказывается пе
иа высоте своей воспитательной задачи. При этом правительственная
газета оставила без внимания обращение “Правды”, адресованное
журналу “Октябрь” в марте того же года с призывом дифференци-
рованно и аргументированно подходить к произведениям искусства
(см.прим. 147)

Возникло своего рода “равновесие”. Аптидогматические силы,
насколько это было возможно, пе позволяли воздействовать па себя
ортодоксальной критике и, как и прежде, публиковали “неудобные”
произведения и рецензии. Ортодоксальные силы среди литераторов
продолжали практиковать отчасти порицавшуюся партией недиффе-
ренцированную полемику против аптидогматической литературы
и критики162. Руководство комсомола представляло догматический
курс163. Так, первый секретарь ЦК комсомола С. Павлов па 8-м пле-
нуме ЦК ВЛКСМ в декабре 1965 г. повторил в более резкой форме
положения, сформулированные в редакционном комментарии “Из-
вестий” и выразил обеспокоенность за молодежь, еще неопытную в
эстетических вопросах, которую могут сбить с толку модные течения.

Отмеченное “равновесие” касалось прежде всего произведений,
нашедших дорогу па страницы советской печати. Вне “легально дейст-
вовавших” догматического и аитидогматнческого лагеря оставались,
как и в начале 60-х гг., различные подпольные литературные журналы,
представлявшие расширенный спектр литературных тем и возмож-
ностей выражения. Например, в середине 1965 г. распространялся
журнал “Сфинксы”, в котором участвовали и члены группы СМОГ,
чей манифест, исполненный чувства собственного достоинства
(док. № 80) представлял своего рода “альтернативный пафос” по
отношению к официальному пафосу, характерному для языка власть
предержащих. Открытое недовольство “равновесием” проявилось во
время митинга у памятника Маяковскому 14 апреля 1965 г., в 35-ю
годовщину со дня гибели поэта, собравшего примерно 1 000 участ-
ников, большей частью молодежи. Сообщалось о транспарантах “За
свободу слова, за свободу искусства”. Впервые с 1961 г. молодые
люди собрались у памятника Маяковскому, теперь с четко акцеп-
тированными политическими требованиями, словно для того, чтобы
испытать па прочность новое партийное руководство и правитель-
ство164 .

7.8. Присуждение Нобелевской премии Шолохову.
Решение в пользу романа

В октябре 1965 г. М.Шолохову за роман “Тихий Доп” была при-
суждена Нобелевская премия в области литературы. Роман, опубли-
кованный в 1928-1940 гг., вышел вторым изданием, переработанным в
соответствии с партийными указаниями, в 1953 г. (док. №71). (В
1960 г. писатель получил Ленинскую премию за свой второй роман
“Поднятая целина”). После того, как о Шолохове как о кандидате па
Нобелевскую премию шла речь уже в 1958 г., — по тогда опа была
присуждена Пастернаку (см. гл. 5), — в самом факте присуждения не
было ничего неожиданного. Необычным было присуждение премии за
давно уже ппписанпое произведение. В одном из своих первых заяв-
лений писатель заверил, что рассматривает премию не как индиви-
дуальную награду, по горд тем, что это событие внесло вклад в
умножение славы Родины и партии. Важно, что премия была при-
суждена за роман. Это свидетельствовало о том, что данный жанр еще
не мертв (“Правда”, 22 октября 1965 г., интервью с IO. Лукиным).
Данное высказывание следует рассматривать в рамках дискуссии о
романе и с советской точки зрения оно интерпретируется как “триумф”
реалистической разновидности жанра над его западными “деформа-
циями” (новый роман).

Вопрос о жанре сразу же превратился в советской литературе в
идеологический (Л. Якименко. “Размышление о романе.” — “Правда”,
5 декабря 1965 г.). Предубеждения литературной критики против мону-
ментального эпического романа и предпочтение ею лирической прозы,
прежде всего повести, отвергалось. Вместо этого был выдвинут при-
зыв к созданию новых романов, охватывающих “философию эпохи” и
рисующих образы людей, романов, указывающих в будущее. В ка-
честве примеров были названы Федин, Симонов, Гранин и др. Тем
самым дистанцирование от повести как жанра означает и дистанциро-
вание от ее содержания, т. к. повесть — жанр, предпочитаемый именно
молодой прозой, а опа всегда вызывла возмущение догматических сил.
В соответствии с этим и Шолохов в своей речи по случаю присуждения
Нобелевской премии, — ему не препятствовали в получении награ-
ды, — сказал, что роман делает возможным углубленный и широкий
взгляд па мир и ие позволяет поставить в центр мировых событий
“маленькое Я” (“ЛГ”, 14 декабря 1965 г.). Это упрек, нередко адресо-
вавшийся авторам молодой прозы. Еще раньше В. Щербина пред-
остерегал в статье “Обогащение искусства” (“ЛГ”, 16 октября 1965 г.)
против односторонних представлений о “самовыражении” и определял
понятие прогресса в искусстве и литературе пе с точки зрения формы,
а как “усвоение новых сторон и явлений действительности искусством,
обогащение социалыю-философской концепции мира и расширение
сфер эстетического восприятия” (независимо от того, что подразу-
мевалось под последним). Часть литературных критиков использовала
при поддержке партийной печати присуждение Нобелевской премии
М. Шолохову как повод для того, чтобы возвестить конец фазы
молодой прозы и с выступлением в пользу романа вновь и сильнее
привязать литературу к социалистическому реализму.

Статья И. Черпоуцапа “Ленинский манифест революционного ис-
кусства” (“Правда”, 26 ноября 1965 г.), посвященная 60-летию статьи
Лепина “Партийная организация и партийная литература”, подчер-
кивает ее актуальность и с точки зрения борьбы против буржуазных
искусства и литературы па современном этапе. Центральной темой
статьи является свобода творчества, по поводу которой замечено с
диалектической точностью: “Статья открывает единственно возмож-
ный путь к подлинной свободе творчества и художественному про-
грессу, путь к реальному, а ие иллюзорному освобождению художника
от буржуазии, от своекорыстия и эгоизма буржуазного мира”. Предпо-
сылкой этого является “безраздельная преданность” художника партии
и народу. Данное замечание имеет программное значение.

Суммируя, о 1964-1965 гг. можно сказать следующее. Борьба
между догматически и аптидогматически ориентированными силами в
литературе и литературной критике, начавшаяся в предшествующие
годы, приобретала все более резкий полемический характер. Упреки
ортодоксов, представленных прежде всего журналом “Октябрь”, на-
правлялись против “идейно отклоняющихся” произведений, в осо-
бенности публиковавшихся в журнале “Новый мир”. Но он, — ие
столько формально, сколько тематически, — неуклонно продолжал
свою политику “смелых” публикаций, защищая ее в программных
статьях и, в свою очередь, атакуя публикации “противной стороны”,
лишенные художественной ценности. Эта полемика продолжалась и
после смены партийного руководства в октябре 1964 г. Антидогма-
тически настроенные писатели, если говорить о развитии ситуации в
кадровой политике, вернули позиции в правлениях Московской и
Ленинградской организаций СП, которые они впервые завоевали в
1962 г., по в 1963 г. вынуждены были сдать. Тем не менее последующее
развитие событий показало, что возможности их влияния па лите-
ратурную политику были скорее ограничены. Позиция партийных
органов до смены власти характеризовалась проведением “средней
линии”, когда критика выражалась в адрес как “Октября”, так и
“Нового мира”. Тем не менее, как было показано, отдельные оценки и
приемы аргументации обнаруживали склонность к догматической сто-
роне. Особенно явно эта тенденция проявилась в позиции партийного
руководства во время дискуссии о кандидатуре Солженицына па при-
суждение Ленинской премии. После смены власти линия колебалась
между дистанцированием и преемственностью, причем последняя была
характерна для литературно-политических заявлений, сделанных в
начале этого периода. Дистанцирование касалось политических реше-
ний Хрущева, принятых в других областях. Дистанцирование от курса
па десталинизацию, взятого Хрущевым на XX и XXII съездах партии,
и сближение партийного руководства с догматическими силами не
только в литературе обозначилось с постепенно начавшимся упо-
минанием Сталина в положительном контексте, сначала как полководца
во время второй мировой войны. Арест литераторов Ю. Даниэля и
А. Синявского в сентябре 1965 г. за их публикации за рубежом, “со-
держащие клевету па Советский Союз”, представляется свидетель-
ством этому. Положительное настроение литературной общественности,
180
отмеченное Михайловым летом 1964 г., оказалось омраченным, но
общественные протесты, начавшиеся уже накануне процесса против
обоих писателей, свидетельствовали о готовности к оппозиционным
выступлениям против ограничительных политических мер, выходившей
за рамки литературы. Этот оппозиционный настрой включал и про-
должавшуюся постановку неудобных вопросов о недавнем прошлом, о
причастности высокопоставленных партийных и литературных функ-
ционеров к преступлениям сталинского времени и о причинах возник-
новения культа Сталина. При этом важнейшим форумом оказались
университеты165.
8. Под знаком 50-летия Октябрьской
революции. “Ужесточенная” консолидация
(1966-1967 гг.)

Этот период, как и предшествовавший, начался с уголовного процесса,
имевшего важное литературно-политическое значение. Арестованные в
сентябре 1965 г. писатели Ю. Даниэль и А. Синявский в феврале
1966 г. предстали перед судом. Но теперь направленность процесса
была иной ио сравнению с судом над лириком И. Бродским, досрочно
освобожденным из ссылки летом 1965 г.. Если тогда обвинение заклю-
чалось в “паразитизме”, т. е. деятельность Бродского в качестве поэта
и переводчика не признавалась “общественно полезной” прежде всего
потому, что он не был членом СП, то в центре обвинения против
Даниэля и Синявского стояла именно их литературная деятельность.
Правда, и в “деле Бродского” встречались намеки па “пессимисти-
ческое” и “упадническое” содержание его стихотворений, по это слу-
жило главным образом дополнению характеристики личности в соот-
ветствии с обвинением. В новом “деле” совпали два обстоятельства,
уже проявившиеся самым ярким образом в литературной жизни носле-
сталинского времени: опубликование литературных произведений за
границей без их предшествующей публикации в Советском Союзе и
содержание этих произведений, официально считавшееся антисовет-
ским. В подобной ситуации в 1958 г. вызвал всеобщее возбуждение
роман Б. Пастернака “Доктор Живаго”. Правда, Пастернак не был
предан суду, по после кампании в печати, по топу напоминавшей
сталинские времена, исключен из СП. Кроме того, отмечались и раз-
личия в деталях. Если Пастернак с точки зрения догматических сил
всегда был “подозрительным” писателем, то “разоблачение” Даниэля
и Синявского последовало внезапно. Если Пастернак попытался издать
свой роман в Советском Союзе и только натолкнувшись при этом па
сопротивление, передал его итальянскому издателю, то двое других
годами незаметно посылали свои произведения под псевдонимами па
Запад, убежденные в невозможности публикации в Советском Союзе,
т. к. речь шла о сатирических или сатирико-фантистическпх произведе-
ниях н при этом продолжали беспрепятственно работать в соответствии
со своими “гражданскими” профессиями. Даниэль был переводчиком,
Синявский — литературным критиком и литературоведом и регулярно
публиковал в “Новом мире” статьи, которые свидетельствовали о его
принадлежности к аптидогматическому лагерю. Произведения обоих
авторов, в том числе эссе Синявского “Что такое социалистический
реализм?”, были с некоторых пор замечены па Западе. Синявский
подписывал свои произведения псевдонимом Абрам Терц, Даниэль —
псевдонимом Николай Аржак. Это внимание западной прессы, как
было в 50-е гг. с Дудинцевым и Пастернаком, нередко превращалось в
“антисоветское злорадство”, что ставилось соответствующим писа-
телям в вину па страницах советской печати, па собраниях или, как
теперь, в суде.

Примерно в одно время с процессом против Даниэля и Синявского
писатель В. Тарсис, находившийся в разрешенной поездке в Англию,
был лишен советского гражданства и тем самым возможности вер-
нуться па Родину. Тарсис также передавал своим рукописи па Запад и
был в начале 60-х гг. арестован, помещен в психиатрическую больницу,
а примерно через полгода освобожден — пе в последнюю очередь в
результате протестов во всем мире. Лишение гражданства во время
разрешенной поездки на Запад как способ избавиться от “откло-
нявшихся” литераторов и других деятелей культуры, было, таким
образом, впервые применено столь откровенно. Пастернак опасался в
1958 г., что во время поездки в Стокгольм па вручение Нобелевской
премии он может оказаться жертвой этой санкции, почему и отказался
в ходе развернутой против него кампании от премии и от поездки. В
70-е гг. эта мера затронула других видных представителей общест-
венности, в их числе виолончелиста М. Ростроповича (лауреата Ле-
нинской премии за 1964 г.) и его жену певицу Г. Вишневскую, или
Л. Копелева и его жену литературоведа Р. Орлову.

В марте 1966 г. состоялся XXIII съезд КПСС, первый со времени
смены власти. Дело Даниэля и Синявского нашло резко отрицательный
отклик в выступлении писателя и члена ЦК партии М. Шолохова. В
остальном же литертурио-политические процессы в большой степени
ориентировались па 50-летие Октябрьской революции. Это касается и
IV съезда писателей СССР, состоявшегося в мае 1967 г. Такие обсто-
ятельства, как обострявшаяся борьба между “Новым миром” и “Октяб-
рем” или письмо Солженицына делегатам IV съезда писателей, омра-
чали предпраздничное настроение, к поддержанию которого надлежало
стремиться. Для литературно-политической атмосферы этого пери-
ода характерна распространявшаяся среди деятелей искусства и интел-
лигенции вообще позиция протеста по отношению к репрессивным
мерам, в частности, к упомянутому процессу. Эта позиция постепепо
переходила через границы общественной критики, выражавшейся лите-
ратурными средствами, и выражалась в письмах партийному руковод-
ству или открытых демонстрациях. Во всех этих обращениях давало
себя знать беспокойство повой ресталинизацией.

8.1. Литературная политика с помощью
уголовного кодекса: процесс Даниэля и Синявского

Процесс против обоих писателей, состоявшийся в феврале 1966 г.,
сопровождался кампанией в печати, которая началась еще в январе.
Очевидно, первые статьи, появившиеся непосредственно перед началом
судебного разбирательства, должны были создать соответствующее
настроение и содействовать осуждению еще до вынесения пригово-
ра. Об этом свидетельствовал заголовок первой статьи от 13 января
1966 г., “Перевертыши”, помещенной не в “Литературной газете”, а
сразу в правительственной газете “Известия”. Ее автор — Д. Еремин,
который обратил па себя внимание в 1957 г. одной из первых статей с
осуждением альманаха “Литературная Москва”. Следовательно, в дог-

।

матическом лагере существовала онредлепная личностная преемст-
венность в подготовке такого рода публикаций. Не заставила себя
ждать и “Литературная газета”, опубликовавшая 22 января статью
3. Кедриной “Наследники Смердякова”166. Еремину и Кедриной, кото-
рая выступала общественным обвинителем против Даниэля и Синяв-
ского, были, конечно, известны их произведения, опубликованные иа
Западе. Эти авторы подтверждали свое неприязненное отношение к

арестованным с помощью произвольно вырванных из контекста и
интерпретированных цитат, причем Кедрина приводила их очень под-
робно. Такой способ представлял собой как бы пример опеки. Не-
многие лица, влиятельные в литературно-политическом отношении,
большей! частью из ортодоксального лагеря, знакомились с произведе-
ниями, которые не могли быть напечатаны в Советском Союзе и
давали им манипулятивное истолкование в средствах массовой инфор-
мации. Благодаря этому широкой публике должно было оказаться
ненужным их чтение и одновременно должно было раздуваться "‘воз-
мущение” читателей газет. Возможность возбудить таким способом и
любопытство представляла собой рассчитанный риск пли фактор,
которым можно было пренебречь по сравнению с целью, которую
предполагалось достичь в результате осуждения. Но можно также
предположить, что рассказы обоих авторов и статья Синявского о
социалистическом реализме неофициально распространялись в Со-
ветском Союзе.

“Пункты обвинения” против обоих писателей касались “клеветы”
п “оскорблений” в адрес Советского Союза, социалистической общест-
венной системы, “советского парода” и его “лучших людей”, как,
например, Ленина. Особое раздражение вызвала повесть Аржака “Го-
ворит Москва”, в которой шла речь об официально объявленном дне
убийств. Даниэля и Синявского характеризовали как “внутренних
эмигрантов”, используемых антисоветскими силами па Западе. Но и па
Западе, говорилось в этих статьях, есть порядочные люди, знающие
жизнь в Советском Союзе, которые поэтому выбросят “на свалку”
произведения обоих. Вообще они скоро будт преданы забвению, так
как правда победит клевету. Здесь, следовательно, понятие правды
используется ортодоксальной стороной и интерпретируется по-иному,
нежели это делал Твардовский год назад в двух своих принципиально
важных статьях (“Новый мир”, 1965 г., №№ 1 и 9, см. гл. 7.6). Сле-
дует подчеркнуть упрек в адрес Синявского за то, что он, русский,
своим по-еврейски звучавшим псевдонимом Абрам Терц хотел намек-
нуть на невозможность публикации в СССР еврейских авторов и тем
самым приписать стране антисемитизм. Но, чтобы аргументировать не
только на идейно-политическом уровне, Кедрина обвиняла обоих писа-
телей в “краже” методов, образов и сюжетов — прежде всего у Сал-
тыкова-Щедрина и у литературы 20-х гг. Тем самым она ставила,
правда, весьма сомнительным образом, иод вопрос собственную худо-
жественную искренность. Ведь Кедрина, с одной стороны, указывала
па знаменитого и официально признанного сатирика XIX в., ас дру-
гой — отказывала обоим авторам в нраве па сатиру, обвиняя их в
“клевете”. Но за такой позицией скрывается официальная партийная)
точка зрения, в соответствии с которой сатира Салтыкова-Щедрина?
была обращена против царского режима, и перенесение подобной сати-!
ры па советскую эпоху считалось недопустимым. |

Аргумент о превращении любой литературной сатиры в нечто'
невозможное стоял в центре “Письма 62-х” (док. № 75), направлен-;
иого против обвинительного приговора и подписанного в том числе и
столь авторитетными писателями старшего поколения, как Чуковский/
Эренбург и Каверин. Но так как власти, несомненно, были намерены,
“дать урок”, письмо не возымело действия. Напротив, три статьи,
непосредственно посвященные процессу (“Известия”, 22 февраля,
“Литературная газета”, 19 февраля и “Правда” 22 февраля 1966 г.)
ясно показали, что здесь, в конечном счете, шла речь “не о лите-
ратуре”, а о клевете “по заданию врага”, о чем пе знали ни обви-
няемые, пи свидетели с их стороны, пи авторы многочисленных писем
протеста из страны и нз-за границы (среди них видные писатели, в том
числе коммунисты, такие, как Луи Арагон). Тем самым приведенные
выше указания па “литературное воровство” служили только допол-
нительной дискредитации обоих писателей. В соответствии с этим суд
оставил совершенно без внимания основные понятия литературы, а
высказывания персонажей или рассказчика он вырывал из контекста и
без обиняков отожествлял с политической позицией авторов. Следова-
тельно, использовался метод, который нередко применялся догмати-
ческой литературной критикой для того, чтобы опорочить “от-
клонявшихся” писателей, как было показано в предшествующих гла-
вах. Так, Синявского отождествляли с высказыванием одного из
героев его повести “Процесс начинается”, интерпретировавшимся как
антисемитское. Это, очевидно, имело целью отвлечь от скрытых
антисемитских настроений в государственном и партийном руководстве
(см. прим. 120). В своем последнем слове Синявский защищался от
такого способа обвинения столь же безуспешно, сколь безуспешно 62
знаменитых литератора выступали за право па сатиру. Ни Синявский,
пи Даниэль ие признали себя виновными, что означало разрыв с
привычным ритуалом. Опи были приговорены соответственно к семи и
пяти годам заключения в лагере строгого режима, и приговор был
“одобрен советским народом”. Он был объявлен ровно через десять
лет после открытия XX съезда КПСС, о котором пресса пе упомянула
пи словом. Это совпадение пе обязательно является случайным167.
Исключение из СП, последовавшее за приговором, разумелось почти
само собой (“ЛГ”, 22 февраля 1966 г.).
Обращает па себя внимание то обстоятельство, что существование
инеем в защиту подсудимых и с протестом против приговора пе
замалчивалось, а представлялось, — когда речь шла об отправителях
из-за границы, — в качестве продукта отрицательного внешнего вли-
нння. Так поступали и Союз писателей, и “Правда”. Обе литера-
।урио-иолитические инстанции были едины в своих утверждениях о
"( грогом соблюдении законов” во время процесса. Это указание дол-
жно было противодействовать возникновению ассоциаций с правами
палипской эпохи. В “Литературной газете” от 22 февраля 1966 г.
содержалось сообщение о лишении писателя В. Тарсиса советского
фаждапства во время поездки в Великобританию “за проступки, нетер-
пимые для советского гражданина”. Даже если в данном случае снова
творилось в юридических терминах об этих “проступках”, нельзя не
заметить, что в центре внимания оказалось в конечном счете литера-
турное творчество. Тем самым и заключение в лагерь, и лишение
фаждапства проявились как литературно политические меры и воз-
вестили с учетом их временного совпадения о дальнейшем жестком
контролирующем вмешательстве — вплоть до расширения уголовного
ыкоиодательства в сентябре 1966 г. за счет параграфа, направленного
против “систематического распространения” клеветы па Советский
( оюз и против “организации или активного участия в создании групп,
нарушающих общественный порядок”168.

8.2. Больше созидательного процесса, меньше
социальной критики. Литературная политика

НА XXIII СЪЕЗДЕ КПСС

На XXIII съезде КПСС, первом после прихода Брежнева к власти,
дело Даниэля и Синявского отражалось по-разному, хотя их имена и
не упоминались169. Форма “ясного намека без каких бы то пи было
сомнений” представляла собой как бы определяющую данный род
выступлений составную часть ритуализированный речей, произносив-
шихся иа съезде. Сам Брежнев говорил в данной связи о “ремес-
ленниках от искусства, которые ... избирают своей специальностью очер-
нение нашего строя, клевету па наш героический парод” (док. № 76).
Оценка советского Отечества как “самого святого для каждого совет-
ского человека” позволяет представить деятельность “отщепенцев” как
нечто еще более “позорное” н подразумевает оправдание приговора.
Советский парод “поступает с ними так, как они того заслуживают”.
Аплодисменты, раздавшиеся вслед за этим и зафиксированные в
протоколе, иодтверждлают такую позицию. Писатель М. Шолохов
(док. № 77) воспользовался для характеристики страны столь же
эмоционально заряженным словарем, чтобы достичь такого же эф-
фекта в отношении “уродов”. Советская Родина — это “мать”, “самое
дорогое для пас” и в конце концов “самое святое”. Но, но мнению
Шолохова, своей аморальностью действия клеветников превосходят те,
кто берет их под защиту и даже намеревается поручиться за них. Тем
самым продолжалась линия, начатая в сообщениях о процессе. Про-
тесты против приговора не замалчивались, а сразу же превращались в
объекты еще более интенсивной критики. Указание на проведение
процесса ио всем правилам получило в выступлении Шолохова особое
значение, когда он противопоставил процессу “революционное право-
сознание” 20-х гг., на основе которого “оборотням” полагалась бы “не
та мера наказания”. Это высказывание повлекло за собой новые
протесты, например, письма Шолохову Лидии Чуковской (док. № 78)
и Ю. Галапскова170 и часто интерпретировалось в западной печати
таким образом, что Шолохов требовал для Даниэля и Синявского
смертной казни. Общий контекст идеологической враждебности к
Западу, в который Шолохов вписал свою обвинительную речь, а также
формула, в соответствии с которой каждое отклонение служит идеоло-
гическому противнику были уточнены в его выступлении указаниями
па “американскую агрессию во Вьетнаме” и “западногерманских мили-
таристов и реваншистов”, так что и с этой точки зрения приговор,
вынесенный обоим писателям, казался как нельзя более оправдан-
ным171 .

Тогдашний министр культуры Е. Фурцева упомянула сформулиро-
ванное еще раньше, в 1957 г., различие, касавшееся характера откло-
нений или перехода идеологических границ отдельными деятелями
литературы п искусства. “Одно дело, когда ошибка допускается не-
намеренно, в результате сложного творческого поиска, и совсем другое
дело, когда некоторые, глубоко чуждые нашему делу люди нарочито и
злобно клевещут па нашу действительность. Это не может не вызывать
справедливого гнева и решительного осуждения со стороны парода”.
Даниэль п Синявский, очевидно, попадали во вторую категорию. По-
добно Шолохову, первый секретарь ЦК КП Азербайджана В. Ахундов
противопоставлял “злобное критиканство” и “осквернение” успехам,
которых парод “достиг в тяжелых классовых боях в невероятно тяже-
лых условиях”. Выступление Шолохова было недвусмысленно поддер-
жано первым секретарем Московского обкома КПСС В. Коногоном,
выразившего одновременно свое “глубокое возмущение” теми, кото-
рые, “иногда с партийными билетами в кармане, берут под защиту
ярых антисоветчиков и клеветников”.

Согласие в оценке процесса было дополнено нападками на жур-
налы “Юность” и “Новый мир”, оставшимися без ответа. Они, как
говорилось па съезде, публикуют произведения, в которых “даются
порой искаженные представления о нашей советской жизни” и которые
пе соответствуют “высоким духовным запросам советских люден”.
Один из секретарей СП СССР Г. Марков ссылался па произведения
начала 60-х гг., в которых были показаны молодые люди, лишенные
ориентиров, а также на подражание “модным образчикам буржуазной
литературы”. Содержание таких произведений противоречит “правде
века, правде эпохи”. Демагогический характер этого обращения к
прошлому выразился в том, что он оставил без внимания определенные
“шаги в развитии” соответствующих авторов172, отмеченные и лите-
ратурной критикой. Сама возможность появления таких произведений
приписывалась недостаточной идеологической бдительности ответ-
ственных редакторов, а также отдельных партийных инстанций, кото-
рые ие сумели правильно применить ленинский принцип “свободного
выбора” литературных произведений для публикации. В этой связи
была названа первая публикация Солженицына — повесть “Один день
Ивана Денисовича”. Ее упрекали в тенденциозном искажении неко-
торых этанов в жизни советских людей. Тем самым борьба вокруг
писателя, обострявшаяся в это время и шедшая преимущественно еще
за кулисами, нашла отклик и на съезде.

Сказанное позволяет сделать некоторые выводы о культурно-по-
литической линии XXIII съезда по сравнению с XXII, состоявшимся в
1961 г. На XXII съезде и во вступившей в силу после пего повой
Программе партии к писателям было обращено требование пе только
активно участвовать в коммунистическом строительстве, но и крити-
ковать и разоблачать все, что мешает поступательному движению. На
XXIII съезде Брежнев особо указал на первый пункт. Он стал “глав-
ным содержанием” советской литературы, киноискусства, живописи и
театра. В соответствии с этим Брежнев подчеркнул оптимистический и
жизнеутверждающий характер социалистического искусства, которое
способно познавать новое, прогрессивное и верно отражать “красоту
мира, в котором мы живем”. Он добавил, что никоим образом не
существует обязанность писать только о хорошем. Оправданная кри-
тика трудностей и недостатков, — имеется в виду оправданность с
коммунистической точки зрения, — полезна. Эта формулировка слабее
той, которая содержится в программе партии 1961 г., а в пункте резо-
люции съезда, посвященном искусству и литературе, нельзя найти ии
тот, ии другой вариант. Речь шла только о том, что партия ожидает от
творческой интеллигенции правдивого изображения жизни и вклада в
воспитание строителей коммунизма, достигаемого с помощью идейной
силы и художественного мастерства (“Правда”, 9 апреля 1966 г.).
Только Марков обратился к формулировке, прозвучавшей на
XXII съезде, но воспроизвел ее в форме прошедшего времени: “Бес-
компромиссно литература обличала все то, что мешало нашему раз-
витию...” Применительно к современности он считал, что партия и
впредь будет поддерживать писателей, “зорко видящих все то, что
тормозит наше движение вперед”. Глагол “видеть”, несомненно, слабее,
чем “разоблачить”.

Если для сравнения взять резолюцию июньского пленума ЦК
1963 г. (см. гл. 6), то окажется, что в ней уже предначертана тенден-
ция, проявившаяся иа XXIII съезде. Из документов XXIII съезда
видно, что новое партийное руководство теперь покончило со своим
осуществлявшимся еще в 1965 г., ио крайней мере во вне, дистанциро-
ванием от авторитарного политического стиля Хрущева, характерного
для двух последних лет его пребывания у власти (см. гл. 7). Тем яснее
обозначается окончательный отход от курса Хрущева иа десталини-
зацию. Об этом свидетельствует и пе вызвавшее возражений упоми-
нание “Ивана Денисовича” в негативном контексте. Кроме того, новые
директивы отражали опыт, в соответствии с которым “слишком”
явный призыв к критическому изображению действительности, в том
числе и прошлого, “высвобождает” литературные произведения, чьи
авторы ложно интерпретируют этот призыв как чрезмерное расширение
границ в области допустимого для изображения и соскальзывают в
зону “очернительства” или “одностороннего осмысления прошлого”,
т. е. потенциально оказываются вне контроля. Подобный процесс с
похожими рекациямп наблюдался в 1956 г. после XX съезда. Внимание
партийного руководства было тем самым направлено па проведение
границ и осуждение отклонявшихся. Ясное одобрение приговора Дани-
элю и Синявскому — красноречивое свидетельство этого173. Решения
съезда подкрепили позицию ортодоксальных сил в СП. Аптидогма-
тпческого голоса, подобного выступлению Твардовского па XXIII
съезде, пе было слышно. Твардовский больше пе был избран кан-
дидатом в члены ЦК, что представляло собой вывод па уровне
кадровой политики из его “неудобного” курса и продолжавшегося
выступления его журнала в защиту Солженицына, рассказ которою
"Захар Калита” появился в январском номере за 1966 г., став послед-
ней публикацией этого автора в Советском Союзе вплоть до 1988 г.
Правда, и “противник” Твардовского Кочетов потерял свое место
члена Центральной ревизионной комиссии. Это была реакция на поле-
мику между “Новым миром” и “Октябрем”, но повод у которой пар-
тийные органы критически высказывались уже на протяжении неко-
торого времени (см. гл. 7).

Вероятно, снятие Кочетова, который даже в догматическом лагере
вызывал недовольство, с его партийного поста, означало только вто-
рой шаг, тогда как акцепт был сделан на постепенное “обезврежи-
вание” Твардовского. “Крайние” позиции обоих редакторов, очевидно,
были несовместимы с их партийными постами. На уровне практики
изменений не было, так как оба сохранили посты главных редакторов
своих журналов с подразумевавшейся оговоркой о том, что наблю-
дение за ними со стороны партии усилится174 .

8.3. Ортодоксальные и антндогматические отклики

на XXIII съезд. Новые правила присуждения

Л ИТ Е Р АТ У Р11Ы X ПР Е М11Й

Как “Литературная газета'’, так и орган руководившегося консерва-
торами СП РСФСР “Литературная Россия” с одобрением восприняли
тенденцию и решения съезда, причем первая подчеркнуто поддержала
речь Шолохова (“С партией, с народом”. — “ЛГ”, 12 апреля 1966 г.;
“Верность ленинским принципам партийности и народности”. — “ЛГ”,
15 апреля 1966 г.) (док. № 79). Страх догматических сил перед рас-
ширением границ в искусстве и литературе скрывается в статье “Лите-
ратурной России” за формулировкой о том, что некоторые писатели
были после XX съезда в 1956 г. “дезориентированы”. Это вариант
упрека, уже высказывавшегося прежде и заключавшегося в “непра-
вильном понимании” процесса десталинизации. Но Даниэль и Синяв-
ский оценивались хуже, нежели те, кто “под предлогом борьбы против
культа личности” клеветали на “героическую историю Советского
Союза”. По мнению “Литературной России”, дезориентации некоторых
представителей интеллигенции способствовал и раздувавшийся Заиа-
дом страх перед повой сталипизацией. На деле такой опасности пет^
Данное обстоятельство выражается в том, что большинство художЧ
ников, композиторов, писателей и т. д. целиком и полностью предана
принципам партийности и народности. В этой статье обозначаются дв^
способа обращения ортодоксальных деятелей культуры со своими*
аптидогматическнми коллегами. С одной стороны, последние еще раз
представлялись в качестве меньшинства, что могло бы быть и верно,
по сразу же получало отрицательный знак. С другой стороны, за этим
меньшинством пе признавалась самостоятельная позиция, оно изобра-
жалось жертвой проникновения западных влияний. Это была, так
сказать, вариация весьма ходячего в конце 40-х гг. упрека в “низко-
поклонстве” перед Западом, хотя само понятие больше не применялось.

Литературоведческий журнал “Вопросы литературы” в своем
редакционном предисловии к № 5 за 1966 г. “пересказал” заявление
съезда по поводу литературы. Простое повторение действует иначе,
нежели подчеркнуто утвердительное заявление. Цитировались “гнев-
ные, в высшей степени справедливые” слова Шолохова, но только те,
которые касались клеветы “пасквилянтов” па Советскую власть. Его
комментарий к приговору был опущен. Этим немаловажным нюансом
редакционное предисловие отличается от рассматривавшейся статьи в
“Литературной России”. Позиция может быть сформулирована и бла-
годаря умолчанию. Кроме того, “Вопросы литературы” направили
более пристальное внимание на отмеченную Брежневым роль общест-
венной пауки как пауки, — в противоположность инструменту пропа-
ганды, — и сделали для себя отсюда вывод о необходимости дальней-
шего творческого развития литературоведения и литературной кри-
тики, а также марксистско-ленинской эстетики. В этом можно усмот-
реть намерение противопоставить критике произведений, односторонне
увязанной с принадлежностью к тому или иному лагерю, научно обос-
нованный анализ. Литературно-лголш/ш^ескяя же действенность таких
заявлений о намерениях, как показало дальнейшее развитие дискуссии,
оказалось скорее незначительным175.

Совершенно по-иному рассматривал писатель В. Быков в своей
речи 13 мая 1966 г. па съезде писателей Белоруссии состояние совет-
ской литературы и косвенным образом выступления па XXIII съезде,
посвященные искусству и литературе (док. №81). Характерно, что
речь была сразу же опубликована в эмигрантском журнале “Грани”
(1966 г., № 61). Это свидетельствует о ее неортодоксальном или “оп-
позиционном” характере. Быков строил свою аргументацию па том
факте, что советская литература уже второй раз подряд (в 1965 и
1966 гг.) не была отмечена Ленинской премией. Это свидетельство ее
далеко пе лучшего состояния, которое можно объяснить тем, что
литература, с одной стороны, слишком сильно планируется, включая
гг желаемые успехи, а с другой этим же и избалована. Уже с помощью
своей иронической характеристики контроля как изнеживания Быков,
чей роман “Мертвым пе больно”, вышедший в январском и февраль-
ском номерах “Нового мира”176, вызвал резкое несогласие догмати-
ческих сил и командования армии, сформулировал собственный подход
к проблеме. Слишком жесткое планирование, говорил он далее, таит в
себе опасность нарушения собственных законов литературы, что выра-
жается в снижении качества произведений. Главное положение выступ-
ления Быкова гласило, что законы литературы часто расходятся с
нормами, действующими в обществе. Сколь мало можно подчинить
жизнь законам литературы, столь же маловероятно и подчинение лите-
ратуры законам жизни. Это прямая атака па точку зрения ортодок-
сальных сил, в соответствии с которой “сама жизнь” предписывает
содержание и форму литературного произведения. В том же направ-
лении нацелены неприятие Быковым “близорукого зачисления на
службу” литературы для “сегодня” и “завтра” и его предостережение
о том, что одобряющая литература — свой собственный могильщик.
Это был намек на охарактеризованную выше тенденцию, давшую себя
знать па XXIII съезде — подчеркивание пафоса созидания и сдержи-
вание критического элемента в литературе. В своем выступлении
Быков с помощью обстоятельного цитирования ссылался па общеприз-
нанного в качестве основателя русской демократической литературной
критики В. Белинского, чей авторитет на оспаривался и в догмати-
ческих кругах. Тем самым Быков показал недопустимость односторон-
ней инструментализации “классиков”177. Если он цитировал критику
Белинского в адрес тех, кто обвинял Н. Гоголя, — писателя, также
пользовавшегося в Советском Союзе всеобщем уважением, — в кле-
вете па российскую действительность, то это, очевидно, касалось про-
цесса против Даниэля и Синявского, как, впрочем, и его насмешливое
отношение к “бдительности”. Требование “бдительности”, но его сло-
вам, “унижало” литературу. С помощью другой цитаты из классика
Быков показал, что он пе собирался выступать в защиту “аполи-
тичной” литературы. Вместе с Луначарским, первым народным комис-
саром просвещения после Октябрьской революции писатель ратовал за
то, чтобы “литература помогала ЦК находить лозунги”, а пе на-
оборот — лозунги ЦК иллюстрировались в литературе.
Приведенные Быковым причины, по которым литература обой-
дена в 1965 и 1966 гг. Ленинской премией, могут быть истолкованы
как имевшие тактический характер. Конечно, не было недостатка в
произведениях, достойных премии. Но для самого жюри ситуация скла-
дывалась таким образом, что произведениям социалистического реа-
лизма, “верным линии”, по неубедительным в художественном отно-
шении, противостояли несколько произведений, цепных с литературной
точки зрения, но политически спорных. Опи могли, пожалуй, подпасть
под вердикт “необдуманного применения элементов критического реа-
лизма” (см. прим. 175). Тем самым идеологически и эстетически пра-
вильный выбор представлялся в то время трудным делом. Новая
редакция правил присуждения премий, несомненно, представляла собой
попытку помочь выйти из этой ситуации, прежде всего благодаря
введению Государственных премий. В соответствующем решении ЦК
КПСС и Совета Министров (док. № 82), во-первых, устанавливался
двухгодичный интервал присуждения Ленинских премий (Государст-
венная премия должна была присуждаться ежегодно). Во-вторых, при
формулировке требований к произведениям, выдвигаемым па соиска-
ние Ленинских и Государственных премий в области литературы и
искусства были проведены интересные различия. Относительно Ленин-
ской премии говорилось, что она присуждается “за особо выдающиеся
произведения литературы и искусства социалистического реализма”.
Государственная премия присуждалась за “талантливые высокоидей-
пые произведения литературы и искусства” (“КПСС в резолюциях...”
Т. 9, М., 1972, с. 137-138). Новая формулировка требований, предъяв-
лявшихся к произведениям, выдвинутым па соискание премий, должна
была противодействовать опасности того, что литература вновь оста-
нется без премии. Это могло бы вызывать за рубежом негативные
выводы как относительно литературной политики партии, так и относи-
тельно состояния советской литературы. И то, и другое было неприем-
лемо для партии. Поэтому она сочла себя вынужденной, вынося за
скобки фактор “социалистического реализма” в формулировке требо-
ваний к произведениям, выдвигаемым па соискание Государственной
премии, формально признать существование неуклонно создаваемой
высокоценной литературы, в тенденции обнаруживавшей и элементы
критического реализма и оказывавшейся тем самым на границе не-
допустимых отклонений178. Но в соответствии с внутренней “логикой”
не всегда одинаково направленного взаимодействия партии, Главлита и
руководства СП эта “уступка” сопровождалась при осуществлении
мер противодействия, — например, задержкой или запоздалым иредос-
ывлеипем рукописей, особенно произведений, предназначавшихся для
публикации в “Новом мире”179.

Способ аргументации, использованный в статье “Правды” от
G июля 1966 г., мог бы способствовать пониманию этой внутренней
логики. Эта статья (Л. Якименко. “Поиски героя”) как бы подго-
товила постановление от 9 сентября 1966 г. о Ленинских и Государст-
венных премиях. В пей но сравнению с документами XXIII съезда
( (формулирован несколько более диффереицироваиыий взгляд па ха-
рактер литературы: “Часто забывают, что искусство выполняет свою
воспитательную функцию не только на основе характера, с помощью
героя, но и благодаря всей структуре произведения, идее автора, его
отношению к жизни и степени понимания им жизни”. Кажущееся само
собой разумеющимся указание на структуру произведения заслуживает
внимания в контексте рассмотрения литературы со все более сильным
акцептом на идеологические и содержательные аспекты. Автор равным
образом предостерегал от “упрощенного понимания воспитательного
воздействия литературных произведений. Мы ищем в них пример для
примитивного поучения: это плохо, это хорошо. Как в детской книжке
Маяковского”. Применительно к героям констатировалось, что совет-
ская литература в последнее время расширила и обогатила понятие
। ероического, и в этой связи были названы Гранин и Маканин. Приме-
ром нового подхода является пе только действующий, ио и все более
размышляющий, вдумчивый герой. Кроме того, существенно расши-
рился спектр изображения в искусстве, и это преодолевает “мелко-
буржуазную перестраховочную боязнь “запрещенных” тем”. Правда, и
в рассматриваемой статье отвергается “пессимизм и бесперспективность
буржуазно-декадентского искусства”, ио отсутствует и осуждающий
гоп в отношении новых произведений советских писателей, равно как
и вмешательство в борьбу между “лагерями” “Нового мира” и “Ок-
тября”. Значение этой статьи можно оцепить по-разному. С одной
стороны, она появилась в партийной газете и тем самым приобрела
большую весомость, с другой стороны, она подписана и поэтому пе
обязательно отражает мнение большинства. В значительной степени
положительное упоминание таких авторов, как принадлежащий к анти-
догматическому лагерю Гранин, Макании или Айтматов, который после
своего выступления против Вознесенского, Евтушенко и др. в конце
марта 1963 г. больше не обращал па себя внимание чем-либо подобным,
можно было интерпретировать таким образом: н без Солженицына или
А. Бека, чей роман “Новое назначение” должен был быть напечатан в
“Новом мире”, по смог появиться в Советском Союзе только через 20
лет, публикуется достаточно критических произведений, которые, В
кроме того, учтены в новых правилах присуждения литературных
премий. Последнее было попыткой успокоить аптидогматиков. Я

В похожей тональности была выдержана речь лауреата Ленинской Я
премии за 1964 г. О. Гончара па съезде писателей Украины, по из пее Я
нельзя было бы сделать вышеприведенных выводов (“Народ, твор- Я
чество, будущее”. — “ЛГ”, 17 ноября 1966 г.). И в этом выступлении Я
отвергается мнимый фатализм в изображении человека западной лите- Я
ратурой, а также заявление о приверженности реалистической литера- Я
туре, но в нем пет осуждения произведений советских авторов, про- Я
пикпутых мотивами социальной критики. Если обратить внимание па Я
“подтекст”, то бросится в глаза следующее высказывание Гончара: Я
“При руководстве живым и чрезвычайно сложным процессом развития Я
искусства необходима подлинно ленинская чуткость и подлинно лепип- Я
ские внимание, вдумчивость и терпение. История знает много примеров Я
того, как непонятное и непривычное сегодня оказывалось позже Я
великолепным откровением в искусстве”. Это, конечно, мыслилось пе Я
как неограниченная апология позиции молодых авторов 60-х гг., па Я
которую охотно ссылалась ортодоксальная сторон и которая заклю- I
чалась в том, что парод сможет понять их произведения только через
сто-двести лет (см. гл. 6), по здесь можно усмотреть неприятие слиш-
ком уж упрощенных требований понятности, актуальности и парод- j
пости, а также признание права па необычные новшества180.

Что касается издательской политики партии, СП и журналов, то
уже упоминалось, что в “Новом мире” пе были опубликованы произ- [
ведения, объявленные на 1966 г., например, романы “Раковый корпус” j
Солженицына или “Новое назначение” А. Бека, а также военные днев-
ники К. Симонова, который был главным редактором журнала в I
1946-1950 и 1954-1958 гг. — произведения, которые с различных то- I
чек зрения могли быть отнесены к общей теме “Осмысление сталии- I
ской эры”181. С другой стороны, советские читатели впервые смогли 1
официально познакомиться с некоторыми иенубликовавшимися прежде I
произведениями, например, с романом И. Булгакова “Мастер и Map- I
гарита” (правда, местами сокращенным; журнал “Москва”, 1966 г., Я
№11 и 1967 г., № 1). К числу авторов, снова ставших частично Я
доступными, относится и А. Платонов, главное произведение которого Я
“Чевенгур” смогло, однако, появиться в Советском Союзе только Я
благодаря политике открытости в области культуры, проводившейся Я
Горбачевым. Как было уже в 1961 г. с “делами” Пастернака и Брод-
ского, так и здесь не обязательно имеет место противоречие, если чита-
телям возвращают “взрывчатые” произведения умерших авторов, но
одновременно исключают из публикации книги еще живых182. Баланс
между отдельными уступками аптидогматическим силам и тем более
четким проведением границ является составной частью литературной
политики партии и руководства СП. Тот факт, что произведения
современных авторов, проникнутые мотивами социальной критики, все
еще находили путь в литературные журналы, прежде всего в “Новый
мир”, — хотя и во все меньшей степени, — могло бы быть доказатель-
ством того, что на пути но инстанциям должны были появляться люди,
оказывавшие благожелательную поддежрку (простая возможность
перегрузки сотрудников соответствующих ведомств ввиду объема
материала, с которым предстояло справиться, здесь не принимается во
внимание). Противоположный вывод мог бы заключаться в том, что
ЦК и Главлит, отвергая “недопустимые” произведения, одобряли
другие (ориентированные в социально-критическом духе) как “допус-
тимые” с тем, чтобы потом поставить в вину “Новому миру” с по-
мощью “парода” именно эти произведения. Некоторые события 1969 г.
(см. гл. 9) указывали па такое развитие событий183.

8.4. Подготовка партии к юбилею: критика

ОБОИХ ЛАГЕРЕЙ, ЧЕСТВОВАНИЯ, АРЕСТЫ

Начало 1967 г. было отмечено постановлением ЦК КПСС от 4 января
“О подготовке к празднованию 50-летия Великой Октябрьской соци-
алистической революции”, опубликованным 8 января в “Правде”.
Партия характеризовала 50-летнюю годовщину революции как “празд-
ник побед коммунизма, марксизма-ленинизма, жизнеутверждающего
учения Владимира Ильича Лепина” и стремилась ориентировать па этот
праздник литературную политику и общее настроение. В постановлении
перечислялись все достижениях Советского Союза и подчеркивался
героизм трудящихся масс. Искусство и литература упоминались только
как факторы воспитания “всесторонне развитого человека коммунис-
тического общества”. Из содержания постановления вытекало содер-
жание произведений искусства и литературы, но по сравнению с резо-
люцией XXIII съезда не ставились новые акцепты.
Шаг к претворению постановления в жизнь можно усмотреть в
неподписанной редациопной статье “Правды” от 27 января 1967 г.
“Когда отстают от времени” (док. № 83). Название представляет собой
как бы литературно-политический лейтмотив. Статья обращена против
определенных, рассматриваемых как негативные, явлений в беллетрис-
тике и литературной критике, представленных “Новым миром” и “Ок-
тябрем”. Следовательно, партийная печать непосредственно высказы-
валась но поводу позиции обоих органов СП и вмешивалась в борьбу
между ними, которая шла уже несколько лет. Кадровое вмешательство,
хотя и косвенное, состояло в том, что иа XXIII съезде оба главных
редактора не сохранили свои партийные посты. Журналы упрекали в
том, что их эстетические концепции пе соответствуют потребностям и
требованиям времени, что они отстают от общего культурного про-
цесса. У них “общее в крайностях”, они “не являются подлинными
организаторами литературного процесса”. Как представляла себе пар-
тия таких организаторов, можно понять, рассмотрев от противного
упреки, адресованные журналам. Порицалась борьба групп, шедшая во
вред литературе в целом. “Новому миру” пришлось выслушать кри-
тику, часто формулировавшуюся ортодоксальной стороной: накопление
негативных явлений советской действительности, ошибочная оценка
прошлого, поверхностность в изложении фактов, пренебрежение геро-
икой и ироническое отношение к произведениям, “показывающим
героическое” и т. д. Поименно были названы романы Быкова и Можа-
ева. Напротив, “Октябрю” вменялись в вину поступки, о которых уже
говорила антидогматическая сторона: упрощенный подход к проблемам
современности, слишком низкие требования к эстетическому качеству
произведений, изображение себя единственным “законодателем” по
вопросам социалистического реализма, слишком огульная критика в
адрес молодых авторов. Следовательно, статья “Правды” имела двой-
ную паправлепноссть: с одной стороны, опа содержала призыв пере-
осмыслить издательскую политику в соответствии с критикой, т. е.
представить литературу, достойную 50-летия революции и соответству-
ющую партийным постановлениям. В этой связи статья ясно указывала
на положительные примеры, имеющиеся в обоих журналах. С другой
стороны, ввиду празднеств “литературный фронт” должен был быть
сомкнут. Выговор, который получили оба журнала с использованием
специфической аргументации относительно каждого, создавал впечат-
ление партийной точки зрения, находящейся над обоими изданиями184.

Литературно-политический механизм часто работал так, что дис-
куссия, ведшаяся на практике, но определенным внутри- и внешне-
политическим причинам подхватывалась партией, дававшей ей оценку,
и эта оценка, в свою очередь, реализовалась институтами, располо-
женными па уровне ниже партийного. Так, проводились отдельные
заседания Секретариата СП СССР, па которых обсуждалась работа
“Нового мира” и “Октября”. О значении этих заседаний свидетель-
ствует публикация кратких отчетов об их итогах как в “Правде”, так и
в “Литературной газете” (о “Новом мире” 29 марта, об “Октябре” 8 и
>12 апреля 1967 г.). Их тональность сходна с тональностью статьи в
“Правде” от 27 января. “Новому миру” дополнительно напоминалось
о том, что он “слабо реагировал па публичную критику своей работы”.
Оба главных редактора обещали, однако, в будущем внимательно
анализировать и учитывать критические замечания185. Перед этим
Твардовский высказался подобным образом в “Литературной газете”
(раздел “Планы па юбилейный год”), правда, с ограничительным при-
мечанием: “...если только эта критика исходит из широкого понимания
литературы социалистического общества и показывает себя достойной
великих традиций русского реализма, оставленных нам классиками”
(“ЛГ”, 8 марта 1967 г.). Тем самым он косвенно отказывал некоторым
критикам в выполнении этих требований. Если Твардовский, — кстати,
не впервые, — просил у читателей извинения за опоздание выхода
отдельных номеров, — в данном случае январского, — то и в этом
содержится указание па множившиеся препятствия “пробиванию”
отдельных материалов.

Аресты и чествования — другие меры, открывавшие юбилейный
год наряду с партийным постановлением и вмешательством партии в
литературные дебаты. Введенные в силу осенью 1966 г. новые уголов-
ные законы (см. прим. 168) были впервые применены, вызвав большое
внимание, при осуждении некоторых издателей и сотрудников под-
польных журналов (“Феникс-66”, “СМОГ”). Этими нововведениями
оказались затронуты Ю. Галапсков (см. прим. 182), чему, конечно,
способствовало его открытое письмо Шолохову с адресом и подписью
отправителя, появившееся после выступления писателя па XXIII
съезде, а также А. Гинзбург, В. Буковский, В. Делоне и др., вышедшие
на демонстрацию против ареста Галапскова па площади Пушкина в
Москве. В соответствии с новым законодательством наказания были
мягче тех, которым подверглись Даниэль и Синявский. Но это пе
порождало иллюзий насчет того, что в данном случае речь идет о
литературе и литературной дискуссии, даже если протесты выражались
п во внелитературпой форме и что уголовный кодекс действует в
качестве литературно-политического инструмента. Умножение числа
арестов в это время, несомненно, имело и функцию своевременного
‘‘обезвреживания” потенциальных “нарушителей спокойствия” в пред-
дверии празднеств.

Столь же редко применявшийся до сих литературно-политический
инструмент представляло собой присвоение звания Героя Социалисти-
ческого Труда с вручением ордена Ленина и медали “Серп и молот”
семи известным, в том числе имевшим большой! стаж литературной
работы, писателям. За тридцать лет, прошедших со времени учреж-
дения этого звания, его был удостоен только Н. Тихонов. Теперь речь
шла, — в последовательности, ириведепой “Правдой” от 24 февраля
1967 г., — о М. Шолохове, К. Федине, А. Корнейчуке, Л. Леонове,
М. Турсуп-заде, П. Тычине и А. У пите (как видно, были учтены пред-
ставители различных национальностей). В указах о награждении,
выдержанных в одном и том же тоне, Президиум Верховного Совета
как инстанция, присуждавшая награды, обосновал награждение “выда-
ющимися заслугами в развитии социалистической культуры, созданием
произведений социалистического реализма, снискавших всеобщее
признание и активно содействующих коммунистическому воспитанию
трудящихся”, а также “плодотворной общественной деятельностью”. В
отличие от Ленинской премии награждение орденом Ленина не было
связан с созданием определенного литературного произведения, а
относилось ко всему творчеству награжденного. Именно в этом могла
заключаться одна из причин столь неординарного события. Как из-
вестно, в 1965 и 1966 гг. не были присуждены Ленинские премии в
области литературы (см. гл. 7, речь Быкова в мае 1966 г.), по и в
1967 г. ее удостоился, — посмертно, что тоже было необычно, —
единственный литератор — умерший в 1964 г. лирик М. Светлов. Оче-
видная трудность присуждения Ленинских премий самым современным
произведениям, не в последнюю очередь ввиду полемики между двумя
лагерями, должна была быть компенсирована названной мерой, веро-
ятно, принимая во внимание торжества, предстоявшие в ноябре. Если,
кроме того, присмотреться к награжденным, то будет видно, что речь
идет об авторах, которые но меньшей мере с XXIII съезда участвовали
в проведении курса партии, характеризовавшегося все большей догма-
тичностью, но не могли быть причислены к “ультраортодоксалыюму”
лагерю, группировавшемуся вокруг журнала “Октябрь” и становив-
шемуся все более неприятным партийному руководству (см. статью
“Правды” от 27 января 1967 г.) Тот факт, что Шолохов — первый в
списке награжденных, объясняется, вероятно, присуждением ему Но-
белевской премии (1965г.). На IV съезде писателей он был избран
членом Секретариата Президиума СП СССР. К. Федин как первый
секретарь Правления СП СССР, а также в связи с 75-летием был
удостоен второго места в списке. Таким образом, последовательность
имен отражала ие только чисто литературные заслуги186.

8.5. IV съезд писателей СССР. Демонстративная

СПЛОЧЕННОСТЬ И НЕДОПУЩЕНИЕ “НАРУШЕНИЙ”

Состоявшийся в мае 1967 г. IV съезд писателей СССР также проходил
под знаком празднования 50-летия Октябрьской революции и тем
самым — под знаком сплочения, которого следовало добиваться. Вру-
чение ордена Ленина Союзу писателей от имени ЦК КПСС и Вер-
ховного Совета (в действительности, хотя только формально, указы о
награждении принимал один лишь Верховный Совет СССР. — Прим,
перев.), несомненно, служило демонстрации сплоченности по отно-
шению к внешнему миру, даже если в официальном обосновании
награждения приводились заслуги в развитии советской литературы,
социалистический реализм, борьба за партийность и народность187. В
приветствии ЦК КПСС съезду обращало па себя внимание исполь-
зование некоторых усилительных форм при перечислении задач, вы-
полняемых СП в целом и каждым отдельным писателем. После подве-
дения положительного итога и обязательных оговорок в документе
было сказано: “Партия стремится к тому, чтобы наша литература, все
искусство еще более успешно содействовали строительству комму-
низма, активнее влияли па процесс идейного и нравственного вос-
питания нового человека” (с.238, курсив автора). Этот призыв к
новым усилиям был обоснован “идеологической борьбой” против всех
разновидностей враждебной пропаганды (антикоммунизма, ревизио-
низма и вульгаризированного марксизма). От писателей требовалась
повышенная ответственность, что подразумевало соответствующие
санкции за невыполнение этих требований. Под тем же углом зрения
следует рассматривать и желание, чтобы Союз писателей “выраба-
1ывал коллективное мнение ао коренным идейно-творческим про-
блемам, способствовал идейной закалке писателей, формированию у
них марксистско-ленинского мировоззрения” (с. 240). Тем самым,
правда, признавалось, что это и через 50 лет после Октябрьской
революции еще пе стало само собой разумеющимся, как и то, что
степень сознания больше не соответствует “повышенным требова-
ниям”, предъявляемым партией. Следует напомнить, что еще в при-
ветствии ЦК КПСС III съезду писателей (1959 г.) “идейная зрелость”
советских писателей при отпоре “ревизионистским тенденциям” удосто-
илась похвалы. Должны были быть повышены и требования к науч-
ности литературной критики. Эта линия была сформулирована еще па
XXIII съезде, но ее претворение в конкретную литературную политику
оставалось иод вопросом ввиду уже принятых или ждавших принятия
мер в области кадровой или издательской политики. Правда, этот
призыв ограничился только учетом “научных” критериев критики
идеологических отклонений. Дискуссии в “Вопросах литературы”,
которые велись с научными намерениями, например, о соотношении
социалистического и критического реализма или о литературе 20-х гг.,
не оказывали непосредственного воздействия на литературную поли-
тику, прежде всего в тех случаях, когда они выходили за ее пределы.
Правда, такие дискуссии были показателем возможной широты прост-
ранства для маневра па нижнем уровне и тем самым фактором лите-
ратурно-политической атмосферы.

Взгляд па список ораторов па IV съезде писателей позволяет
сделать вывод о том, что некоторые известные представители аптпдог-
матического лагеря, как, например, Твардовский, отсутствовали в нем,
хотя он и оставался по-прежнему членом Секретариата СП. Правда, в
списке отсутствовал и его оппонент Кочетов. Отсюда можно сделать
вывод, что основным действующим лицам дискуссии, несмотря на их
обещание “исправиться”, надлежало оставаться “за дверью”. Не выс-
тупали и многочисленные молодые авторы, появившиеся па литера-
турной сцепе после III съезда, например, Аксенов, Евтушенко или
Трифонов. Они все-таки были названы во вступительных докладах
Маркова и Дудина, подводивших итоги отчетного периода (в противо-
положность Солженицыну, В. Некрасову, Дудипцеву, Искандеру и
Ахматовой). То же произошло и с Айтматовым, который в 1963 г.
получил Ленинскую премию и к моменту проведения съезда был уже
почти 40-летпим. Но имена этих литераторов появлялись в числе
членов президиума или центральной ревизионной комиссии, где воз-
можности их влияния были, правда, ограничены.

Тем самым затрагивалась одна из центральных тем съезда — двой-
ственное отношение к литературному пополнению в связи с измене-
ниями процедуры приема в СП. Дальнейшая дискуссия была посвя-
щена месту национальных литератур внутри советской литературы. В
отдельных выступлениях ставился вопрос о редакционном вмеша-
ic./ibCTBC (естественно, понятие “цензуры” не возникало) — вероятно,
как косвенный ответ на письмо Солженицына примерно 2 000 деле-
ытам съезда. Споры об издательской политике “Нового мира” и
"Октября” остались за скобками. Только во вступительном докладе
Маркова о состоянии прозы был подвергнут подробному разбору
роман Можаева “Из жизни Федора Кузькина”, уже критиковавшийся
в партийной печати, но эта негативная в своей направленности оценка
не была связана с обычной для таких случаев критикой издания,
предоставившего свои страницы для публикации, т. е. “Нового мира”.
Если Шолохов иронизировал в своем выступлении па четвертый день
сьезда по поводу “умиротворенности” (с. 171 и сл.) в зале, то он был
постольку прав, поскольку не отмечалось дискуссий л/еждг/делегатами.
Но это не означало, что обсуждение названных тем проходило без
прикосновения к “болевым точкам”188.

Отношение к литературному пополнению оказалось двойственным
в той мере, в какой приходилось слышать сетования па старение СП и
особенно делегатов съезда (12,2% были моложе 40 лет в сравнении с
71% па I съезде писателей в 1934 г.), а также на недостаточный интерес
молодых авторов к активному участию в органах Союза. Вместе с тем
согласно Уставу были ужесточены правила приема в СП, а вступить в
Союз стремились большей частью молодые литераторы. Отныне трое
членов СП должны были лично знать произведения кандидата, а
решение принималось исключительно па уровне президиума Правления
или секретариата республиканской организации (с. 254). Таким образом
следовало, очевидно, избежать извлечения выгод из членства в Союзе
авторами еще “незрелых” произведений (НйЬпег, 1967 (b), S. 16).
Определение “зрелости” оставалось в конце концов в каждом от-
дельном случае делом вкуса, обусловленного идеологически обос-
нованными потребностями. В этом направлении указывала тональность
критики в адрес молодой прозы в начале 60-х гг. Подчеркивалось тем
не менее стремление руководствоваться научным подходом и при
осуждении молодых авторов. Это требование со всем, что оно подра-
зумевало, должно было иметь силу для литературной критики в целом.
Па недостатки следовало реагировать с помощью аргументации, а не
административных мер. В этом контексте выдвигалось требование
ретроспективного признания молодой прозы в ее историческом зна-
чении (НйЬпег, S. 13 f). Ио продолжавшее существовать скрытое
недоверие к молодому пополнению проявилось, тем не менее, в его
практическом исключении из работы во влиятельном Секретариате
Президиума (ebd., S. 19).
Тема “многонациональной советской литературы” отчасти крити-
чески рассматривалась представителями национальных литератур, ко-
торые брали слово ие столь часто, как па III съезде. Слышались
жалобы па то, что центральные издательства проявляют недоста-
точный интерес прежде всего к авторам из автономных республик, па
недостаточное количество журналов и издательств в провинции, иа то,
что отношения между руководством СП и национальными литера-
турами часто имеют “поверхностный, юбилейный характер” (с. 88,
М. Танк, Белоруссия) и что в ходе поездок писательских делегаций за
границу представительство национальных литератур недостаточно (там
же). Подобная нотка слышалась и в выступлении О. Гончара, когда он
говорил о расцвете национальных литератур, в том числе и самых
малочисленных пародов, литервтур, находящих общий интерес. Опи
будут еще шире выходить па международную врепу, “неся миру правду
о людях страны социализма” (с. 103). Это высказывание можно пони-
мать как критику того обстоятельства, что за границей степень зна-
комства с русской советской литературой выше, чем с литературой
других пародов СССР. Представители Молдавии и Туркмении с похва-
лой отмечали, что “Литературная газета” в своем новом облике предос-
тавляет больше места различным литературам (с. 151, Кербабаев)189.
Чаковскпй как представитель русской литературы отметил, что теория
литературы уделяет еще мало внимания национальным литературам,
что надо задаться вопросом, сохраняет ли еще действенность формула
“национальная но форме, социалистическая но содержанию” и в какой
мере литературные традиции парода еще соответствуют его сегод-
няшнему социалистическому бытию (с. 210). Эта оговорка выражает
определенный скепсис по отоношению к самосознанию, свойственному
другим литературам, и их стремлению к равноправию (Hubner, S. 25),
мимо которых русская литература пе могла пройти. Русские авторы,
очевидно, исходили из того, что доминирование русской советской
литературы определенным образом гарантирует единство советской
литературы внутри и вовне, единство, которое без этого доминиро-
вания оказалось бы под угрозой. Нынешние национальные конфликты
в СССР, выходящие далеко за рамки литературы, могут, с одной
стороны, подтвердить правоту приверженцев русско-пациопалыюго
мышления. С другой стороны, можно с тем же основанием сказать, что
без пропагандировавшегося и практиковавшегося десятилетиями доми-
нирования всего русского у других национальностей было бы меньше
оснований для настойчивого выражения недовольства и стремления к
автономии. На IV съезде ведущая роль русского элемента была зак-
реилеиа преобразованием Секретариата Президиума СП. Правда, иеко-
юрые большие республики получили по два места против одного до
« их пор, по расширение секретариата с 27 до 42 членов предусматри-
вало в то же время и увеличение численности русских представителей
г 11 (из прежних 27) до 21 (из прежних 42) (Hiibner, S. 19). В свете
литературно-политического развития на протяжении двух следующих
зет можно сказать, что усиление русского элемента по отношению к
другим народам Советского Союза было поддержано не всеми пред-
ставителями русского лагеря, что, напротив, там кристаллизовалось
национально и славянофильски ориентированное направление, которое,
например, резко атаковало противоположные тенденции и у русских
авторов, более того, именно у них (см. гл. 9).

Третья тема съезда, сформулированная как менее важная, по
обсуждавшаяся с пемепьшим вниманием, была посвящена вопросам
цензуры, даже если это понятие пе возникало в ходе дискуссии.
Некоторые более или менее явные намеки в речах Гончара и Симо-
нова, с одной стороны, и Шолохова — с другой, позволяют предполо-
жить, что письмо Солженицына (док. № 84) пе осталось непрочитан-
ным. В нем он клеймил прежде всего продолжавшееся существование
цензуры, из-за чего бесчисленное множество писателей подвергалось
преследованиям и молодые авторы лишались возможности предложить
свои рукописи в редакции. Во второй части письма Солженицын гово-
рил о собственном положении 190.

О. Гончар, которого все с большим основанием можно было при-
числять к представителям аптидогматических сил, занял очень четкую
критическую позицию по отношению к редакционной практике. “Забо-
ia о таланте, даже в чем-то ошибающемся, доверие к нему всегда
оправдает себя. Самый строгий, придирчивый редактор и даже чело-
век-невидимка с цветным карандашом, крепко зажатым в руке, должен
понимать, что в ущемлении мысли советского художника, в огра-
ничении радиуса действия литературы заинтересован разве что ум
примитивный, трясущийся за свое кресло бюрократ, карьерист, чугун-
ный догматик, а пароду нашему, партии пашей — только польза, если
больший будет простор творчеству литератора” (с. 103) И здесь броса-
ется в глаза столь частая для приверженцев антидогматического лагеря
постановка вопроса о “пользе пароду и партии”, по он рассматривается
в общем контексте отнюдь пе ортодоксального отношения к лите-
ратуре. В соответствии со стенографическим отчетом это выска-
зывание Гончара было встречено “бурными аплодисментами”. Оратор
подчеркнуто солидаризировался с одним “московским делегатом”,
который пожаловался ему па судьбу романа, не публикуемого уже
много лет (там же, вероятно, речь идет о военных дневниках К. Симо-
нова, о публикации которых “Новый мир” неоднократно объявлял).

Сам Симонов жаловался в сворем выступлении, которое вместе с
речью Гончара может быть охарактеризовано как один из немногих
аптидогматпческих противовесов настроению съезда, на вычеркивания
и искажения в своих романах о войне и спрашивал: “Когда мы наконец
научимся относиться к истории серьезно и ответственно?”. Его выс-
тупление за объективное изображение войны со всем положительным
и отрицательным, что там было, ценнее, в том числе для молодежи, и
особенно для нее, чем огульная и в конце концов вредная героизация.
Тем самым Симонов защищал и линию “Нового мира”. В начале своей
речи с высказываниями Гончара и Симонова солидаризировался, к
удивлению присутствующих, А. Сурков, который прежде всего в
50-е гг. принадлежал к догматическому крылу, и это также вызвало
аплодисменты (с. 164). Шолохов подошел к теме цензуры с противо-
положной позиции, говоря о “голосах с Запада” (“ЦРУ”, “бывшие
белогвардейцы” и т. д.), выступающих за свободу печати в Советском
Союзе, и процитировал Лепина, ответ па вопрос которого, какой
свободы печати хотят, завершился высказыванием: “Мы в «абсо-
люты» не верим” (с. 173). Жесткая линия, представленная здесь
Шолоховым, соответствует той, которую он выразил в своей речи па
XXIII съезде в марте 1966 г. (см. выше). Если там он, не называя
имен, но так, что это было всем понятно, выступил против Даниэля и
Синявского, то теперь избрал в качестве “жертвы” Эренбурга, отсут-
ствие которого на съезде оцепил как “пренебрежение к нормам об-
щественной жизни”, что являлось дурным примером для молодежи.
Шолохов иронизировал насчет того, что Эренбург вместо участия в
съезде поехал в Италию. Такое уничижительное отношение к старшему
коллеге едва ли можно попять, используя литературно-политические
термины191.

Если в заключительной резолюции съезда “Советская литература
в коммунистическом строительстве” шла речь о непримиримой позиции
по отношению к “идеологически чуждым влияниям” (с. 242), а в
письме съезда, направленном в ЦК КПСС — о стремлении оправдать
доверие партии, то отсюда вытекало согласие руководства СП с пар-
тией. Общий знаменатель такого согласия заключался в направленности
против антидогматических течений. Поднятые проблемы не были об-
суждены до конца в рамках СП и продолжали скрыто существовать.
Пафос единства ввиду предстоявшего юбилея препятствовал более
острой дискуссии.
8.6. Поступательные движения и противодействие в
ЛИТЕРАТУРНОЙ ПОЛИТИКЕ ПОСЛЕ IV СЪЕЗДА

II(‘родовая статья партийного органа “Коммунист” “Высокое призвание
советской литературы” (“Коммунист”, 1967 г., № 9, док. № 85) обра-
щалась к итогам IV съезда, пе ставя новых акцептов. Позитивный итог
и положительные примеры, основывавшиеся на отдельных произве-
дениях, предшествовали призыву уделять больше внимания изменяю-
щимся советским людям. Этот призыв включен в повторяющуюся
констатацию того факта, что такого внимания еще “слишком мало”:
"слишком мало” учитывается новый тип рабочего, высокая квали-
фикация колхозников, роль интеллигенции в борьбе двух идеологий.
Идеал коммунизма становится все более зримым, вырастая из действи-
1елыюсти. В отношении определения социалистического реализма
(изображение действительности в ее революционном развитии) сказан-
ное означало призыв уделять большее внимание принципам социалис-
шческого реализма в тот момент, когда в дискуссии по вопросам
icopnn литературы это понятие было лишено своей остроты, его гра-
ницы были размыты. Это указывало, с одной стороны, иа отпоси-
1ельпую “собственную жизнь” дискуссии, с другой — па ее лите-
ратурно-политическую неэффективность. Одновременно статья придер-
живалась линии, сформулированной на XXIII съезде, и заключавшейся
и объективном подходе к литературе, включающем “бережное отно-
шение к таланту”. Это порождало напряжение в отношениях между
представлениями о научности на уровне партии и па уровне лите-
ратурно-теоретической дискуссии. По поводу требования свободы
творчества в СССР говорилось, возможно, пе без оснований, что
Запад хочет тем самым направить советскую литературу па путь “очер-
нительства”. Подчеркивался “идейный рост” национальных литератур
(формула “одна идея — многочисленные формы выражения”, которая,
вероятно, должна была заменить прежнюю “национальная по форме,
социалистическая по содержанию”). Как уже пе раз бывало с заяв-
лениями па литературно-политические темы, в эту констатацию вклю-
чался и призыв, не выделенный соответствующими грамматическими
средствами.

Заявления партийной печати по литературно-политическим воп-
росам, прозвучавшие накануне октябрьских торжеств, повторяли и
усиливали приведенные позиции и взывали к единству пе только среди
писателей, но и между представителями различных видов искусства.
г

Одновременно на низовом уровне по-прежнему появлялись отдельные

статьи, направленные против административного редакционного вме-
шательства, например, в вопросе о допуске театральных пьес. Наконец,
недовольство некоторых писателей литературно-политическими мерами
проявлялось в письмах, которые, однако, пе публиковались в совет-
ских средствах массовой информации.

В статье Ф. Бурлацкого и Л. Карпинского в “Комсомольской прав-
де” от 30 июня 1967 г. “На пути к премьере” порицается отклонение
пьес, мотивировавшееся петипичпостыо проблем, поднятых в них. Это,
но мнению авторов, свидетельтствует о страхе и беспомощности бюро-
кратии от культуры, за чем кроется надежда на то, что проблема
решится сама собой, не превращаясь в предмет обсуждения. Напротив,
они считали, что лучше смело обсудить проблему, чтобы быть в
состоянии устранить ее с помощью активных действий. Если марксисты
пе возьмутся за решение жгучих проблем современности, то аптимарк-

систы используют определенные негативные явления против системы
в целом. Такой способ аргументации, как уже было показано па других
примерах, часто применялся аптидогматическими силами для защиты
произведений, проникнутых идеями социальной критики. Их догма-

тические противники использовали почти такую же аргументацию,
чтобы помешать появлению этих произведений или после их выхода
осудить авторов (социальная критика = очернительство = злорадство
западных антикоммунистов). Примерно педелю спустя редакция “Ком-
сомольской правды” в неподписанной статье дистанцировалась от выс-
тупления Бурлацкого и Карпинского, из-за чего оно впоследствии
предстало более “мужественным”, чем было, собственно, по своему
содержанию (“Партийность художника.” — “Комсомольская правда”,
8 июля 1967 г.). Только после “введения”, занимавшего около трех
четвертей общего объема статьи, в котором подчеркивались значение
предстоявшего юбилея и сохранение в силе решений IV съезда писа-
телей, шла речь о вышеупомянутой статье двух авторов, в которой
недопустимым образом обобщались отдельные случаи и тем самым
“искажалось истинное положение вещей”. Их статья, говорилось далее,
пе способствует устранению действительно имеющихся недостатков и
ослабляет контакт между творческой интеллигенцией и органами
культуры. После обсуждения статьи ЦК комсомола признал ее публи-
кацию “грубой политической ошибкой редколлегии «Комсомольской
правды»”.

Одновременно некоторые молодые авторы, уже попадавшие в
1963 г. под огонь критики со стороны партии и СП, все еще продол-
жали рассматриваться как идеологически неблагонадежные. Так, руко-
водство Союза писателей аннулировало поездку А. Вознесенского в
Ныо-Иорк, где он должен был читать собственные стихи на фестивале
молодых лириков. Решение обосновывалось болезнью поэта. На это
Вознесенский ответил письмом в “Правду” примерно в августе 1967 г.,
не опубликованным в советской печати (док. № 86). Он жаловался на
то, что таким образом скомпрометирован в глазах своих американских
почитателей и видел опасность для чести и престижа советской лите-
ратуры именно в подобных действиях, а не в (мнимом) “искажении
советской действительности”, как утверждали догматики. Эмоцио-
нальный топ Вознесенского (“Вокруг ложь, ложь, ложь”) и факт
публикации письма западными средствами массовой информации вы-
звал новые официальные возражения. “Франкфуртер альгемайпе” от
7 сентября 1967 г. (“Оставайтесь дома”) цитировала статью “Литера-
турной газеты”, в которой Вознесенского обвиняли в бестактности по
отношению к коллегам, а также в молчании ио поводу “антисоветской
клеветы”, для которой па Западе использовалось его письмо. Название
статьи во “Франкфуртер альгемайпе” представляет собой ссылку па
стихотворение, опубликованное в газете КП США “Уоркер”. В нем
оспаривалась необходимость выступления Вознесенского в США и его
призывали остаться дома. Привлечение западной коммунистической
печати к кампании против собственных авторов — способ, применяв-
шийся не впервые. Если же, напротив, зарубежная коммунистическая
печать критиковала официальные литературно-политические меры, как,
например, осуждение Даниэля и Синявского, такие материалы не
публиковались или, в свою очередь, становились объектом атаки.

Суммируя, можно нарисовать такую картину 1967 г. Партия и
руководство Союза писателей ориентировали свою политику па важ-
ные юбилеи — 50-ю годовщину Октябрьской революции и 100-летие
со дня рождения Лепина, на которое указывали задолго до самой даты.
Эти празднества были использованы для того, чтобы вновь и вновь
призывать писателей к сплоченности и созданию партийных произве-
дений, достойных исторических событий. Призывы касались и спора
между “Новым миром” и “Октябрем”, в который партия для вида
вмешивалась в качестве посредника. Но догматический “Октябрь” не
столкнулся с какими бы то пи было санкциями, кроме словесного
порицания, тогда как “Новому миру” все более приходилось бороться
за публикацию отдельных произведений, — отчасти безуспешно, напри-
мер, Солженицына, — и журнал все чаще выходил с опозданием.
Кроме того, партия и руководство Союза писателей все чаще нрибе-
гали к юридическим средствам для поддержания “порядка” в лите-
ратуре. В той мере, в какой каждый арест и приговор сопровождались
теперь впелитературпыми протестами, они влекли за собой новые
аресты. Государство и партийное руководство демонстрировали таким
образом самосозпаие, противостоявшее любой критике, в том числе и
из-за границы. Разногласия и появлявшиеся трещины оценивались как
нечто несущественное или вовсе несуществующее. Преобладало жела-
ние покоя. Тем пе менее оппозиция на различных уровнях обращала на
себя внимание. К действиям такого рода можно причислить как посто-
янные попытки расширения литературных и литературно-теоретических
границ в рамках существовавших органов печати, так и издание и
распространение подпольных журналов общеполитического содер-
жания и проведение публичных собраний. В последующие годы в это
движение включалось все больше признанных деятелей культуры и
пауки192.
9. Сосредоточение идеологического
воздействия. Конец “эры Твардовского”
(1968 — начало 1970 гг.)

Тенденция к ужесточению идеологической позиции внутри страны и за
ее пределами, обозначившаяся в предшествующие два года, подтвер-
ждалась литературно-политическими заявлениями и мерами, имевшими
в последний период, рассмотренный в рамках настоящей работы.
Заметными событиями были процесс против четверых сампздатовских
авторов, в частности, в связи с их протестами против осуждения
Даниэля и Синявского, состоявшийся в начале 1968 г., вторжение
советских войск в Чехословакию в августе того же года и репрессии,
связанные с протестами некоторых интеллигентов против этого, уси-
лившееся давление на ‘‘Новый мир”, обострявшаяся дискуссия вокруг
Солженицына, закончившаяся его исключением из Союза писателей в
конце 1959 г., и, наконец, кадровые меры в редакции “Нового мира”,
приведшие к отставке Твардовского с поста главного редактора в
феврале 1970 г. В публикациях, важных с литературно-политической
точки зрения, просматривалась все большая поляризация. За исклю-
чением “Нового мира”, который по-прежнему пытался утвердиться в
качестве института “расширения границ”, высказывания аптидогмати-
ческого характера едва ли встречались еще где-нибудь па страницах
официальной прессы. Зато наблюдался рост численности писем и
заявлений представителей “либеральных” сил, которым был отныне
закрыт доступ в органы партии и Союза писателей, так что эти
документы могли циркулировать только в подполье. Следовательно,
произошел вынужденный отток в самиздат и таких авторов, которые
до сих нор открыто полемизировали с догматическими взглядами.

9.1. Спираль “процесс-протест”

1968 г., как и оба предшествовавших периода, начался с судебного
процесса. Обвинялись четыре автора, двое из которых, Ю. Галансков
и А. Гинзбург, стали известны уже в 60-е гг. благодаря выпуску
подпольных журналов. Арестованные вместе с А. Добровольским и
В. Лашковой, они уже с начала 1967 г. находились под следствием.
Внешним поводом к аресту стала организация демонстраций против
осуждения Даниэля и Синявского, т. е. была запущена своего рода
цепная реакция процессов и протестов. Необычная длительность содер-
жания под следствием объяснялась тем, что соответствующие органы,
возможно, под воздействием междуиароодиых протестов против про-
цесса 1966 г., были заинтересованы в тщательно разработанной конст-
рукции обвинения. Если приговор Даниэлю и Синявскому прежде
всего касался их литературной деятельности, — публикации “кле-
ветнических” произведений па Западе, — то в новом процессе этот
аспект отошел па задний план. Обвинения сводились к подрывной
деятельности, тайным связям с эмигрантской организацией “Народно-
трудовой союз” (НТС), созданию сети распространения антисоветской
литературы, а также получению денег (в валюте и рублях) за эту
деятельность. Только затем в обвинительном заключении приводилось
издание журнала “Феникс” с его точно так же “антисоветским” содер-
жанием, равно как и составление “Белой книги” о процессе 1966 г.
Приговоры гласили: Галапскову — семь лет, включая два года за
мнимые валютные нарушения, А. Гинзбургу — пять лет, А. Доброволь-
скому, единственному, который признал себя виновным (наблюдатели
говорили о его поведении перед судом, которое указывало на меди-
цинское воздействие па психику подсудимого), — два года, а Лаш-
ковой, чье “преступление” ограничивалось размножением подпольных
журналов и чей срок был погашен пребыванием под следствием, — год.
Процесс, продолжавшийся пять дней, с 8 по 12 января, был формально
открытым, по родственники и друзья подсудимых столкнулись с
трудностями, пытаясь попасть в здание суда. Перед ним собрались
многочисленные “сочувствующие” и западные корреспонденты. Под-
робпости процесса, как и в 1964 н 1966 гг., быстро попали па Запад193.
Оказалось, что по мере того, как критика репрессий со стороны госу-
дарства все более принимала впелитературпые формы (демонстрации,
письма и т. д.), следовали и приговоры против участников этих дейст-
вий па основе фактов “вреда, причиненного обществу”, независимо от
их литературной деятельности194. Необходимость принятия жестких
мер ио отношению к борцам за гражданские нрава подчеркивалась в
“строго секретном” письме тогдашнего председателя КГБ Ю. Андро-
пова, написанном 3 апреля 1968 г., уже вскоре после процесса “четы-
рех”, и ставшем известным теперь195.

9.2. Явственное установление барьеров между
СССР и Западом. Начало оттока
АНТИДОГМАТИЧЕСКИХ ЗАЯВЛЕНИЙ В ПОДПОЛЬЕ

Наряду с процессом “четырех” некоторые статьи представителей дог-
матического и антидогматического лагерей отражают широту лите-
ратурно-политической борьбы к началу 1968 г. Главный редактор
“Литературной газеты” А. Чаковский писал об идеологическом воспи-
laiinii молодежи, которое пи в коем случае пе должно быть “сухим”, о
роли в нем клубов и библиотек (“О смелости подлинной и мнимой.” —
“Советская Россия”, 27 января 1968 г., док. № 90). “Неустойчивость”
молодежи, вызванная ее еще недостаточным жизненным опытом,
побуждает “врагов на Западе” вести “борьбу за ее души”. В этой связи
Чаковский занял наступательную позицию, обратившись против авто-
ров, которые полагали, что их мужество заключалось в преувеличении
негативных сторп советской действительности и истории. В таких
случаях Запад сразу же удостаивает их титула “выдающихся ниса-
гелей”, что побуждает и других “к заигрыванию с врагом”, пусть даже
только с помощью подписи под какими-либо письмами протеста. На-
против, настоящая смелость в том, чтобы “окунуться в жизнь и нахо-
дить ее закономерности”, а также в подходе к истории с исполь-
зованием аналитического и критического инструментария, созданного
XX съездом. Указание на XX съезд, прошедший, как известно, иод
знаком десталинизации, в качестве масштаба объективного рассмот-
рения истории, интересно в трояком отношении и почти цинично. Во-
первых, потому, что, начиная с 1966 г., Сталина постепенно выстав-
ляли во все более положительном свете (сначала это делали военные,
см. гл. 8), во-вторых, потому, что и сам Чаковский в своем обширном
цикле романов “Блокада” весьма положительно оценивал роль Сталина
во второй мировой войне196. Далее, литературно-политическую атмос-
феру в момент появления этой статьи едва ли можно было сравнить с
той, которая существовала в “оттепельном” 1956 г. Стоит отметить
также, что в глазах автора статьи мужественными и образцовыми
являются как раз такие коллеги но перу, которые в открытых письмах
не одобряли публикацию своих произведений или определенных заяв-
лений на Западе без их согласия. В этой связи были названы имена
Тендрякова и Серебряковой.

В данном контексте Чаковский коснулся написанного с противо-
положных позиций письма Твардовского Федину, датированного 7-15
января 1968 г. (док. № 88). Федин как первый секретарь Правления
СП СССР играл ключевую роль в отказе публиковать произведения
Солженицына. Примечательно, что Федин в то время еще был фор-
мально, — с 50-х гг., — членом редколлегии “Нового мира” и, следо-
вательно, в качестве литературного функционера действовал против
интересов “своего” журнала197. Твардовский ссылался прежде всего
па роман Солженицына “Раковый корпус”. (Следует напомнить о том,
что с начала 1966 г. Солженицына больше не публиковали в Советском
Союзе, а его имя чем дальше тем больше исчезало из печати, пока не
начались открытые нападки в июне 1968 г. (см. ниже), и книги писа-
теля изымались из библиотек). Из письма явствовало, что от Солже-
ницына требовали письменного дистанцирования от опубликованных па
Западе произведений и от “злоупотреблений” его именем там. Твар-
довский указывал па то, что западные коммунистические газеты
положительно отзывались об этом авторе и порицали препятствия, с
которым сталкивалась его деятельность в Советском Союзе. Он иро-
нически спрашивал, не следует ли Солженицыну и в этом случае
заявить о своем неодобрении. Письмо Твардовского имело четыре
направления удара. 1. “Признания” и “опровержения”, которых же-
лали руководство партии и Союза писателей, напоминали о литератур-
но-политической практике прошлого, хотя следовало бы, собственно,
радоваться тому, что времена прямых указаний миновали. “Новое
издание” такой практики повредило бы престижу Союза писателей и
советской литературы. В этой связи упоминалось и “дело Пастернака”.
Как видно, “ущерб престижу” применялся в виде аргумента обеими
сторонами, но ортодоксами — в отношении “очернительства” в лите-
ратуре, а аптидогматнческнми силами — по поводу кампаний против
отдельных писателей. “Чувствительность” ио отношению к Западу
представлялась чем-то сомнительным, если пе учитывалось общест-
венное мнение в собственной стране. 2. Твардовский признавал, что он
не одобряет форму, в которой Солженицын распространял свое письмо
делегатам IV съезда писателей, но согласен с содержанием. Оно не
может быть опровергнуто. Это однозначное высказывание представ-
ляет собой ясное свидетельство поляризации сил, обозначавшейся к
концу 60-х гг. 3. Не только роман “Раковый корпус”, по и другие
произведения, предназначенные для “Нового мира”, задерживались
Правлением СП и самим Фединым (например, романы Л. Бека и Симо-
нова, см. гл. 8). Это происходит в основном за закрытыми дверьми, ио
тем пе менее удалось узнать, что два влиятельных члена Правления,
Воронков и Марков, высказались за публикацию “Ракового кор-
пуса”198. Становится очевидно, что выступление Твардовского в
защиту Солженицына в то же время было борьбой за сохранение
своего журнала и его специфического профиля. 4. Главный редактор
взывал к личной честности Федина, которого он мог оценить благодаря
многолетнему знакомству и напоминал о том, что и он, Федин, кото-
рого в конце 20-х гг. в связи с романом “Трансвааль” обвиняли как
“подкулачника”, не опроверг этого.

Написанное вскоре после этого, 25 января, письмо Каверина Фе-
дину (док. № 89) основывалось в значительной степени на тех же
аргументах. Но Каверин, возможно, ввиду многолетней дружбы с
(Рединым и сотрудничества с ним в группе “Серапиоиовы братья” в
начале и середине 20-х гг., позволил себе гораздо более резкий тон. Он
спрашивал о причинах внутреннего перерождения Федина и пред-
сказывал, что о нем останутся неприятные воспоминания. Как и
Твардовский, Каверин подчеркивал, что обязанность Федина — не наб-
людать молчаливо за происходящим, а сделать письменное заявление
по поводу событий.

Эти письма не предназначались для общественности и вряд ли
были бы опубликованы в каком-либо советском официальном органе
печати. Их появление в “самиздате” вскоре после написания могло
произойти и без участия авторов. Оба оказались ошеломленными их
публикацией в эмигрантской печати (в “Посеве”, в нюне 1968 г. —
письмо Каверина, в октябре — Твардовского) и передачей по Бп-би-си.
Это противоречило бы представлениям Твардовского и Каверина.
Данные события могли бы считаться новым показателем роста инфра-
структуры распространения неофициальной информации. Напротив, и
в этом случае пе исключена целенаправленная, провокационная “засыл-
ка” с целью дискредитации авторов, особенно Твардовского, уже
подвергшегося нападкам в момент публикации на Западе199.
9.3. Обостренная идеологическая борьба.
Апрельский пленум ЦК КПСС и его итоги
(поддержка и возмущение)

Возмущение деятелей культуры, как и интеллигенции в целом, в том
числе и па Западе, различными проявлениями ограничительной куль-
турной политики, стремления к реформам в собственном лагере, на-
пример, в Чехословакии, а также внешнеполитические события, как то
война во Вьетнаме (в качестве формы проявления “империализма
США”) и война Израиля против арабских стран дали партийному
руководству повод уделить более пристальное внимание идеологичес-
кому обоснованию мер, о которых шла речь выше, и тем самым отве-
тить на различные “вызовы”. Внешнеполитический курс партии, на-
правленный па усиление мирового коммунистического движения, был
полностью одобрен на пленуме ЦК 9-10 апреля 1968 г. Процессы,
шедшие в противоположном направлении, и военные конфликты, выз-
вавшие их, подверглись осуждению. Если в начале 60-х гг. еще шла
речь о несовместимости и непримиримости западной и советской идео-
логий, то теперь провозглашалось “резкое обострение идеологической
борьбы”. Обязанность парторганизаций заключается в том, чтобы
“вести наступательную борьбу против буржуазной идеологии” и на-
правлять все имеющиеся средства идеологического воспитания на “ук-
репление коммунистической убежденности, чувства советского патрио-
тизма и пролетарского интернационализма ... идейной стойкости и
умения противостоять любым формам буржуазного влияния” (“КПСС
в резолюциях”, т. 9., с. 423). Последнее касалось прежде всего лите-
ратуры и искусства. Тем самым внешне- и внутриполитическая ориен-
тация партии была четко направлена на конфронтацию. Решения нле-

нума определяли литературную политику до конца рассматриваемого
периода. С “жонглированием” партийного руководства между лаге-
рями, имевшим отчасти тактическое значение, было покопчено. Состо-
ялся выбор в пользу догматических сил в руководстве СП. Функции
цензуры, особенно в “щекотливых” случаях, все больше переходили к
Отделам культуры и пропаганды ЦК. Интеллигенция, под которой
понимались ее антидогматически настроенные представители, объяв-
лялась, но свидетельству очевидцев, врагом № 1 200.

Ряд статей прямо или косвенно опирается па различные аспекты
решений пленума. Среди них две передовые статьи “Правды” от 12 и
14 апреля п передовая статья “Советской России” от 13 апреля.
Последняя публикация, называвшаяся “Острейший фронт классовой
борьбы”, была посвящена в особенности “идеологической незрелости”
и “колебаниям некоторых представителей иптеллегенции”, которые
"попадают па удочку буржуазной пропаганды, ведут себя антипат-
риотично и соскальзывают в болото мещанства и аполитичности”.
Примененная в статье терминология ясно напоминает эру Жданова.
Причина названных явлений — восприимчивость к западным радио-
передачам и пропагандируемому в них западному образу жизни. Из
.noii аргументации усматривалась попытка партии и правительства,
привлекая внешнеполитические факторы для обоснования своего кур-
са, не допустить и появления мысли о внутриполитических мотивах
критики и протестов201. 100-летие со дня рождения Горького, праздно-
вавшееся в этом году, использовалось в многочисленных статьях,
опубликованных в органах партии н СП не только для того, чтобы
подчеркнуть его заслуги в создании социалистического реализма.
Упоминалось и понятие гуманизма, которое писатель отстаивал в
30-е гг. — пролетарский гуманизм, требовавший “неугасимой нена-
висти” (“Правда”, 29 марта 1968 г.). Это выхваченное из контекста
выражение Горького служило для обоснования борьбы против инако-
мыслящих и придания ей должной остроты. Точно так же понятия
"партийности” и “народности” вновь выводились из исторического
контекста и заново инструментализировались применительно к ны-
нешней ситуации обострившейся идеологической борьбы. Это проис-
ходило и с помощью образов прежней советской литературы, “плодо-
творных воплощений идеи коммунизма”, чья борьба была направлена
против противников, которые “отвергали само понятие идеологии”202.

Растущая самоуверенность догматических сил в СП, которые мог-
чп теперь рассчитывать на неограниченную поддержку партийного
руководства, проявилась в неподписанной редакционной статье “Лите-
ратурной газеты” от 26 нюня 1968 г. “Идейная борьба. Ответствен-
ность писателя”. Если в пей поначалу клеймились некоторые действия
шиадпой печати при распространении информации о внутри- и куль-
। урно-политических событиях в СССР, охарактеризованные как не-
допустимые, то в отдельных случаях, автор, конечно, не был совсем
неправ. Выводы, которые отсюда делались, — усиление давления па
представителей интеллигенции, публично критикующих ограничитель-
ные меры партии и правительства, а также па тех, кто морально
поддерживал протестовавших пли посылал рукописи на Запад, — как
раз и давали западной печати новый материал для проведения “аити-
советских кампаний”. А это, в свою очередь, побуждало Советский
Союз обосновывать свой курс на конфронтацию. Следовательно, имело
место как бы спиралеобразное движение, подобное последовательности
процессов, протестов и новых процессов

В статье говорилось, что образцово вели себя авторы, которые
энергично протестовавли против попыток буржуазных газет. В данной
связи были названы Катаев и Тендряков, хотя содержание их заяв-
лений пе рассматривалось203 . Напротив, Каверин получил отповедь за
свое письмо Федину и за то, что он пе реагировал на распространение
этого письма западными радиостанциями. Поводом к статье послужила,
как оказалось, публикация письма Солженицына в “Монд”, “Унита” и
“Литературной газете” от 21 апреля 1968 г. (см. прим. 200). Но вместо
того, чтобы в конце концов одобрить дистанцирование Солженицына,
которое с его точки зрения, возможно, отражало заботу об авторских
правах, последовало подробное сообщение о том, что неоднократно
приходилось призывать его сделать такой шаг. (В свою очередь “Лите-
ратурной газете”, как видно из даты письма, потребовалось два месяца,
чтобы решиться на перепечатку). Кроме того, очерк биографии писа-
теля был подан таким образом, что отсюда почти с неизбежностью
должен был вытекать “антисоветский” характер его произведений.
Конфискация его архива в 1965 г. без обиняков признавалась шагом,
имевшим целью воспрепятствовать распространению клеветнических
высказываний. Автор статьи недопустимым образом, т. е. в нарушение
советских законов об авторских правах, сокращенно и, возможно,
искаженно изложил содержание пьесы Солженицына “Пир победи-
телей” , созданной в лагере и ие предназначавшейся самим автором для
публикации. Солженицын отказался от этой пьесы. В статье приво-
дились мнения писателя и Секретариата Правления СП о неопубли-
кованных в СССР романах “Раковый корпус” и “В круге первом”. В
заключение автор сожалел о том, что Солженицын пе избрал путь
служения Родине своим творчеством. Первое за многие годы пуб-
личное упоминание имени Солженицына как бы готовило будущую
кампанию против него, даже если до исключения Солженицына из СП
должно было пройти еще полтора года.

“Злобный характер и низкий уровень статьи” вызвали возмущение
писателей и других представителей интеллигенции. Например, физик и
математик В. Турчин, который часто писал для “Литературной газе-
ты”, обратился к ее главному редактору Чаковскому, чтобы сообщить,
что он отвергает впредь всякое сотрудничество с газетой и пе будет ни
покупать, ни выписывать ее204. Наиболее известен благодаря публи-
кации в “Посеве” (ноябрь 1968 г., с. 39-43) ответ Чуковской, появив-
шийся несколько позже в переводе па немецкий в двух сборниках доку-
ментов205 . Констатировав “изменение погоды” но сравнению с началом
60-х гг., опа упрекала автора статьи пе только в фактических
неточностях при изложении биографии Солженицына, по и прежде
всего в том, что пе была предпринята попытка рассмотреть анти-
сталипистское содержание его произведений и направленность его
письма IV съезду писателей. Опа ставила в вину автору статьи также
введение читателей газеты в заблуждение вследствие огульного осуж-
дения творчества писателя — ведь два романа, о которых шла речь, и
ранняя пьеса в значительной степени были им незнакомы. Кроме того,
она защищала письмо Каверина и требование Солженицына, сформу-
лированное в его письме IV съезду писателей — включить в Устав СП
гарантию защиты для авторов, подвергшихся клевете или незаконным
преследованиям. Последнее требование было отклонено в редакци-
онной статье “Литературной газеты” с указанием па то, что такие
гарантии уже предусмотрены государственным законодательством.
Чуковская прибегла к сатирическим средствам, подтвердив невоз-
можность подобного изменения Устава, ибо в этом случае СП был бы,
например, обязан выступить в защиту Пастернака вместо того, чтобы
исключать его. Точно также ему пришлось бы выступить за возвра-
щение Солженицыну его архива, конфискованного КГБ (см. прим.
180). При сопоставлении статьи и письма вновь бросается в глаза то
обстоятельство, что авторы, с одной стороны, догматически, с дру-
гой — аптидогматически или оппозиционно настроенные по отношению
к господствовавшему курсу отличались пе только содержанием своих
заявлений, по и их стилем и лексикой. У Чуковской пе встретишь
схематизированных оборотов с использованием ограниченного словар-
ного запаса.

Идеологический курс партии па конфронтацию нашел в августе
1968 г. внешнеполитическое выражение во вступлении войск СССР и
других государств-участников Варвшавского договора в Прагу. Пово-
дом к этой акции была мнимая опасность распада социалистического
лагеря в результате стремлений к реформам внутри КП Чехословакии,
получивших название “Пражской весны”. В ход было пущено утвер-
ждение об угрозе переворота, возпиикшей благодаря активной помощи
с Запада. Вторжение означало новый вызов движению за гражданские
права, постепенно формировавшемуся в Советском Союзе. Через
несколько дней после начала интервенции шесть человек, среди них
II. Горбаневская, П. Литвинов и Л. Богораз, заявившие о себе уже в
январе в связи с критикой процесса “четырех”, провели демонстрацию
па Красной площади с лозунгами против вторжения. Через несколько
минут после ее начала они были арестованы и уже в октябре за
“клеветнические выпады против политики Советского правиетельства”
и “клевету па советский государственный и общественный строй” при-
говорены к многолетней ссылке, а двое — к заключению в лагерь206.
Членов СП призвали своими подписями одобрить вторжение. Одно-
временно ради “сбалансированности” им было предложено письмо о
солидарности с одним из писателей, преследовавшимся греческой
хунтой207.

9.4. Нападки на журналы “Театр” и “Новый мир”

Непосредственно после интервенции, 22 августа 1968 г., в “Советской
России” появилась статья, начавшая кампанию против журнала
“Театр” (С. Мокшин. “На ошибочных позициях”). В пей сообщалось
о заседании бюро Московского горкома партии, па котором крити-
ковался “декадептски-пессимистическмй характер” некоторых пьес,
опубликованных в этом журнале. Горком партии уже неоднократно
обращал внимание редакции па ее идеологически неверный курс, кото-
рым она, тем не менее, сознательно продолжала следовать. Вместо
того, чтобы сформулировать “принципиальную позицию против влия-
ния буржуазной идеологии па паше искусство и прежде всего па нашу
театральную критику”, линия журнала заключается в подчеркивании
негативных сторон советской действительности. Неодобрение вызвала
также поддержка “насильственной модернизации” классических пьес.
Самокритика осуществлялась лишь постольку, поскольку признавалось
слабое влияние коммунистов на идеологическую позицию “Театра” и
была обещана помощь. Статья в той же газете от 22 октября 1968 г.
была выдержана почти в такой же тональности (“Партийная взыска-
тельность художника”). Сильный акцепт в пей был сделан па необхо-
димость наращивания идейно-воспитательной работы в парторганиза-
циях журналов “Театр” и “Новый мир”. Секретарь парторганизации
“Театра” получил выговор. Критика, которая в августе ограничивалась
“Театром,” была теперь распространена и па “Новый мир” (публикация
идеологически ошибочных произведений)208.

Предпринятое до сих пор воссоздание советской литературной
политики показывает, что повторение и “уплотнение” нападок, как
правило, возвещало начало кампании. Наряду с критикой “Театра” в
“Советской России” можно говорить об “уплотнении” огня в той мере,
в какой па протяжении того же промежутка времени (в октябре) к
позорному столбу были пригвождены и другие журналы и книги,
причем делалось это иод тем же углом зрения. Такая судьба постигла,
например, в статье “Советской России” от 4 октября 1968 г. книгу
В. Кардина “Достоинство искусства. Раздумья о театре и кинемато-
графии наших дней”, вышедшую в 1967 г. Книга, посвященная театру
“Современник”, ставила его выше всех остальных, что и было сразу
же вменено в вину автору. Кроме того, утверждалось в статье, автор
принизил творчество известных советских писателей, не давая себе
груда проанализировать его. Здесь были названы имена Кочетова,
Погодина, Софронова и т. д., т. е. представителей “консервативного”
лагеря. Под перекрестный огонь критики, начатой журналом “Огонек”,
попал журнал Союза художников СССР “Творчество” (“Творчество
ли?” — 1968 г., № 41). И здесь тоже шла речь о “пропаганде различ-
ного рода явно ошибочных либо весьма сомнительных идей .../ и
ущербных по своей идейпо-художествеипой сути произведений”, кото-
рая определяла направленность журнала и из-за которой отодвигались
статьи, написанные “с совершенно правильных позиций”.

Три номера спустя “Огонек” обратился исключительно к “Новому
миру” (Н. Серговапцев. “Возвращение к герою.” — 1968 г., № 44). С
упреками, содержавшимися в статье, можно было встретиться и преж-
де': малозначительные темы и конфликты, дегероизация и т. д. В
качестве примеров были названы “Хозяин” В. Семина (“Новый мир”,
1968 г., № 5), “Проводы” Н. Баранской, “Атака с хода” В. Быкова и
т д. Отсюда делался далеко идущий вывод: “Дегероизация действи-
тельности настолько густо высыпала на его страницах, так разъедающе
действует, что можно определенно говорить о затянувшемся кризисе
одного из наших старейших журналов”. Слово “кризис” означало
повое качество в борьбе с “Новым миром”, возвещая о начале кампа-
нии против органа антидогматических сил. Ее основные положения без
упоминания адресата были суммированы в статье “Правды” от 7 ок-
тября 1968 г., имевшей принципиальное значение (С. Сартаков. “Пи-
сать о революции — воссоздать лик времени”). В пей шла речь о
необходимости изображать и оценивать советскую историю с тенден-
циозной точки зрения, т. е. с позиции рабочего класса. Оценка в
категориях “абстрактного добра и зла” неуместна. “Музыку революции
написал для себя парод, дело писателя — верно и качественно аран-
жировать ее”. Вряд ли можно было четче выразить чисто служебную
функцию, которой ожидали от писателей в период “обостренной идео-
логической борьбы”.
Помимо таких программных статей, определявших общую литера-
турно-политическую тенденцию, имели место, как и ранее, относи-
тельно дифференцированные дискуссии об отдельных темах и произве-
дениях прежней и современной советской литературы (среди них роман
Булгакова “Мастер и Маргарита”, который появился в 1966-1967 гг.,
т. е. более чем через 25 лет после создания). Хотя и в них формулиро-
вались позиции, противостоявшие друг другу, эти дискуссии были
лишены резкости одновременных с ними литературно-политических и
идеологических кампаний.

9.5. Кампания против “Нового мира”

Продолжавшиеся и обострявшиеся в 1969 г. нападки па “Новый мир”
имели целый ряд причин. Линия партии, направленная па борьбу
против идейного врага внутри страны и за ее пределами, дала на
уровне практики новый стимул ортодоксальным силам, выступавшим
с протестмаи против содержания журнала. Особенно отличались при
этом авторы, ставшие прежде “жертвами” его критических статей. Опи
демонстрировали почти ту же “бдительность”, которая проявлялась в
конце 40-х гг. Повсюду эти авторы подозревали “двойное дно”, нега-
тивный “намек” па советскую действительность209. Расширилась и
“площадь атаки”. Наряду с “очернительством” и “пацифизмом”210
появился упрек в недостатке патриотизма, в отсутствии любви к
Родине. Эту критику вызвала статья А. Дементьева в № 4 “Нового
мира” за 1969 г. “О традициях и народности”, в которой он выска-
зывался против опубликованных еще в 1968 г. в “Молодой гвардии” и
резко оспаривавшихся двух статей Чалмаева. Чалмаев зарекомендовал
себя как представитель националистическо-деревенского направления
литературной критики, которое начало формироваться в конце 60-х гг.
и опиралось па традиции славянофильства, обращенного против запад-
ных философских и социальных теорий. Подчеркнутое в тогдашних
теориях значение русского парода, русской Родины оказалось в конце
60-х гг. только новым изданием при одновременном клеймении “космо-
политизма” в собственной стране. В отличие от эры Жданова конца
40-х гг. с ее лозунгами, сравнимыми с позицией Чалмаева, по охваты-
вавшими культуру и пауку, новая дискуссия разгорелась в основном
вокруг деревенской прозы н изображения (русской) дервни в совре-
менной литературе. Тем самым уже в конце 60-х гг. закладывались теп-
дсиции русского национализма, в том числе средн писателей, проявляв-
шиеся все сильнее с середины 80-х гг211.

Дементьев подчеркивал необходимость советского патриотизма и
уважения национальных особенностей, по, ссылаясь на Ленина, пред-
остерегал от соскальзывания в национализм и коиститаровал, что
славянофилы “не могут быть в паше время высшим авторитетом при
решении вопросов патриотизма, народности, национальных традиции”.
Он упрекал Чалмаева в применении риторики, подобной “едва ли не
церковному красноречию” и замечал: как он, так и другие авторы
"Молодой гвардии” ошибаются, предполагая, что, идеализируя рус-
скую деревню, помогают партии в борьбе против нападок со стороны
буржуазной идеологии и способствуют патриотическому воспитанию
молодежи. Паника, в которую они впадают из-за каждого проявления
западного влияния, ведет к превращению “беспокойства в мнитель-
ности, озабоченности — в растерянность, бдительности — в тотальную
подозрительность”. (В этом перечислении видны намеренные ассоци-
ации с временем Сталина). Статья Дементьева закапчивается упреком
в том, что Чалмаев и его единомышленники “направляют по ложному
пути естественный для нашего времени процесс преодоления иллюст-
ративности в искусстве и литературе, формализма в воспитании”.

Предостережения Дементьева не нашли, тем не менее, согласия
среди общественности. Вместо этого они повлекли за собой реакцию,
но форме напоминающую кампанию, в которую партия внешне не вме-
шивалась. Той снова задал “Огонек”. Письмо, подписанное 11 писате-
лями (“Письмо в редакцию.” — “Огонек”, 1969 г., № 30, док. № 93),
было в резкой форме направлено против “неверных взглядов” Демеп-
। ьсва на тему патриотизма и любви к Родине, которые появились
"именно в «Новом мире»”. Его увещевания пе преувеличивать опас-
ность влияния чуждой идеологии в настоящий момент означают капи-
туляцию перед противником. Даже если авторы не по всем пунктам
соглашались с Чалмаевым (“методологические ошибки и неточные
формулировки”), то Дементьева они упрекали в неправильном воспро-
изведении и неверном обобщении его позиций. Автор “Нового мира”,
но их словам, безосновательно пугал призраком псевдонатрнотизма и
национализма. Недопустима была и его ссылка на славянофилов XIX в.
Кроме того, он принижал деревенскую литературу “Молодой гвардии”.
Напротив, авторы письма горды возможностью пробуждать у моло-
дежи “любовь к земле”. Аргументация, содержавшаяся в письме и в
парафразах па его тему, например, в статье “Советской России” от 27
июля 1969 г. иод программным заглавием “В защиту патриотизма”,
дает попять, что теперь сегрегация “Нового мира” иа основе егц;
многочисленных “грехов” получила приоритет перед более дифферен-
цированной полемикой с представителями “правых” взглядов. Потен-
циал угрозы с их стороны, обозначающийся с сегодняшней перспек-
тивы, в то время сначала не воспринимался или сознательно выносился
за скобки в борьбе против органа антидогматиков.

В своем ответе авторам обращения 11-ти коллектив редакции
“Нового мира” солидаризировался с Дементьевым, который до 1966 г.
входил в нее (см. прим. 174) и выразил возмущение полемическим
содержанием и неделовым топом письма (“От редакции.” — “Новый
мир”, 1969 г., № 7, с. 285 и сл., док. № 94). Выступление этой группы
от имени всех писателей, по мнению редакции “Нового мира”, было
позорным шагом. Патриотизм пе является делом немногих и пе должен
выражаться в постоянном подчеркивании “любви к русским березкам”.
Редакция восприимчива к деловой критике, по пе будет участвовать в
споре на уровне авторов письма. Опа заверяла, что постоянно выра-
жала патриотическую позицию и уличала авторов письма во враждеб-
ности из-за того, что их малохудожественные и поверхностные в
идейном отношении произведения были в свое время подвергнуты
резкой критике со стороны “Нового мира”, и теперь они увидели
повод к реваншу. Эта реакция ясно показывает, что понятие “патрио-
тизм” использовалось как одной, так и другой стороной, по ортодоксы
все больше применяли его как лозунг, направленный против всякого
рода социальной критики и идеологической терпимости212.

На протяжении лета 1969 г. нападки все сильнее обращались про-
тив самого главного редактора, что придавало кампании повое качест-
во. Одно, как оказалось, сильно переработанное редакцией, открытое
письмо некого рабочего Твардовскому, было опубликовано 31 июля
1969 г. в газете “Социалистическая индустрия” (док. №95). Оно
содержало обвинения, в принципе подобные тем, которые встречались
в уже рассматривавшихся статьях, отчасти включенных в документаль-
ный раздел. Но теперь угол зрения и топ были выбраны так, чтобы
представитель рабочего класса, к тому же активный общественник,
выразил свою обиду на то, что в “Новом мире” можно слишком мало
прочитать о его товарищах по труду. Затем следовало неодобрение
Дементьева, иронизировавшего насчет патриотизма и любви к Родине,
а также деревенской прозы журнала, которая изображала деревню в
безотрадном виде. Такого рода упрощения были уже в 1954 г. (см.
гл. 2) конституирующим признаком полемики против “Нового мира”.
Между тем автор письма пе упустил возможности отрекомендоваться
страстным читателем лирики Твардовского, качество которой он проти-
вопоставлял “странной” издательской политике главного редактора
Твардовского. Если предположить, что многие читатели “Социалисти-
ческой индустрии” вовсе не видели в оригинале статью Дементьева и
нс были постоянными подписчиками “Нового мира”, то нетрудно
рассчитать и желаемый эффект такого рода неконструктивных публи-
каций — коллективное “возмущение” “безродпостью” и иными “пре-
грешениями” органа СП и его авторов. Гнев “парода”, “ведущего
класса”, как правило, манипулируемый, всегда служил предлогом для
ограничений в сфере литературной политики.

Твардовский косвенным образом выполнил просьбу об ответе,
запросив в редакции “Социалистической индустрии”, — из-за вполне
попятного недоверия, — более точные данные об авторе письма. Это
желание было выполнено 9 августа 1969 г., но само оно, но словам
“разочарованной” редакции, свидетельствовало о недостаточном дове-
рни к рабочему классу и оторванности Твардовского от него. Упрек в
удаленности от парода регулярно служил в ходе литературно-полити-
ческого развития предлогом для административных мер против “не-
удобных” и, следовательно, в данном случае указывал на ту же тен-
денцию. Фотокопия оригинала письма рабочего, приведенная в том же
номере газеты, дает попять, что опа, во-первых, гораздо короче ориги-
нала и, во-вторых, была направлена пе самому Твардовскому, а “Соци-
алистической индустрии”. Факт приложения копии, несмотря па оче-
видные несоответствия, подчеркивал неслыханную до тех пор само-
уверенность участников кампании и растущую бесперспективность
“мягкого” хода событий. В связи со статьей в “Нью-Йорк Таймс” от
27 июля 1969 г., содержавшей хвалебный отзыв о “Новом мире” и
осуждавшей письмо 11-ти, Дм. Иванов в “Советской России” от 3 ав-
густа 1969 г. говорил о “иудином поцелуе” Дементьеву и спрашивал,
пе удивлены лп коммунисты редакции откликом, который их журнал
нашел в “стане антисоветчиков”.

IO. Трифонов и Г. Бакланов, возмущенные этими выпадами, на-
писали письмо Секретариату Правления СП, в котором требовали
прекращения клеветы против главного редактора “лучшего журнала
страны”. Это письмо было отослано за подписями и других авторов —
Тендрякова, Бондарева, Нагибина, Каверина и др. Теперь открытая
газетная кампания прекратилась, и дело, видимо, было пе столько в
письме, сколько в разрешении напечатать ответ редакции “Нового
мира” на “письмо П”213. Откликом явилась статья за подписью “Ли-
тератор” (“ЛГ”, 27 августа 1969 г., док. № 96), в которой хотя и
опровергались еще раз взгляды Дементьева, по содержалось и кри-
тическое замечание в адрес 11-ти писателей: они ошиблись в топе, по
их намерение было вполне оправданным. Между тем ответ редакции
“Нового мира” свидетельствовал о недостаточной самокритике и о
пренебрежении к литературной общественности. Эта статья отходила
от линии личных нападок па Твардовского, по воздерживалась от
какого-либо мнения по поводу акции “Социалистической индустрии” с
читательскими письмами.

Но за кулисами по-прежнему принимались ограничительные меры
против лирика. Так, было изъято издание “Ученых записок” Ярослав-
ского педагогического института со статьей о “крамольной” поэме
Твардовского “Теркин на том свете”. Эта поэма появилась в “Новом
мире” в 1963 г. (см. гл. 6). В том лирики Твардовского, вышедший
осенью 1969 г., опа пе включалась. Пятый том собрания его сочинений
сначала был уничтожен в 1968 г. после изготовления набора, т. к.
Твардовский заявил о несогласии с изменениями, которые были на-
званы желательными, прежде всего с изъятием имени Солженицына из
одной статьи214. Том вышел только весной 1971 г., без упоминания
Солженицына, когда Твардовский, уже тяжело больной, прекратил
борьбу. Его последняя поэма “По праву памяти”, предназначавшаяся
для “Нового мира” и посвященная сталинизму, пе была опубликована.
С весны 1969 г. партийное руководство намекало ему па необхо-
димость осуществить кадровые изменения в редакции и предлагало
самому уйти в отставку. Но тогда па этом шаге еще пе настаивали,
хотя и грозили возникновением “трудностей”215. (В “Юности”, —
другом журнале, характеризовавшемся явно выраженной антидогмати-
ческой направленностью, — и достигшем в 1967 г. тиража в 2 млн.
экз., — с началом 1969 г. редакционная коллегия лишилась трех вид-
ных членов — Аксенова, Евтушенко и Розова, выступавших за пре-
емственность в линии журнала с 1962 г.216). Принятое в январе 1969 г.
постановление ЦК “О повышении ответственности редакторов и орга-
низаций, издающих органы печати” (т. е., например, Союза писателей)
пе требовало, в конечном счете, ничего иного как усиления цензуры на
самом нижнем уровне217. Тем самым партийное руководство одновре-
менно снизило порог для применения санкций при пренебрежении
ответственностью. Возникло впечатление, — пе в последнюю очередь
у тех, кого затронуло это постановление, — что оно было направлено
специально против Твардовского и “Нового мира”.
9.6. Два «поучительных примера»: А. Кузнецов и
А. Солженицын

Проводившийся партией курс па идеологическую конфронтацию по-
лучил новую подпитку благодаря “делу” писателя А. Кузнецова. Он
использовал командировку в Лондон в июне 1969 г. для сбора мате-
риала к роману о Лепине, чтобы порвать с Советским Союзом. Его
принадлежность к КПСС делала происшедшее особенно предосуди-
тельным с точки зрения партийного руководства. К тому же Кузнецов
до тех пор не выделялся в качестве критика советской действи-
тельности и социалистической общественной системы218. В западной
печати он подробно высказался о “затыкании рта” советским писа-
телям и цензурных мерах по отношению к его собственным произве-
дениям. Теперь ему в Советском Союзе ставили в вину эти “дву-
рушничество” и “лицемерие”. Главный редактор “Юности” Б. Поле-
вой, который лишь незадолго до происшедшего ввел Кузнецова в
состав редколлегии и одобрил его поездку в Англию, в “Литературной
1азете” от 6 августа 1969 г. высказался о “темной, невидимой стороне
его жизни, которую он тщательно скрывал не только от читателей, но
и от своих друзей и знакомых” (“Несколько слов об Анатолии Куз-
нецове”), намекая па смену имени па Западе, где он взял псевдоним
А. Анатоль. В том же номере “Литературной газеты” было помещено
краткое сообщение об исключении А. Кузнецова из СП. Пятеро писа-
телей-членов Тульской организации СП, в которую входил Кузнецов,
в статье “Оборотень” называли его достойным сожаления, т. к. теперь
он стал “безродным” (“Литературная Россия”, 8 августа 1969 г.). Дело
Кузнецова означало для партийного руководства повое качество “кле-
веты и отступничества”, т. к. до сих пор авторы, заставлявшие о себе
говорить благодаря процессам, — Даниэль и Синявский, Галансков и
Гинзбург, — “удовлетворялись” зарубежными или самиздатовскими
публикациями и оставались в стране. Открытый и к тому же неожи-
данный переход на сторону идеологического противника тем самым
представлял собой особый “вызов”, который воздействовал, конечно,
па дальнейшее развитие дела Солженицына.

Его произведения, официально больше не публиковавшиеся в
Советском Союзе, все шире распространялись па Западе. С весны
1969 г. множились слухи вокруг исключения Солженицына из СП.
Ввиду степени известности писателя можно, очевидно, исходить из
г

факта тщательной подготовки этой акции руководящими органами СП,
чтобы вызвать возможно меньше внимания и насколько можно умень-
шить число протестов. Вероятно, не случайно и проведение решающего
заседания Рязанской организации СП, в которую входил Солженицын
и которая в соответствии с уставом должна была принимать решение
об исключении, вскоре после смерти К. Чуковского. Он был, с одной
стороны, официально признанным автором, с другой — пе делал тайны
из своей симпатии к преследовавшемуся автору. Исключение про-
водилось в такой спешке, что Солженицына пригласили па заседание с
повесткой дня “Об идейном воспитании писателей”, о созыве которого
распорядился Председатель СП РСФСР Л. Соболев и которое должно
было состояться 4 ноября, только за несколько часов до его начала.
Всего лишь день спустя это решение было подтверждено решением
Секретариата Правления СП РСФСР и опубликовано 12 ноября
1969 г. в “Литературной газете”, а 14 ноября 1969 г. — в “Литера-
турной России”. Эта скорость объясняется, с одной стороны, жела-
нием помешать Солженицыну, который пе мог так быстро приехать из
Рязани в Москву, присутствовать па заседании, с другой — поставить
его и общественность перед совершившимся фактом219. Из газетных
заметок можно узнать, что Солженицыну вменялось в вину “анти-
общественное поведение”. Его имя и его произведения использовались
“враждебной буржуазной пропагандой” для проведения клеветни-
ческих кампаний против Советского Союза. Вопреки многочисленным
рекомендациям СП, Солженицын пе выступил против этого, по еще
усиливал “шум” вокруг своего имени письмами и заявлениями.

Солженицын немедленно отреагировал открытым письмом СП
РСФСР, которое всего через несколько дней появилось в западной
печати (док. № 97). В нем он, с одной стороны, ратовал за гласность и
открытость как “первое условие здоровья общества”, с другой —
прибегал к полемике, называя функционеров Союза “слепыми пово-
дырями слепцов”220. Исключение Солженицына из СП вызвало в
целом меньше протестов среди советских писателей и ученых, чем
можно было предполагать после кампании в поддержку его письма
IV съезду писателей за два года до этого221. Статья в “Литературной
газете” от 26 ноября 1969 г. (“От Секретариата Правления Союза
писателей РСФСР”, док. № 98) еще раз уточняла причины исклю-
чения. В соответствии с ней открытое письмо Солженицына, как пред-
ставлялось, было дополнительным оправданием его исключения. Оно
показывает, как и его письмо IV съезду писателей, что автор словом и
делом противоречит Уставу СП и одновременно демонстрирует свое
неблагоразумие и “высокомерное пренебрежение” но отношению к
критике со стороны литературной общественности. Следовательно,
"общественность”, как и другие понятия, интерпретировалась каждой
стороной по-своему. Как в свое время Кузнецова, так теперь и Солже-
ницына упрекали в том, что он “сбросил маску”. Проведение таких
параллелей указывало па то, что и он теперь, пусть пе географически,
но идеологически, рассматривался как “перебежчик”. Это впечатление
было тем сильнее, что ему ставилось в вину косвенное содействие
финансированию антисоветских организаций в результате публикации
своих произведений на Западе222.

Как показывало литературно-политическое развитие, “дело Сол-
женицына” пе было закрыто с его исключением из СП. Другими
лапами “дела” стали присуждение писателю Нобелевской премии в
области литературы (1970 г.), т. е. после исключения, и этот акт пе
был, как в 1958 г. в “деле Пастернака”, поводом к исключению. На-
конец, в 1974 г. последовала насильственная высылка. В уже упоми-
навшейся статье от 26 ноября 1969 г. говорилось, что ему пе хотят
препятствовать в выезде туда, где печатают его произведения. (На-
против, Л. Кузнецов был до последнего момента внешне лоялен. Поэ-
тому “гнев” обратился против самого факта его бегства). “Рекомен-
дация” о выезде давалась и Пастернаку. В этих деталях просмат-
ривается преемственность в реакции догматических сил, — в конечном
счете более влиятельных, — на протяжении длительного промежутка
времени. Меры, касавшиеся Солженицына, реализовались в значи-
тельной степени внутри СП, т. е. на уровне практики. Тем не менее
можно предположить наличие регулирования со стороны партийного
руководства или, по меньшей мере, его согласие.

9.7. Демонстрация мощи ортодоксальных сил с целью
ВНУТРЕННЕГО И ВНЕШНЕГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Па пленуме правлений всех “творческих союзов” СССР, состоявшемся
в середине декабря 1969 г., предыдущие события снова стали темой
обсуждения как пример оправдания идеологической борьбы, которую
вела партия. В аргументации пе играла роли перестановка местами
причины и следствия (“Литература, которая служит миллионам”. —
"ЛГ”, 17 декабря 1969 г.). Собрание прошло под знаком 100-летия со
дня рождения Ленина. Поэтому во вступительном докладе Г. Маркова
прозвучало славословие “гениальному Ленину” в связи с развитием
советской литературы, сопровождавшееся, правда, почти обычными
оговорками (образ рабочего еще не на высоте требований времени,
деревенская литература до сих пор характеризуется еще слишком
малой оперативностью, т. е. плохо применима в качестве непосредствен-
ной помощи в жизни). В целом советская литература и социалисти-
ческий реализм устояли перед всеми нападками из-за границы. “Проро-
чества об упадке” не оправдались. Восхвалялись сплоченность Рязан-
ской и Московской организаций СП по отношению к антиобщест-
венному поведению Солженицына. Классовый характер литературы
должен быть компасом для литературной критики и литературоведения
именно в эпоху обострения идеологической борьбы. В этой связи
Марков выступил как против “либеральных”, так и против “славяно-
фильских” тенденций, отмежевавшись тем самым и от позиций “Мо-
лодой гвардии”223. Недоверие к молодому ноиолиепишо и тем самым
косвенное подтверждение конфликта поколений, существование кото-
рого оспаривалось в выступлениях, предназначенных для заграницы,
проявилось в требовании обращать больше внимания па писателей
старшего поколения при изображении революции и коллективизации.
Только так можно избежать односторонности и избытка “теней”, т. е.
очернительства. При этом, однако, остается открытым вопрос о том,
каких старших коллег имел в виду Марков, т. к., например, Залыгин в
своем романе “На Иртыше”, вышедшехм в середине 60-х гг. (тогда ему
было 50 лет), в высшей степени критически рассматривал коллекти-
визацию. Правда, и Марков заявлял о своей приверженности изо-
бражению противоречий и трудностей, ио надо, по его словам, знать,
“что указывает назад, а что вперед”. Эта аргументация имела самое
позднее с XXII съезда КПСС директивный характер. Дело только в
том, что с 1961 г. число произведений, относительно которых ортодок-
сальные силы выносили приговор обращенности в прошлое, сущест-
венно увеличилось.

Речь председателя Московской организации С. Михалкова (там
же, док. № 99) была той же направленности, что и выступление Мар-
кова. Он предостерегал от недооценки мировоззрения в литературе и
теми авторами, “которые еще недавно создали достойные произве-
дения”. Имена не были названы. Неправильная расстановка акцентов в
литературной критике и теории литературы привели, в частности, к
тому, что школьники и студенты часто знают больше о театре абсурда
и романах без героя, чем о русской литературе. Это утверждение
оставляет открытым пропасть между “упорной борьбой” официальной
литературной политики за идеологическую “чистоту” и попытками
расширения свободных пространств в отдельных сферах224 . Михалков
сформулировал свою позицию по этому вопросу в связи с письмами
солидарности: “Только убедишь кого-нибудь, как за твоей спиной
происходит совсем другое”. Тем самым косвенно признавался зачастую
типь реактивный характер всей литературной политики.

А. Чаковский осудил западных писателей-коммунистов или быв-
ших коммунистов, оставивших свои позиции, что проявлялось в пуб-
личных выступлениях против Советского Союза. Так поступали, на-
пример, Л. Арагон в своих комментариях но поводу вторжения совет-
ских войск в Чехословакию пли Д. Стейнбек, якобы оправдывавший
американскую интервенцию во Вьетнаме. Это указание па потерю
единомышленников за границей, — как мнимую, так и действитель-
ную, — может интерпретироваться в смысле растущей изоляции Совет-
ского Союза. Опа, в свою очередь, должна была оправдать ограпнчи-
гельпые меры внутри страны. Айтматов посвятил свое выступление
вопросам национальных литератур. Он указал падве крайние позиции,
которые уже принадлежат прошлому. По меньшей мере, выступающий
желал видеть именно это и к этому призывал. Одна позиция была
вульгарно-социологической, и в соответствии с ней все национальное
рассматривалось как феодальный пережиток. Другая, современная,
имела противоположную направленность и ее представители видели
литературную ценность только в характерно-национальном, идеализи-
ровали “старину”. Последнее, но мнению Айтматова, было тождест-
венно недооценке идеологического элемента. И в этом можно увидеть
отмежевание от “Молодой гвардии”. Правда, Айтматов с 1967 г. вхо-
дил в редколлегию “Нового мира”, по писатели, которые четко
представили бы аптндогматическую линию этого журнала, например,
Твардовский, пе брали слово на собрании. По крайней мере, они пе
упомянуты в опубликованном отчете.

Демонстративная самоуверенность догматических сил выразилась
и в письменных ответах Михалкова па сформулированные в письмен-
ном же виде вопросы одного канадского журналиста (“Подлинная
литература — выражение народного духа”. — “ЛГ”, 7 января 1970 г.).
Вопросы касались замечаний, которые сделал Михалков во время
упомянутого пленума. Михалков повторил и уточнил свои позиции,
сводившиеся к примату мировоззрения, заявил об опасности “незре-
лости” мыслей и идей для литературного творчества и об отрицатель-
ных свойствах преобладающей части западной литературы (презрение
к человеку, цинизм, пессимизм, обращение к животным инстинктам
<неталого читателя). По поводу Солженицына он констатировал проти-
воречие между его мировоззрением и “идеалами’ большинства ниса-(
телей, которых Михалков, как он полагал, представлял в качеств^
члена Секретариата СП. Это с необходимостью повлекло исключение
из СП. ,

При всей внешней самоуверенности и идеологической устойчив
вости речь могла бы идти и о взгляде, обращенном на Запад. То
обстоятельство, что статья в “Правде”, посвященная 90-летию со дня
рождения Сталина (21 декабря 1969 г.) не рисовала безоговорочно
положитильпый образ бывшего Генерального секретаря, в отличие от
публикаций в “Коммунисте” в январе и феврале того же года, могла
диктоваться заботой о собственном престиже или, напротив, служила
“успокоению” и “отвлечению” западных средств массовой информации
или, наконец, объяснялось просто соображениями сиюминутной пар*
тийпой политики225. Наряду с подчеркиванием заслуг Сталина в борьбе
против левой и правой оппозиции в партии и в разгроме гитлеровских
войск ему ставились в упрек нарушения социалистической законности
в связи с чистками конца 30-х гг. и неверные решения, принятые в
последние годы жизни и правления Сталина, основой которых был
культ личности. Обращения к более “радикальным” высказываниям и
решениям XX и XXII съездов пе было, в чем проявилось последо-
вательное дистанцирование от Хрущева. Со своей стороны, роман
главного редактора журнала “Октябрь” Вс. Кочетова “Чего же ты
хочешь?”, помещенный в №№ 9-11 за 1969 г., дает в высшей степени
положительный образ Сталина. Он безоговорочно противостоит всем

антпдогматпческим течениям, которые-де ничего пе противопоставили
походу западной пропаганды против советской молодежи. “Развен-
чание” Сталина могло, по мнению Кочетова, быть гибельным для ком-
мунизма. Опубликованию отрицательной рецензии па роман в “Юно-
сти”, как и его обсуждению па секции прозы СП удалось, очевидно,
воспрепятствовать226. В “Литературной газете” от И февраля 1970г.
была напечатана статья Ю. Андреева, в которой произведение, не-
смотря па его основную достойную похвалы патриотическую тенден-
цию, было оценено отрицательно. В нем содержится, по словам автора
статьи, концентрат негативных явлений. Такие аргументы, как правило,
применялись “консервативной” стороной против своих “либеральных”
противников. Публикация этого выступления, содержавшего в целом
скорее затаенную критику, позволяет предположить, что Кочетов
зашел слишком далеко и с точки зрения его сторонников. Опа служила
и тому, чтобы нейтрализовать более радикальные нападки па автора.
9.8. Ликвидация редакции “Нового мира”
и отставка Твардовского

Появление рецензии в том же номере “Литературной газеты”, что и
сообщения об изменениях в редакции “Нового мира”, вероятно, не
случайно. Главный удар официальной литературной политики, при-
ведший к кадровым изменениям, был направлен против органа анти-
догматических сил. Напротив, критика в адрес Кочетова означала лишь
кратковременное осаживание слишком уж зарвавшихся ортодоксов.
Заметка о “Новом мире” в разделе “Хроника” 11 февраля 1970 г.
вкратце воспроизводила резолюцию Секретариата Правления СП и
называла новых и выбывших членов редколлегии. Эта заметка ио
своей тональности никак не была связана с почти драматическими
событиями, развернувшимися вокруг журнала па протяжении пос-
ледних лет. Так как с ним было тесно связано литературное становле-
ние Солженицына, — писатель был как бы “открыт” Твардовским и
публиковался только в “Новом мире”, — то между его исключенном
из СП и последовавшей вскоре за тем ликвидацией старой редакции
“Нового мира” существует внутренняя связь.

Призывы к отставке Твардовского (“но состоянию здоровья”),
которые обращал к нему начиная с весны 1969 г. Секретариат СП, уси-
лились к концу года, не без прикрытия со стороны ЦК КПСС, скорее,
наоборот, по его указанию. Сначала Твардовскому предложили хоро-
ню оплачивавшийся пост освобожденного секретаря СП. Когда он
отверг это предложение, был применен другой способ, чтобы при-
нудить его к остатвке без соответствующего административного распо-
ряжения. В хорошо просчитанной последовательности па заседаниях
Бюро (т. е. внутреннего круга) Секретариата СП и созданной там
комиссии для “укрепления коллектива редакции “Нового мира” в
начале февраля были сделаны решающие шаги. Для начала 3 февраля,
в отсутствии Твардовского, был назначен новый заместитель главного
редактора Д. Большов, который до тех пор не имел опыта в работе с
литературными журналами и, кроме того, был неизвестен Твардов-
скому. Твардовский протестовал против этого решения в письме, на-
правленном в Секретариат СП, а день спустя — в ЦК КПСС. Главный
редактор критиковал этот шаг прежде всего за то, что он последовал
без консультации с ним, что означало нарушение его прав. Письмо
Брежневу, написанное, конечно, в наивной надежде па помощь “свы-
ше” в “час беды”, в котором Твардовский оценивал вмешательство в
i
a

состав редакции и отказ опубликовать его поэму “По праву памяти”
как наступление консервативных сил, осталось без ответа. Вместо этого
9 февраля, теперь в присутствии Твардовского, было принято реше-
ние, планировавшееся еще с осени 1969 г. и подготовленное “комис-
сией” несколько дней назад (опять без Твардовского) об увольнении

четырех редакторов, пользовавшихся доверием главного редактора и Я
работавших с ним па протяжении многих лет, — А. Кондратовича, Ж
В. Лакшина, И. Саца и И. Виноградова, — и замены их новыми. Часть Я
этих новых людей пе входила в СП и была, как и Большов, неизвестна Я
Твардовскому. День спустя после сообщения “Литературной газеты”, в
12 февраля 1970 г., Твардовский уведомил Секретариат СП о своей И
отставке, и это означало, что расчет руководства СП оправдался. Я
Официальное принятие его заявления последовало, однако, лишь через Я
две недели (но другим источникам, через педелю), хотя Секретариате
удовлетворил его “просьбу” уже на своем заседании 13 февраля,®
1970 г. Внешне, — в отличие от того, что планировалось первоиа- >
чалыю, — должно было быть создано впечатление тщательной про-
верки дела и решения, принятого отнюдь не с легким сердцем. В Ж
советской печати пе было свидетельств об отставке Твардовского, зато
западные радиостанции сообщали в СССР об этом еще до подтвержде- i
пня происшедшего. Два других члена редакции, Е. Дорош и А. Марь- |
ямов и ответственный секретарь журнала М. Хптров, также просили 1
об отставке. Новым главным редактором стал В. Косолапов, в начале $
60-х гг. руководивший “Литературной газетой”, а затем работавший |
директором издательства 227.

Мы уже указывали, что письмо Твардовского в “Литературную
газету” но поводу публикации за границей его поэмы “По нраву памя-
ти” было опубликовано в тот же день, что и решение Секретариата об j
изменениях в редакции (11 февраля 1970 г., см. прим. 217. Твардовский
добился публикации письма вопреки сопротивлению Секретариата).
Возникает ассоциация между двумя процессами как второй мотив для
ликвидации журнала в том виде, в каком он существовал при Твар-
довском. В соответствии с пей принятию такого решения снособст- я
вовала не только издательская политика редакции и ее сопротивление 1
критике в адрес такой линии, по и “неудобные” произведения самого S
главного редактора и, что было еще “хуже”, их публикация в органе ж
идеологического противника. Подобным же образом развивались собы- 9
тия в 1954 г., когда Твардовского впервые сместили с поста. И тогда 1
наряду с “неудобными” произведениями, например, Померанцева, Аб-Я
рамова и Щеглова, сыграла роль его поэма “Теркин па том свете”, в
публикацию которой лишь позже, в 1963 г., одобрил Хрущев (см.
। л. 2 и 6). Ho ini решение о смещении, ни какой-либо другой документ
нс содержали указания па критику поэмы (см. гл. 2 и док. № 12). Само
ее существапие пе становилось тогда достоянием гласности. А именно в
ее обнародовании и был заинтересован Твардовский. Он принимал в
расчет и названную ассоциацию, и потенциально покаянный характер
письма, если только стало бы известно о существовании его, — как он
писал с оглядкой на западную печать, — поэмы, подвергнутой “мни-
мому” запрету.

Существенное различие между механизмами смещения в 1954 и
1970 гг. заключалось в том, что первый раз устранению с поста пред-
шествовали публичная “проработка” главного редактора и признание
им своих ошибок, тогда как во втором случае процессы принятия
решений, последовавшие за кампанией в печати, в значительной сте-
пени проходили за закрытыми дверьми (это было характерно для эры
Ьрежпева), и общественности сообщили только о результате — замене
нескольких членов редколлегии. Имел место как бы процесс бюро-
кратизации. И эта ситуация могла способствовать тому, что главный
редактор вместо публичной самокритики выступил с гневным про-
। естом228.

Твардовский! занимал еще один административный пост — он был
вице-президентом Европейского сообщества писателей. Когда гене-
ральный секретарь ЕСП Вигорелли прислал телеграмму протеста СП
СССР по поводу исключения Солженицына из СП, руководство Со-
юза сочло этот шаг удобным поводом для прекращения своего сотруд-
ничества в ЕСП. Для Твардовского это означало утрату его поста229.
Гем самым аптпдогматически настроенные авторы были вытеснены с
важных литературно-политических позиций пе только в Советском
Союзе, по и па международном уровне.
9.9. Заключение m

Подытоживая, можно сказать, что курс партийного руководства й1
руководства СП на идеологическую конфронтацию, обозначившийся бЯ
весны 1968 г., обусловлен стремлениями к реформам в социалистичес-Я
ком лагере и страхом перед “переливом” этих идей па советскую Интел-
лигепцию, а также американской интервенцией во Вьетнаме, озиа-Я
чавшей как бы военное подтверждение теории двух лагерей. К этомуЯ
добавлялась изоляция от американской, как и в целом западной, буржу-Я
азпой “псевдокультуры”, влиянию которой, возможному с помощью»
широко развитого информационного аппарата, и направленному прежде Я
всего па “слабо закаленную” в идеологическом отношении молодежьЯ
надлежало дать отпор. В этом контексте следует рассматривать И.Я
состоявшееся впервые в 1970 г. присуждение по одной Ленинской Ия
одной Государственной премии за выдающиеся литературные произве-Я
депия для детей и юношества. Решение об учреждении этих премий 9
было принято в марте 1969 г230. Критические мнения и нападки С Я
Запада, серьезность которых не является темой данного исследования, I
подтверждали правильность взятого курса. Продолжение выступлений Я
с соцпалыю-крптических позиций в литературе, как и выступления я
Солженицына н А. Кузнецова, обратившие на себя внимание западных 1
средств массовой информации, влекло за собой вердикт о “клевете” и 1
вело к разного рода репрессиям — от отказа в публикации до исклю- |
чепия из партии и СП и судебных процессов (в случае публикации за |
границей без официальной санкции). Это касалось и правозащитного |
движения, которое в значительной части своей предостерегало от I
ресталппизации и призывало к соблюдению советской законности, и
расширявшегося “самиздата”, который помимо распространения не
публиковавшихся официально или не имевших возможности быть
опубликованными литературных произведений, все больше брал на
себя общеполитические задачи, например, в выходившей с 1968 г.
“Хронике текущих событий”. Линия социальной критики, которую

“Новый мир” настойчиво проводил в 50-60-е гг., не ставя в принципе ;
иод вопрос социалистическую систему, последовательного отклонения .
литературных стереотипов, распространявших созидательный пафос, а :
также демонстрация осторожных альтернатив при преодолении прош-
лого могут рассматриваться как вклад в формирование ситуации откры- j
тости и гласности в культурной политике, которая начала формиро-1
ваться в 1986 г. С другой стороны, и зародыши открыто провоз-!

глашепных примерно с 1987 г. русофильских и русско-националисти-
ческих позиций наблюдались уже в конце 60-х гг., прежде всего в
публикациях “Молодой гвардии”231. Бесспорная заслуга “Нового
мира” заключается в содействии утверждению изменившихся идеалов.
Опеке посредством предоставления “готовых идеалов”, ограничи-
вавшей мыслительную деятельность минимумом, была противопостав-
лена доверительная позиция по отношению к читателю, питавшаяся
верой в то, что читатель понимает моральные призывы, скрытые в
неприукрашепном изображении действительности232. Все это происхо-
дило, однако, вопреки сопротивлению, отчасти ожесточенному, со
стороны партии и догматических сил в руководстве СП. Недаром
многие ораторы па VIII съезде писателей СССР в 1986 г. подчер-
кивали роль Твардовского в смене парадигмы, связывая эту оценку с
призывом к появлению нового главного редактора такого же уров-
ня233. Но при жизии Твардовского, например, по случаю 60-летия
поэта, печать замалчивала его многолетнюю редакторскую деятель-
ность. Чтили поэта, произведения которого включены в школьные
учебники. Но пе было и речи о существовании поэмы “Теркин па том
свете”. И после смерти Твардовского в декабре 1971 г. только в
некрологе ЦК КПСС, Правления СП и других творческих союзов
имелось упоминание о деятельности Твардовского в качестве главного
редактора “Нового мира”. В статьях, посявщепных тода его памяти, и
в официальных траурных речах он упоминался только как поэт, причем
выбор произведений, о которых позволялось говорить, был точно
согласован234. Появляющиеся в советской прессе с 1986 г. воспоми-
нания о 50-60-х гг. и о непосредственно связанным с теми временами
журналом “Новый мир” показывают, что попыткам замолчать его
литературно-политическое значение, воплощенное прежде всего в име-
ни Твардовского, пе суждена была долговечность.
Примечания

1 Подробнее по поводу нижеследующего сжатого очерка поздпссталинской
литературной политики см. G. Struve S. 417-479, Swayze 1962, S. 28-82, Hubner Я
1973, S. 226-231, Slonim 1977, S. 304-319, Eimcrmachcr 1971, Dobrcnko 1990. Я
2 Cuprinin 1989, S.13 f. Я

3 Настоящее время применялось ради систематичности изложения. Я

4 См. об этом Hubner 1971, “Писатели и цензура в СССР”, 1972 и Всугаи Я
1993, S.142 ff. Формально цензурное ведомство было до 1966 г. частью Я1
Госкомитета по печати при Совете Министров СССР, затем было прямо Я
подчинено Совету Министров. Число цензоров оценивается во многие десятки Я
тысяч. Я

5 Struve, S. 481. Правда, за пределами внимания литературной критики и до Я
конца 1955 г. оставались статьи, показывавшие Сталина в положительном Ж
свете (cbd. и Ehrenburg 1987 22, S.23). Например, “Литературная газета” от 6 Ж
марта 1954 г., т. с. через год после смерти Сталина, поместила па первой полосе ж
его большой портрет и передовую статью “Под непобедимым знаменем Ленина- Ж
Сталина”. К. Симонов рассказывает в своих воспоминаниях о последствиях I
опубликованной им 19 марта 1953г. в “Литературной газете”, главным S
редактором которой он тогда был, передовой статьи “Священный долг С
писателя”. Симонов призывал литературу к созданию достойного образа Ц
Сталина. Хрущев хотел вслед за тем бессрочно уволить поэта с его поста, так Д
как был против пропаганды литературы, “обращенной назад” и, возможно, S
уже тогда, согласно интерпретации Симонова, работал над разоблачением S
Сталина. Но после первой “вспышки гнева” Хрущев отказался от своего Я
намерения (№4, с. 111 и сл., см. также прим. 24). Как бы подтверждая Я
предположение Симонова, Р. Зернова излагает в своих воспоминаниях ж
некоторые выдержки пз книги югославского дипломата, работавшего в ж
посольстве в Москве (Antno Kolcndic. Die letzten Tage des Pcrsoncnkults, в Д
1982 г. вышел французский перевод). Литературно-политический интерес имеет ж
запись, очевидно, подслушанного разговора между Хрущевым и Шолоховым Я
в мае 1953 г. Хрущев начал его словами: “В наших книгах много правдивого, Я
по ис вся правда. Мы далеко еще нс все знаем о том, что происходило во
время коллективизации”. Далее он говорил о миллионах жертв коллекти-
визации и ответственности Сталина, который к тому времени уже был
“диктатором Советского Союза”. Для повышения достоверности приводится
обозначение документа: “Строго секретно. С. 1116 — II отдел. №2178 от
16.05.52” (Zernows 1988, S.25).

6 И. Жуков в своей статье о Фадееве показал, что лояльность в соединении с
искренностью была характерной чертой Фадеева, которая и заставила его
воспринять как личную трагедию факты сталинского произвола, ставшие
известными общественности. Он нс смог свыкнуться с “грубостью и
фамильярностью” преемника Сталина Хрущева (1987 731). Эта статья образует
последнюю главу биографии Фадеева, написанной тем же автором (1989 г.)
7 В своем обстоятельном анализе роли “Нового мира” в литературной политике
1952-58 гг. Э. Франкель говорит просто о прекращении первой кампании
против журнала вскоре после смерти Сталина (1981, S. 74) За два дня до
смерти Сталина, 3 марта, в “Литературной газете” появилась статья с
самокритикой редакции “Нового мира” в отношении публикации романа
Гроссмана, теперь рассматривавшейся как недопустимый шаг. Статья
содержала негативную оценку, выдержанную в категориях, подобных тем,
которые использовал Фадеев в своей речи. Было указано па предложения по
улучшению, учтенные Гроссманом. Самокритика редакции, конечно, является
ответом па большую отрицательную рецензию в партийном органе “Коммунист”
(1953 г., № 3) — “Роман, искажающий образ советских людей”.

8 При ссылках на партийные решения 1946-1948 гг. в последующие годы не
было пи имени Сталина, пи определения “сталинистский”.

9 По поводу применения различных ярлыков см. также Р. Hingley, 1981,
S. 231.

10 Уже Г. Суизи и К. Симэн предостерегали от восприятия отношения
“либеральных” и аптидогматичсски настроенных авторов к государству как
огульно противоречивого или нелояльного (Swayze 1962, S. 185 и Seeman 1965,
S. 62). Эту точку зрения представляет и В.Хорна (1963, S. 195), и это нс
“ошеломляет” как раз потому, в отличие от мнения Р.Хипгли (1981, S. 123),
что средн писателей, ратовавших за расширение норм социалистического
реализма, было и несколько членов партии.

11 О возникновении советского мифа о героях, после 1953 г. частично
сохранявшего свою действенность, частично поставленного под вопрос, и о
признаках сталинского типа героев см. Gunther 1993, S. 177 ff. В своей статье,
в основу которой было положено выступление на XIV пленуме Правления
СП СССР, Симонов относил пьесу Л. Зорина “Гости” к числу таких, которые
обогатили новый театральный сезон и подчеркивал, несмотря па отдельные
недостатки, “актуальную конфликтную ситуацию”. Примерно через полгода
пьесу осуждали в различных статьях как клеветническую. В этом случае, во-
первых, конечно, могла проявиться личная позиция Симонова. Во-вторых,
как и позже, па “опрокидывание” восприятия пьесы воздействовала особая
литературно-политическая ситуация. При этом сыграло свою роль появление 1
все большего числа “либеральных” произведений, только в рамках обзора I
которых эта пьеса и могла приобрести политическую “взрывчатость”. 1
12 Но примерно в то же время по инициативе Е. Фурцевой, назначенной в I
марте 1954 г. первым секретарем Московской партийной организации, начался 1
ремонт зданий некоторых театров Москвы (ср. “Первая дама Москвы”, 1993, 1
с. 149). Повторявшаяся публикация статей по схеме “заслуги, недостатки и |
призыв” в новом временном и содержательном контексте показывает, что в ]
основу развития искусства и литературы параллельно с развитием 1
общественного строя, естественных наук и техники была положена идея I
прогресса. I

13 Сравнение с литературными группировками 20-х гг., имевшее негативную 1
направленность в ходе дальнейшего литературно-политического развития, Я
затрагивало нс только “вульгарно-социологические” воззрения РАПП, по и 1
объединения, нс занимавшие четкой классовой позиции, как, например, 1
“Ссрапиоповы братья”. Более детальную характеристику этих групп см. 1
К. Eimcrmachcr. 1972, 1978. См. также примечание 33. I

14 Западная сторона, включая эмигрантские круги, часто подчеркивали I
сомнительность “либеральных” пли критических позиций Эренбурга, в том 1
числе сформулированных в повести “Оттепель”. Эта сомнительность, также 1
и с точки зрения советского читателя, объяснялась ролью “рупора”, которую I
Эренбург играл при Сталине. См. об этом, например, V. Alexandrova (1954, i
S. 12). Правда, сомнительной оказывается именно такая оценка ввиду |
последовательной позиции, которую Эренбург занимал после смерти Сталина 1
и его взгляда на эру Сталина, изложенного в мемуарах. 1

15 В особой связи с сентябрьским (1953 г.) пленумом ЦК партии, в центре 1
внимания которого находились недостатки сельского хозяйства, следует 1
рассматривать критику произведений, приукрашенно изображающих ]
деревню. См. статью Ф. Абрамова “Люди колхозной деревни в современной 1
прозе” (“Новый мир”, 1954 г., № 4), подвергшуюся позже жесткой критике. 1
16 “Комсомольская правда”, 6 июня 1954 г., см. также W.Wickcry (1963, 1

S. 48)

17 Был приведен пример Гранина, который, будучи тогда уже известным 1
писателем, после кратковременной работы в руководстве Ленинградского 1
отделения отказался от нее из-за неэффективности аппарата. 4

18 Обзор различных статей как в защиту, так и, в особенности, против |
“Гостей” Зорина, “Оттепели” Эренбурга и “Времена года” Пановой см. j
К. Mehnert (1954, S.349, 1958, S.186 ff.). Он подчеркивает, что Симонов позже I
отказался от своего в тенденции положительного отношения к пьесе Зорина,
указав, что он пе понял своевременно ее вредности (см. “Правда”, 4 июля !
1954 г.). В том же контексте следует рассматривать его пусть пе особенно
настоятельную критику повести Эренбурга (“ЛГ”, 17 и 20 июня 1954 г.).
Следует назвать положительную рецензию М. Шагипяп па роман Пановой ;
(“Известия”, 28 марта 1954 г.) Э. Франкель указывает в данной связи па '
различные позиции газет “Известия” и “Правда”. Первая представляла курс

В
Маленкова как “носителя оттепели” (1981, S. 65 ff.) Сами же Эренбург
(1987 23, S.22) и Панова (1975, S. 308 ff.) писали в своих мемуарах об успехе
и быстрой распродаже вышеназванных произведений, несмотря на отри-
цательные отзывы критики. Во время одной из поездок в Венгрию Эренбург
узнал, что 100 экземпляров сто повести были посланы партийному руководству
этой страны.

19 В шопе 1953 г., т. с. через три месяца после смерти Сталина, Зощенко был
вновь принят в СП. Поводом для новых нападок на него со стороны
догматических сил в СП послужил, вероятно, ответ писателя па вопрос
английских студентов, находившихся в Ленинграде, о его отношении к речи
Жданова. Зощенко ответил, что нс может согласиться с критикой в свой адрес
и в адрес своих произведений 20-30-х гг. Он защищал эту позицию и па
собрании ленинградских писателей. Особенно оскорбляло Зощенко утвер-
ждение о том, что он нс советский писатель. Том избранных произведений
20-50-х гг., первый после постановления 1946 г., смог выйти только в конце
1956 г., после прямой просьбы Зощенко, с которой он обратился к Федину, и
запроса последнего тогдашнему Первому секретарю СП А. Суркову. Одно-
временно в этом деле сыграло определенную роль письмо известных писателей,
среди них К. Чуковского и В. Каверина, в ЦК КПСС (Zosccnko 1988, S.189,
Ottcpcl’ 1989, S. 464).

20 Как следствие равнодушия парторганизаций оценивались и случаи
“аморального поведения” среди писателей, приведшие незадолго до этого к
исключению четырех литераторов из СП (док. № 10). Речь шла о драках в
состоянии опьянения, использования неоплаченной работы комсомольцев
для строительства частного жилья и растраты денег. (Эти писатели были в
основном представителями схематизированной “производственной” и
колхозной литературы. См. V.Alexandrova (1954, S.13) и W.Kasack (1976,
S. 426). По меньшей мерс Н. Вирта в феврале 1957 г. был вновь принят в СП
и еще до конца 50-х гг. время от времени благожелательно отмечался
литературной критикой. Интересно, что Ф. Гладков в своей статье по этому
поводу указывал па якобы негативный прообраз некоторых литературных
групп 20-х гг., подчеркивая “стойкость молодой советской литературы” в
противоположность “пьяным футуристам и имажинистам” (“Об этике
писателя”. — “ЛГ”, 6 апреля 1954 г.). Характеризуя одного из исключенных,
А. Сурова, можно дополнительно сказать, что он во время кампании против
космополитизма в конце 40-х гг. писал свои пьесы, пользовавшиеся успехом,
хотя и непритязательные, две из которых даже получили Сталинскую премию,
а также литературно-критические статьи, с помощью “негров”, ставших
жертвами именно этой кампании и лишенных возможности публиковаться
под собственными именами. Бывшие “негры” Сурова пожаловались на пего
в СП после смерти Сталина, и его исключение по совершенно другой причине
дало руководству Союза желанный повод “отделаться” от щекотливой
проблемы (Cukowskij 1992 И, S.191, 1992 12, S.141).

21 Сообщения о собраниях и заседаниях часто отражают различные, нередко
прямо противоположные точки зрения ораторов, иногда с интерпретирующими
комментариями. В качестве иллюстрации можно привести небольшой спор
между Сурковым и Медынским па собрании Московской организации.
Сурков: “О плохом писать легко”. Медынский: “Напротив, писать о плохом
трудно. Душа болит, когда пишешь о недостатках в отчем доме”. (Тем самым
он намекал па необходимость этого) — “ЛГ”, 15 июля 1954 г.

22 По поводу следующих высказываний см. дневник Твардовского (1989/7,
S. 137-142), а также Laksin (1989, S.215 f.). Свидетели сообщали о санкциях
против авторов литературно-критических статей. Так, Г. Свирский писал,
что Померанцева таскали “с бюро па бюро” и даже вызывали к заведующему
Отделом культуры ЦК КПСС. И ему пришлось смириться с ограничениями
в публикации (1979, S. 116 ff.). Р. Орлова и Л. Копелев сообщали об одном
из заседаний в СП, па котором обсуждалась статья Померанцева и где нашлись
ее отдельные защитники (1987, S. 21 f.). Померанцева не избирали делегатом
съездов писателей (Kasack 1976, S. 303). Нет сомнения, что в эру Жданова
против него были бы применены другие санкции. Незадолго до отстранения
Твардовского от руководства “Новым миром” такая же участь постигла другого
главного редактора — Ф. Панферова, возглавлявшего журнал “Октябрь”, за
некоторые неодобрительные статьи, в частности, об историческом очерке
П. Вершигоры “Братья по оружию”. (Dreyer 1976, S. 4, “ЛГ”, 15 июня 1954 г.).
В августе 1957 г. он снова принял эту должность (Ottcpel’, Bd. II, 1989,
S. 390).

23 Первый секретарь СП (с конца 1953 г.) А. Сурков, как утверждают,
говорил, что он не читал ничего более антисоветского, чем “Теркин па том
свете”, даже у белогвардейцев (Kondratovic 1991, S. 71). В конце концов и
сам Хрущев поддержал смещение Твардовского, ио, как утверждают, добавил
вполне благожелательно: ”Ои серьезный лирик, пусть полностью посвятит
себя лирике” (cbd. 201). Соответствующее закрытое постановление ЦК было
опубликовано в виде резолюции СП 23 июля 1954 г. (Из истории... 1990 И,
с. 188).

24 Воспоминания Симонова (см. прим. 5) посвящены главным образом
сталинскому времени и в меньшей части первым месяцам после его смерти.
Об обстоятельствах его нового назначения на должность главного редактора
“Нового мира” из воспоминаний больше ничего нельзя узнать. Свое
отношение к Сталину он описывал как двойственное. Сам Симонов не
характеризовал себя пи при Сталине, ни после как сталиниста. Подводя
итоги своим беседам со Сталиным о литературе, отчасти воспроизведенным
весьма детально, он характеризовал его замечания как “умные и меткие”
(“Знамя”, 1988, № 4, с. 118). По собственным словам, Симонов пришел к
более критической оценке Сталина в середине 50-х гг., работая над романом
о войне “Живые и мертвые”, ио еще до XX съезда.

25 Ср. об этом Kasack 1976, S. 216 и Tvardovskij 1989 7, S.149.

26 Из писем Зощенко, которые он тогда писал Каверину, видно, сколь ценны
для преследовавшегося человека только дружеские отношения со стороны его
коллег. Возможно, заступничество Каверина привело к тому, что Зощенко
был вновь принят в СП (ср. прим. 19).
27 Tvardovskij 1989 7, S.148 ff.

28 Разумеется, члены партии составляли в СП большинство. На 1971 Хипгли
называет 4 050 из 7 290 (1981, S. 122). В сравнении с этим они были чрезмерно
представлены среди делегатов съездов писателей, причем норма представи-
тельства все увеличивалась: 1934 г. — 52,8%, 1954 г. — 72,5% (G. Struve
S. 496), 1971 г. — 82,2% (Hinglcy, S.122). С одной стороны, члены партии
имели возможности контроля над своими беспартийными коллегами, но, с
другой стороны, на них оказывалось большее давление, причиной которого
были ожидания, вытекавшие из связывавшей их партийной дисциплины (ср.
I linglcy, S. 122 ff). В двух следующих речах Хрущев пе делал тайны из своего
раздражения “уклонами”, проявившимися в поведении писателей-коммунистов
и противопоставил ему “благопристойность” беспартийных (1957 и 1963 гг.).
29 Из перечисления имен и титулов, характерных для речей такого рода,
создастся канон произведений, считавшихся в рассматриваемый момент
ценными в идейном и художественном отношении. Он едва варьировался
от одного до другого съезда писателей, если пе считать появления некоторых
новых произведений. Твардовский писал в своем дневнике о вступительном
докладе Суркова как о недостаточном и неаргументированном (Tvardovskij
1989 7, S.150).

30 Ср. W.Wickcry (1963, S. 70 ff). Так как дискуссия об изменении Устава
проходила при закрытых дверях и пе нашла отражения в отчете о съезде,
приходится отказаться от более точного изложения названных причин.

31 Интересно, что в сообщениях о II съезде писателей, появившихся в ГДР,
произведения Эренбурга и Пановой, подвергшиеся нападкам, были названы
всего лишь “спорными” и в них нс усматривался именно отрыв частной
жизни от общественной. A. Kurclla (1955, S. 106). Западногерманское
сообщение о съезде см., например, W. Kasack (1955).

32 Правда, и Либсдипский указал в отчете ревизионной комиссии, что из
11 тыс. рукописей, поступивших па рецензирование в СП за последние четыре
юда перед II съездом, лишь немногие могут быть охарактеризованы как
"художественно ценные”. Но это касалось лишь стадии до публикации, коль
скоро в отдельных случаях вообще доходило до псе. В докладе о новом Уставе
СП ответственность за снижение требований к вступавшим была возложена
па существовавшую до тех пор практику приема в кандидаты Союза, т. к.
статус кандидата давал авторам тс же права, что и действительным членам.
Отмечалось, что это пе всегда содействовало мотивации к создании
качественных произведений.

33 Речь идет о группах и отдельных лицах, игравших определенную роль в
'штсратуриой политике 20-х гг. “Ссраппоповы братья” были слабо
оформленным объединением молодых писателей, отвергавших всякую
административную или идеологическую регламентацию литературы и
рассматривавших органический характер произведения как единственный
критерий творчества. Они принадлежали к числу так называемых попутчиков,
|.с. непролетарских писателей, которых партия принимала ввиду их
'штературных заслуг. В их число входили видные авторы — К. Федин,
Н. Тихонов, В. Каверин. Группа “Перевал” была основана в 1924 г. как
объединение попутчиков и умеренных пролетарских писателен под
руководством А. Воропского, который был также главным редактором
журнала “Красная новь” -- одного из важнейших органов попутчиков. Для
Воропского и “Перевала” интуиция в литературе играла важную роль в
противоположность узко понимавшемуся и включавшему регламентацию
классовому характеру. Поэтому их уже в конце 20-х гг. упрекали в
“идеалистическом гуманизме” и “предательстве принципов классовой
борьбы”. См. Eimermachcr, 1972, с. 40, 133, 451, подробно 1978 и Белая (1989)
34 В статье “Литературной газеты” от 22 августа 1953 г. под названием “Против
перестраховки в литературной критике” эта позиция подверглась уже резким
нападкам и была пригвождена к позорному столбу ложная ориентация, которую
соответствующие издатели и редакторы давали писателям, особенно молодым.
35 К. Чуковский посвятил свой доклад обстоятельному анализу языка
литературной критики и привел ряд “перлов”. Он выступил прежде всего
против скопления эпитетов-клише вроде “ярко” или “резкий”. Одним из
положительных примеров, который он привел, был М. Щеглов, подвер-
гавшийся резким нападкам до и во время съезда. Здесь еще раз четко
проявляется функция упоминания имей в заявлениях литературно-
политического характера, т. к. простое упоминание имени в определенном
контексте позволяет сделать вывод о позиции оратора или о значении
названного им автора. В своей статье в “Новом мире” (1957 г., №7)
Л. Чуковская продолжила такого рода критику языка на примере сборника
детской литературы и показала свою цель в заключительной фразе: “Есть
ли что-либо более несовместимое с ними, — с искусством и жизнью, — чем
канцелярщина и шаблон?”

36 По поводу комплектования руководящих органов СП штатными
функционерами и большой численности освобожденных работников в СП
см. Всугаи (1993, S. 132)

37 Фадеев выступил с самокритикой и по другому пункту — относительно
кампании против романа В. Гроссмана “За правое дело”, а тем самым и
против “Нового мира”. Эта кампания закончилась вскоре после смерти
Сталина (см. гл. 2). Фадеев говорил о некоторых “обострениях” в критике
романа, за которые ответственна печать. Он сожалел, что нс дал отпора
этим явлениям и оцепил роман как идеологически вредный. Но так как в
ходе дальнейшего литературно-политического развития проводились другие
кампании и возникали “обострения” того же рода (например, против Дудинцева
и Пастернака), представляется, что в данном случае шла речь об узко
понимавшейся и имевшей личностный характер самокритике, по
претендовавшей па обобщение. Эту самокритику следует рассматривать в
связи с “демонтажом” Фадеева. Говорилось, что Фадеев при жизни Сталина
защищал роман Гроссмана и даже предлагал его на соискание Сталинской
премии. Его выпады против этого произведения, последовавшие вскоре после
смерти Сталина, были неожиданны для многих. Для самого Фадеева его
статья оказалась дополнительным отягчающим обстоятельством, и его
выступление па II съезде писателей следует рассматривать как скорее
риторическое (ср. Ehrenburg 1978, Bel. 3, S. 385 f. и Cukowskij 1992/ 11, S.
184, 191. В этих публикациях указано па документальный рассказ члена
редколлегии “Нового мира” Айны Берзер “Прощание”, в котором подробно
излагалось “дело Фадеева-Гроссмана”). По поводу распределения задач в
Правлении СП, численности Секретариата, Президиума и Правления в 50-е гг.
см. подробно Н.Swayze (1962, S. 226 ff.)

38 В этой связи следует упомянуть высказывание О. Берггольц, которая,
обратив в своей речи внимание на уравнительные тенденции литературной
критики, сказала, что для критики было бы желательно существование
одпого-едииствеиного поэта, к тому же покойного. В отдельных случаях
доходило до нападок на присутствовавших членов СП и полемики против
них. Так, Шолохов и Овечкин характеризовали лауреата многих Сталинских
премий Симонова как плодовитого писателя, литературные герои которого не
остаются в памяти. Вслед за тем Гладков возмущался речью Шолохова.
Эренбург высказался отнюдь не в покаянном духе по поводу критики своей
повести “Оттепель”, которую Сурков повторил на съезде. Г. Свпрский
сообщал, что некоторые участники II съезда писателей возмущались тем, что
не дали возможности выступить таким авторам, как Паустовский и А. Бек.
Другие хотели из-за этого отказаться от своих выступлений (1979, S. 125). В
число реабилитированных входил и И.Бабель, постановление военной
прокуратуры о реабилитации которого стало известно во время работы съезда
(OttepeF, Bd. I, 1989, S. 447).

39 На несоответствие между сохранением определенного канона советской
классики и осторожным прорывом в направлении расширения конституи-
рующих элементов этого канона в литературной практике после смерти
Сталина в контексте начавшегося изменения норм указывают K.Eimcrmacher
(1980) и II.Gunther (1988, о Симонове особенно S. 149)

40 См. об этом в особенности М.Friedberg (1977, u.a. S.20 ff.); G.Struve
(S.517 f.); Gibian (1960, S. 14); W.Wickcry (1963, S. 77 ff).

41 В числе других журналов, основанных под воздействием XX съезда --
“Молодая гвардия”, “консервативный” антипод “Юности” (лето 1956 г.),
“Нева” (апрель 1955 г.); “Москва” как орган Московской организации СП
(с января 1957 г.), неоднократно менявший свое лицо; “Вопросы литературы”
как теоретический орган (с апреля 1957 г.), “Дои” и “Подъем” (оба с 1957 г.).
Тем самым было выполнено повторявшееся с середины 1953 г. требование
более интенсивного осмысления теоретических и литературно-исторических
проблем вис Москвы и Ленинграда.

42 Об изменении климата уже накануне XX съезда писал Г. Свпрский (вся
партийная верхушка знала, что готовилось, а парод — еще ист). Он,
впоследствии эмигрант, смог опубликовать в журнале “Партийная жизнь”
статью о том, как на филологических факультетах университетов (на примере
Одессы) содействуют бездумному повторению неизменных положений. Он
подчеркивал, что такое было невозможно “ни за полмесяца до этого, пи полгода
спустя” и тем самым давал понять, что момент опубликования литературных
произведений или статей немаловажен для реконструкции литературной
политики (1979, S. 134 f.)

43 Так как Шолохов повторил именно этот пункт шестью годами позже па
XXII съезде КПСС в конце 1961 г., то, как представляется, его точка зрения
по возобладала. Там, в отличие от XX съезда, он столкнулся с противоречием
своей позиции.

44 Khrushchev (1974, S. 75). И. Жуков (1987) пишет, что Фадеев как бы
добивался “возмещения морального ущерба”, борясь после XX съезда за
реабилитацию прежде предававшихся проклятию и преследовавшихся
писателей, в том числе Булгакова, произведения которого он очень ценил.
Могут противоречить друг другу сообщения о том, что Фадеев па том же
съезде был назван среди кандидатов в члены ЦК (Khrushchev, cbd.), вслед
за чем ему было вновь предложено возглавить СП, от чего он, одпако,
отказался (Zukov). На вопрос о том, был ли ему тем самым предоставлен
шанс повторного включения в общественную и литературную жизнь, нельзя
дать однозначный ответ. После его самоубийства (гл. 4) стало видно, что
отношение писателей к нему по было единым. Свирский сообщает, что в СП
о его смерти не сожалели, и цитирует в дайной связи двух неназванных по
имени членов Союза (S.83). Жуков утверждает обратное относительно
Зощенко, Антокольского и Пастернака, т. с. как раз тех авторов, которым
тяжело приходилось при Фадееве. См. также O.Iwinskaja (1984, S.167).

45 Опубликовано в “Политическом дневнике” за 1964-1970, Амстердам,
с. 213-224. Так как речь шла о трехдпевпом собрании, то перепечатанные
выступления отражают только небольшую часть дискуссии, причем, в
соответствии с характером органа, осуществившего публикацию, главным
образом позицию представителей антидогматичсскпх сил. Сами выступления
отчасти даются в изложении, отчасти же публикуются дословно. Вступитель-
ный доклад Суркова представлен только краткой выдержкой. Р.Орлова
вспоминает в своих написанных вместе с Л.Копелевым мемуарах об этом
собрании и своем выступлении па пом (1987, S. 34 f.).

46 Свирский называет и другие примеры мужественных устных, и поэтому
нс подвергшихся цензуре, выступлений отдельных писателей па собраниях,
перед судом (1979,S. 330-337) или па читательских конференциях (см. также
Swayze 1962, S. 143 f.) Кроме того, он цитирует выступление Суркова, возможно,
по протоколу того же заседания, на котором оратор проявлял заботу о русском
элементе в литературе. Сурков констатировал, что 40% членов Московской
организации СП — нерусской национальности и выразил сомнение относи-
тельно того, должны ли переводы лирики на русский язык осуществляться
людьми “нерусской крови”.

47 Письмо было опубликовано одновременно в газетах “Известия” и
“Гласность” от 20 сентября 1990 г. В тот же день в “Правде” появилась статья
с важнейшими выдержками из письма. “ЛГ” от 10 октября 1990 г. посвятила
целую полосу письму, хронике последних 24 часов жизни Фадеева и
комментариям известных писателей (Дудипцева, Евтушенко, Алигер). В
критическом послесловии редакции порицалась первая публикация в
“Гласности” за отсутствие указания источников и имени публикатора. Из
названных комментариев явствовало, что опубликованный вариант письма
следовало рассматривать как сокращенный. Это также вызвало недовольство
редакции “ЛГ”. Официальное сообщение о смерти Фадеева (док. № 19)
признавало, что писатель застрелился, но объяснялось это исключительно
его алкоголизмом, которым он действительно страдал. Упомянутая хроника
доказывает, что в ЦК всерьез думали, нс назвать ли причиной смерти
инфаркт. Творческий кризис, наступивший в это время и уже реконструиро-
ванный исследователями на основе писем Фадеева (например, H.v.Ssachno
1975) мог основываться па обстоятельствах, названных в сто последнем письме.
Твардовский, контакты с которым Фадеев давно прекратил, пишет в своем
дневнике, что самое худшее в смерти Фадеева -- отсутствие удивления при
известии о пей (Twardowskij 1989/7, S.182).

48 В этом можно увидеть намек па метод литературной критики и
литературоведения, заключавшийся в непризнании полноценными ранних
произведений советских писателей, в особенности 20-х гг., и признавать
“прогресс” в творчестве каждого только после преодоления “фазы экспери-
ментирования”. Для наглядности Штут приводит цитату из учебника “Русская
советская литература” (1955 г.), касающуюся Эренбурга.

49 Статьи Штут и Метчепко подробнее рассмотрены у G.Struve (S. 522 f.).
Конкретно о роли ВУОАП, — ведомства, ответственного за распределение
театральных пьес, — шла речь в нескольких статьях “Советской культуры”.
Критике подвергались все еще низкая ответственность при выборе пьес
(слишком много серых и стандартных) и недостаточная на практике
возможность театров влиять па репертуар.

50 По поводу дискуссии о социалистическом реализме в Советском Союзе,
начавшейся в 50-е гг. и развернувшейся с дебатами на страницах “Вопросов
литературы” в 1957-1958 гг. см. J.-U.Peters (1974) и Р.Hubner (1969 с).О
многом говорит взгляд на Францию, где с конца 50-х гг. внутри ФКП началась
дискуссия о неортодоксальном взгляде па социалистический реализм, основой
которой послужил роман Э. Трполе (Triolet 1976, S.217-241). И. Жуков (1987)
пишет в своих воспоминаниях о Фадееве, что и он после XX съезда во
внутренних рецензиях высказывал “мужественные” мысли по поводу
концепции социалистического реализма.

51 Р. Орлова пишет в своих мемуарах о поездке в Польшу в 1956 г. и встречах
с представителями тамошнего Союза писателей, а также о границе между
антидогматиками и ортодоксами, сильнее сдвинутой по сравнению с Советским
Союзом, причем в пользу последних (1985, S. 290-297). О сравнительном
сопоставлении СП в Польше и Советском Союзе см. Kncip 1991.

52 В интервью “Литературной газете” В. Дудипцев бросил ретроспективный
взгляд па пределы выразительности этого и других “социально-критических”
(Burg 1962, S.36) произведений, сказав, что они ограничивались “конста-
тацией” определенных фактов прошлого и настоящего и еще пе давали анализа.
(Тем самым, прямо не говоря, он включает в эту оценку и свой роман, напи-
санный в 1956 г.). Множившиеся с 1956 г. нападки па соответствующих авторов
показывают, что уже и простая “констатация”, если следовать оценке Дудип-
цева, рассматривалась как переход границы. (“Цвет наших одежд”. - “ЛГ”,
17 августа 1988 г.). Название содержит намек на сто новый роман “Белые
одежды”, который Дудипцев был отмечен Государственной премией за 1988 г.
(“ЛГ”, 9 ноября 1988 г.

53 Дудипцев заявил позже, что передовая статья “Правды”, призывавшая к
борьбе с бюрократами, мешавшими новаторам, побудила его написать роман,
чтобы “помочь партии” (Дудипцев был и остался беспартийным) (“Три ушата
партийной воды”. — “ЛГ”,10 октября 1990 г.). Произведение вызвало бурное
воодушевление, особенно среди студенческой молодежи. Во время публичной
дискуссии в МГУ им. Ломоносова был, как говорят, такой наплыв желающих,
что “блокировали улицу перед зданием” (Hamm 1957, S. 47) Al’tsulcr Dryza-
kova (1985, S. 31). К числу литературных событий 1956 г. можно отнести и
альманах “День поэзии”, который с тех пор выходил ежегодно и который в
том году отличался особой “легкостью топа” и юмором (W.Wickery 1963,
S.77f.) О молодой лирике после 1956 г., представленной именами Евтушенко,
Вознесенского, Ахмадулиной см. Mehnert (1958, S. 251 f.), Svirskij (1979,
S. 418 ff.), Al’tsuler Dryzakova (1985, S.21). О примерах консервативного
восприятия молодой лирики см. прим. 59. В число произведений, попавших
под перекрестный огонь литературной критики, входила и повесть в стихах
С. Кирсанова “Семь дней в педеле”.

54 И в провинции все громче становились голоса, отвергавшие идеологическую
направленность романа Дудипцева. Так, В. Ковалев (“Доп”, 1957 г., № 1)
писал вслед за Е. Платоновым, что в центре повествования согласно
субъективистской манере стоит лишь “путь страданий” изобретателя. Он
сетовал па то, что борьба против бюрократии представлена как инициатива
одиночки, а нс как нечто закономерное, не как общий успех партии и парода.
Напротив, дальнейшее литературно-политическое развитие показывало, что
пороги раздражения для того, что характеризовалось как бюрократия и того,
что называлось сохранением принципов, были различны в зависимости от
политической точки зрения. Кампания против Дудипцева и “Литературной
Москвы” могла бы в свете этого предстать бюрократической мерой, против
которой следует бороться, и уж никак не справедливой защитой действующих
принципов. Накал страстей вокруг “романа об изобретателе” мог быть вызван
популярностью этого жанра в советской литературе и ожиданиями, связанными
с ним (см. Gibian 1962, S. 15). С официальной стороны в качестве
противоположного примера часто называли роман Гранина “Искатели”.

55 Но поводу истории возникновения альманаха см. Каверин (1989,
S. 194-202). Из сто воспоминаний явствует, что, например, А. Яшин предложил
свой рассказ “Рычаги” “Новому миру” еще за два года до описываемых
событии. Там он был отклонен и автора призвали сжечь рукопись или хорошо
спрятать ее (cbd. S.200). Отсюда ясно видна дистанция между тем, что
считалось возможным публично сказать непосредственно после смерти Сталина
и после XX съезда. Сборники появились как результат “общественной”
деятельности, т. к. гонорар издателям не предусматривался (Orlowa Kopclew
1987, S. 56). Но поводу издательской политики редакции “Литературной
Москвы” говорилось, что для первого тома (февраль 1956 г.) сознательно
были предназначены “безвредные” произведения, в том числе авторов,
пользовавшихся официальным признанием, например, Федина (Svirskij 1979,
S.134 f.). Болес “взрывчатое” приберегалось для второго тома. Правда, по
словам Каверина, он имеет заслуги и в издании первого тома, если говорить
о публикации в нем впервые ряда стихотворений Заболоцкого или примечаний
Пастернака к его переводам Шекспира (Kaverin 1989, S. 196 f.). Существенное
содействие публикации оказал директор Госиздата Котов (Korjakov S. 335 f.),
о котором и Н. Мандельштам могла в своих мемуарах сообщить кое-что
положительное, например, что он предоставлял ей заказы па переводы (1975,
S.126 ff.). Он умер в ноябре 1956 г. Третий том, уже готовый, нс смог выйти
после неудачи, постигший второй (Svirskij 1979, S.158 f.) и, вероятно, по
вышел бы, будь даже Котов жив и оставайся па своей должности.

56 Здесь можно уточнить соотношение между ожиданием и административным
предписанием с “официальной” точки зрения. От советского писателя
ожидается, что он как бы добровольно оказывается па высоте названных тем,
так что упрек о недопустимом предписывании тем (ср. аргумент, в соответствии
с которым и Л.Толстой пе позволил бы себе ничего предписывать) вообще
“по понимается” или пе принимается.

57 В одной заметке в “Политическом дневнике” (Амстердам, 1972,с.390)
говорилось, что в издательстве “Молодая гвардия” планировался 500-тысячный
тираж, по сначала был реализован только 30-тысячпый, часть которого даже
пе разошлась. Второй тираж был 150-тысячным. Обращает иа себя внимание
то обстоятельство, что роман вышел в форме книги только в 1957 г., т. с.
после известных внешнеполитических событий. В уже цитировавшемся
интервью (“ЛГ”, 17 августа 1988 г.) Дудппцсв одобрил очевидное
дистанцирование Симонова, которое прослеживается от этого выступления
до отказа в рукопожатии. Дудипцсв указывал, что лишь таким способом
Симонов мог спасти свой журнал, и добавил, что каждый отказ в рукопожатии
сопровождался незаметным подмигиванием. Э. Франкель пишет об издатель-
ской политике Симонова в "Новом мире" с 1957 г. до его смены в 1958 г., что
он больше “не шел па риск” (1981, S.115 ff.)

58 Более полный и точнее отражающий собрание, чем сообщение в
“Литературной газете”, протокол помещен в№ 10 “Московского литератора”
за 1957 г. Ответственный редактор газеты В. Рудный, также один из издателей
“Литературной Москвы”, был за это смещен со своей должности. См. также
Swayze 1962, S. 188 f. и Frankel 1981, S.105.

59 На протяжении 1957 г. проявился ряд статей, авторы которых скорее
отрицательно относились к молодой лирике (по именам были названы
Б. Ахмадулина и Ю. Мориц). Упреки касались “мировой скорби”, харак-
терной для многих стихотворений, явных претензий па аполитичность лириков,
их самонадеянности и неблагодарности — ведь для них было неважно, чтобы
современники понимали их произведения и они указывают па понимание,
которое придет в будущем. Далее обращалось внимание па их малый
жизненный опыт, делающий просто смешным скептицизм, свойственный
поэтам. Недопустимо также выбирать себе в образцы для подражания Белого,
Хлебникова или Крученых вместо Пушкина и подлинно советских лириков.
Но в одной пз статьей в качестве причины такой позиции, рассматривавшейся
как своего рода обратная реакция, было названо отставание лирических
категорий от мировоззренческих в преподавании литературы в средней и
высшей школе (Л. Парфенов. “Чайльд-Гарольды с Тверского бульвара.” —
“Комсомольская правда”, 28 апреля 1957 г.; В. Никонов. “Тоска по розовой
лошади.” — “ЛГ”, 25 июня 1957 г.; Литератор. “Идите в жизнь.” — “ЛГ”, 12
сентября 1957 г.). Уже в конце 1956 г. некоторые статьи в связи с жалобами
па недостаточную трудовую активность студентов, а также и на слишком сухое
преподавание, были посвящены стенгазетам определенных институтов, в
которых публиковались “декадентские” стихи и заявления в поддержку
импрессионизма. См. “Комсомольскую правду” от 4, 15, 22, 28 декабря 1956 г.
О “комсомоле как о клубе спорщиков” и о попытках создания независимых
студенческих организаций (все это относится к 1956 г.) сообщает Б. Вайль
(1988, S. 26 ff.), о стремлениях Московской партийной организации пе
допустить объединения с целью студенческого протеста можно прочитать в
статье “Первая дама Москвы” (1993, с. 153), посвященной политическому
становлению Е. Фурцевой.

60 См. также у Hamm (1956, S. 470) и Е. Crankshaw. A Russian Novelist’s
Bomb “Not by Bread alone”. — “The Observer”, 17.2.57. Издатели “Литера-
турной Москвы” были очень разочарованы речью Федина, прежде всего тем,
что они накануне просили его о поддержке и он в частных беседах с похвалой
отзывался об альманахе, главным образом как раз о рассказе Яшина “Рычаги”.
Кроме того, Федин был неправ, утверждая, что альманах по получил
поддержки на собраниях. Федин, очевидно, раскаивался в своей “нереши-
тельности” и заявлял, что па пего оказали давление (см. Kaverin 1989, S. 207 f.,
Cukovskij 1992 12, S. 146, 147). Выдержки из речей, произнесенных па
собраниях в марте и мае 1957 г., можно прочитать в “Ottepel” Bd. 2, S.370-380.
61 См. Kaverin 1989, S. 210-212, Tvardovskij 1989 8, S.217,134 и Ehrenburg
1987 24, S. 28.

62 Если в пашем изложении тс, кто таким образом оперировали понятием
верности принципам, обозначаются как догматические пли ортодоксальные
силы, а осуждавшиеся “либералы” как антидогматические, то это противо-
речит самоосознаиию первых. Тем не менее сохранение этих понятий как
инструментов аналитического различия представляется оправданным. Кроме
того, самоосознаиию аптидогматпков противоречило бы обозначение самих
себя как “беспринципных”.

63 См. Kondratovic 1991, S. 60.

64 Интервью Симонова английской редакции Московского радио было дано
3 сентября 1957 г., т. е. примерно в одно время с заявлением Яшина, и содер-
жало приглашение к обмену мнениями с зарубежными коллегами, почему
оно п предназначалось для зарубежных слушателей (Radio Free Europe
Munich, Background Information USSR, Sept. 1957)
65 Svirskij 1979, S.202, v.Ssachno 1965, S.213f. В беседах с Хрущевым и зав.
отделом культуры ЦК Д. Поликарповым по поводу основания СП РСФСР
Твардовский высказывал свои сомнения па этот счет. Такой союз, по сто
мнению, имел бы смысл только в том случае, если бы он вместо раздувания
аппарата содействовал сто сокращению, например, путем ликвидации
верхушечной организации (Tvardovskij 1989 8, S. 135,138). Как показало
литературно-политическое развитие, с этим сомнением нс посчитались.

66 Н. Мандельштам сообщала в мемуарах о своих усилиях по реабилитации
мужа. Согласно се сообщению, реабилитации помешали события в Венгрии
(1975, S. 1456 334 ff.). Обзор процесса реабилитации даст А.Р. van Goudoevcr
(1988).

67 Рок- и джазовые концерты, устраивавшиеся во время фестиваля, нс всегда
проходили без препятствий. Об этом пишет в своих воспоминаниях А. Глезер
(1982, S.20f.) Он упоминал в этой связи о начатой во второй половине 50-х гг.
борьбе против “стиляг”, в частности, разрезании дружиппнками-комсомоль-
цами слишком узких брюк прямо па улице (S.23). См. об этом также
автобиографический роман В. Аксенова “Ожог”.

68 Сравнение альманаха “Литературная Москва” с “архирсакциоиным”
“кружком Пстсфп” (кружок писателей, активно участвовавший в восстании
1956 г.), которое сделал Хрущев, было подсказано ему, по сообщениям
очевидцев, “снизу”, т. с. из среды догматически настроенных писателей,
которые пытались таким способом повлиять на литературную политику в
своих целях (Cuprinin 1989, S.13, Kaverin 1989, S. 203). При этом они могли
положиться па его нс особенно большую способность литературного прогноза.
(См. также Adzubcj 1988 7, S.100). Подобный метод можно наблюдать и позже
при посещении Хрущевым выставки в Манеже в декабре 1962 г. (см. гл. 4).

69 Способ осмеяния применялся в начале 60-х гг. особенно часто по отношению
к представителям молодой лирики, которые читали свои произведения сначала
открыто, у памятника Маяковскому, а потом публиковали в первых
самиздатовских журналах (см. гл.4).

70 Картина настроений того времени включает и идеи руководства комсомола
относительно молодежи, высказанные па XIII съезде ВЛКСМ. Как и в конце
1956 г. (см. гл. 4), — слышались жалобы па паразитические и нигилистичес-
кие настроения в среде молодежи. Молодежь, говорилось па съезде, растет в
“тепличных условиях”, т. с. ей не хватает революционной борьбы отцов.
Поэтому опа стала “пленником чуждых вкусов”. Такне констатации
подразумевали и призыв к творческой интеллигенции по содействовать
распространению подобных настроений, создавая идейно ошибочные
произведения. Порицанию подверглось также негативное изображение
комсомольских руководителей в литературе. -- Отчет ЦК ВЛКСМ XIII съезду
комсомола. Доклад первого секретаря ЦК ВЛКСМ А. Н. Шелепина.
“Комсомольская правда”, 16 апреля 1958 г.

71 В области искусства Ленинская премия за 1958 г. была присвоена только
двоим - режиссеру Г. Товстоногову и композитору Д. Шостаковичу за его
11-ю симфонию, посвященную 40-й годовщине революции.
72 Певица Галина Вишневская устанавливает в своих мемуарах связь между
пересмотром постановления об операх и Между народным конкурсом им. Чай-
ковского, состоявшимся в Москве в марте-апреле 1958 г. Так как председателем
оргкомитета конкурса был именно Шостакович, один из композиторов,
подвергшихся критике в 1948 г., пришлось попытаться избежать ненужных
вопросов со стороны западных участников пли корреспондентов. По словам
Вишневской, одной из первых мер такого рода было присуждение Ленинской
премии Шостаковичу, ведь день рождения Ленина, в который присуждались
премии, совпал со временем проведения конкурса. Партийное постановление,
опубликованное более чем через месяц по окончании конкурса, должно было,
как и сам конкурс, служить восстановлению и укреплению авторитета
Советского Союза в международной музыкальной жизни. Вкладом в это было
и культурное соглашение с США, подписанное в начале 1958 г. Постановление
исправляло нс только перегибы, допущенные при обсуждении опер, ио и
отменяло обвинения в формализме, адресовавшиеся Шостаковичу, Хачатуряну
и Прокофьеву (Wischncwskaja 1987, S. 234 f., см. также Schwarz 1982, Bd. 2.,
S. 510 ff.). В октябре 1988 г., т. с. 40 лет спустя после опубликования соответ-
ствующего постановления, было объявлено и о его отмене.(“ЛГ”, 20 октября
1988 г.). Первая попытка в этом направлении была предпринята уже вслед за
XXII съездом (см. гл. 6.2). О постепенно пробивавшем себе дорогу в 1957-
1958 гг. исполнении в крупных городах СССР западной музыки XX века см.
Е. Peschlcr (1966, S. 290 ff.). Обстоятельные данные о внешней культурной
политике Советского Союза приводит Казак (Anwcilen Ruffmann 1973,
S. 345-392). Вовлечение Запада в культурный и научный обмен последовало
только после смерти Сталина, причем Женевская конференция 1955 г. играла
в этом нс последнюю роль. Казак указывает также на конфликт между
идеологической изоляцией населения (отклонение идеологического мирного
сосуществования) и открытостью в сфере культуры.

73 См., например, Stciningcr (1965, S.85) и Е.Brown (1963 (2 1982), S. 267).
Твардовский писал в своем дневнике: “Если это литература, то мне там делать
нечего, как и всем добрым людям” (1989 8, S.178).

74 См. об этом VI. Osipov (1971, S.108 ff.).

75 Правда, та же Фурцева в 1954 г. поставила подпись под постановлением о
смещении Твардовского (“Первая дама Москвы” 1993, S. 151). Об этих собы-
тиях см. Tvardovskij (1989 8, S. 174, 176, 178), о мотивах Frankel (1981,
S.105 ff.).

76 Сам Симонов вслед за этим был послан примерно па три года
корреспондентом “Правды” в Ташкент, по причиной такой меры могло быть
и его критическое выступление на Всесоюзном съезде преподавателей
литературы. Там он ратовал за отмену постановления ЦК 1946 г. о журналах
“Звезда” п “Ленинград”, которое в то время все еще цитировалось как руко-
водящее (Kaverin 1988, S. 108 f., 1989, S.194).

77 Подробное описание событий, связанных с романом “Доктор Живаго”,
включая частичное воспроизведение отчетов о заседаниях и историю
возникновения обоих писем Пастернака в “Правду” (см. ниже), которые,
вопреки их содержанию, отчасти являются результатом давления и
ошеломления, можно найти в мемуарах О. Ивпнской, спутницы жизни
Пастернака на протяжении сто последних десяти лет (1984, S. 228-325). Там
цитируется и статья итальянского “эмиссара” Ссрджо д’Анджсло, который
должен был принять рукопись (“Ostcuropa” 1968 7) (1962, S. 55). Кроме
“Нового мира”, Пастернак предлагал роман альманаху “Литературная
Москва”. Каверин просил его дать в альманах какой-либо материал. Но
публикация романа была невозможна из-за одного лишь объема (Kaverin
1989, S. 189-201). Казакевич как один из соиздателей “Литературной Москвы”
высказывал и политические сомнения относительно изображения
Октябрьской революции (Cukowskij 1990, S.131). По поводу становления
Пастернака с точки зрения его позиции, едва ли соответствовавшей нормам
социалистической культуры, и событий вокруг романа, см. также Всугаи
(1993, S. 163-170) и Orlowa Kopclcw (1986).

78 Многолетнее молчание советской печати по поводу издания романа за
границей, как и постановление ЦК 1958 г. и присуждение Ленинской премии
Шостаковичу Галина Вишневская объясняет Международным конкурсом
им. Чайковского, ввиду которого было нежелательно обнаружить свои слабые
места (Wischnewskaja 1987, S.233 f.) Но так как этот конкурс продолжался
ие до конца октября, — времени присуждения Нобелевской премии, —
длительное молчание становилось необъяснимым. Ивипская сообщает лишь
о вечере итальянской поэзии в середине сентября, председательствовавший
па котором Сурков впервые публично назвал роман Пастернака “анти-
советским”. Стоило бы задаться вопросом, имела ли место кампания, во всяком
случае, столь острая, нс будь присуждения Нобелевской премии. Кампании
способствовало и то обстоятельство, что М. Шолохов уже в то время в кругах
руководства СП рассматривался как кандидат па Нобелевскую премию (см.,
например, В. A. Runnquist и.а. 1958, S.88). В этом сообщении говорится также,
что Шолохов два года назад был в Швеции и “показал себя с лучшей стороны”.
Правда, кандидатура Пастернака рассматривалась Нобелевским комитетом
уже в 1946-1950 и 1957 гг., т. с. до написания или опубликования “Доктора
Живаго”. В обосновании присуждения премии говорилось: “...за выдающиеся
заслуги в области лирики и великой русской прозы” (Е. Pasternak 1990,
S.191 f.). К. Федин, который был соседом Пастернака в Переделкино,
категорически настаивал после известия о премии, чтобы последний отказался
от нес, иначе начнется газетная кампания (cbd.). Но кампания началась по
указанию ЦК КПСС. Федин уверял, что ему жаль Пастернака, по так как
он, Федин, в тот момент если пе поминально, то фактически руководил СП,
он был вынужден выступить против Пастернака (Cukowskij 1990, S.137).
(Первым секретарем СП СССР Федин был избран на III съезде писателей в
мае 1959 г.). Премия, присужденная Пастернаку, была в 1989 г., т. с. через 31
год, получена в Стокгольме его сыном (Е.Pasternak 1990, S.193 f.).

79 По поводу “ссылки па народ” как “глобального понятия, дополняющего
власть” (см. Gunther 1993, S. 194.) Г. Руге указывает в своем сообщении,
проникнутом удивительным для западной печати того времени чувством
сопричастности, что гнев коммунистов был вполне искренним, т. к. премии
удостоился роман, который мог поставить под сомнение их с трудом
стабилизировавшуюся картину мира. Приветствия по поводу награждения
имели бы негативное воздействие па молодежь и были бы на руку ревизионистам
(Runnquist и.а. 1958, S.90 ff.). С последним следует, конечно, согласиться —
с точки зрения догматических сил. Но сомнительно, мог ли роман Пастернака
па деле дестабилизировать их картину мира. Он переоценивается в этом
смысле - так делает, например, В. Хориа, оценивая его как единственное
непреходящее произведение последних десятилетий русской литературы (1963,
S.203). К. А. Елепьский сообщал из Польши, что одна глава романа еще до
его публикации появилась в журнале “Опиниа”. Реакция была двойственной.
Интеллигенция отвергала роман ввиду его “христиански звучавшего
пантеизма”, националистически настроенные читатели — из-за мнимой лести
в адрес Советского Союза, т. к. роман рисовал вполне симпатичный образ
русского. Тем не менее Союз писателей Польши через день после присуждения
Нобелевской премии, — Шолохов и Пастернак рассматривались прежде как
равноценные кандидаты, — прислал Пастернаку поздравительную телеграмму
(Runnquist и.а. 1958, S.92 ff.). Изложение других моментов дела Пастернака
см. Korjakov (1977, S. 331-337 f.), Cukowskaja (1979, S.153-161),
Al’tsulcr Dryzakova (1985, S.48-53), W.Wickcry 1963, S. 92 ff.), Pcschlcr (1966,
S. 220 f.) с весьма критическими замечаниями по поводу сообщений западной
печати.

80 Хрущев в своих мемуарах сожалеет задним числом, что он, хотя у него и
была такая возможность, ис вмешался. Это, с его точки зрения, привело бы к
смягчению кампании и, может быть, даже к публикации романа. Хрущев,
оказавшись в отставке, считал, что надо было предоставить самому читателю
судить о произведении, а не применять административные меры. Вопрос о
том, заслуживал ли Пастернак присуждения Нобелевской премии, Хрущев
оставил открытым. Ему самому роман не особенно понравился (1974, S. 76 f.,
ср. также Adzubcj 1988 7, S.101). Тогдашний первый секретарь ЦК ВЛКСМ
и будущий председатель КГБ Семичастный сообщил в интервью журналу
“Огонек”, что партийный лидер весьма активно участвовал в кампании. Речь
Ссмпчастного с упоминавшимися выпадами против Пастернака была
продиктована ему в отсутствии Хрущева Сусловым (“Огонек”, 1989 г., № 24,
с. 24). Нельзя проверить, обстояло ли дело так в действительности или имел
место случай “реванша” задним числом. Решение об исключении Пастернака
из Союза писателей было утверждено на общем собрании московских писателей
31 октября 1958 г. Часть речей см. в “Политическом дневнике” II 1965-1970,
Амстердам, 1975,с.616-619; новая публикация также в “Ottcpcl” Bd. 2, 1990,
S. 409-414. Часть писателей при принятии соответствующего решения стояла
снаружи, у открытых дверей зала. Так они подтверждали свое присутствие,
нс голосуя. Уже это считалось знаком мужества и тем самым проливало свет
па литературно-политическую атмосфера тех месяцев (Vansenkin 1990,
S. 163 0.
г

81 “Литература великого народа”. — “ЛГ”, 4 декабря 1958 г. Подчеркивание
Сурковым русского элемента в литературе касалось, как известно, и
национальности московских писателей (см. прим. 46). Речи па съезде
писателей а также данные о составе Президиума СП РСФСР см.: “Первый
учредительный съезд писателей Российской федерации. 7-13 декабря 1958 г.
Стенографический отчет”, М., 1959.

82 Например, эту позицию занимал С. Гайзарян в своей статье о романс
В. Кочетова “Братья Ершовы”.

83 В отличие от первого съезда СП РСФСР дело Пастернака больше нс
называлось па едином дыхании с ревизионизмом или вообще нс упоминалось,
в качестве примеров уклонов скорее приводились события 1956 г.

84 Следующие номера страниц при рассмотрении III съезда писателей взяты
из: “Третий съезд писателей СССР. 18-23 мая 1959 г. Стенографический отчет”,
М., 1959.

85 В резолюции об основании этой газеты па переднем плане стоит
“пропаганда политики Коммунистической партии” (см. гл. 4). (Б. Полевой
очень наглядно обрисовал роль Коммунистической партии. Опа наблюдает
за “чистотой идейных” (с. 87). Тот факт, что газета нс изменила в обозримый
период свой “консервативный” облик, противоречивший духу, существовав-
шему в руководстве Союза, явствует из полемической статьи Твардовского в
“ЛГ” от 10 сентября 1959 г., в которой он обвинял газету в “клевете па советскую
литературу” и несоблюдении решений партии, а также говорил о “пощечинах”
читателям, о “проповеди серости и посредственности”. Возражения па
страницах “Литературы и жизни” как бы подтверждали позицию Твардов-
ского, о чем можно судить по редакционной заметке “ЛГ” от 22 сентября
1959 г. Одна из немногих статей, направленных против Паустовского,
принадлежит, между прочим, Кочетову, и была также опубликована в
“Литературе и жизни” (“О правде и неправде”, 19 июня 1959 г., см. Sccmann,
1965, S.55). О роли “Литературной газеты” и “Литературы и жизни” см. Swayze
1962, S. 215 f.).

86 С помощью речи Твардовский пытался преодолеть свои сомнения насчет
полезности этого съезда, внося собственный вклад (Tvardovskij 1989 8, S. 140).
87 На съездах 1934, 1954 и 1959 гг. численность делегатов моложе 40 лет
постоянно снижалась (см. также Swayze 1962, S. 226 f., Ludemann 1959, S.130).
Это связано по столько с недостатком молодых сил, сколько с очевидным
недоверием к ним со стороны “консерваторов”, доминировавших в руководстве
Союза. Например, Евтушенко, к тому времени известный лирик, пе был избран
делегатом съезда.

88 Один свидетель сообщал в личной беседе, что Хрущев, отложив в сторону
текст, временами руководствовался в своих высказываниях реакцией присут-
ствовавших. Если “либеральное” замечание вызывало аплодисменты, он
приходил в явное замешательство и пытался развивать свои мысли в противо-
положном направлении. Это, казалось, подтверждало положение из его
выступления, согласно которому Дудипцсв никогда по был врагом и против-
ником советского строя. После отмеченных в протоколе аплодисментов,
которые вызвали эти слова, Хрущев занялся обстоятельным рассмотрением
недостатков романа Дудинцева и других произведений. Тот факт, что он,
приводя отрицательные примеры, отказался называть имена, расценивался в
статье, появившейся после съезда, как знак сдержанности партийного
руководства и сто веры в политическую зрелость писателей. (С. С. Смирнов.
“Заметки о литературной критике.” — “ЛГ”, 8 августа 1959 г.).

89 Такое изложение можно иногда встретить в западных сообщениях о III
съезде писателей (например, D. Burg 1959, S.29). (Официально смена
объяснялась состоянием здоровья Кочетова. — “ЛГ”, 12 марта 1959г.).
Одновременно отмечалось, что некоторые видные представители антидогма-
тического лагеря пе были представлены или пе выступали на съезде (Burg
1959, S. 31, Slonim 1977, S. 343). Это обстоятельство следует рассматривать
дифференцированно. Имена Дудинцева, В. Каверина, А. Бека и К. Симонова
не были приведены в списке делегатов. И. Эренбург, В. Панова и М. Алигср
были в этом списке, по остается неясным, только ли они ие вступали или
вообще нс появлялись на съезде, как можно прочитать у Слопима. Выходящий
в Германии эмигрантский журнал “Посев” сообщал в своем номере от 18
декабря 1964 г., что Хрущев предусматривал Твардовского в качестве
преемника Суркова. Тот, однако, отверг предлагавшийся ему пост, т. к. в
этом случае он “умрет как писатель”. Вместо себя Твардовский предложил
Федина. Предпочтение Хрущева означало усиление аитидогматичсского
элемента. Правда, сомнительно, что Твардовский в свете развития событий
60-х гг. мог бы надолго остаться па этой должности. В тот момент Федин мог
быть скорее объединяющей фигурой. Только с середины 60-х гг. его можно
однозначно причислить к догматическому лагерю.

90 Например, “Подумаем о структуре Союза писателей”. Высказывания
В. Лациса и М. Гусейна. — “ЛГ”, 12 мая 1959 г.

91 О задачах фондов “творческих союзов” и их финансовом положении
см. Beyrau (1993, S.124 ff.)

92 Совсем другой аспект борьбы против формализма затрагивается в письме
читателя в “ЛГ” 15 декабря 1959 г., посвященном авторскому праву. Его автор
выступает, например, против распоряжения заместителя министра культуры
Украины относительно гонораров для поэтов, в соответствии с которым играла
роль и длина строк. Ссылаясь па статью, появившуюся в сатирическом
журнале “Перец” в 1956 г., читатель высказывает недовольство тем, что таким
способом должны были быть, очевидно, ограничены формальные
эксперименты. О лирике шла речь и в письме Евтушенко, Рождественского,
Ахмадулиной и др. в “ЛГ” от 3 октября 1959 г., в котором они критически
высказывались о статье А. Штайпингсра в журнале “Ostcuropa” 1958 7-8.
Поэты опровергали предпринятое там разделение между младшим и старшим
поколениями поэтов и подчеркивали, что они стоят па почве революции. Такого
рода “письма-отповеди” (писавшиеся часто пе по собственной инициативе, о
приведенном письме см. также ATS IPI 167 1961, но также нс всегда, даже
после соответствующих призывов, становившиеся фактом), получили особое
значение в 60-е гг. в связи с публикацией па Западе еще не разрешенных
произведений.

93 См. также Gaev 1959 (a), S. 51.

94 См. “Ottepcl”, Bd. 2, 1990, S. 427.

95 Стихотворение Евтушенко появилось в “Литературной газете” 19 сентября
1961 г. Со “стихотворным опровержением” и первой отрицательной рецензией
выступила “Литература и жизнь” (А. Марков, 24 сентября, Д. Стариков, 27
сентября 1961 г.), представлявшая собой “догматический противоположный
полюс” по отношению к “Литературной газете”, которую, разумеется, давно
уже нельзя было безусловно называть “либеральной” (Seemann, 1965, S. 56,
Ehrenburg 1987 24, S. 29. О характере “Литературы и жизни” см. также прим.
85). Главное для оппонентов заключалось в том, что в Бабьем Яру были
казнены нс только евреи, но и русские и украинцы -- участники
Сопротивления. После премьеры 13-й симфонии Шостаковича 18 февраля
1962 г., с восторгом встреченной публикой, Евтушенко все же сделал
соответствующее изменение (Johnson 1965, S.12 f., Sostakovic 1979, S.171 f.,
Schwarz 1982, Bd. 2., S.602 ff.). О проблеме антисемитизма см. Ehrenburg
1987 24, S. 29, Galic 1974, S. 167 ff., N. Mandcl’stam 1975, S. 332). Год спустя,
10 октября 1962 г., в “Правде” было опубликовано повое стихотворение
Евтушенко “Наследники Сталина”. Не исключено, что сам Хрущев,
впоследствии оценивавший Евтушенко как “талантливого поэта и хорошего
человека” (1974, II, 1, S. 81) инициировал публикацию этого стихотворения
о “ждущих” сталинистах в партийной газете. Сталинистски ориентированная
оппозиция Китая и Албании против Хрущева, которая начала обозначаться в
это время, несомненно, сыграла свою роль в публикации стихотворения
(Linden, 1966, S. 97 f.). О воодушевлении московской публики молодой
лирикой независимо от реакции догматической литературной критики,
нападки которой давали себя знать уже с конца 1956 г. (см. прим. 59)
позволяют судить цифры посещений Дворца спорта. В корреспонденции
X. Псрцгсна во “Франкфуртер альгемайпе” от 4 декабря 1962 г. идет речь о
12 000 зрителей, собравшихся там 2 декабря 1962 г., т. с. день спустя после
посещения Хрущевым выставки в Мапсже, a IZ RL RFE № 1446 от 6 февраля
1963 г. сообщают о 9 000 зрителей, пришедших па концерт, состоявшийся
тремя днями ранее (см. также Korjakov 1977, S.371 f.). О “буме поэзии” в
начале 60-х гг. см. Al’tsulcr Dryzakova (1985, S.23, 61, 87 f, 94 ff. (Евтушенко),
122 ff. (Вознесенский)). Дискуссия между “физиками и лириками” о
“бесполезности” искусства и литературы по сравнению с естественными
пауками, начавшаяся в 1957 г. со стихотворения Б. Слуцкого, в 1960-61 гг.
также нашла продолжение в целом ряде неформальных и непринужденных
встреч между естествоиспытателями, деятелями искусства п литературы до
тех пор, пока партия “для повышения их значимости” не вознамерилась
обозначить свое присутствие. Так закончились эти встречи (OrIowa Kopelcw
1987, S. 29f.). Типологию молодых авторов “Юности” с 1955 г. см.
Al’tsulcr Dryzakova (1985, S.230). Подробное изложение форм проявления
молодой прозы даст v. Ssachno (1965, S. 268-318).
96 Наряду с “Синтаксисом” в начале 60-х гг. появлялись самиздатовские
журналы “Бумеранг”, “Феникс-61”, позже “СМОГ” и др. Характеристику
журналов и их издателей см. в Svirskij (1979, S. 528 ff.), Hubner (1969 (е))>
Steininger (1965, S.99ff.) и Korjakov (1977, S. 348 ff.). Последний, кроме
того, рассказывал о нескольких подпольных журналах 20-х гг., чтобы
показать, что, несмотря на разные задачи и читательскую аудиторию, речь не
шла о совсем новом явлении. Он указывал, что и авторы, публиковавшиеся в
официальной печати, временами находили путь в самиздат, как, например,
лирик Б. Ахмадулина. О возникновении и функционировании самиздата и
представленных в нем различных идейных течениях см. Всугаи (1993, S.229-
246). По поводу арестов некоторых издателей см. Osipov (1971, S.116 f.,
127 f.). О встрече с молодыми сотрудниками названных журналов см.
Pcschlcr (1966, S. 243 ff.). Он, правда, дал педвусмыслепную отповедь типу
лирики, представленному ими. Критика отчасти далекой от жизни и скучной
идеологической работы, имевшая целью повышение эффективности воспи-
тания, высказывалась п па собрании клубных работников, состоявшемся вслед
за XXII съездом. На возможную склонность молодежи к абстрактному
искусству следует отвечать по категорическими оценками, а публичным
осмеянием абстрактных картин. (В. Алексеев. “С прицелом иа будущее.” —
“Советская культура”, 6 февраля 1962 г.). A.Glescr (1982, S.33f.) расска-
зывал о молодежном клубе друзей искусства и литературы, существовавшем
в 1960-1962 г. формально под руководством одного из райкомов комсомола,
по наделе в большой степени автономном. О том, что скептицизм значительной
части молодежи того времени был по только изобретением литературы,
свидетельствуют статьи и письма читателей за 1961 г. Цитаты из них см.
ATS IPI 182 1961; см. также вышедший там самиздатовский том “Youth in
Ferment”, в котором, однако, наблюдалась тенденция к преувеличению “стрем-
ления к свободе” среди советской молодежи.

97 В статье, помещенной в IPI, Л. Халат цитирует статью Л. Озерова из “ЛГ”
от 3 марта 1961 г., в которой автор, обосновывал необходимость тщательного
комментирования и написания детальных предисловий при издании авторов,
замалчивавшихся до тех пор, тем, что молодежь до настоящего времени знала
этих неизвестных ей лириков только в негативном контексте по цитатам,
вырванным из оригинала, и по может теперь сохранять навязывавшееся ей
прежде неприятие (1963, S. 101).

98 См. также воспоминания о Паустовском V. Romanenko (1975, S. 389).

99 О других тактических методах, применявшихся при издании книги, см.
Svirskij (1979, S. 220 ff.), который рассказывает, что, например, некоторые
безобидные репортажи печатались более крупным шрифтом, чем произведения
спорных авторов. Трудности при публикации заключались и в том, что стихи
и проза Цветаевой только в том случае должны были получить цензурное
разрешение, если предисловие к ним напишет уважаемый писатель. Сделать
это при посредничестве Копелева и Орловой пригласили Вс. Иванова (Orlowa-
Kopeicw 1985, S. 325 f.). Характеристикой сборника могло, вероятно, служить
и то обстоятельство, отмеченное Свирским, что некоторым авторам позже
оказались вынуждены столкнуться с серьезными санкциями за свои
произведения. Так, Корнилов был в 1977 г. исключен из СП, а Максимову
пришлось эмигрировать в 1974 г., год спустя после исключения. Другие умерли
относительно рано вследствие прямого или косвенного давления со стороны
властей, как, например, Трифонов, Балтер, Ю. Казаков (Svirskij 1979,
S.229 ff.; Свпрский видит соответствующую связь пе только в этих случаях).
О судьбе “Тарусских страниц” существует различная информация, опреде-
ленным образом дополняющая друг друга. Слопим пишет, что был немедленно
продан тираж в 75 тыс. экз. (1977, S. 390). Орлова и Копелев сообщают, что
готовому тиражу грозило уничтожение и Твардовский, отношения которого
с Паустовским в то время были напряженными, отказался вступиться за
сборник в высоких инстанциях (Orlowa Kopelcw 1987, S. 101 f.). По другим
данным, книга вскоре после выхода были “изгнана” из всех библиотек, а
после первой отрицательной рецензии Е. Осстрова (“ЛГ”, 9 января 1962 г.),
который видел ее главный недостаток в малом внимании к современной
тематике, начала замалчиваться в советской печати и литературоведении.
Второй секретарь Калужского обкома партии, которому льстило желание
столичных авторов опубликоваться в его городе, был смещен со своего поста
(Al’tsuler Dryzakova 1985, S. 62, 69, R. Medved’cv 1976, S. 140). To же
произошло и с ответственным редактором калужского издательства. Директор
издательства получил партийный выговор. Паустовскому удалось, не-
видимому, после приема у Хрущева, воспрепятствовать более широкой
кампании против альманаха (OttcpcT Bd. 3, 1990, S.498 f.). О рассказе
Б. Окуджавы “Будь здоров, школяр” “консервативный” председатель СП
РСФСР Л. Соболев вынес вердикт, что он “особенно опасен потому, что
написан талантливо” (Б. Окуджава. “Терпение, вера, любовь и волшеб-
ство.” - “ЛГ”, 2 мая 1990 г.).

100 Р. Медведев замечает в этой связи, что с помощью экскаватора была
выкопана особенно глубокая яма и, “чтобы нс допустить эксгумации”, могила
была заполнена бетоном и па псе положена гранитная плита (R. Medved’ev
1976, S.147). Вероятно, эта деталь была известна Т. Абуладзе, автору фильма
“Покаяние”. Но в 1961 г. боялись, скорее, эксгумации со стороны привер-
женцев Сталина, чем противников диктатора, как в фильме Абуладзе.

101 Ср. Kodratovic 1991, S. 77. Решающую роль в появлении этого плана
сыграл А. Твардовский, что свидетельствует о последовательной реализации
сто аптидогматпческой позиции.

102 Четверо писателей были в то время в привилегированном положении как
с литературной, так и партийно-политической точки зрения. Шолохов и Гри-
бачев получили в 1960 г. Ленинскую премию, первый - за роман “Поднятая
целина”, второй как один из соавторов репортажа “Лицом к лицу с Америкой”,
написанного за год до этого о поездке в США, куда его взял Хрущев.
Твардовскому Ленинская премия была присуждена в 1961 г. за поэму “За
далью — даль”. Кочетов нс удостоился столь высокой награды, по с 1961 до
смерти в 1973 г. он был главным редактором журнала “Октябрь”, превра-
щавшегося в ортодоксальный противовес “Новому миру”. (Позднее с момента
прихода Горбачева к власти этот “фронт”, однако, оказался прорванным.
Правда, и “Новый мир” после увольнения Твардовского утратил свой анти-
догматический облик). Привилегированное положение в партийно-полити-
ческом отношении касалось статуса кандидатов в члены ЦК КПСС, которым
обладали Твардовский и Грибачев. Кочетов входил в Центральную
ревизионную комиссию ЦК КПСС, а Шолохов был па XXII съезде избран
членом ЦК.

103 После съезда Твардовский сказал Чуковскому, что в зале смеялись над
Кочетовым и кричали “Долой!” (Cukowskij 1992/12, S.157). Конечно, это
было выражением сиюминутной политической конъюнктуры. Напротив, не
позже чем со второй половины 60-х гг. он и другие представители
догматических сил получили новый стимул.

104 Возможно, официальное осуждение “Юности” на съезде после
предшествовавших резких нападок со стороны ортодоксальной литературной
критики вызвало и смену руководства этого журнала. Публикация повести
Аксенова “Звездный билет” сыграла в этом, возможно, ключевую роль. Место
В. Катаева, основавшего журнал в 1955 г., в январе 1962 г. занял Б. Полевой.
Резкая критика “Литературной газеты”, с которой па съезде выступил
Грибачев, также могла способствовать смене В. Косолапова, в чей
редакционный коллектив входили некоторые молодые и антидогматически
настроенные авторы и критики, как, например, бард и поэт Б. Окуджава
(Ottepcl’ Bd. 3, 1990, S.472). Новым главным редактором стал представитель
ортодоксального лагеря А. Чаковский, сохранявший эту должность до декабря
1988 г. В заметке от 14 декабря 1988 г. “ЛГ” сообщала, что он сложил с себя
эти обязанности по собственному желанию.

105 Очерк Овечкина появился в “Новом мире” еще в 1953 г. во время
сентябрьского пленума ЦК КПСС, посвященного недостаткам сельского
хозяйства, как бы предваряя прозвучавшую там критику. В появившейся
после XXII съезда статье А. Суркова, выдержанной в патетических топах,
автор дал понять, что среди всех выступавших на съезде литераторов ему
были ближе всего позиции Твардовского. Это тем более удивительно, что
Сурков как Первый секретарь СП в 50-е гг. проводил отнюдь не “либеральную”
политику (“Лицом к жизни”. — “ЛГ”, 2 ноября 1961 г.). Правда, в IZ RL RFE
1576 1963 сообщалось о кратковременном переходе Суркова в антидогмати-
ческий лагерь в конце 1962 - начале 1963 гг., во время которого он
положительно высказывался о творчестве молодых авторов, подвергавшихся
нападкам, и даже был готов подписать письмо в ЦК КПСС о необходимости
большей широты стилистического спектра. Изданная им в 1962 г. в качестве
главного редактора “Краткая литературная энциклопедия” благодаря отбору
авторов, о которых в пей шла речь, также имела аптидогматичсский характер,
что не осталось без возражений с “консервативной” стороны (“ЛР”, 5 апреля
1963 г.). Но уже в конце 1963 г. “либеральная” фаза в деятельности Суркова
закончилась (Cukowskij 1992 12, S.171).

106 См. Ottepcl’ Bd. 3, 1990, S.495 ff. Атмосферу этого пленума как бы
предопределил член ЦК Суслов, рекомендовав “тихое” и ориентированное па
“консолидацию” его проведение под лозунгом “благожелательности” (Laksin
1990 6, S.70).

107 В №№4-5 можно прочитать своего рода “антироман”, направленный
против повести Аксенова “Звездный билет”, — “Перечитывая дневники”
Н. Усовой. Его молодые герои, например, презирают тайцы под джаз и нс
спорят с родителями. В № 2 за тот же год в повести “Игра начинается с
центра” можно встретить героев, к которым подходит определение
“стиляжный по форме, социалистический по содержанию” (ATS/IPI
232 1962).

108 См. Johnson (1965, S. 2), которая, основываясь иа выговорах в адрес
“Литературы и жизни”, ортодоксального органа СП РСФСР, намекала иа
то, что догматические силы, потерпевшие тяжелое поражение, надеялись
па “реванш”. Выставка в Манеже в декабре 1962 г. дала им такую возможность
(см. ниже). Перед этим в искусстве и художественной критике слышались
решительные выступления в поддержку абстракционизма (Ebd., S. 3). Уже в
1961 г. (23 августа) в правительственной газете “Известия” можно было увидеть
критику слишком малого внимания, уделявшегося джазу как проявлению
нового ощущения жизни (ATS IPI 232 1962).

109 Понятие “гражданская необходимость” использовалось аптидогматичсс-
кнми силами до посещения Хрущевым выставки в Манеже 1 декабря 1962 г.
Затем оно снова было инструментализировано ортодоксальным лагерем,
рассматриваясь как большее внимание к традиционным критериям социалис-
тического реализма в искусстве и литературе.

ПО Еще один пример этого — отрицание противостояния молодого и старшего
поколений. Болес наступательная, не просто тактическая аргументация могла
заключаться в подтверждении существования оппозиции при одновременном
рассмотрении вопроса о се причинах. Для “спасения” молодой литературы
от нападок ортодоксов ее интерпретировали в категориях гражданственности.
Это означало, что при всех стимулах, которые получали аитидогматики, всегда
приходилось считаться с прочностью противоположной позиции и се влиянием
па литературно-политические события.

111 По поводу истории публикации этого произведения, возникшего уже во
второй половине 50-х гг., см. прежде всего Solzenicyn (1975, S. 25-62),
Z. Medved’ev (1974, S.12 ff.), Scammcll (1985, S. 406-444), Orlowa Kopclew
(1987, S. 101 ff.), Orlowa (1985, S. 242 ff.), R. Medvedev (1976, S.139), Linden
(1966, S. 148), Korjakov (1977, S. 333, 363 ff.), Al’tsulcr Dryzakova (1985,
S. 159 f.), Laksin (1989, S. 192-204), on же (1990 6, S. 78-89), Beyrau (1993,
S. 191). Твардовский послал два отзыва уважаемых писателей, Чуковского и
Маршака, Хрущеву, чтобы убедить его в необходимости публикации
(Cukowskij 1992 12, S.157, 160, 197). Одобрение ЦК способствовало тому,
что повесть “без дальнейших замечаний и цензурных препятствий” была
разрешена Главлитом для публикации. Это явствует и из дневника цензора,
выдержки из которого приводит Лакшин (1990 6, S.84). Твардовский в беседе
с Хрущевым зондировал в данной связи вопрос об общем ограничении
полномочий цензуры. Партийный лидер хотел “обдумать” это, ио последствий,
как известно, пс было (Ebd., S.82). Интерес Хрущева к публикации этого
произведения, как ранее стихотворения Евтушенко “Наследники Сталина”
(см. прим. 95) объясняется, возможно, борьбой за власть со сталинистской
фракцией до и после XXII съезда (Hubner 1969 (a), S.11). Опосредованное
влияние на внутреннюю, в том числе и па культурную, политику могли
оказывать кубинский кризис, пережитый осенью 1962 г., а также начинавшиеся
идеологические разногласия с Китаем (Р.Johnson 1965, S.2). Между
стихотворением Евтушенко и повестью Солженицына в “Известиях” появился
“лагерный” рассказ Г.Шелеста “Золотой слиток” (5 ноября 1962 г.), внимание
к которому, правда, было меньше, чем к двум другим произведениям (Peters
1973, S.103).

112 Выдержки из “Одного дня” и позднейших произведений Солженицына
помещены в сборнике “Uber Solschcnizyn” (1973, S.290-319). Рецензии от
критических до полностью негативных появились вслед за первыми же
голосами одобрения (см. гл.7.2)

113 Jampolskij 1977. Ср. также Svirskij 1979, S.290 ff. Речь идет о второй
части романа о войне “За правое дело”, вышедшего в 1952 г. Конфискация
последовала в феврале 1961 г., примерно через два месяца после того, как
ромап па заседании редколлегии журнала “Знамя” был объявлен “клевет-
ническим” и пе подлежащим публикации (Ottcpcl’ Bd. 3, 1990, S. 469 f.).
Самые последние воспоминания о “деле Гроссмана” см. С. Липкин. “Правое
дело побеждает.” — “Московские новости”, 18 октября 1997 г. и письма в
“ЛГ” 2 марта 1988 г. Там приведены выдержки из письма Гроссмана Хрущеву,
в котором он жаловался па несовместимость конфискации с духом XXII съезда
(док. № 52). В конце 1987 г. началась публикация романа в журнале
“Октябрь”. Книга стихов Пастернака должна была включать лишь небольшую
подборку, и его расширение последовало только в результате протеста
комиссии по литературному наследию Пастернака (Cukowskij 1990, S.144).

114 По поводу событий в Манеже, их характера заговора и словесных выпадов
Хрущева см. Р. Johnson(1965, S.8f.), Glcscr (1982, S.131) и Egeland (1984,
S.82-91), а также док. № 103. Из новых советских публикаций явствует,
насколько это посещение было запланировано вплоть до деталей, — словно
инсценировано, — “консервативными” силами в партийном руководстве и
Союзе художников, например, Сусловым и Серовым (главные виновники
называются поименно), и как искусно сумели они раздуть гнев партийного
лидера (Molova 1989, S.5-35). При этом следует учитывать, что в сообщениях
свидетелей, использовавшихся для реконструкции событий, прежде всего
художников, акценты были расставлены по-разпому (ср. Drugoc iskusstvo
1991, S.99-107). Вс. Иванов написал письмо протеста против выступления
Хрущева, которое было подписано, в частности, К. Чуковским (Cukowskij
1992 12, S.163). Задачей “интриганов”, конечно, было нс только восстанов-
ление и сохранение принципов социалистического реализма, по и
осуществление собственных карьеристских интересов. Так, Серов всего лишь
несколько дней спустя был избран президентом Академии художеств, на что
он, видимо, и рассчитывал (“Провокация в Манеже.” — “Советская куль-
тура”, 17 декабря 1988 г.). Б. Жутовский, один из художников, “удостоив-
шихся” разноса, пишет в неопубликованных воспоминаниях о личной беседе
с Хрущевым после сто свержения, в которой тот рассказал о стремлении
Ильичева стать членом Политбюро и использовать как рычаг для этого
кампанию, последовавшую за выставкой.

115 Ср. Eimermachcr 1971, Sp. 115.

116 Как пример “разрешительного” отношения к абстракционизму
называлась позиция Л. Копелева, который в речи на научной конференции
деятелей искусств подробно рассмотрел упрек абстракционистам в том, что
они служат империализму, и опроверг его. Венцом речи стал призыв
запретить запреты (речь опубликована в книге “Вера и слово”, включающем
письма Копелева 1962-1976 гг., Ани Арбор, 1977 г.) Незадолго до кульминации
кампании, 8 марта 1963 г. (см. ниже), можно было прочитать статьи, авторы
которых защищали Евтушенко и упрекали его противников в непонимании,
в отличие от молодежи, нового в творчестве поэта. Евтушенко — “закономерное
явление” последнего десятилетия, на протяжении которого после XX и XXII
съездов прекратилось окостенение. Оп воплощает революционный энтузиазм
времен гражданской войны (Б. Рупии. “Уроки одной поэтической
биографии — заметки о лирике Евг. Евтушенко.” — “Вопросы литературы”,
1963, №2.).

117 В кратком письменном отчете Хрущеву Ильичев оценивал отдельные
выступления. Речь Евтушенко оп счел гораздо более “продуманной”, чем во
время первой встречи 17 декабря 1962 г. Наоборот, Окуджава склонен сводить
идеологические дискуссии к борьбе бездарных против одаренных. Это письмо
и заявления молодых авторов приведены в “Известиях ЦК КПСС”, 1990 г.,
№ И, с. 196-213. Скульптор Э. Неизвестный, также подвергшийся жесто-
чайшим нападкам, написал скорее “верноподданическое”, благоразумное
письмо партийному лидеру (Там же, с.213). О в целом напряженной атмосфере,
в которой проходило собрание, созванное Идеологической комиссией (реплики
с места, угрозы) см. Laksin (1990 6, S.92), Molcva (1989, S. 178-185, по записям
свидетеля).

118 Orlowa Kopclcw 1987, S. 110, “ЛГ”, 29 декабря 1962 г. В том же номере
“ЛГ” имеется краткая заметка о партийном собрание московских писателей.
Копелев, участвовавший в заседании, сообщал о Ю. Королькове, избранном
там в правление Московской организации СП, что оп требовал наказания
писателей, участвовавших в сталинских преступлениях в качестве доносчиков
и называл соответствующие имена, например, Лссючсвского, директора
издательства “Советский писатель”, и Софронова (Orlowa/Kopclcw 1987,
S.108 и опубликованное в IZ RL/RFE 1544/1963 письмо неназванного
советского писателя, в котором как примеры приведено несколько доносов и
подчеркнута личностная преемственность кампаний конца 40-х гг. с
кампаниями 1958 г. против Пастернака и начала 60-х гг. против молодых
авторов). На Лссючсвского возлагалась ответственность за аресты поэтов
Б. Корнилова и Н. Заболоцкого. Первый умер в лагере в 1938 г., второй
пережил 15-летнее тюремное заключение (Cukowskij 1992/12, S.156, 196).
г

* Представляется, следовательно, что па этом закрытом собрании господство-

вал наступательный и требовательный топ аптисталипистских сил, подобный
тому, который был характерен для партийного собрания московских писателей,
состоявшегося в марте 1956 г. (см. гл. 4), т. с. вслед за XX съездом. Тем пе
менее скрытые от общественности атаки па представителей догматических
сил нс препятствовали последним публично сохранять свои властные позиции.
Единственным исключенным за соучастие в сталинских преступлениях был
критик и литературовед Я. Эльсберг (это произошло в начале 1962 г.), по он
по-прежпему оставался заведующим сектором литературной критики в
Институте мировой литературы (IZ RL RFE 1544 1963). Ему ставился в вину,
в частности, донос па И. Бабеля. Лссючсвский сохранил свой влиятельный
пост (Cukowskij 1992 12, S. 156, 157).

119 Существуют различные высказывания об отношении Хрущева к молодым
писателям и художникам во время мартовской встречи. Копелев сообщает,
что партийный лидер временами выходил из себя и “обрушивался” па них
(Orlowa/Kopclew 1987, S. 10. Это произошло уже и во время первого
выступления в декабре 1962 г., ср. OttepcP Bd. 3, 1990, S. 523). Из речи
Хрущева видно, что он был не согласен с полемикой Рождественского, которую
тот начал во время встречи, против одного стихотворения Грибачева о молодежи
и объявил последнего образцом “поэта и коммуниста”. С учетом открытых
нападок па Грибачева на пленуме Московской организации СП в сентябре
1962 г. это означало своего рода реабилитацию данного представителя
догматического лагеря. На основе своих источников П. Джонсон восстанав-
ливает тот факт, что Вознесенский в проникнутом чувством собственного
достоинства выступлении па собрании, подчеркивал, что он по член партии и
хотел прочитать одно свое стихотворение. Это, однако, ему помешали сделать
другие участники. Хрущев в заключении пожал поэту руку, призвал его учесть
критику и пожелал успеха в дальнейшей работе (Р. Johnson 1965, S.23).
Партийный лидер пе удовлетворился критикой в адрес писателей и
художников, по выразил и свое негативное отношение к джазу, -- кроме очень
умеренного, выступавшего еще со времен войны оркестра Л. Утесова, — и
некоторым современным танцам. О встречах в декабре 1962 и марте 1963 гг.
см. также Steiningcr (1965, S.205 ff.) и Molcva (1989, S. 214-238). Дополняющая
информация о деталях имеется в статье художника Жутовского, одного из
участников всех трех встреч, подвергшегося разносу. Позиция Хрущева по
отношению к формалистам и абстракционистам, рассматривавшимся как
идеологические противники, резюмируется в его собственных словах: “С
Кеннеди я заключил компромисс, во внутренней политике это невозможно”
(“Групповой портрет в казенном интерьере”. — “ЛГ”, 5 мая 1989г.).
(док. № 102). Эта позиция нс ограничивалась временем пребывания Хрущева
у власти и представляется вообще характерной для политики партийного руко-
водства. Сатирическое изображение этой встречи см. в автобиографическом
романе В. Аксенова “Ожог”. Подборка читательских писем Хрущеву, в
которых выражались разочарование его жестким топом и ограничительным
содержанием его речей, см. “Известиях ЦК КПСС”, 1990 г., № И, с. 214-216.
120 Упрек в соучастии в сталинских преступлениях был адресован па
декабрьском собрании писателей Г. Серебряковой, которая сама провела почти
два десятилетия в лагерях и ссылке (Johnson 1965, S.l 1 f.). Ильичев обвинял
Эренбурга в лицемерии, т. к. тот, в отличие от других, сомневался, по еще в
1952 г. восхвалял Сталина. Ио при всех нападках заслуги писателя и борца
за мир нс оставались без внимания. Об Эренбурге см. книгу А. М. Гольдберга
“Илья Эренбург. Литературная деятельность, политика и искусство
выживания”, отрецензированную в Zernova (1988, S.209-229). Мемуары
Эренбурга прошли цензуру лишь с большими трудностями и некоторыми
изменениями, прежде всего касавшимися времени Сталина, “еврейского
вопроса” и критики партийного руководства искусством и литературой (Laksin
1990 6, S.96 f., 102, 1990 7, S.136). Эренбург не был готов к коренной
переработке (Kondratovic 1991, S.109). Кое-где оп заменил одно-два слова
похожими, и редакция “Нового мира” продемонстрировала это как
доказательство “исправлений”. Советник Хрущева по вопросам культуры
Лебедев хотел, по-видимому, сконструировать некое “еврейское влияние” па
Твардовского со стороны трех членов редколлегии, которым главный редактор
“был обязан” мемуарами Эренбурга (Laksin 1990 7, S.133 f.).

121 “Дело Хуциева” подробно изложено в статье А. Деменока “Застава
Ильича - урок истории.” — “Искусство кино”, 1988. №6, с. 95-117
(док. № 101). До разрешения па экраны вышла в качестве “альтернативного”
фильма о современной молодежи “безобидная” комедия под названием “Я
шагаю по Москве”.

122 См. Slonim (1977, S.394). По поводу все новых произведений со
“скептическими” молодыми героями ортодоксы и дальше находили ясные
определения. Например, о пьесе К. Икрамова и В. Тендрякова “Белый флаг”,
опубликованной, как пи странно, в “консервативной” “Молодой гвардии”
(№ 12 за 1962 г.), говорилось: “Нам надоели инфантильные юнцы ... пасынки
столетия”. Вместо них молодежь жадно ищет новых героев, достойных
революции (В. Коваленко. “Именем революции. О герое жизни и герое
литературы.” — “Комсомольская правда”, 27 марта 1963 г.). Детальный обзор
кампании в печати и на собраниях дает Р. Johnson (1965, S.28 ff.). Один из
ее признаков заключался в том, что иногда статьи “либеральных” авторов
произвольно искажались в догматическом смысле перед сдачей в печать. Так,
в интервью К. Чуковского “Литературной газете” в связи с “Неделей детской
книги” были “контрабандой” вставлены несколько абзацев, в которых выра-
жалось представление об отсутствии разногласий между “отцами” и “детьми”.
Чуковский смог в последнюю минуту помешать публикации интервью и
подчеркнул свое диаметрально противоположное редакционному мнение по
упомянутой теме (Cukowskij 1992 12,S.167).

123 В мае 1962 г. состоялась дискуссия па тему “Человек и эпоха”, на которой
шла речь о “проблеме гуманизма в современной литературе”. Опа свелась к
отклонению “абстрактной любви к ближнему”, а также гуманизма в
христианском и либеральном понимании, представленном, например, в
повести Э. Казакевича “Враги”. Вместо этого подчеркивался “общечелове-
ческий характер коммунизма” (“ЛГ”, 17 мая 1962 г.).

124 Подробности, касающиеся причин и мотивов публикации автобиографии!
Евтушенко во время его поездки в ФРГ и Францию с середины января до
начала марта 1963 г. см. у Р. Johnson (1965, S. 37-44). При этом автор опира-
ется иа французские, американские и западногерманские газеты и журналы.
Вероятно, писатель полагал, исходя из беспрепятственной публикации
некоторых своих интервью в западных журналах и заявления Ильичева в
декабре 1962 г. о том, что он стал благоразумным, что сто позиция достаточно
прочна, чтобы опубликовать большой материал. Кроме того, автобиографи-
ческие примечания к тому стихов, вышедшему в США, были уже официально
одобрены. Поскольку у Евтушенко из-за высоких тиражей и успешных
выступлений было много завистников, главным образом в ортодоксальных •
кругах, постольку нс исключена и провокация, когда поэт, прежде считавший
себя в безопасности, внезапно подвергся нападению. Оригинал рукописи был
утерял при доставке почтой из Франции в СССР, так что па IV пленуме у
пего был только сокращенный и отредактированный вариант из “Экспресс”.
Русский перевод интервью Аксенова и Вознесенского журналу “Политика”
напечатай в IZ RL RFE № 1446.

125 Издевательская статья “Комсомольской правды” от 30 марта 1963 г. об
автобиографии Евтушенко и сто “недостаточном раскаянии” (в названии —
намек па Хлестакова, главного героя пьесы Н. Гоголя “Ревизор”) вызвала
поток читательских писем, среди которых было немало в защиту молодого
поэта. В одном из них, напечатанных “Комсомольской правдой” 7 апреля
1963 г., говорилось, что Евтушенко — “ищущий” и только догматики могут
сомневаться в этом. Даже если он ошибается, насильственные методы
неприменимы (Stciningcr 1965, S.216), Korjakov (1977, S. 376).

126 Место, предоставлявшееся при публикации выступлениям отдельных
ораторов, также является независимо от содержания, — взгляды Айтматова
отнюдь по были оригинальны и самостоятельны, — литературно-
политическим фактором, призванным подчеркнуть определенные позиции
и тенденции. В сообщении о собрании московских писателей в сентябре 1962 г.,
проходившем под знаком аптидогматизма, догматически ориентированный
председатель СП РСФСР Л. Соболев упоминался лишь вкратце, правда, в
словах, соответствовавших атмосфере собрания. В статьях же о собрании,
состоявшемся в марте 1963 г., которые были написаны с догматических
позиций, преобладали речи, выдержанные в соответствующем духе.

127 Примером “оскорбленной чести” молодого рабочего служит письмо токаря
В. Титова, опубликованное в “Правде” 14 апреля 1963 г. (док. № 57), который
на основе “сотрудничества поколений” па своей фабрике доказывает уважение
младших к старшим и осуждает невнимание литературы, и прежде всего 1
Евтушенко, Вознесенского и Аксенова, к этому явлению. Это письмо демон-
стрирует в то же время заинтересованность партии в создании трибуны для
“народного гнева” (последний раз в больших масштабах это было осенью
1958 г. во время “дела Пастернака”) и придании ему уместной формы. По
стилю и словарю оно выдает автора-профессионала.

128 Возможно, при этом играла определенную роль и крайне критическая
реакция западной коммунистической печати. Против ожидания, возлагавше-
гося на встречу с ее московскими корреспондентами в конце марта — начале
апреля 1963 г., где они должны были точнее познакомиться с обвинениями в
адрес строптивых литераторов, коммунистическая печать стран Запада отчасти
сравнивала литературно-политический курс с эрой Жданова и отвергала
всякие предписания писателям и поэтам (Johnson 1965, S.44f.). Помимо
командировок в отдаленные районы страны, в качестве санкций можно было
оценить и аннулирование заграничных командировок и отмену публичных
выступлений (ebd. S.53). Если видеть связь между внешнеполитической
напряженностью или разрядкой и соответствующими литературно-
политическими настроениями, то и договор о прекращении испытаний
атомного оружия, заключенный в 1963 г., мог бы оказывать определенное
влияние иа укрепление позиции Хрущева по отношению к представителям
жесткой внешнеполитической линии (часто они придерживались и жесткой
внутриполитической липни) (см. также IZ RL RFE 1580 1963).

129 Ср. Kondratovic 1991, S.137 f.

130 Подробности об интервью см. Johnson (1965, S.44 f.) и Laksin (1990 6,
S.102, 105, 102). Особое значение приобрела защита В. Овечкина, который
осенью 1962 г. резко критиковал партийного лидера и в результате вызванных
этим репрессий предпринял попытку самоубийства (Johnson ebd.).
Официальная версия ЦК гласила, — ввиду “естественного” отвращения к
самоубийствам и их попыткам, — что Овечкин был ранен из-за несчастного
случая на охоте (Kondratovic 1991, S.109). Несомненно, серьезные
предубеждения Твардовского по отношению к определенным формам
современной лирики могли проявиться и в том, что по меньшей мерс до
середины 60-х гг. он нс включал Вознесенского в свою издательскую
программу, а Евтушенко опубликовал только однажды. С последним
Твардовский несколько раз беседовал и хвалил его импровизационный талант,
по в одном случае Твардовский очень жестко обошелся с Евтушенко, обвиняя
сто в недостаточном знании правил русского стихосложения и упрекая в
“манерности” (Laksin 1990 6, S.70)

131 О “нерешительности” партии иа пленуме говорит Johnson (1965, S.54,
59). В се труде можно прочитать и некоторые подробности пленума. Речь
Хрущева воспроизведена без указания источников. О предубеждениях по
отношению к понятию “колебания” см. Sccmann (1965, S.50). Более
обстоятельное рассмотрение внутри- и внешнеполитического контекста пленума,
особенно после того, как Компартия Китая поставила под сомнение курс
Хрущева, дается в статье Б. Майспсра, опубликованной в 1963 г. журналом
“Остойропа”. По поводу литературной политики в Китае см. R.G.Wagner
(1983, bcs. S.11-21, 351-366).

132 По поводу изложенных мер см. Johnson (1965, S.60 f.). Относительно
численности членов Московской организации она ссылалась па статью в
“Литературной России” от 2 августа 1963 г. — органе СП РСФСР, которая
стала преемником газеты “Литература и жизнь”, переставшей выходить с
начала 1963 г. Доказательства того, было ли и в какой форме реализовано
решение о распределении художественной интеллигенции по заводским
партийным организациям, отсутствуют. Судя по заметке в ATS IPI 282 1963,
это решение нс нашло большого отклика среди писателей. Усиление контроля
над публикациями должно было воспрепятствовать или, по меньшей мерс,
уменьшить “опасность” того, что авторы, чьи произведения отвергались
центральными издательствами, пе обращались без каких-либо ограничений в
другие издательства, прежде всего провинциальные, где местные издатели
могли почувствовать себя польщенными обращением столичных литераторов
(намек на “Тарусские страницы”) (см. выше). Вследствие централизации
общая численность издательств уменьшилась в 1963 г. с 239 до 161. То же
относится к центральным издательствам, которые до 1963 г. подчинялись 48
различным министерствам, комитетам и ведомствам. Вместо них было создано
36 центральных издательств, подчиненных новому Госкомитету по печати
(Hubner 1967 (b), S. И Г). В этой статье исследованы прежде всего негативные
воздействия централизации па провинциальных писателей. Следующим
механизмом регулирования стало предоставление бумаги. Свирскнй замечает,
что аргумент нехватки бумаги по временам был некорректен, когда речь шла
о разрешении па публикацию или тираже и случалось, что представители
ортодоксальных сил в Правлении СП придерживали бумагу для высоких
тиражей своих произведений (1979, S.456).

133 Ср. Background Information RL RFE 21.8.63 n Johnson (1965, S.62 ff.).
134 По-немецки эта речь была в сокращении опубликована в журнале
“Шпигель” № 34 1963 (21 августа). Беседуя с Эренбургом, раздраженным
критикой в адрес своих мемуаров, Хрущев, пребывавший в отличном
настроении, заверил сто, что он можст-дс печатать все, что хочет, и для пего
ист цензуры (Laksin 1990 7, S.91). Эта уступка отражает скорее тогдашнее
отношение партийного лидера к писателю, нежели является юридически
обязывающим высказыванием.

135 О встрече в Гагре сообщают, в частности, Johnson (1965, S.67 f.) и
R.Mcdved’cv (1976, S.138), уверяющий, что Хрущев во время чтения тонко
шутил по поводу поэмы. Лакшин уточняет, что он то “морщил лоб, то громко,
по-крсстьяпски, смеялся” (1989, S.218, 1990 7, S.93). После чтения он
обратился к присутствовавшим редакторам с вопросом: “Ну, у кого есть
мужество, кто это напечатает?“ После долгой паузы Аджубей, главный
редактор “Известий” н зять партийного лидера, сказал, что готов сделать это
(Adzubcj 1988 7, S.98f.). В 1954 г. поэма стала одной из причин смещения
Твардовского с поста главного редактора “Нового мира”.

136 На деле некоторые новые произведения Евтушенко и Вознесенского,
опубликованные также в “Юности” (“Снова па станции «Зима»”, № 9 1963,
намек па его раннее стихотворение “Станция «Зима»”) и в “Правде” (13
октября 1963 г., отрывки из поэмы Вознесенского “Лопжюмо”), были как бы
результатом их командировок, па словах означали отход от “ультралевых”
позиций и восхваляли ленинскую “школу мира” (Johnson 1965, S. 69). Пример
того, что смена настроения после посещения Хрущевым выставки в Манеже
могла, несмотря па последовавшее послабление, окончательно негативно
воздействовать па судьбу произведения, дает повесть Л. Чуковской о 1937
годе “Софья Петровна”. Предложенная в сентябре 1962 г. издательству
“Советский писатель”, а в декабре того же года, т. с. вскоре появления “Одного
дня” одобренная, причем одобрение сопровождалось выплатой 60% гонорара,
в мае 1963 г. повесть внезапно перестала вызывать интерес. Во-первых, как
заявили автору, в ней имеются идеологические недостатки и во-вторых,
причины и последствия культа личности уже в достаточной степени освещены
в решениях XX и XXXII съездов партии, так что нет больше необходимости
обращаться к этой теме (Cukowskaja 1979, S.9-16). Повесть вышла позже па
Западе под названием “Опустевший дом”. Может быть, и повесть
Солженицына, будь опа представлена позже (а не в декабре 1961 г., Korjakov
1977, S. 364 Г), также по имела бы больше шансов на публикацию в Советском
Союзе. Проявление культурной политики М. Горбачева заключалось и в том,
что произведения Чуковской смогли появиться в Советском Союзе и что
началась (повторная) публикация ряда произведений Солженицына.

137 Ср. Веугап 1993, S.125.

138 Подробности дела Бродского см. прежде всего: Etkind 1981, S. 112-145 и
Etkind 1988, а также Orlowa Kopclcw 1987, S. 129-134 (прежде всего под углом
зрения усилий коллег-писателей ио освобождению Бродского. Ср. также Веугап
1993, S. 179, здесь и другие литературные данные по рассматриваемой теме.
Стенограмма второго процесса, которую вела писательница Ф. Вигдорова,
напечатана в названных публикациях Эткпнда. Сразу после процесса она
циркулировала в самиздате. Газета “Вечерний Ленинград” в конце 1988 г.
опубликовала две статьи с осуждением приговора Бродского к ссылке
(Б. Мазо. “Слушалось дело о тунеядстве”, 19 сентября 1988 г., Оп же.
“Покаяние без приговора”, 26 декабря 1988 г.).

139 Примечателен отказ, например, Твардовского, Солженицына и Эренбурга
подписать письмо с требованием освобождения Бродского. Опи полагали,
“что это дело не столь важно, чтобы вызвать такое внимание” (Orlowa Kope-
lew 1987, S. 132). Сдержанность первых двух в тот момент могла бы быть
объяснена дискуссией вокруг присуждения Ленинской премии, в которй Твар-
довский участвовал как сторонник Солженицына, а тот — в качестве
соискателя. Статья первого секретаря ЦК комсомола С. Павлова в № 1
“Юности” за 1964 г. “Год пашей жизни” может рассматриваться в прямой
связи с делом Бродского, хотя его имя прямо и не называлось. Павлов пишет
о воодушевлении, с которым молодежь трудится на гигантских стройках
Сибири и “в других суровых краях”, о возросшем духовном, культурном и
моральном уровне молодежи, причем уточняет, что молодежь все более
усваивает идеи и мораль партии. О “духовном кризисе” молодежи, который
хотел бы видеть противник, ис может быть и речи. Лишь немногие “не встали
па свои ноги” и живут за счет родителей. Одновременно Павловнамекал па
чистку комсомола от элементов, которые озабочены лишь собственной выгодой.
Направленность статьи очевидна — представить “отклоняющуюся” часть
молодежи меньшинством, по отношению к которому, однако, терпимость
непозволительна.

140 Подробности дискуссии вокруг кандидатуры Солженицына па присуж-
дение Ленинской премии см. Z. Medved’ev 1974, S.29-37, Solzenicyn 1975,
S. 87-89, Scammcll 1985, S.480-485, 493-495, Johnson 1965, S.70-72, Laksin (1989,
S. 209-212). Подборку статей в советской печати произведениях Солженицына
см. в сборнике “Uber Solschenizyn” (1973, S. 30-52) (статья Лакшина в “Новом
мире”), S. 290-310, а также очень детально у Bode 1965 (b), специально о
кандидатуре на присуждение Ленинской премии S. 793-796. По крайней мерс,
па основании письменных свидетельств нельзя удостовериться в том, насколько
широко в общественности и литературных кругах было распространено мнение
о том, что присуждение Ленинской премии нанесет ущерб авторитету
Солжепныцпа среди парода (S. 793). Другое мнение, воспроизведенное Боде,
заключается в том, что в результате присуждения премии будет “подтверждено
право па правдивость и искренность в литературе” (ebd.).

141 О смене настроения руководящей верхушки с марта 1964 г. свиде-
тельствует и тот факт, что подробный анализ “Одного дня”, который сделал
Твардовский, пе принимался центральной печатью (Medved’ev 1974, S.32).
Нельзя однозначно ответить па вопрос, шла ли при этом речь о попытке
соперничавших сил внутри партийного руководства “отрепетировать”, как
полагал Солженицын, смещение Хрущева, приняв решение против
произведения, которому оп покровительствовал (1975, S.88). Джонсон
вовлекает в анализ другой аспект. Происшедшее показало вновь, что
догматики всегда были настороже, когда чувствовалась опасность для них,
исходившая от высокохудожественного произведения, к тому же содейство-
вавшего дальнейшей десталинизации советской жизни (1965, S. 76). Это
наблюдение подтверждается тем фактом, что уже день спустя после
обнародования узкого круга претендентов, включавшего и Солженицына
(“ЛГ”, 20 февраля 1964 г.), в “Известиях” появилась статья, в которой шла
речь о “недовольстве советской общественности” работой Комитета по
Ленинским премиям (Bode 1965 (b), S. 794). Даже если эта статья ие была
открыто направлена против “Одного дня”, представляется все же, что теперь
возникло “серьезное намерение” забыть положительное отношение газеты к
этому произведению, отмечавшееся еще месяц назад.

142 См. Laksin 1990 7, S.123, Kondratovic 1991, S.102f. Мнимая сбалансиро-
ванность статьи в “Правды” обнаружилась уже в статье в “ЛГ” от 20 февраля
1964 г. Под заголовком “Общий труд критики. Редкациоппый дневник”
критическому разбору подвергались отделы критики “Нового мира” и
“Октября”. Авторы детально рассматривали защиту Лакшиным “Одного дня”
и упрекали его, как уже делала Фоменко, в нетерпимости по отношению к
критикам повести, а также в использовании слишком узкого и устаревшего
понятия таланта. “Один день”, утверждали авторы статьи, “дорог всем нам”,
поэтому повесть нельзя пи восславлять, пи подходить к пей с догматических
позиций. Перед этим, однако, па собрании литературных критиков со статьей
Лакшина разделались по всем правилам. Те, кто поддерживал его, в перерыве
пожимали ему руку, по выступлений в поддержку Лакшина пе было (Laksin
1990 7, S. 111). Правда, вслед за появлением этой статьи он ежедневно получал
до 150 писем с выражением поддержки и ободрения. В телепередаче, посвя-
щенной представлению кандидатов па соискание Ленинской премии, Лакшин
цитировал эти письма и еще раз настоятельно высказался в поддержку
Солженицына. Его выступление было истолковано как предвосхищение
решения Комитета по Ленинским премиям и имело решающее значение для
появления статьи в “Правде” И апреля (Laksin 1989, S.210). Председатель
Госкомитета по телевидению и радиовещанию получил по инициативе
Брежнева, который в тот момент замещал Хрущева, находившегося в отъезде,
партийный выговор и был уволен после смещения партийного лидера (Laksin
1990 7, S. 120 f.). Полемический прием, заключавшийся в дискредитации по
только “отклонявшегося” произведения, по и его автора, был незадолго до
заседания комитета применен первым секретарем ЦК комсомола С. Павловым.
Его упреки касались причин многолетнего заключения Солженицына после
войны. Речь шла о каком-то неизвестном преступлении, по факту которого
писатель пе был реабилитирован. Несмотря па представленные доказательства
обратного и формальное извинение Павлова слухи, запущенные им,
циркулировали и в последующие годы (Medved’cv 1974, S.35 ff., Laksin
1989, S.211 f., Kondratovic 1991, S.102 f.) Попытка инсценировки “Одного
дня” в “Современнике” с реалистически решенной сценой, которая изображала
тайгу, была после генеральной репетиции объявлена оконченной (“Посев”,
18 декабря 1964 г.) Самого же Солженицына до конца 1965 г. пе упоминали в
советской печати (Bode 1965, S.796).

143 При всех оговорках, с которыми можно относится к изображению Твар-
довского Солженицыным, подчеркнутое им тактическое умение главного редак-
тора, несомненно, является сто характерной чертой, необходимой с литера-
турно-политической точки зрения (Solzenicyn 1975, S.86 ff.). Образ Твардов-
ского, резко отличный от парисловапиого Солженицыным, даст Медведев
(Mcdwcdcw 1976 (a)). Ответственный за вопросы культуры секретарь ЦК
Поликарпов сетовал па то, что редакция “Нового мира” пе опубликовала в
мартовском номере статью, посвященную годовщине “исторической встречи”
Хрущева с “художественной интеллигенцией” (Laksin 1990 7, S.117).

144 У представителей обоих лагерей существовали, и ие только в 1964-1965 гг.,
различные концепции осуществления воспитательной и познавательной задач
литературы, хотя они как таковые псе ставились иод солмиепие пи теми, пи
другими. Если приводить к общему знсмснателю, то поддержке готовых идеалов
при отходе от идеальных героев сталинской эры и непосредственному
провозглашению “великих истин” противостояло стремление к “иеприукра-
шениому” изображению действительности, которое требует самостоятельного
мышления читателя и побуждает сто делать правильные выводы (ср. Hubner
1967 (a), S. 29, 34).
145 Исходя из результатов заседания Европейского сообщества писателей в
Ленинграде в августе 1963 г., в котором участвовали и А. Роб-Грийе и
Н. Саррот как представители нового романа, А. Метченко порицал в № 12
“Коммуниста” за 1964 г. тот факт, что в центре внимания западных
декадентских течений стоит слог “анти” — антироман, антигерой, бессюжет-
ность. Напротив, литература социалпстичяеского реализма показала, “на что
способен человек”. (О мировоззренческом обосновании повой концепции
романа см., например, Robbe-Grillctt 1963.) Более дифференцированное
изложение позиций некоторых видных представителей этого направления с
марксистских позиций см. Naumann 1978, S.235-270). Метченко признает,
тем не менее, что на Западе есть и прогрессивные писатели, признающие
социалистический гуманизм советской литературы. Такие факты всегда
применялись для укрепления приверженности социалистическому реализму
в собственных рядах и для повышения чувства ответственности советских
писателей. (“Трудящиеся планеты жаждут узнать правду о людях нового
мира”. Время от времени сами западные авторы брали слово в советской
печати, например, А. Миллер в одном интервью (“ЛГ”, 14 января 1965 г.)
высказался против “модернистского пессимизма” драмы.

146 Пикантную деталь в этой связи приводит М. Михайлов (1965). В. Кочетов,
который слыл догматиком даже в догматическом лагере, восхвалялся
китиайской печатью как “почти единственный революционный писатель
современности” (Laksin 1990 6, S.106). В этом контексте следует понимать
строгое дистанцирование “Октября” в редакционной статье № 6 за 1964 г. от
“китайских отклонений от курса партийности”. Михайлов собщаст также,
что Евтушенко, Вознесенский и Ахмадулина подвергались атакам китайских
критиков в тех же словах, что и в марте 1963 г. во время встречи с
руководителями партии (S.15). Если год спустя в некоторых статьях,
появившихся из-под пера “консерваторов”, звучал примирительный топ по
отношению к названным авторам, то это следует оценивать нс в последнюю
очередь как акт дистанцирования от китайских позиций. С другой стороны,
Евтушенко, который был пригвожден к позорному столбу за публикацию
своей автобиографии во Франции, дал во время поездки в ФРГ в 1964 г.
относительно “умеренное” интервью, опубликованное в левом гамбургском
еженедельнике “Ди аидерс цайтуиг” (цитируется по архиву самиздата,
Munchen 19.10.64, jpt 1540 64). Лирик говорил, что после мартовской встречи
у пего было три возможности — внутренняя эмиграция, покаяние и тяжелая
работа. Большинство избрало третий путь (причем, как было показано в гл. 6,
некоторые ортодоксальные литераторы рассматривали обещание взяться за
тяжелую работу как недостаточное признание совершенных ошибок). Он
просил передать читателям “Бильд-цайтупг”, что, вопреки се сообщениям, оп
и другие писатели по сосланы в Сибирь, а продолжают там свою литературную
работу. (О степени добровольности поездки Евтушенко в командировку па
строительство Братской ГЭС, о которой оп в то время писал большую поэму,
нс следует строить догадки). В конце ноября - начале декабря 1964 г. он
снова выступал перед большой аудиторией в Москве.
147 Ср. IZ RL RFE № 1836 1 1.9.1964. Попытки примирения главных
редакторов “Нового мира” и “Октября” Твардовского и Кочетова
предпринимались ЦК КПСС уже с весны 1962 г. (OttepcT Bd. 3, 1990, S. 502),
по безрезультатно, как показало дальнейшее развитие событий. Статья в
“Правде” от 28 марта 1965 г. была посвящена исключительно “Октябрю”,
которому тем самым придавался больший вес, чем в сравпеимой статье “ЛГ”
(С. Гайзаряп. “Призвание литературной критики”). При всех заслугах жур-
нала в деле защиты принципов социалистического реализма ему ставилась в
упрек склонность к огульным осуждениям в оценке повой прозы (Солже-
ницына, Бакланова, Симонова) (“тенденциозность и субъективность”). В
журнальных публикациях часто упрощенно и ложно излагаются позиции
других авторов, кроме того, недостает анализа их творческой индивидуаль-
ности. Одной полемики в литературной критике недостаточно, нельзя
стремиться только к разоблачению слабостей. Добрые намерения журнала
должны были бы найти продолжение в высоком уровне аргументации. В
начале статьи говорилось, что “Октябрь” представляет одну из тенденций
советской художественной культуры. Следовало ли понимать сказанное в
рамках многообразия форм выражения внутри социалистического реализма?
Заключительная критика в значительной степени обесценивала это
высказывание (см. также прим. 151).

148 Кафка был разреши к публикации лишь па короткое время. С 1966 г. его
больше пе публиковали, за исключением двух нс бсллстрисчтичсских
произведений (“Фрагменты из дневника” и “Письма к отцу”, оба вышли в
1968 г.). Уже готовый и предназначенный к публикации также на 1968 г.
перевод “Замка” появился только в 1988 г. Только в 1988-1989 гг. произошел
ренессанс Кафки среди советской иптеллигицпи, когда его снова стали
издавать (ср. Schneider 1990).

149 О причинах, приведших к свержению Хрущева и о политической
программе нового руководства см. В. Meissner 1965.

150 В уже цитированной статье Мстчспко говорит с учетом предубеждений
против буржуазной эстетики, например, нового романа, о “диалектике
контакта и размежевания” в отношении Запада (“Коммунист”, 1962 г., № 12).
Сходна и основная тональность сборника “Современные проблемы реализма
и модернизм” (1965 г.).

151 Параллельно с этой передовой статьей в “ЛГ” появился ряд рецензий на
произведения догматиков, бездарных в литературном отношении,
подвергавших их резкой критике, например, В.Оскоцкого “Прогулка вокруг
Парнаса” (28 ноября 1964 г.) (по IZ RL RFE № 1897 8.12.1964). Участившаяся
в это время критика литераторов, менее квалифицированных в художественном
отношении, означает, очевидно, что новое партийнеое руководство вместе с
литературной критикой хотело позаботиться о том, чтобы внутри лиературы
социалистического реализма ликвидировать возможные цели нападок, —
оправданные и в собственные глазах, — со стороны кого-либо третьего.

152 В конце концов ии одно литературное произведение по было удостоено
Ленинской премии в области литературы за 1965 г., хотя па псе выдвигались
г

видные авторы, как, например, Залыгин, Паустовский, Твардовский,
Трифонов, а также принадлежавший скорее к догматическому лагерю
С. Михалков. Премия была присукждспа лишь С. Смирнову за его докумен-
тальные работы о Брестской крпеости. Это могло быть свидетельством
отсутствия единства внутри Комитета по Ленинским премиям, в котором
участвовали представители обоих “лагерей” (см. ATS IPI 367 8.6.65).

153 Состав нового правления был опубликован чуть больше месяца спустя в
“Литературной России” от 12 февраля 1965 г. Из числа видных представителей
ортодоксального лагеря не были переизбраны, например, Кочетов, Грибачев
и Софронов. Следует напомнить, что в то время Твардовский и Грибачев
были кандидатами в члены ЦК КПСС, а Кочетов — членом Центральной
ревизионной комиссии КПСС. В Ленинграде председатель местной
организации А. Прокофьев, в конце 1963 г. оказавший решающее содействие
аресту Бордского, также не сохранил свой пост. Новым прсдлседатслсм
Ленинградской организации стал умеренный писатель М. Дудин. Д. Гранин
стал его заместителем (Burg 1965, S.675 f., Hubner 1973, S.243). В правление
были избраны некоторые явные защитники Бродского, например, литера-
туровед Е. Эткипд (Cukowskij 1992 12, S.174).

154 Из-за этой статьи по иронии судьбы верстка номера сначала была
приостановлена. Твардовский пригрозил отставкой и попросил о беседе с
главным идеологом М. А. Сусловым. После ряда изменений, о желательности
которых заявил последний, статья смогла выйти (Laksin 1989, S. 218).

155 См. EimcrmachcT 1972, S.310 f.

156 Тем ис менее Румянцев продолжал участвовать в общественной жизни.
Так, вскоре после отстранения от должности оп выступил с основным
докладом па международной конференции, посвященной 30-летию VII
конгресса Коминтерна, на которой присутствовали руководящие партийные
функционеры (ATS IPI 386, 30.11.65).

157 По поводу напрасных попыток историков вмешаться в дискуссию о “двух
правдах” см. Всугаи 1993, S.217.

158 Второй съезд писателей РСФСР (1965 г.). Стенографический отчет. М.,
1966, с.5. Следующие номера страниц в тексте также относятся к этому
изданию.

159 Болес чем за год до этого генерал (в действительности Маршал
Советского Союза. — Прим.персв.) и министр обороны Малиновский устно
и печатио (см. “Красная звезда” от 9 февраля 1964 г.) обратился к писателям,
предостерегая от проникновения пацифистских тенденций в литературу и
фильмы о второй мировой войне (Friedeberg 1977, S.311). Под прицел попал
прежде всего 3,5-часовой фильм по роману Симонова “Живые и мертвые”,
ограничивавшийся, в чем его упрекал министр обороны, показом жестокостей,
с одной стороны, и абстрактного гуманизма, с другой.

160 Меры, принимавшиеся Хрущевым, были дезавуированы и в других
областях, в том числе в школьной реформе. В биологии отошли от теории
Лысенко, чьи “необычные” опыты по повышению урожайности, начавшиеся
при Сталине, были переняты Хрущевым (IZ RL RFE 1997, 14.5.65, Всугаи
1993, S.116). Вызов со стороны апдидогматичсских сил (например, Лакшин
“Писатель, читатель, критик” в “Новом мире” 1965 г. №4), неприятие пли
ограниченная поддержка социалистического реализма коммунистами Запада
(прежде всего Р. Гароди с сто книгой “Реализм без берегов” (1963 г.), ставшей
известной и в Советском Союзе) привел к тому, что примерно в 1965 г. началась
новая дискуссия о социалистическом реализме (см. Peters 1974, S. 304 ff.).
Более дифференцированные высказывания по этому поводу появлялись и в
партийном журнале “Коммунист”, например, в статье В. Щербины в № 9 за
1965 г.

161 Прагматическое восприятие литературы было как бы дополнением се
постоянно подчеркивавшейся воспитательной функции, ее роли “помощника
в жизпи”. Систематизация возможных “отклонений” от “должного восприятия
литературы”, включающего учет се собственных закономерностей, см. Andrcgg
(1973, S.131 f.). Формулировка Ю. Лотмана “Писатель создаст художествен-
ный текст, по читатель неспособен отождествить его с каким-либо из тех видов
организации, которыми для пего ограничивается понятие художественности
и воспринимает его с точки зрения нехудожественной информации”
(Ю. М. Лотман. Структура художественного текста. М., 1970), вероятно, вклю-
чает косвенную критику методов формирования вкуса, практиковавшихся в
Советском Союзе. Детальный анализ рассказа, который порицал таксист,
см. с учетом проблематики восприятия Eimermachcr (1977).

162 Д. Крстчмар разработал свои стереотипы аргументации на основе критики
произведений “повседневной прозы”, публиковавшихся в “Новом мире” (1988,
S. 57-67, 85-98). Пародия М. Розовского па письмо таксиста и па послесловие
редакции, опубликованная в “Юности” (1965 г., №9) (док. № 68),
представляет собой пример пределов возможности возражений.

163 Напротив, “Комсомольская правда” как орган комсомола время от
времени публиковала положительные рецензии па произведения аптидогма-
тичсски настроенных авторов, например, па повесть Вл. Тендрякова
“Поденка — век короткий” (“Комсомольская правда”, 19 сентября 1965 г.,
ATS IPI 30 октября 1965 г.). Правда, опа выступила против пародии
Розовского, видя в пей “неуважение к мнению читателей” (15 октября 1965 г.).
Обращение к самостоятельности читателя в зависимости от точки зрения тех,
кто оперировал этим понятием, выполняло различные функции (см. также
прим. 144).

164 Детальный обзор подпольного журнала “Сфинксы”, а также данные о
некоторых сотрудниках см. Hubner 1969 (с), сам журнал был перепечатан в
“Гранях” № 59 за 1965 г. Собрание у памятника Маяковскому было рассяспо
милицией и сотрудниками КГБ, когда оно превратилось в демонстрацию,
двинувшуюся к Центральному дому литераторов. 17 человек было арестовано
(“Посев”, 28 мая 1965 г., Hubner 1969 (d), S. 155 ff., у него же представлены
некоторые другие подпольные журналы, вышедшие в 1965 г.). Относительно
других мер против издания подпольных журналов, ужесточавшихся в
следующие годы, см. Eimermachcr 1971, Sp. l 16. Советская печать реагировала
иа собрание, как за три-четыре года до этого, фельетоном, так как
замалчивание, по-видимому, было уже невозможно (Л. Лиходеев. “Отраженная
гипербола.” — “Комсомольская правда”, 20 июня 1965 г., “Посев”, 2 нюня
1965 г.). В эти годы начинается применение средн молодежи нового средства
для распространения “отклонявшихся” произведений - магнитофона. Первые
скептические статьи на эту тему, связанные с вопросом о воспитательной
ценности данного инструмента, появились в “ЛГ” от 15 апреля 1965 г.
(редакционная “Молодость, песня, гитара” и Л. Первенцев “О современных
«бардах и менестрелях»”). Автор последней статьи ратовал за очищение
авторской песни от “блатных песенок” времен НЭПа и от “мелкобуржуазной
эстрады”. Тогда были популярны Б. Окуджава и А. Галич. Первый уже в
1964 г. удостоился запрета публичных выступлений (Johnson 1965, S.80). Об
авторской песне и “гитарной лирике” см. подробно G. St. Smith 1984, Boss
1985, Lcbcdcwa 1990, особенно S. 150-172).

165 Ср. Bcyrau 1993, S. 184. Подробнее о процессе в следующей главе. 5
декабря 1965 г. иа площади Пушкина состоялась демонстрация по поводу,
очевидно, придуманного самими демонстрантами Дня конституции (он
действительно праздновался в СССР с 1936 по 1976 г. в честь принятия
“сталинской” конституции 5 декабря 1936 г. — Прим, псрсв.). За ней скры-
валось требование к партии и правительству соблюдать советскую Консти-
туцию, связанное с требованием гласного суда над Даниэлем и Синявским
(Korjakov 1977, S. 397, Веугаи 1993, S. 187.). В следующие годы в тот же
день и па том же месте проводились демонстрации. По поводу положительного
упоминания Сталина как полководца см R. Medved’ev 1976, S. 183 и детально
Hubner. Он упоминает о большом количестве мемуаров участников войны,
подчеркивавших военные заслуги Сталина (1970, с, S.10 f.) Можно было бы
сказать, что мемуары представляли собой своего рода противовес мемуарам
об ужасах сталинских лагерей, публиковавшихся в первой половине 60-х гг.
166 Смердяков — персонаж романа Достоевского “Братья Карамазовы”, лакей
старого Карамазова. Признавшись в его убийстве, Смердяков покончил с
собой. Достоевский характеризовал его как молчаливого, необщительного,
надменного, склонного к бессмысленной созерцательности. К тому же он
находился под воздействие чужой философии, нс будучи в состоянии
осмыслить се. Вопрос о том, должен ли был заголовок статьи намекнуть па
эти свойства или на криминальный аспект, остается без ответа. Как бы само
собой разумевшееся употребление имени персонажа Достоевского в заголовке
газетной статьи свидетельствует о растущем распространении и все более
интенсивном обсуждении его произведений в то время. По поводу разных
фаз восприятия Достоевского в СССР между 1954 и 1983 гг. см. К. Hielschcr
1987, S. 3-27.

167 См. Kondratovic 1991, S.21. Ход процесса, продолжавшегося с 10 по 14
февраля, был подробно отражен и в “Белой книге”, изданной А. Гинзбургом,
содержавшей обширную документацию — газетные статьи, письма и т. д. по
дапому делу. (См. также “Грани” № 62, 1966 г.). Так как иа процесс, по
сообщениям свидетелей, не были допущены зарубежные корреспонденты, то
информации о нем мы в основном обязаны этой “Белой книге”. Вообще пуб-
лика для процесса казалась специально отобранной, т. к. каждый посетитель,
входя в зал суда, должен был предъявить пригласительный билет (Korjakov
1977, S. 400). Как и во время “дела Бродского”, речь шла о демонстрации
“здорового народного чувства” возмущения по отношению к “загрязнителям
гнезда”. За вышеупомянутой статьей Еремина в “Известиях” последовал
“народный гнев”, выраженный в письменной форме, как было во время “дела
Пастернака” (Al’tsuler Dryzakova 1985, S. 251). Но многочисленные прояв-
ления солидарности в стране и за границей, как и во время “дела Бродского”,
образовывали повое качество борьбы и являлись следствием бысрого распрост-
ранения информации о событиях. Р. Орлова сообщает, как опа собирала
подписи под письмом, которое должно было быть направлено предстоявшему
XXIII съезду КПСС. Это письмо стало известно под названием “письма 62-х”.
В результате этой акции, а также вследствие публичных заявлений о
несправедливости осуждения Даниэля и Синявского Орловой запретили
выступать с лекциями в Москве. Ее муж, Л. Копелев, также выступавший в
защиту Даниэля и Синявского столкнулся с первыми трудностями при
публикации своих работ. Другие подписавшие также были подвергнуты
санкциям. 25 видных деятелей пауки и культуры обратились к Брежневу с
еще одним письмом-призывом, в котором они предупреждали об опасностях
рссталппизации. Этой цели служила и демонстрация, состоявшаяся в день
смерти Сталина, 5 марта (Hubner 1970 (с), S. 9). Описание процесса читается
как горькая сатира в автобиографическом романе Синявского “Спокойной
ночи” (1985, S. 46-54), причем в центр повествования была поставлена фигура
его защитника. Коряков пишет о слухе о том, что после ареста Даниэля и
Синявского Брежнев обратился к первому секретарю Правления СП СССР
К. Федину с вопросом, что делать с “отступниками”. Федин ответил:
“Осудить” (Korjakov 1977, S. 401). Если учесть последующее поведение
Федина, например, в вопросе о воспрепятствовании выходу произведений
Солженицына, то этот слух представляется, по меньшей мерс, нс таким уж
невероятным. Болес подробную характеристику Федина с этих же позиций
см. в Svirskij (1979, S. 337-344), который разрабатывает и некоторые аспекты
литературного творчества Даниэля и Синявского (S. 258-269). По поводу
процесса см. также Gcrstenmaier 1971, S.83-89, Z. Medvcd’cv 1973, S.67, Glczcr
1982, S. 77, Eimermachcr 1971, Sp. 114 Hubner 1973, S. 245, Hinglcy 1981, S.50,
221 Bcyrau 1993, S. 185 ff. Возможно, догматически настроенные литераторы
п критики особенно приветствовали осуждение Синявского и потому, что он,
следуя линии “Нового мира”, очень интенсивно изучал литературные и
критические произведения “противной стороны”, приходя при этом к по
особенно “лестным” для псе выводам. Labcdz и Hayward (1966) реферируют
в своей работе соответствующие статьи Синявского. О личности и творчестве
обоих осужденных см. также Tikos 1967, S. 428-446, о Синявском Witte 1989,
S. 65-91.

168 Хюбнер видит прежде всего в новом параграфе 190 1 УК (систематическое
распространение заведомо ложной информации о советском государственном
и общественном строе, лишение свободы сроком до трех лет) прямой успех
усилий критически настроенной ипстллигспцни, который молено вывести из
процесса против Даниэля и Синявского. Опп были осуждены в соответствии
со ст. 70 (антисоветская пропаганда с целью “подрыва или ослабления
Советской власти”, лишение свободы сроком до семи лет) (1970, (с) S.15 f.,
абзацы 1 и 3 данного параграфа перепечатаны также у Gcrstcnmaier 1971,
S.377 f.) Конечно, в данном случае “успех” является лишь относительным
понятием. Решительное выступление видных писателей в защиту права па
сатиру, например, в письме 62-х, несомненно, способствовало выявлению
несостоятельности обвинения в антисоветской пропаганде и ослаблении
Советской власти применительно к литературе, “взрывавшей” границы.
Разумеется, и новые параграфы нс остались без возражений. В письме,
адресованном сессии Верховного Совета, несколько видных академиков (в
их числе А. Сахаров) и деятелей культуры (в частности, В. Каверин и
Д. Шостакович) выразили свое опасение тем, что эти законы таят в себе
опасность произвольного истолкования высказываний как клеветы на
советскую систему и создают атмосферу подозрительности (немецкий текст у
Gersteninaier 1971, S.256 f.). Эти параграфы были впервые применены в
1967 г. в связи с демонстрациями против осуждения Даниэля и Синявского.
169 Цитаты из речей па XXXIII “Der XXXIII Partcitag der KPdSU”. Die
Presse der Sowjetunion (PdSU), Berlin, 1966. ATS IPI 409 1966.

170 Опубликовано в “Гранях” № 62 1966 и 67 1967. Письмо Чуковской
впервые было опубликовано в СССР в 1989 г. (“Горизонт”, № 3). Чуковская
сообщает, что опа и другие члены СП - участники акций протеста,
подписывавшие соответствующие письма, получили от руководства
Московской оргапазнцпи СП “назидательно-укоризненные письма”. В 1968 г.
после беседы с одним из секретарей этой организации, к которому ее вызвали,
данная мера была дополнена “выговором с занесением в личное дело” (1979,
S.47 ff.)

171 Из речи Шолохова всегда воспроизводится только первая часть,
посвященная литературе и литературной политике. Во второй части
рассматривалось загрязнение окружающей среды па примерах озера Байкал,
Волги, Дона и Азовского моря и воздействие этого явления на рыболовство.
Причины загрязнения были названы своими именами (сточные воды и т. д.).
Писатель отговаривал от строительства целлюлозно-бумажного комбината па
Байкале. Кроме того, оп критиковал недостаточное планирование сельского
хозяйства в своей области (Ростовской). На примере Шолохова уже в серед пне
60-х гг. стало видно, что выступление в защиту окружающей среды и осуждение
“отклонявшихся” литераторов или “неудобных” явлений культуры вполне
совместимы друг с другом, образуя основную политическую позицию личности.
Следовательно, этот феномен дал себя знать не только во второй половине
80-х гг. (см. письмо В. Распутина, В. Белова и Ю. Бондарева с осуждением
рок-музыки, опубликованное в “Правде” 9 ноября 1987 г. Защита окружающей
среды, приверженцем чего был прежде всего первый из названных писателей,
постепенно приобрела русско-националистическую окраску).

172 См. Ф. Кузнецов. “К зрелости. Конец «четвертого поколения».” -
’’Юность”, 1966 г., № 11, с.83-88. По его мнению, это путь от “чисто” моральных
проблем к проблемам морального и социального характера. См. также Witte
1983, S.86 ff.

173 Еще одним показателем окончания десталинизации может быть и статья,
посвященная 70-летпю со дня рождения А. Жданова, в которой подчерпвалась
его деятельность в качестве члепа Военного совета Ленинградского фронта,
члена ЦК и активного участника международного коммунистического
движения. Правда, его влияние на культурную политику конца 40-х гг. нс
упоминалось (“Выдающийся деятель партии.” -- ’’Правда”, 26 февраля
1966 г.). Напротив, совершенно по-другому прозвучали слова Твардовского
в связи со смертью Ахматовой (“Достоинство таланта.” — ’’Известия”, 7 марта
1966 г.), самым большим противником которой был именно Жданов. В этой
статье шла речь о подлинности чувств и о том, что ее “чистой и ясной поэзии”
предстоит “долгий бет по времени”. Здесь рядом оказались память о “палаче”
и о “жертве”, соединенные своеобразным силовым полем.

174 В редакциях “Нового мира” и “Октября” были произведены кадровые
изменения, которые, вероятно, можно интерпретировать как “предупрежде-
ние” (Solzcnicyn 1975, S.186f.). С высоких постов в редакции “Нового мира”
были сняты самые близкие, опытные и долго работавшие сотрудники Твар-
довского А. Дементьев и Б. Закс. Твардовский, вновь пригрозив отставкой,
потребовал встречи с главным идеологом партии Сусловым, по тот лишь
призвал его по телефону “подчиниться партийной дисциплине” и остаться на
своем посту. Твардовский же сам выбрал новых сотрудников — Ч. Айтматова,
Е. Дороша и сотрудника “Известий” М. Хитрова (Laksin 1989, S. 220).

175 Между тем о том, как стремились понимать научно обоснованный анализ
в литературе, свидетельствовала дискуссия “Актуальные проблемы
литературной критики и литературоведения” (“Вопросы литературы”, 1966 г.,
№ 6). Хотя в ходе ее и шла речь о необходимости анализа произведения как
художественного целого, этому сопутствовало и отмежевание нс только от
вульгарной социологии, по и от формализма 20-х гг. и его “некритических”
последователей, приверженцев структурного анализа (здесь можно увидеть
начало полемики со структурализмом, формировавшимся в Советском Союзе
в 60-е гг.). Одновременно порицалось “бездумное применение метода
критического реализма” и возвещалось о борьбе против пего (см. также
Kretzschmar 1988). Отклонение критического реализма основывалось па
неполном изображении сто собственного понимания, которое сводилось к
“классификации чисто внешних признаков” и па критике свойственных ему
“ошибок формалистического характера”. Применение понятия “формалис-
тический” имеет в данном случае двойное значение, относясь, с одной стороны,
к формальной школе 20-х гг., а с другой имеют привкус “боевого лозунга” с
отрицательной направленностью, находившегося в обращении с конца 40-х гг.
По поводу критики формализма и структурализма в Советском Союзе см.
также Eimcrmachcr (1969) и Gunther (1979).
176 Этот роман Быкова и через год после своего появления в “Новом мире”
служил отрицательным примером издательской политики журнала (“Правда”,
27 января 1967 г., док. № 83). Свирский упоминает о санкциях против автора,
как, например, о запрете поселиться в Москве (1979, S. 495 f.). Появившийся
в “Новом мире” примерно тогда же роман Б. Можаева “Из жизни Федора
Кузькина”, по жанру могущий быть причисленным к деревенской прозе, также
подвергался критике как в указанной, так и в последующих статьях (Witte
1983, S.79). Произведения такого рода главным образом и способствовали
затяжкам выхода “Нового мира”. Так, в 1966 г. в качестве последнего номера
журнала вышел 10-й (ATS IPI № 444 1967; Trifonow 1986, S. 23). Настроение
в редакции, в том числе па протяжении трех следующих лет до отставки
Твардовского, было такое, словно каждый номер выпускали как последний
(Laksin 1989, S.221, Kondratovic 1991, S. 288). Документацию,
рассказывающую о напрасных попытках воплотить роман Можаева на сцепе
под названием “Живой”, длившихся с 1968 г. до премьеры в феврале 1989 г.,
составила Г. Аксенова (Театр па Таганке, 1989, ср. также Kondratovic 1991,
S.227 ff.).

177 По поводу понятия “сама жизнь”, дававшего важные критерии
формирования позиций в литературе и искусстве см. Gunther 1993, S. 190.
Тенденция проверять многократно цитировавшиеся тексты классиков с точки
зрения их содержания и использовать в качестве аргумента против догмы
обозначается у аитидогматиков именно в это время (Hubner 1970 (a), S. 45).

178 Среди лауреатов Государственной премии 1967 г. был и писатель В. Розов
(“Правда”, 6 ноября 1967 г.), подвергнутый критике за свою пьесу “АБВГД”.
Тем самым обнаружилось, что Государственная премия применяется и как
средство “реабилитации” или реинтеграции и оказалась для этого пригоднее,
нежели более “весомая” Ленинская премия. Если в 1968 г. Государственной
премии п были удостоены два автора антидогматичсской направленности,
Айтматов и Залыгин, то это могло быть последовательным воплощением в
жизнь замыслов, связанных с учреждением премии. Хотя литературная
общественность и знала, что произведения обоих печатались в “Новом мире”,
официальная печать тщательно избегала упоминания об этом (Kondratovic
1991, S. 319. Только сама редакция “Нового мира” поместила в№ 11 за 1968 г.
соответствующее сообщение). В 1966 г. наряду с Государственной премией
были учреждены и другие литературные премии. Согласно заметке в “ЛГ” от
24 февраля, Министерство обороны учредило премию трех степеней за
литературные произведения об армии, которая должна была присуждаться
ежегодно 9 мая — в День Победы. Ес целью было поощрение авторов па
создание большего числа произведений о современной армии, и тем самым
премия должна была служить “патриотическому воспитанию молодых бойцов”.
Этот шаг Министерства обороны не удивляет, ведь уже за два года до
описываемых событии высокопоставленные военные осуждали пацифистские
тенденции в литературе и кино (см. прим. 159). Далее, комсомол учредил
названную именем писателя Н. Островского премию по литературе,
драматургии и киноискусству, которая должна была присуждться ежегодно
29 октября, в дсппь рождения молодежной организации (“ЛГ”, 19 мая 1966 г.).
Название премии является программным, указывая па ожидания, связанные
с литературными произведениями, которые считались достойными награды.

179 Это сотрудничество с точки зрения А. Кондратовича, ответственного в
“Новом мире” за контакт с цензурными ведомствами, представляет собой и
“игру” компетенций. “Главлит вопреки видимости явно не имел права что-
либо запрещать. Напротив, ЦК не хотел бы показывать, что он исключает
что-либо из рукописей номера”. Вместо этого там говорили, что содержание
журналов — дело секретариата СП. “Мы по вмешиваемся в работу творческих
союзов” (Kondratovic 1991, S. 416, 407. Выделено автором).

180 Антидогматическпс промежуточные топы такого рода слышались в 1966 г.
в разной форме в литературных газетах и журналах и свидетельствовали об
ожиданиях литературно-политического характера и препятствиях на пути их
осуществления. Так, А. Дашичсва (“Художественная правда и компромиссы
в искусстве” — ’’Советская культура”, 6 января 1966 г.) жаловалась на
искажающие изменения, возникающие при переработке литературных
произведений в фильмы или оперы. При этом особенно тяжкие последствия
имело, по словам автора, придание вновь создаваемому произведению
положительного финала, непредусмотренного оригиналом, или добавление
назидательного комментария. В рамках дискуссии о социалистическом
реализме (“Вопросы литературы”, 1966 г., № 10) В. Шрагнп сетовал па
недостаточность рассмотрения новых эстетических явлений в целях их
пнструмеитализаци с точки зрения прочной теоретической конструкции. Это
ведет к апологии нынешних общественных отношений и к высокомерию. Вновь
создаваемая картина действительности оказывается поневоле несовершенной.
Против этой попытки преодоления определенных догм там же выступил
А. Дымшиц, указав па “аксиоматические решения” которые человечество
выработало па протяжении своего развития и которые служили ориентирами
также при анализе новых явлений.

181 Прежде чем Солженицын предложил “Раковый корпус” “Новому миру”,
оп показал Твардовскому роман “В круге первом”, в основе которого — его
лагерный и тюремный опыт конца 40-х — начала 50-х гг. Дискуссии в редакции
“Нового мира”, отчасти сопровождавшиеся жестким столкновением миопий,
по по ставившие под сомнение значение романа, отражены в Laksin 1990 7,
S. 129. Секретарь ЦК Лебедев (в действительности Лебедев был помощником
Хрущева. — Прим, псрсв.), которому Твардовский тогда дал рукопись на
отзыв, посоветовал ему никому се по показывать, не говоря уже о публикации.
Оп начинал сожалеть о том, что помог при публикации “Ивана Денисовича”
(Laksin 1990 7, S. 134). И действительно, “В круге первом” не мог тогда выйти
в Советском Союзе. Уже осенью 1965 г., может быть, нс случайно в момент
ареста Даниэля и Синявского, состоялся обыск у одного знакомого
Солженицына, в квартире которого оп хранил свой архив и рукописи, включая
написанную в 1950 г. в лагере пьесу “Пир победителей”. Все это было
конфисковано. Несмотря па псдопократпыс протесты Солженицына, его
ранняя пьеса распространялась в догматических кругах СП и была исполь-
зовапа как доказательство сто антисоветской позиции. На заседании секции
прозы СП, во время которого обсуждался “Раковый корпус”, нашлись и
защитники этого романа, например, Каверин п Бакланов. Солженицын
позволил себе прочитать во время двух публичных выступлений, — остальные
были спешно отменены после того, как секретарь парткома Института
востоковедения, где состоялось одно из выступлений, получил выговор, —
отрывки из обоих романов. Тем временем “Раковый корпус” распространялся
в самиздате, одна его глава в 1967 г. появилась па Западе. В ту пору такая
предварительная публикация делала в принципе невозможной любую
дальнейшую публикацию в Советском Союзе, следовательно, такой шаг можно
оценить как “коптрапродуктивпый”. О событиях вокруг романа, обо всех
перипетиях от надежды до краха см. Solzcnicyn 1975, S. 125, 130, 162-173,
189; Scammcll 1985, S.567-584; Z. Medved’ev 1974, S. 72-75; ”Ubcr
Solschcnizyn” 1973, S.314-317, Kondratovic 1991, S. 47, 66 ff., 148 f., 163,
Cukowskij 1992 12, S. 178 f., Bcyrau 1993, S. 196, Litcratur und Repression
1970, S. 87-92 (выдержки из протоколов заседаний). По поводу Симонова
см. Kondratovic 1991, S. 80 ff. Цензурные ведомства сделали А. Беку гнусное
предложение сразу же опубликовать сто “трудный” роман с выплатой полного
гонорара пе в “Новом мире”, а отдельной книгой. При этом цензоры
руководствовались тайной мыслью отделаться символическим тиражом,
вероятно, в 3 000 экз. вместо того, чтобы предоставить автору для публикации
журнал, выходивший 100 000-пым тиражом (Kondratovic 1991, S. 168 f.).

182 По этому комплексу проблем высказывался Ю. Галапсков, соиздатель
нелегальных журналов, в своем открытом письме Шолохову после выступления
писателя па XXIII съезде. Он сетовал пе только па его отношение к процессу
Даниэля и Синявского, как это делала Л. Чуковская, по и па всю систему
литературной бюрократии. Он проявил свое недовольство тем немногим, что
было официально разрешено. Если советские читатели с начала 60-х гг. снова
начали знакомиться с такими авторами, как Пастернак, Ахматова, Цветаева,
Хлебников, Мандельштам, Булгаков, Платонов и др., то это большей частью
по “благодаря СП” (которому было подчинено большинство литературных
журналов), а “несмотря на его существование”, часто еще “почти нелегально,
со страхом перед административным и моральным осуждением, а нередко и
перед судебным преследованием” (“Грани”, 1967, № 67, с. 126, немецкий
текст у Gcrstenmaicr 1971, S.227-235). В начале 1967 г. Галапсков был
арестован за публичное выступление в защиту Даниэля и Синявского. Он
умер в лагере в начале 1971 г. О постепенном возобновлении публикаций
произведений Булгакова, начиная с “Жизни господина де Мольера” см. Laksin
(1989, S.443 f.X

183 Из дневника Кондратовича (1991 г.) можно узнать, что повседневная
работа сотрудников Главлита и ЦК меньше определялась тактическими
соображениями и мыслями о несомненно существовавшей “генеральной
линии”, нежели страхом и неуверенностью как следствиями давления и
постоянного контроля, в том числе взаимного. Страх сделать что-либо
неправильно был по меньшей мере столь же велик, сколь и боязнь
(“необоснованно”) разрешить рукопись к печати.

184 Принцип равновесия ударов, наносившихся направо и палево, был, по
словам Лакшина, “выработан в худшие годы борьбы против опозиции (1989,
S. 221). Тем самым “сбалансированность” предстает всего лишь тактическим
приемом.

185 Выдержки из протокола заседания, посвященного “Новому миру”,
напечатаны в “Политическом дневнике” 1964-1970, Амстердам, 1972, с. 184-195;
новая публикация, основанная па документах СП, также в “Октябре” № 8 1990
(“Из истории...” с. 179 и сл.). Одной из тем было дело Солженицына.
Твардовский защищал произведения этого автора, опубликованные в “Новом
мире” и особенно подчеркивал значение “Ивана Денисовича”. Другие
выступавшие (Грибачев, Г. Марков) пытались приуменьшить значение
повести, представить его как только историческое или доказать задним числом,
что Солженицын “недоволен пашей системой и пе друг моему пароду”
(Турсуп-заде). В качссствс дополнительного аргумента в том же направлении
служили публикации “Ракового корпуса” па Западе. Эпопея в стихах самого
Твардовского “Теркин па том свете” также не нашла общего согласия, когда
зашла речь о пей. Полемика между “Новым миром” и “Октябрем” приняла
еще раньше как бы демонстративную форму из-за того, что “Известия” с
небольшим промежутком времени поместили статьи представителей каждого
лагеря, направленные против публикаций противостоявшего журнала
(Н. Грибачев. “Логике вопреки.” — “Известия”, 19 февраля 1967 г. и
В. Яковлев. “Читатьпевозможпо без слез.” — “Известия”, 28 февраля 1967 г.)
186 Писателю Константину Паустовскому, последовательно придерживав-
шемуся аитидогматических взглядов, в этом году исполнилось 75 лет, но он
пе получил накануне дня рождения никакой награды. Только несколько дней
спустя ЦК КПСС решился удостоить писателя ордена Лепина после того,
как Идеологическая комиссия ЦК предварительно вычеркнула его имя пз
списка кандидатов па звание Героя социалистического труда (“Политический
дневник” 1964-1970, Амстердам, 1972, с. 252). О торжествах по случаю 75-летия
Паустовского, состоявшихся в июне в переполненном Доме литераторов,
сообщает Г. Свирскпй. Он цитирует речи Каверина и Яшина, говоривших об
искренности юбиляра, который отсутствовал из-за смертельной болезни.
Каверин придал торжествам большее значение для литературной жизни, чем
проведенному незадолго до них IV съезду писателей СССР (см. о нем ниже)
(Svirskij 1979, S.414 ff.).

187 Интересна различная оценка аплодисментов, которыми встречали ораторов
после объявления об их выступлениях. В этом смысле лидировал Шолохов,
па долю которого достались “Бурные, долго нс смолкающие аплодисменты.
Все встают” (с. 171). Такая реакция имеет, несомненно, псесколько причин:
присуждение Нобелевской премии за 1965 г., вручение ордена Ленина и 62-
лстие писателя, пришедшееся па время работы съезда, возможно, и ожидание
занимательной речи. Вслед за ним выступали председатель Союза писателей
Вьетнама Нгуен Дипь Тхи и греческий писатель Костас Кодзиас — возможно,
в знак солидарности с соответствующими странами ввиду вторжения войск
США во Вьетнам и военного путча в Греции (“Бурные аплодисменты. Все
встают” — с. 198, 148). Примерно такого же приема удостоились председатель
Союза писателей ГДР Апиа Зегерс (“наш друг”) и лауреат Международной
Ленинской премии Пабло Неруда (“Бурные, продолжительные аплодис-
менты” и “Продолжительные, долго не смолкающие аплодисменты” —с. 114,
152). Большинство других советских писателей и зарубежных гостей привет-
ствовали “аплодисментами”, а Федин как первый секретарь Правления СП
СССР и Тихонов как самый старший среди делегатов удостоились “продол-
жительных аплодисментов” (с. 9, 214). Но в это время Г. Марков как член
партии был, несомненно, важнейшей фигурой в Секретариате СП (Федин
был беспартийным) (ATS/ IPI № 459/1967). В 1971 г. оп стал первым секре-
тарем и заместителем председателя, а после смерти Федина в 1977 г. предсе-
дателем Союза и оставался на этом посту до 1986 г.

188 Номера страниц относятся к “Стенографическому отчету четвертого съезда
писателей”, М., 1968 г. Приветствие ЦК КПСС съезду и речь Шолохова в
сокращении напечатаны в “Ost-Problcmc” 1967 12, S. 343-347. Отдельные речи
в переводе па немецкий см. в “Sowjctwisscnschaft. Kunst und Litcratur” 1967 9.
Обобщение важнейших тем съезда па основе речей, опубликованных в печати
до появления стенографического отчета даст Р. Hubner 1970 (с), S. 9. У него
можно встретить и данные о возможных причинах запоздалого, по сравнению
с уставным сроком (1963 г.) созыва съезда (ужесточение идеологического
курса, кампания против формализма в 1963 г., смена власти в 1964-1965 гг.,
процесс против Даниэля и Синявского в 1966 г. (S. 3). Ж. Медведев подтвер-
ждает впечатление о том, что в предвидении предстоявших юбилеев па съезде
обращалось внимание па сохранение возможно большей сплоченности (1974,
S. 76 f., см. также Kondratovic 1991, S. 336). Журнал из ГДР ’’Borsenblatt
fur den Deuschcn Buchhandcl” дал абсолютно некритическое сообщение,
подчеркивавшее праздничный характер съезда (“За умы и сердца
миллионов.” — 1967, № 25, S. 467 f.)

189 С начала 1967 г. “Литературная газета” выходит раз, а по три раза в
неделю, как прежде, но в большем объеме, обусловленном появлением ряда
разделов, посвященных нелитературным темам.

190 Письмо было послано также примерно 70 писателям, не делегированным
па съезд, и редакторам примерно 30 газет и журналов. Чтобы воспрепятство-
вать возможному перехвату письма, Солженицын посылал сто из разных
районов Москвы и в разное время. Уже через псколько дней оно
распространялось в самиздате и на Западе. К началу съезда письмо было
известно практически всем его участникам. Еще до окончания съезда в сто
президиум поступил проект резолюции с требованием обсудить письмо
Солженицына, подписанный примерно 80 писателями, среди которых были
Паустовский, Каверин, Тендряков, Трифонов, Аксенов, Быков. Твардовский
также заявил о полном согласии с содержанием письма. Солженицын получил
письма и телеграммы солидарности от многих коллег (Solzenicyn 1975,
S. 198-206, Scammcll 1985, S. 585, Z. Medved’ev 1974, S. 76-79, Al’tsuler Dry-
zakova 1985, S. 209 f., Kasack 1983, S. 32 f., Korjakov 1977, S. 446, Kondratovic
1991, S. 30-34, Beyrau 1993, S. 200). В воспоминаниях P. Орловой и Л. Копе-
лева утверждается, что Павел Когоут зачитал письмо в 1967 г. с трибуны Союза
писателей, после чего присутствовавший там заведующий отделом ЦК покинул
зал (1987, S.256). В следующем письме, датированном 12 сентября 1967 г.,
Солженицын жаловался на то, что до сих пор пе получил ответа на письмо IV
съезду писателен и па отсутствие ясности относительно “Ракового корпуса”.
Точно так же он сетовал па усиление клеветнических измышлений в свой
адрес (Solzenicyn 1975, S. 560 f.). Вслед за этим его пригласили па заседание
Секретариата СП, во время которого было, с одной стороны, выражено
неодобрение второму письму, с другой стороны — состоялось обсуждение
романа, по без принятия решения о публикации (“Litcratur und Repression
1970, S. 157-172, Dor Fall Solschcnizyn 1970, S. 42-62, “Октябрь” №8 1990
(“Из истории...” с. 268 и сл.). Письмо, которое в данной связи Солженицын
направил лично Брежневу, осталось без ответа. Кондратович следующим
образом оценивает ситуацию: “Решил бы Брежнев в одиночку проблему
Солженицына? Солженицын стал к тому времени проблемой, единоличную
ответственность за разрешение которой никто нс рискнул взять па себя” (1991,
S. 112). Кроме того, в 1967 г. в ЦК еще пе было единства относительно того,
как следовало поступать с Солженицыным (Ebd., S. 142 f.).

191 Отсутствие Оренбурга па съезде объясняется тем, что он с начала до
середины 60-х гг. подвергался резким нападкам из-за публикации мемуаров
в “Новом мире”. Он, очевидно, нс чувствовал после этого потребности
испытать па себе ритуал съезда. Официальным поводом поездки была
телеграмма от Стспдалсвского общества из Рима, но Эренбург оказался нс
единственным отсутствовавшим. Речь шла даже об отсутствии 10% делегатов
(ATS IPI № 459 1967) и видных зарубежных гостей, в том числе Ж.-П. Сартра
и Л. Арагона, неучастие которых, вероятно, следует рассматривать в связи с
осуждением Даниэля и Синявского.

192 Амальрик различает внутри оппозиции два поколения — поколения 1956
и 1966 гг. Первое отмечено воздействием XX съезда, волнений в Польше и
восстания в Венгрии, второе — воздействием процесса против Даниэля п
Синявского, чехословацких реформ 1967-1968 гг. и их насильственного
прекращения в августе 1968 г. Поколение 1956 г. — “студенты-неудачники”,
к которым Амальрик причисляет себя, Галапскова, Гинзбурга и др., поколение
1966 г. — представители “истэблишмента”. (Amal’rik 1983, S. 37 f.) (1993)
193 Подробное освещение хода процесса см. в “Посеве”, февраль 1968 г. и у
Gcrstcnmaier 1971, S. 102-107. Там названы и имена некоторых впоследствии
выдающихся диссидентов, присутствовавших в зале суда или возле него,
например, бывшего генерала П. Григоренко, П. Якира (историка и сына
командарма, расстрелянного в 1937 г.), А. Есенина-Вольпина (сына лирика
Есенина), П. Литвинова (внука бывшего наркома иностранных дел СССР и
посла в США), а также жену осужденного Ю. Даниэля. Документы о процессе
па немецком языке см. в “Litcratur und Repression” (1970, S. 65-85). Атмосфера
перед зданием суда, в его коридорах и в зале, характеризовавшаяся
провокациями со стороны агентов КГБ, слежкой за родственниками
осужденных и шумом, который поднимали специально приглашенные
зрители, описывается в Amal’rik (1983, S.47 ff.). Орлова и Копелев подчер-
кивают мужественное выступление защитников (1987, S.256 f.). Информацию
об официальных сообщениях печати дает ATS/IP1 № 491, 17.2.1968: после
того, как статья в “Известиях” от 16 января 1968 г. выдвигала в центр внимания
исключительно “платную деятельность в качестве агентов”, ставя се в вину
подсудимым, в статье “Комсомольской правды” двумя днями позже
предпринимались усилия более дифференцированно представить обвинения
в сочетании с ироническими замечаниями по адресу “истерического воя насчет
свободы”, доносящегося с Запада. Были названы имена нескольких
известных западноевропейских писателей и художников, которые “к
сожалению” присоединились к разным ходатайствам о помиловании. Но
письма протеста государственному и партийному руководству были написаны
и подписаны также известными советскими писателями и учеными, в том
числе Паустовским, Кавериным, Аксеновым, Вяч. Ивановым, В. Топоровым
и др. (“Posev”, Marz 1968, S. 6, August 1968, S. 15 f.). В них отчасти прово-
дились параллели и с 1937 г. Начало положили своим “Воззванием к мировой
общественности” еще во время процесса Л. Даниэль-Богораз и П. Литвинов
(“Posev”, Fcbruar 1968, S.8, в немецком переводе Gcrstenmaier 1971, S. 240 ff.),
которое они передали западным корреспондентам, ждавшим перед зданием
суда. В свою очередь, статьи в “Известиях” и “Комсомольской правде”
вызвали возражения многих читателей (Scammell 1985, S. 617). На заседании
секретариата Московской организации СП резко осуждались “подписанты”
и “подписаптство” (жаргонное наванис тех, кто ставил подписи под письмами
протеста и подписание таких писем), особенно потому, что эти письма
публиковались на Западе и тем самым оказывались па руку идеологическому
противнику. Было решено потребовать отчета от каждого коллеги (“Осуждение
беспечности, беспринципности и клеветы.” — “Литературная Россия”, 1 мая
1968 г.). Имена в статье названы нс были. Регулярно выходивший с 1968 г.
подпольный журнал “Хроника текущих событий” в своих втором и третьем
номерах поместил список из 91 имени деятелен культуры и пауки, которые
из-за своих писем или подписей подверглись партийным взысканиям или
были уволены (“Posev”, Fcbruar 1968, S. 5-9). Например, письмо Копелева
см. (1977, S. 40-46). Вслед за тем он получил сначала строгий выговор от
секретариата Московской организации СП, месяц спустя был исключен из
партии п потерял работу. Беседу с представителем Московского горкома партии
см. Kopelev, 1977, S. 40-46.

194 В целом между 1965 и 1970 гг. состоялись, как утверждается, 50 процессов
против инакомыслящих (Svirskij (1979, S. 537). Уже в сентябре 1967 г. трос
молодых московских писателей, — Вл. Буковский, В. Делоне и Е. Ку шов, -
были осуждены соответственно к трем и одному году тюрьмы (последний
условно), т. к. они публично выступили против длительного пребывания
“четверых” под следствием. Обвинение в соответствии со ст. 190 гласило
“нарушение общественного порядка” (“Posev”, Januar 1968, S.2 u. 18-21, в
немецком переводе “Litcratur und Repression^ 1970, S.65-75). По поводу
процессов см. также D.Kaminskaja (1987), адвокат П. Литвинова, которая
после процесса была репрессирована и оказалась вынужденной эмигрировать.
Позже, после осуждения А. Гинзбурга и др., В. Делоне обратился в
“Литературную газету” и “Комсомольскую правду”. Он в наступательном топе
защищал меры, к которым прибегали самиздатовскис авторы, лишенные
возможностей официальной публикации, и протестовал против псопублико-
вания произведений Солженицына и других авторов, “засвидетельствовавших
своп гражданские чувства”. К тому же он отметил тот факт, что Добровольский,
повторно осуждавшийся с 1958 г. и психически неустойчивый, дал показания
па своих друзей. (См. Gcrstenmaicr 1971, S.104 ff). Наряду с криминализа-
цией нонконформистов все чаще использовалось их помещение в
психиатрические больницы. Затем предпринимались попытки задушить в
зародыше всякую симпатию народа к диссидентам. Этому должно было
способствовать искаженное изображение их деятельности, как, например, в
статье из “Известий”, упомянутой в примечании 195. Картину преследований
завершало психологическое давление па родственников.

195 Письмо было дополнительно подписано генеральным прокурором
Р. Руденко, первым секретарем Московского горкома партии В. Гришиным
и министром внутренних дел СССР Н. Щслоковым. Оно содержало краткие
биографии участников протестов против процесса “четырех” и каталог мер
по подавлению новых “антисоветских” выступлений. Так, следовало
проверить возможность принудительного помещения бывшего генерал-майора
Григоренко в психиатрическую больницу, Есенину-Вольпину, известному
математику и сыну лирика Есенина, предполагалось разрешить посещение
симпозиума в США, во время которого лишить его советского гражданства.
Якиру, Литвинову и Богораз в случае продолжения их акций планировалось
запретить выступать в Москве и выселить в отдаленные, в том числе и друг
от друга, области страны (Западная Сибирь, Казахстан) (“Донос в ЦК”,
1993, с. 92 и сл.). Эти намерения были в значительной степени выполнены
из-за публичных протестов названных лиц против вторжения советских войск
в ЧССР в августе 1968 г. (Ср. Gerstcnmaier 1971, S. 18,80 ff., 120ff., 168 f.)
196 Ср. Kuhn, 1980, S.4, 34 ff., 63 f., 87 f., 119,151, 175. Можно было бы
возразить, что при рассмотрении негативных последствий культа личности
Сталина со времени XX съезда вторая мировая война выносилась за скобки.
Сказанное, однако, ничего не меняет в факте существования противоположных
политических тенденций, проявившихся соответственно в 1956 г. и во второй
половине 60-х гг. На эти тенденции еще раз обратил внимание писатель
Г. Свпрский в своей речи на партийном собрании Московской организации
СП, состоявшемся 21-22 января 1968 г. Оп посвятил свое выступление практике
цензуры и обвинил тех, которые ратовали за реабилитацию Сталина, в
антипартийном поведении. “За Сталина, — говорил он, -- выступают все тс,
кому собственные привилегии дороже интересов партии и парода”. И далее:
“Да, в Союзе писателей существуют две группы. Их разделяют ис литературные
жанры, нс возраст или литературные пристрастия. Водоразделом между ними
служит XX съезд”.(“Posev”, September 1968, S.58, в немецком переводе
Gcrstcnmaier 1971, S. 311-315). Тем самым Свриский упрекает ортодоксальные
силы в отходе от решений XX съезда. В свете этого статья Чаковсокого,
опубликованная несколько дней спустя, может рассматриваться как
опровержение обвинения. Между тем исключение Свирского из партии как
раз из-за этой речи (“Poscv”, Fcbruar 1969, S.7) подтверждает правильность
именно его тезиса, сформулированного в этом выступлении.

197 Существуют различные мнения о действительном пространстве принятия
решений по отношению к партии и цензуре, в пределах которого мог
действовать Федин, когда речь шла о публикации “неудобных” произведений.
Ср. Всугаи 1993, S.201 f., Kondratovic 1991, S.161, 165, 170, 191, 429. Во
всяком случае, Федин нс делал тайпы из своей антипатии к Солженицыну.

198 Воронков был в руководстве СП, несомненно, “связным” с Главлитом и
ЦК и в этом качестве постоянным собеседником редакторов журналов. В
дневнике Кондратовича (1991) ему посвящены многочисленные записи.
Будучи большей частью подчеркнуто вежливым, даже сердечным, он нередко
играл роль утешителя, “к сожалению, бессильного”, в частности, при
разгроме редакции “Нового мира” в феврале 1969 г. (см. ниже). В этих
условиях “добро”, которое он дал на публикацию “Ракового корпуса”, могло
ему мало что стоить. Тем временем этот роман, как и “В круге первом”,
распространялся в “самиздате”, так что их передача па Запад была в некотором
роде запрограммирована. Теперь возможность быстрой частичной публикации
“Ракового корпуса” в “Новом мире”, долженствовавшей предупредить
публикацию иа Западе, связывалась с условием, согласно которому
Солженицын должен был дистанцироваться от пропанандистского “исполь-
зования” идеологическим противником своего письма делегатам IV съезда.
Очевидно, редактор Лакшин внес соответствующие предложение в процессе
переговоров. Но в результате акции высоких советских инстанций, имевшей
провокационный характер, — чего поначалу нс распознала редакция “Нового
мира”, — роман попал в эмигрантский журнал “Грани”, выходивший во
Фрапкфуртс-па-Майпе. Из-за этого его публикация в СССР стала невоз-
можной (ср. НьЬпсг 1969 (b), S.32, Всугаи 1993, S.203, детально см.
Kondratovic 1991, S.212 f.). Уже вскоре было объявлено о переводах. По
собственной инициативе, памятуя о низком из-за спешки качестве переводов
“Одного дня” Солженицын направил письма в “Монд”, “Упита” и Секрета-
риат СП (с копией в “ЛГ” и членам СП), в котором указал, что нс предоставлял
рукопись в распоряжение никакому западному издателю и нс признал бы
публикацию правомерной. Обоснованность его опасений по поводу качества
перевода доказывает и Hubner (1970 (b), S.14). В июне па Западе, сначала
по-русски, вышел роман “В круге первом”. Одновременно Солженицын
закончил работу над “Архипелагом ГУЛаг” и готовил рукопись к передаче
па Запад, которая оказалась успешной (Solzenicyn 1975, S. 230-266, 591-594,
Laksin 1989, S. 213, Scammcll 1985, S. 622-630, 635, 646). Сторону событий,
касавшуюся передачи рукописи из Советского Союза западным издательствам,
рассматривают Z.Medvcd'ev (1974, S.84-97, 103, Hinglcy 1981, S.247 и Hubner
(1970 (b), S. 13-15). Другие документы в “Посеве” за апрель, май, август,
сентябрь 1968 г., в немецком переводе см. “Literatur und Repression” 1970,
S. 114-122, Dor Fall Solschenizyn 1970, S. 84-87.

199 Об истории возникновения письма Твардовского и его реакции па
распространение документа, а также по поводу предположений о путях
рапсрострапепия см. Kondratovic 1991, S.163, 165, 328. Письмо Твардовского
было впервые опубликовано в Советском Союзе в 1990 г. (“Нам решать...”,
1990 г.).

200 Kondratovic 1991, S.215, 245. “Взрывоопасность” тем, обсуждавшихся
па пленуме ЦК, прежде всего стремлений к реформам в Чехословакии и
Польше, прослеживается в том, что, в отличие от обычной практики, в печати
пе было подробного сообщения о нем. В “Правде” (И апреля 1968 г.) была
перепечатана только резолюция. Вообще информация об этих двух странах
доходила до советских читателей очень скудно. Ср. ATS IPI № 502 1968 (14
мая). Зато о “пражской весне” регулярно и подробно сообщали принимав-
шиеся в СССР западные радиостанции (Gerstenmaier 1971, S.158).

201 Цитата из ATS IPI № 502 1968. Здесь выдвигается и тезис, в соответствии
с которым среди тех, кто поддерживал неугодных авторов и представителей
интеллигенции, вышедших на демонстрацию, были, вероятно, и высокопостав-
ленные партийные работники. В доказательство приводилось слово “пере-
рожденец”, всплывавшее в упомянутых статьях без указания имен и
применявшееся только в тех случаях, когда ранее имело место идеологическое
совпадение с линией партии. Это было еще одной причиной сохранения хода
пленума в секрете.

202 Я. Эльсберг. “Литература, объединяющая людей.” — “Правда”, 19 января
1968 г.; Г. Куницын. “Партийность и народность советской литературы.” -
“ЛГ”, 17 апреля 1968 г. Примечателен тот факт, что литературовед Эльсберг,
исключенный в 1962 г. из СП за доносительство при Сталине, смог шесть лет
спустя вмешаться в дискуссию, причем его статья была опубликована на
видном месте. Это был еще одни признак изменения атмосферы (см. прим. 118).

203 В деле Тендрякова, согласно частной информации, речь шла о его
возражении против публикации интервью с ним в английской газете. Перевод,
очевидно, был настолько плох, что некоторые высказывания писателя оказались
искаженными. Если, однако, знать последовательно антидогматпчсский образ
мыслей Тендрякова, то использование его имени для противопоставления
Солженицыну будет самой настоящей подлостью.

204 Z. Medved’cv (1974, S.102). Но в целом число тех, кто поддерживал
Солженицына, снизилось. Если сто письмо делегатам IV съезда вызвало
широкий отклик среди коллег-писателей, то полгода спустя лишь немногие
реагировали на неопубликованно “Ракового корпуса”. Это, возможно, было
следствием давления руководства СП на “сочувствовавших” с помощью таких
мер, как отклонение или замедление прохождения публикаций, что нередко
затрагивало именно авторов “Нового мира”, аннулирование поездок за границу
и партийные взыскания (cbd. S.85). Письма Твардовского и Каверина -
отдельные эпизоды. Солженицын нашел поддержку у детекого пиеателя и
литературоведа, к тому времени 85-летнего К. Чуковского, па даче которого
он провел некоторое время с сентября 1965 г. и у Ростроповича и Вишневской,
которые также предоставили ему жилье па своей даче (cbd. S.81, Cukowskij
1992 12, S.175, Wischncwskaja 1987, S. 372, 394). Готовность Чуковского к
помощи по помешала ему критически рассматривать своего гостя: “В сущности,
его интересовала только одна тема — /.../ “Один день”. Все остальное было
для пего словно в тумане. Его нс интересует литература как таковая, он видит
в пей только средство протеста против враждебных сил. Вообще он очень
целеустремлен и не оглядывается по сторонам” (Cukowskij 1992/12, S.176).
На заседании Рязанской организации СП РСФСР 4 ноября 1969 г., па котором
оп был исключен из СП (см. ниже), Солженицын говорил о “горе
поздравлений” к своему 50-лстию (в ноябре 1968 г.), но эти поздравления
были задержаны руководством СП (Litcratur und Repression 1970, S.179,
Kondratovic 1991, S.330 f.). О нарушениях Гражданского кодекса в результате
искаженного воспроизведения отрывков из неопубликованного в статье “ЛГ”
от 26 июня 1968 г. см. Z.Mcdvcd’cv 1974, S.99 f.

205 Litcratur und Repression 1970, S. 139-151, Der Fall Solschenizyn 1970,
S. 110-113. В обоих сборниках документов полностью воспроизведено
упомянутое письмо физика В. Турчина (S. 151-156, S. 98-102). Относительно
подлинности пли фальсифицированности попавших на Запад писем,
заявлений и т. д., см. Hubner (1970 (b)) и Gcrstenmaicr (1971, S.18).

206Orlowa-Kopclcw 1985, S.406-409; Orlowa-Kopclcw 1987, S.259; Gcrstenmaicr
(1971, S. 161-169 (опа цитирует книгу Горбаневской об акции протеста. --
“Полдень”, Франкфурт-па-Майпс, 1970); Amal’rik 1983, S.92-97. Там же и о
возникновении правозащитного движения, S.65-115.

207 Solzenicyn 1975, S.279. Там же подробности о давлении, которое обком
партии оказывал па “Новый мир”, и без того поставленный в тяжелое
положение, требуя от пего подписи. Детали, в том числе об упорном отказе
Твардовского от подписи, см. Kondratovic 1991, S.288-291.

208 Одновременно различные комиссии горкома и райкома партии посещали
редакцию “Нового мира”, чтобы проверить качество работы первичной
парторганизации. (Laksin 1989, S.221, Kondratovic 1991, S. 219). Критическое
положение журнала заставило Твардовского просить о встрече с Брежневым,
которая, однако, все откладывалась до тех пор, пока нс была молча снята с
повестки дня после вторжения в Чехословакию (Laksin 1989, S.221, Kondratovic
1991, S.262 ff., 267 ff., 272, 277, 283).

209 Ср. Trifonow 1986, S.23. Одновременно увеличивались затяжки с выходом
отдельных номеров, отмечавшиеся уже в 1966-1967 гг., и все упорнее
становились споры с вышестоящими организациями (Главлитом и Отделами
культуры и пропаганды ЦК). Нс допускались к печати нс только литературные
произведения, например, некоторые главы “Деревенского днивника” Е. Дороша
или повесть В. Быкова, но и литературно-критические статьи п письма
читателей (Laksin 1989, S.221, Kondratovic 1991, это лейтмотив всего его
редакционного дневника. Кондратович был в редакции “Нового мира”
ответственным за контакты с цензурой). Был принят редакцией, но пе “пробит”
“роман-хроника” К. Икрамова “Дело моего отца”, посещенный показательному
процессу (процесс “право-троцкистского блока” в марте 1938 г. — Прим,
псрсв.) против его отца Акмала Икрамова, в 1924-1937 гг. первого секретаря
ЦК КП Узбекистана. В конце концов “так круто пошло, что в бухгалтерских
документах я подменял свою рукопись куском из детской приключенческой
повести” (Ikramow 1991, S. 8). Тем не менее в последнем и предпоследнем
номерах “Нового мира”, вышедших под редакцией Твардовского (12 1969 и
1 1970 гг.), еще удалось опубликовать “неудобные” произведения, например,
повести Трифонова “Обмен” и Айтматова “Белый пароход”. Некоторые
коллеги и функционеры СП советовали Айтматову по отдавать рукопись в
“Новый мир”, по в последнюю очередь из-за “особенно строгой проверки”
именно этого журнала (Kondratovic 1991, S. 459).

210 По распоряжению политического руководителя Советской Армии (речь
идет о начальнике Главного политического управления Советской Армии и
Военно-морского флота генерале армии А. А. Епишеве. — Прим, перев.)
гарнизонным библиотекам и офицерам было запрещено выписывать" Новый
мир”. Об этом говорил В. Войнович в своем выступлении 1 февраля 1985 г.
иа “Радио Свобода”, посвященном 60-лстию журнала (RL RFE, Материалы
исследовательского отдела, 28 февраля 1985 г.). До тех пор количество
подписчиков в армии составляло примерно 7 тыс. Но при проверке
выяснилось, что официального запрета пе было, а последовало лишь
настоятельное предупреждение па закрытом офицерском собрании. Число
армейских абонементов сразу же упало до 1 500, по затем к 1970 г. снова
возросло, достигнув 6 тыс. Благодаря “предупреждению” популярность
журнала только усилилась (Kondratovic 1991, S. 129).

211 Позиции Чалмаева и представленного им течения рассмотрены в связи с
анализом советской деревенской прозы у Witte (1983, S.80-91). Ср. также
Hubner 1973, S.245. В числе оспаривавшихся работ Чалмаева “Великие иска-
ния.” — “Молодая гвардия”, 1968 г., № 3, с.270-295 (посвящено 100-летию
со дня рождения Горького) и “Неизбежность.” — “Молодая гвардия”, 1968 г.,
№ 9, с. 259-289. По поводу содержания статей и возражений Дементьева см.
Solzenicyn 1975, S. 297-305. Очевидно, некоторые взгляды Чалмаева вызвали
интерес Солженицына (Scammell 1985, S.670 f.).

212 По поводу прямолинейности повомирской литературной критики, се “этики
сопротивления”, от которой опа пе отказалась и несмотря па все притеснения,
см. Cuprinin 1988, S.44. Были опасения насчет того, что ответ редакции по
сможет появиться. (Laksin 1989, S.228). (1990, S.211 f. 1991, S.426ff.). Нов
этом случае Федин как первый секретарь Правления СП СССР и формально
еще член редакции “Нового мира” дал согласие (Laksin 1989, S.228). Об
этом посещении Федина подробно сообщает Кондратович (1990, S.211 f., 1991,
S.426 ff.). В № 7 “Молодой гвардии” за 1988 г. последовал запоздалый отклик
па письмо 11-ти. Судя по статье Ст.Купясва (“Клевета все потрясает”) и по
письму нескольких “земляков” и коллег Твардовского по литературному труду
под названием “Об одной спекуляции”, против Твардовского выступили пе
писатели - авторы письма 11-ти, а собственная редколлегия (прежде всего
Дементьев, Лакшин и Буртип). Между прочим, эту аргументацию хотя и
косвенно, но настойчиво пытались довести до сознания Твардовского в ЦК.
Возражение появилось в “Юности” № 12 от 1988 г. под названием “Правда
правдой остается”, и главная его тональность заключалась в том, что, “к
сожалению, все еще заметны рецидивы прошлого”. Действительно, благодаря
такого рода соединению прошлого с настоящим в более четком свете
представала внутренняя связь между националистическими течениями,
начавшими проявляться с 1968 г., и нынешней поляризацией. В этой
публикации “Юности” цитировались некоторые письма читателей, посланные
Твардовскому в 1969 г. Из общего количества в 160 резко отрицательными
были только два письма.

213 Burtin 1987 (b), S.202, Kondratovic 1991, S.434 f., Trifonow 1986, S. 24.
Последний в ходе своей акции солидарности констатировал, что число коллег-
писателей, активно поддерживавших Твардовского, было не столь велико,
как ои предполагал. Напротив, существовала достаточно значительная группа,
которая нс относилась ни к приверженцам, пи к противникам, по в сомни-
тельных случаях молча одобряла позицию “завистников”. О “завистниках”
можно говорить потому, что и в пору тягот, которые переживал журнал,
опубликоваться в нем было “большой честью”. Об этом втайне мечтали даже
идеологические противники (Kondratovic 1991, S. 352). Если же писатели,
относившиеся к кругу авторов “Нового мира”, вдруг подвергались резким
нападкам, встречая в книжных издательствах недоверие, а то и огульное
отклонение своих публикаций, определенную роль в этом играли нс только
известные идсологчсскис причины, по и момент зависти. Письмо Трифонова
и Бакланова нс приняли пи “Литературная газета”, ни “Литературная Россия”
(Laksin 1989, S.227). То же произошло и с письмом солидарности,
присланным К. Симоновым. Приветственные письма поступили и из-за
границы, например, от Б. Рассела. Между прочим, кульминация кампании
пришлась па время, когда Твардовский после свержения лежал в больнице
(cbd, S.227 ff.).

214 Kondratovic 1991, S.166, 253 f. Примерно в то же время в связи с
публикацией его 6-томпого издания сочинений К. Чуковского призвали убрать
из исто краткую статью о переводе “Одного дня” на английский язык.
Чуковский отказывался шесть месяцев и сдался под угрозой издательства
уничтожить набор, причем рассматривал свой шаг как “постыдное преда-
тельство” (Cukowskij 1992 12, S.185). Некоторые из сто находившихся в печати
или уже опубликованных книг также использовались как “средство давления”
или, несмотря па официальное признание седовласого автора, подвергались
произвольной редакторской правке, а то и задерживались.

215 Laksin 1989, S.223, 225, 228, Kondratovic 1990, S.206. Еще в 1966 г. после
первых кадровых перестановок в редакции Твардовский, пригрозивший
отставкой, был призван остаться па своем посту с указанием па партийную
дисциплину (см. прим. 174.) Новыми мишенями были теперь редактора
Лакшин и Кондратович, которых в ЦК и Главлитс воспринимали как
“неудобных” (Kondratovic 1991, S.385, 395, 442). Предложенный Симоновым
вариант добровольной отставки обоих ради “спасения журнала” был отвергнут
Твардовским (Kondratovic 1990, S.204). Названная поэма Твардовского
предусматривалась для майского номера. Главлит нс отвергал публикацию,
по и не соглашался с псп, то же произошло и со следующим номером. В
конце концов поэма, циркулировавшая в подполье, без содействия
Твардовского и к его большому изумлению попала на Запад и была
опубликована в эмигрантском журнале “Посев” (октябрь 1969 г., стр. 52).
Это в свою очередь усилило давление партии па него и сделало невозможной
публикацию в Советском Союзе (Burtin 1987 (a), S. 202, Z. Medved’ev 1974,
S. 132 f.). Твардовский высказался о нежелательности публикации за границей
и о “наглости этой акции” в письме “ЛГ” от 4 февраля 1970 г., которое было
опубликовано там 11 февраля. (Burtin 1987 (a), S. 204). Его рассердило прежде
всего самовольное изменение названия поэмы, предпринятое па Западе, где
опа была названа “Над прахом Сталина”. См. также Kondratovic 1990, S.224,
1991, S.371 f., 375 f., 413 f., 419, 443, 465 ff., 476. Поэма смогла быть
опубликована в Советском Союзе только в 1987 г. (в “Знамени” № 2 и “Новом
мире” № 3).

216 Согласно внутренней информации, названные авторы были по желанию
главного редактора Полевого без большого шума освобождены от своих
обязанностей, т. к. они едва участвовали в работе редакции. Нельзя сказать,
касалось ли последнее писателя Е. Вишнякова (ср. Gcrstenmaicr 1971, S. 188),
также уволенного. Тем ис менее эти авторы продолжали публиковаться в
“Юности”. Из-за того, что новые члены редколлегии, например, автор
молодежных повестей А. Алексии, были гораздо менее “неудобны” в своем
творчестве, чем, например, Аксенов, за исключением А. Кузнецова (см. ниже),
перемены всс-таки получили политическую окраску. В начале 90-х гг. Аксенов
снова стал членом редколлегии “Юности” (см. Kasper 1993 1, S. 52).

217 Kondratovic 1991, S.359 ff. Правда, обоснование гласило, что издательства,
редакции и т. д. не должны взваливать всю ответственность за содержание
книг па Главлит, т. к. оп в соответствии со своей функцией обязан заботиться
о сохранении военных и государственных тайн (cbd. S.365).

218 Его роман “Бабий Яр”, опубликованный в “Юности” в 1966 г. и
рассказывавший об уничтожении евреев в областях, оккупированных
гитлеровскими войсками во время второй мировой войны, подвергся резкой
критике в советской печати. Документы по “делу Кузнецова” см. “Посев”,
август-сентябрь 1969 г., см. также “Der Spiegel”, 1.9.1969, S. 156-164.

219 Z. Medved’ev 1974, S. 111-115, подробно о ходе заседания Рязанской
организации СП РСФСР 4 ноября 1969 г., на котором Солженицын был
исключен из СП, о выдвигавихся против пего обвинениях и своих заявлениях
он рассказывает в Solzcnicyn 1975, S. 312-320, записанная им стенограмма
ebd. 595-608, а также в “Der Fall Solschenizyn 1970, S. 114-124, “Litcratur und
Repression” 1970, S. 172-182, см. также Scammcll 1985, S. 673-677 и Beyrau
1993, S. 203 ff. Хранившиеся в архиве Союза писателей СССР протоколы
этого заседания и заседания Секретариата Правления СП РСФСР, на котором
это решение было подтверждено, опубликованы в “Из истории...” с. 179 и ел.
Непосредственно после заседания Солженицын сообщил о решении по телефону
в Москву. Об этом можно было услышать уже в утренних сообщениях
западных радиостанций, принимавшихся в СССР. На протяжении 1969 г.
против писателя были предприняты дополнительные клеветнические акции.
Например, во время публичных выступлений утверждалось, что фамилия
автора Солженицер и он но происхождению еврей (Medved’ev 1975, S.107 ff.
Laksin 1990 7, S.136, Всугаи 1993, S.198). Обнародование еврейских фамилий
деятелей культуры, в данном случае по имевшее никакого основания,
систематически практиковалось во время кампании против космополитизма
в конце 40-х гг. Тот факт, что 20 лет спустя, чтобы восстановить публику
против неугодного автора, был применен тот же способ, свидетельствует о
наличии скрытого антисемитского настроения, рядившегося в одежды
антисиопизма, которое при “необходимости” в более резкой форме может выйти
на поверхность. См. об этом также G. Коспеп и К. Hilscher 1991.

220 Твардовский был крайне рассержен письмом и говорил о неблагодар-
ности Солженицына, будто пе он энергично выступал в поддержку этого автора.
(Kondratovic 1991, S. 218). Между ними и раньше происходили стычки,
прежде всего из-за “несгибаемости” Солженицына и его “ориентации па самого
себя”, за что его упрекал Твардовский (Kondratovic 1991, S. 222). Тем по
менее после отставки Твардовского они снова примирились друг с другом
(Solzenicyn 1975, S. 335-340, 383-388, Kondratovic 1990, S. 231).

221 Orlowa-Kopelcw 1987, S.283 f. Это могло быть объяснено и обострением
идеологической и внешнеполитической ситуации после вступления войск
Варшавского Договора в Прагу. К тому же в 1967-1968 гг. в связи с письмами
протеста и т. п. было несколько исключений из партии и увольнений, так
что, вероятно, страх перед дальнейшими репрессиями мог сыграть
определенную роль в сдержанности. Группа писателей, в основном из круга
авторов “Нового мира”, например, Войнович, Можаев, Трифонов, Тендряков
и др., как утверждается, требовали проведения нового заседания
Секретариата СП СССР (Всугаи 1993, S.205). В “Посеве” (апрель 1970 г.,
с. 28 и сл.) помещены отдельные письма протеста советских писателей и
ученых Л. Чуковской, И. Грековой, Л. Пантелеева (“Из истории...” 1990 10,
с. 195 п сл.); письмо Копелева см. также в Kopclew 1977, S. 54 и Orlowa-
Kopelcw 1987, S. 283. По поводу этих событий ср. Scammell 1985, S. 679-684,
Solzenicyn 1975, S.322-331. Писатель Д. Гранин воздержался от голосования
после того, как выступал за рассмотрение этого вопроса в присутствии
исключаемого. Затем он был вызван к первому секретарю Ленинградского
обкома партии и вскоре после этого смещен со своего поста в руководстве
Ленинградской организации (Z. Medved’ev 1974, S. 115). Напротив, “Посев”
цитирует “ЛГ” от 3 декабря 1969 г., в которой шла речь о “единодушном”
решении партийного собрания ленинградских писателей в пользу исключения.
Одним из поддержавших его, как утверждала газета, был Гранин. Драматург
В. Розов в своем интервью (“Так зря ли прожита жизнь?” — “ЛГ”, 9 мая
1990 г.) заявил, что все его “мужество” в этом деле заключалось в отказе от
участия в заседании Секретариата Правления СП РСФСР. С Запада в адрес
СП поступило несколько писем солидарности и протеста, в том числе от
членов Французской компартии, папример, Л. Арагона (см. “Посев”, декабрь
1969 г., с. 7 и сл., апрель 1970 г., с. 29 и сл. и “Dor Fall Solschcnizyn” 1970,
S.147-153).

222 Из-за того, что СССР в то время еще по присоединился к Бернской
конвенции по авторскому праву, зарубежные издатели советских авторов могли
свободно распоряжаться соответствующими доходами, ие неся обязанностей
по выплате долей гонорара. На деле прежде всего издательства США
предоставляли прибыли от продажи этих книг организациям, “комитетам
помощи”, основанным прежде всего эмигрантами и настроенными нс
обязательно дружески по отношению к Советскому Союзу. О желательности
такого рода выплат издательствам сообщали скорее всего эти организации.
Подробнее см. Z. Medved'ev 1974, S.119 f., 124 ff.

223 В ноябре 1970 г. на заседании ЦК КПСС линия “Молодой гвардии”
подверглась принципиальной критике. Главному редактору А. Никонову в
начале 1971 г. пришлось, как и значительной части членов редколлегии,
оставить свой пост. — “Политический дневник”, т. II, Амстердам, 1975, с. 702.
Ср. Krctzschmar 1993, S. 36, Svirski j 1979, S. 557.

224 Примером использования ниш служат усилия по реабилитации
определенных течений русской и советской литературы начала XX в. вплоть
до 20-х гг., предпринятые в 5-м томе “Краткой литературной энциклопедии”.
Их результатом стала резкая реакция, например, органа догматического крыла
журнала “Октябрь” (прежде всего в№ 2 1969). Одновременно па симпозиуме
“Возрастающая роль марксизма-ленинизма в современную эпоху и критика
антикоммунизма” отвергались “ревизионистские” позиции коммунистов
Запада, например, Э. Фишера, и западных славистов и советологов. На
примере собственного “дела” Е. Эткиид рассказывает о репрессиях, имевших
место в лимтературовсдснни в конце 60-х гг. Но особое внимание к работам
Эткннда связано, конечно, с его знакомством с Бродским и Солженицыным,
которое оценивается как “сотрудничество” (1981, в том числе S. 146-147,
174-190, 235 ff., 257-266).

225 Вероятно, и премьера 14-й симфонии Шостаковича в конце сентября
1969 г., встреченная с “уважением и критическим одобрением”, в которой за
небольшим исключсппснм положены па музыку стихи западных лириков
(Рильке, Гарсиа Лорки, Аполлинера) и которая характеризуется “языком
музыки, полным темных топов, диссонансной атональностью и взрывами
чувств, превосходящими всякие пределы” (Schwarz 1982, Bd. 2, S.801 f.),
также имела демонстративный характер по отношению к Западу, призванный
показать наличие “свободы художественного творчества”. Во всяком случае,
председатель Союза композиторов Т. Хренников некоторое время спустя снова
выступил против “прогрессивных” течений в музыке (ebd.S.803).

226 Политический дневник”, т. I, 1972,с.574 и сл.

227 Подробно о последних неделях и днях работы Твардовского и об
атмосфере в редакции “Нового мира” см. Z. Medved’ev 1974, S.133 f., Solzenicyn
1975, S.332-342, Kondratovic 1991, S.483-501. Некоторые авторы приходили
отчасти чтобы попрощаться, отчасти же чтобы забрать свои рукописи (Scammcll
1985, S.685 f., Burtin 1987 (a), S. 204 f., Laksin 1989, S.230f.). Забирали
рукописи, конечно, по разным причинам. Незадолго до окончательной
реорганизации редакции обком партии прямо-такп принудил некоторых
авторов, например, Гранина, забрать свои рукописи. Таким образом, журнал
напоследок должен был быть лишен интересных материалов (Kondratovic
1991, S. 484). Один из новых членов редколлегии, А. Овчаренко,был
отъявленным противником “Нового мира” и, кроме того, заклеймил
неопубликованное произведение Твардовского “По праву памяти” как
“кулацкую поэму” (Laksin 1989, S.230, “Из истории...” 1990 И, с. 184).
Сотрудничество с ним было бы невозможно уже по одной этой причине. Разные
писатели слали телеграммы в ЦК КПСС и Председателю Президиума
Верховного Совета СССР Подгорному в надежде, что решение о кадровых
переменах может быть отменено (Kondratovic 1990, S.225-232). Решения и
протоколы, а также письма Твардовского, снабженные обстоятельными
комментариями, опубликованы в “Из истории...” 1990 И, с. 175-187. Оценка
Солженицына, согласно которой “Новый мир” закончил свое существование
“с согнутой спиной” (1975, S. 342), не разделяется в цитированных публи-
кациях бывших членов редколлегии “Нового мира” (Лакшина, Буртипа).
Отрывки из воспоминаний Солженицына под названием “Как разгоняли
«Новый мир»” были опубликованы в “Аргументах и фактах” № 48 за 1989 г.
228 См. Kondratovic 1990, S. 214; “Из истории...” 1990/11, с. 181. Обзор
новых российских публикаций (прежде всего в “Литературной газете”)
архивных материалов о писателях, которые как бы “за закрытыми дверями”
оказались в конфликте с НКВД, см. Kasper 1993 11, S.1028 f.

229 Z. Medved’ev 1974, S.134 f., Scammell 1985, S. 686. Публичный ответ
Грибачева Вигорелли, напечатанный в “ЛГ” от 18 февраля 1970 г. под
названием “Слезы па экспорт”, как и рассмотренное интервью канадского
журналиста с С. Михалковым, представляет собой образцовый пример
самоуверенности представителей ортдоксальиых сил, которые считали все
свои шаги вполне оправданными!! и нс обращали внимания па какие бы то
ни было сомнения относительно репутации Советского Союза в зарубежном
общественном мнении. Исключение Солженицына обосновывалось совершен-
ными им нарушениями Устава СП. Грибачев в полемическом тоне упрекал
Вигорелли в лицемерии, которым характеризовались сто рассуждения о
литературе и политике и не скрывал, что он к такого рода высказываниям не
может относиться с уважением.

230 “О прнсуждеппи Ленинских и Государственных премий СССР за
произведения литературы и искусства для детей. Постановление ЦК КПСС и
Совета Министров СССР от 26 марта 1969 г.” - “Вопросы идеологической
работы КПСС. Сборник документов”, М., 1972, с. 455. Противоречие в
советской пропаганде возникало из-за того, что опа, с одной стороны, отказы-
вала буржуазным теоретикам в способности создать идеологию, притягательную
для масс, с другой стороны, — официально боролась против распространения
буржуазных идеи в собственной стране (ср. ATS IPI № 579, 1969).

231 Концентрированную характеристику линии литературно-политического
развития с 20-х до 70-х гг. с учетом изменении, начавшихся с 1986 г., см.
Eimermachcr 1991.

232 Ср. Hubner 1967 (a), S. 29, “Из истории...” 1990 11, с. 191 и сл.

233 Например, Даниил Гранин в своей статье (“Litcratur und Pcrcstrojka
1987, S.82).

234 Z. Medved’ev 1974, S.139 f., 174 ff. После удара, случившегося с
Твардовским поздним летом 1970 г., врачи запретили говорить об этом, т. к.
иначе можно было бы установить связь происшедшего с сто отставкой.
Официально упоминался рак, диагностированный лишь незадолго до
отставки. Похороны Твардовского на Новодевичьем кладбище проходили
под строгим милицейским контролем. Кроме родных и близких, доступ был
разрешен лишь “избранным” членам СП и Союза журналистов.
Указатель документов

Д. 1. в. Саянов. Великий друг советской литературы. - “Звезда”,
1953, № 4, с. 25-26.

Д. 2. В. Озеров. В стороне от главных вопросов. - “Правда”, 8 мая
1953 г.

Д. 3. В. Кочетов. Проблема характера. - “Правда”, 19 июня 1953 г.

Д. 4. К новому подъему театрального искусства. - “Правда”, 6 сен-
тября 1953 г.

Д. 5. А. Фадеев. О работе Союза писателей. - “Литературная га-
зета”, 29 октября 1953 г.

Д. 6. В. Померанцев. Об искренности в литературе. - “Новый мир”,
1953, № 12, с. 218-245.

Д. 7. Смелее развертывать критику в творческих организациях. -
“Правда”, 6 января 1954 г.

Д. 8. В. Василевский. С неверных позиций. - “Литературная газе-
та”, 30 января 1954 г.

Д. 9. Замалчивая острые вопросы. - “Комсомольская правда”,
17 марта 1954 г.

Д. 10. В Президиуме Правления Союза писателей СССР. - “Литера-
турная газета”, 6 мая 1954 г.

Д.и. А. Сурков. Под знаменем социалистического реализма. -
“Правда”, 25 мая 1954 г.

д. 12. Об ошибках журнала “Новый мир”. Резолюция Президиума
Правления Союза писателей СССР. - “Литературная газета”,
17 августа 1954 г.

Д. 13. Творческий союз или «литературный департамент». - “Лите-
ратурная газета”, 26 октября 1954 г.

д. 14. Второй всесоюзный съезд советских писателей. Стенографи-
ческий отчет. М., 1956.
Д. 15. Высоко держать знамя идейности. - “Литературная газета”,
26 апреля 1955 г.

д. 16. Боевой отряд нашей литературы. Доклад К. Симонова па
собрании московских писателей. - “Литературная газета”,
5 мая 1955 г.

д. 17. XX съезд КПСС. Речь товарища Шолохова. - “Литературная
газета”, 21 февраля 1956 г.

д. 18. Жизнь и литература. - “Литературная газета”, 8 мая 1956 г.

Д. 19. Видный советский деятель культуры. Тяжелая утрата. - “Ли-
тературная газета”, 15 мая 1956 г.

Д. 20. Предсмертное письмо Александра Фадеева. - “Гласность”
№ 15, 20 сентября 1990 г., “Известия”, 20 сентября 1990 г.,
Литературная газета”, 10 октября 1990 г.

Д. 21. Решение ЦК КПСС о Ленинских премиях. - “КПСС в резо-
люциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК”,
т. 9, М., 1986, с. 136-138.

д. 22. Выше знамя марксистско-ленинской идеологии. - “Комму-
нист”, 1957, № 1, с. 1-14 (фрагмент).

Д. 23. Партия и вопросы развития советской литературы и искус-
ства. - “Коммунист”, 1957, № 3, с. 12-25 (фрагмент).

Д. 24. Подводя итоги. На пленуме Правления Московского отде-
ления Союза писателей СССР. - “Литературная газета”,
19 марта 1957 г.

Д. 25. К. Федин. Писатель и жизнь. - “Правда”, 16 июня 1957 г.

Д. 26. За ленинскую принципиальность в вопросах литературы и
искусства. - “Коммунист”, 1957, № 10, с. 13-22.

Д. 27. Н. Хрущев. За тесную связь литературы и искусства с жизнью
народа. - “Правда”, 28 августа 1957 г.

Д. 28. А. Яшин. Боевой девиз. - “Литературная газета”, 3 сентября
1957 г.

Д.29. М. Алигер. Быть требовательнее к себе. - “Литературная
газета”, 8 октября 1957 г.

Д. 30. О газете “Литература и жизнь”. Постановление Бюро ЦК
КПСС по РСФСР. - Справочник партийного работника.
Выпуск второй. М., 1959, с. 139-140.

Д. 31. Сорокалетие советской литературы. - “Литературная газета”,
18 февраля 1958 г.; Важнейший принцип социалистического
реализма. - “Литературная газета”, 27 мая 1958 г.

Д. 32. О серьезных недостатках в содержании журнала “Огонёк”.
(Решение ЦК КПСС). - Справочник партийного работника.
Выпуск второй. М., 1959, с. 173-175.
Д. 33. О действиях члена Союза писателей СССР Б. Л. Пастернака,
несовместимых со званием советского писателя. - “Литера-
турная газета”, 28 октября 1958 г.

д. 34. Письма Б. Пастернака ЦК КПСС, Никите Сергеевичу Хру-
щеву. - “Правда”, 6 ноября 1958 г.; В редакцию газеты
“Правда”. - “Правда”, 6 ноября 1958 г.

Д. 35. А. Сурков. Литература великого народа. - “Литературная
газета”, 4 декабря 1958 г. (фрагмент).

Д. 36. Первый учредительный съезд писателей Российской Феде-
рации. Стенографический отчет. М., 1959.

Д.37. А. Твардовский. Счастье советских писателей “Литературная
газета”, 3 февраля 1959 г.

Д. 38. К. Паустовский. Бесспорные и спорные мысли. - “Литера-
турная газета”, 20 мая 1959 г.

Д. 39. Третий съезд писателей! СССР. Стенографический отчет. М.,
1959.

Д. 40. Идейная позиция писателя. - “Литературная газета”, 21 ноя-
бря 1959 г.

Д. 41. А. Грудцова. Помощник писателя. К 100-летию Литфонда. -
“Литературная газета”, 24 ноября 1959 г.

д. 42. А. Елкин. Мера добра и зла. Заметки о литературе молодых. -
“Комсомольская правда”, 18 марта 1960 г.

Д. 43. IO. Иващенко. Бездельники карабкаются па Парнас. - “Извес-
тия”, 2 сентября 1960 г.

Д. 44. IO. Иванов. Современность и художественное новаторство. —
’’Коммунист”, 1961, № 6, с. 53-63.

Д. 45. XXII съезд КПСС. Речь А. Твардовского. - “Правда”, 29 ок-
тября 1961 г.

Д. 46. XXII съезд КПСС. Речь В. Кочетова. - “Правда”, 31 октября
1961 г.

Д. 47. Программа Коммунистической партии Советского Союза. -
“Правда”, 2 ноября 1961 г.

Д. 48. Приветствие III пленума Правления Союза писателей СССР
ЦК КПСС. - “Литературная газета”, 26 декабря 1962 г.

д. 49. Л. Ильичев. Мощный фактор строительства коммунизма. -
“Коммунист”, 1962, № 1, с. 11-38 (фрагмент).

Д.50. А. Елкин. Кубарем с Парнаса. - “Комсомольская правда”,
14 января 1962 г.

Д51.А. Вознесенский. Кровная связь поколений. - “Литературная
газета”, 29 сентября 1962 г.
Д. 52. В. Гроссман. Письмо Н. С. Хрущеву. - “Литературная газета”,
2 марта 1988 г. (фрагмент).

Д. 53. Л. Ильичев. Творить для парода, во имя коммунизма. - “Прав-
да”, 22 декабря 1962 г.

Д. 54. Н. Хрущев. Высокая идейность и художественное мастерство -
великая сила советской литературы и искусства. - “Правда”,
10 марта 1963 г.

Д. 55. За высокую идейность и художественное мастерство советской
литературы. С пленума Правления Союза писателей СССР. -
“Правда”, 28 и 29 марта 1963 г.

Д. 56. В. Аксенов. Ответственность. - “Правда”, 3 апреля 1963 г.

Д. 57. В. Титов. Пусть книга учит жить. - “Правда”, 14 апреля
1963 г.

Д. 58. Великая цель искусства. - “Правда”, 19 мая 1963 г.

Д. 59. Н. Хрущев. Марксизм-ленинизм - паше знамя, паше боевое
оружие. - “Правда”, 29 июня 1963 г.

Д. 60. Об очередных задачах идеологической работы партии. Поста-
новление пленума ЦК КПСС. - “Правда”, 22 июня 1963 г.

Д. 61. Год работы. Редакционный дневник. - “Литературная газета”,
30 ноября 1963 г.

Д. 62. Н. Тихонов. Замечательные достижения социалистической
культуры. - “Правда”, 22 апреля 1964 г. (фрагмент).

Д. 63. Искусство героической эпохи. - “Коммунист”, 1964, № 10,
с. 25-48 (фрагмент).

Д. 64. Высокий долг художника. - “Правда”, 22 ноября 1964 г.

Д. 65. А. Твардовский. По случаю юбилея. - “Новый мир”, 1965,
№ 1, с. 3-18 (фрагмент).

Д. 66. А. Румянцев. Партия и интеллигенция. - “Правда”, 21 февраля
1965 г. (фрагмент).

Д.67. С кого Вы пишете портреты? Письмо ударников коммунисти-
ческого труда писателю В. Аксенову. - “Известия”, 14 августа
1965 г.

Д. 68. М. Розовский. С кого Вы пляшете балеты? - “Юность”, 1965,
№ 9, с. 110 и сл.

Д. 69. А. Румянцев. О партийности творческого труда советской
интеллигенции. - “Правда”, 9 сентября 1965 г.

Д. 70. От редакции. - “Новый мир”, 1965, № 9, с. 283-288 (фраг-
мент).

Д.71. Михаил Шолохов - лауреат Нобелевской премии. - “Извес-
тия”, 17 октября 1965 г.
Д. 72. Ю. Феофанов. Из зала суда. Пора отвечать. - “Известия”,
13 февраля 1966 г.

Д. 73. Открытое письмо в редакцию “Литературной газеты”. - “Ли-
тературная газета”, 19 февраля 1965 г.

Д. 74. Социалистическая демократия и борьба против идеологи-
ческих диверсий. - “Правда”, 22 февраля 1966 г.

Д. 75. Письмо 62-х писателей в президиум XXIII съезда КПСС и в
Президиум Верховных Советов СССР и РСФСР. - “Грани”,
1966, №62, с. 127 исл.

Д. 76. XXIII съезд КПСС. Речь товарища Л. И. Брежнева. - “Прав-
да”, 30 марта 1966 г.

Д. 77. XXIII съезд КПСС. Речь товарища М. А. Шолохова. - “Прав-
да”, 2 апреля 1966 г. (фрагмент).

Д. 78. Открытое письмо писательницы Л. Чуковской М. Шолохо-
ву. - “Грани”, 1966, № 62, с. 131-135.

Д. 79. Верность ленинским принципам партийности и народности. -
“Литературная Россия”, 15 апреля 1966 г.

Д. 80. Мы - СМОГ. - “Грани”, 1966, № 61, с. 14-17.

д. 81. Речь Василя Быкова па съезде Союза писателей Белоруссии. -
“Грани”, 1966, №61, с. 113-121.

Д. 82. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о
Ленинских и Государственных премиях СССР. - “КПСС в
резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов
ЦК”, т. 11, М., 1986, с. 102-103.

Д. 83. Когда отстают от времени. - “Правда”, 27 января 1967 г.

д. 84. Письмо А. Солженицына IV Всесоюзному съезду советских
писателей. - “Грани”, 1967, № 66, с. 162-167.

Д. 85. Высокое призвание советской литературы. - “Коммунист”,
1967, № 9, с. 3-13 (фрагмент).

Д. 86. А. Вознесенский. Письмо в редакцию газеты “Правда”. -
“Грани”, 1967, № 66, с. 168 и сл.

Д. 87. А. Чаковский. Всегда с партией. - “Правда”, 26 октября
1967 г.

Д. 88. Письмо А. Твардовского К. Федину. - “Посев”, 1968, № 10,
с. 6-10.

Д. 89. Промолчать я пе могу. Письмо В. Каверина К. Федину. -
“Посев”, 1968, № 6, с. И и сл.

Д. 90. А. Чаковский. О смелости подлинной и мнимой. - “Правда”,
27 января 1968 г.

Д. 91. Идейная борьба. Ответственность писателя. - “Литературная
газета”, 26 июня 1968 г.
Д. 92. “Беру на себя смелость утверждать...” Письмо В. Делоне в
“Литературную газету” и “Комсомольскую правду”. -
“Посев”, 1969, № 3, с. 54-56.

Д. 93. Против чего выступает “Новый мир”. Письмо в редакцию. -
“Огонёк”, 1969, № 30, с. 26-28.

Д. 94. От редакции. - “Новый мир”, 1969, № 7, с. 285 и сл.

Д. 95. Открытое письмо главному редактору журнала “Новый мир”
тов. Твардовскому А. Т. Ответ главному редактору журнала
“Новый мир” А. Твардовскому (А. Твардовский. В редакцию
газеты “Социалистическая индустрия”; М. Захаров. Твардов-
скому А. Т. ; От редакции). - “Социалистическая индустрия”,
31 июля 1969 г., 9 августа 1969 г.

Д. 96. Литературные споры и чувство ответственности. По поводу
одной полемики. - “Литературная газета”, 27 августа 1969 г.

д. 97. А. Солженицын. В Президиум Правления Союза писателей
РСФСР. - ’’Посев", 1970, №4.

Д. 98. От Секретариата Союза писателей СССР. - “Литературная
газета”, 26 ноября 1969 г.

Д. 99. Выступление Сергея Михалкова. - “Литературная газета”,
17 декабря 1969 г.

Д.100. В. Померанцев. О гражданском мужестве. - “Сельская моло-
дежь”, 1988, № 4, с. 24-29, № 5, с. 18-24 (фрагмент).

Д.101. А. Дементьев. “Застава Ильича” - урок истории. - “Искусство
кино”, 1988, № 6, с. 95-117.

Д.102. Б. Жутовский. Групповой портрет в казённом интерьере. Воз-
вращение к записям 1962-1963 гг. — ’’Литературная газета”,
5 июля 1989 г.

Д.103. Н. Молева. Манеж. Год 1962. Хроника. Размышление. М.,
1989, с. 10-35; Никита Сергеевич Хрущев па выставке форма-
листов. - “Студент. Журнал авангарда советской литературы”
(Лондон), 1964, № 1, с. 3-7.
Указатель имён

Абрамов Ф. А. 40, 68, 235, 240

Аджубей А. И. 268

Айтматов Ч. Т. 141-142, 147, 150, 195, 202, 231, 266, 279-280,
290-291

Аксенов В. 110, 114-115, 121, 123-124, 127-128, 135-136, 138,
141-143, 145, 151, 153, 164, 173, 175, 177, 202, 226, 251,
260, 264, 266, 280, 284, 286, 293

Алексин А. Г. 293

Алигер М. И. 51, 77-78, 82, 87, 91, 99, 246, 256

Андропов Ю. В. 213

Асеев Н. Н. 42

Ахматова А. А. 15, 16, 44, 55, 79, 98, 157, 170, 202, 279, 282

Ахундов М. Ф. 188

Бакланов Г. Я. 130,226,273,281,292

Бек А. А. 68, 195, 196, 215, 245, 256, 282

Белов В. И. 278

Берггольц О. Ф. 27, 28, 29, 34, 70, 245

Берия Л. П. 139

Богораз Л. 220, 286, 287

Бондарев Ю. В. 226, 278

Брежнев Л. И. 12, 14, 167, 187, 189, 192, 234-235,
271, 277, 285, 290

Бродский И. 154-157, 182, 196, 269, 274, 276, 277, 295
Брюсов В. Я. 55, 71

Буковский В. 115, 199, 286

Булгаков М. А. 55, 60, 196, 222, 246, 282

Бунин И. А. 55

Бурлацкий Ф. 207, 208

Буртин В. 292, 296

Быков В. В. 68, 192, 193, 198, 200, 221, 279, 284, 290

Викери А. 55

Вишневская Г. 183, 251, 252, 253, 289

Вишняков Е. 293

Вознесенский А. А. 110, 126-128, 135, 138, 141-142, 145,

157, 177, 195, 208-209, 248, 257, 264, 266-268, 272

Войнович В. 166, 291, 294

Вургун С. 28, 29, 48

Гагарин Ю. А. 145

Галансков Ю. 115, 188, 199, 212, 227, 282, 285

Галич А. 276

Гамзатов Р. 50, 147

Гинзбург А. 115, 199, 212, 228, 276, 285, 286

Гладков Ф. В. 241, 245

Гончар А. Т. 159, 161, 195, 196, 203, 205, 206

Горбаневская Н. 220, 290

Гранин Д. А. 58, 73-74, 76, 80, 99, 102-103, 158-159, 179, 195,
240, 248, 274, 294-296

Грибачев Н. М. 68, 90, 120-121, 128, 259-260, 264, 274, 283, 296

Григоренко П. 285, 287

Гроссман В. С. 25, 26, 131, 132, 239, 244, 245, 262

Даниэль Ю. 180, 182-188, 190-191, 193, 199, 206, 209, 211-212,
227, 276-278, 281-282, 284-285

Делоне В. 199, 286

Дементьев А. 71, 222-226, 279, 291

Демичев П. Н. 176

Добровольский А. 212, 286
Дорош Е. 171,234,279,290

Дудин М. А. 202, 274

Дудинцев В. Д. 74-81, 83, 87, 91, 94-95, 97-98, 105,
124, 160, 167, 183, 202, 244, 246-249, 255-256

Евтушенко Е. 110, 113-114, 127, 131, 135-136, 138, 141-142,
145, 147, 152, 157, 164, 170, 175, 177, 195, 202, 226, 246,
248, 255-257, 261-263, 265-268, 272

Егорычев 176

Епишев А. А. 291

Еремин Д. 77, 78, 92, 160, 184, 276

Есенин-Вольпин А. С. 285, 287

Есенин С. А. 55, 129, 285, 287

Жданов А. А. 15, 25, 40, 42, 44, 51, 55, 62, 66, 75, 77,
217, 223, 241-242, 267, 278-279

Заболоцкий Н. А. 118, 249, 263

Закс Б. 279

Залыгин С. П. 99, 167, 230, 273, 280

Зернова Р. 238

Зорин Л. Г. 38, 58, 59, 64, 66, 68, 239, 240

Зощенко М. М. 15, 16, 18, 39-40, 44, 58, 73, 79, 98, 241-242, 246

Иванов В. В. 103, 118, 225, 258, 262, 286

Ивинская О. 97, 98, 252, 253

Икрамов А. 291

Икрамов К. 12, 144, 265, 291

Ильичев Л. 124-125, 133-139, 141-142, 146, 148-149,
161-163, 176, 262-264, 266

Искандер Ф. 202
к

Каверин В. А. 51, 53, 77-78, 87, 159, 186, 215, 218-219, 226,
241-243, 248-249, 253, 256, 278, 281, 283-284, 286, 289

Каганович Л. М. 84, 139

Казакевич Э. Г. 25, 26, 68, 77, 82, 91, 253, 265

Казаков Ю. 117, 259

Кардин В. 221

Карпинский Л. 207, 208

Катаев В. П. 81, 103, 125, 218, 260

Кедрина 3. 184, 185

Кетлинская В. К. 52, 53

Кирсанов С. 42, 51, 52, 103, 106, 248

Конотоп В. 189

Корнейчук А. Е. 48, 199

Корнилов Б. П. 263

Корнилов В. 117, 258

Косолапов В. 234, 260

Косыгин А. И. 167

Кочетов В. А. 29, 49, 52, 94, 101, 105, 107, ИЗ, 118, 120-125,
140, 190-191, 202, 221, 232-233, 255-256, 259-260, 272, 274

Крон А. А. 72, 77

Крученых А. 250

Кузнецов А. 227, 229, 236, 293

Кузнецов Ф. ИЗ, 114, 278

Кушев Е. 286

Лакшин В. 158, 160, 166-167, 174, 234, 261, 268, 270, 274, 282,
288, 291-292, 296

Лашкова В. 212

Леонов Л. М. 37, 58, 199

Либединский 243

Литвинов П. 220, 285, 286, 287

Лифшиц 40

Ломидзе 71

Лотман Ю. М. 275

Лысенко Т. Д. 274
м

Маленков Г. М. 18, 24, 28, 64, 84, 240

Мандельштам О. Э. 81, 117, 167, 249, 251, 282

Марков Г. М. 123, 138, 169, 189-190,

202, 215, 230-231, 257, 283-284

Маршак С. Я. 147, 157, 159, 160, 261

Марьямов А. 234

Мейерхольд В. Э. 93

Мейлах Б. 70

Метченко А. 71, 247, 271, 272, 273

Можаев Б. А. 198, 202, 279, 280, 294

Мокшин С. 220

Молотов В. М. 84

Нагибин Ю. М. 226

Некрасов В. П. 52, 139, 143, 146, 148, 202

Некрасов Н. А. 60

Овечкин В. 42, 43, 54, 63, 123, 245, 260, 267

Озеров В. 30, 31, 73, 74, 78

Озеров Л. 116,258

Окуджава Б. Ш. 117, 136, 150, 259, 260, 263, 276

Олеша Ю. К. 60, 71

Панова В. Ф. 40, 49, 58, 73, 83, 240-241, 243, 256

Панферов Ф. И. 38, 242

Парфенов Л. 250

Пастернак Б. Л. 38, 60, 71, 81, 96-99, 109, 115, 117,
131-132, 142, 156-157, 178, 182-183, 196, 214, 219,
229, 244, 246, 249, 252-255, 262-263, 266, 276, 282

Паустовский К. Г. 31, 51, 68, 74-75, 77, 102-103, 106-107,
117-118, 122, 245, 255, 258-259, 273, 283-284, 286

Платонов А. П. 68, 75, 76,196, 248, 282

Погодин Н. Ф. 221

Полевой Б. Н. 126, 127, 164, 227, 255, 260, 293
Померанцев В. 34, 35, 38-41, 51, 68, 72, 140, 152, 235, 242

Прокофьев А. А. 16, 136, 141, 144, 156, 252, 274

Распутин В. Г. 278

Роб-Грийе А. 272

Розов В. 102, 124, 226, 280, 294

Розовский М. 275

Ростропович М. 162, 183, 289

Рыбаков А. Н. 60

Сарнов Б. 12, 167

Сахаров А. Д. 278

Саянов В. 25

Светлов М. А. 200

Свпрский Г. 242, 245, 246, 258, 259, 268, 279, 283, 287

Серебрякова Г. И. 159, 214, 264

Симонов К. М. 29, 41-42, 48-49, 52, 59-61, 74-76, 79-80, 82,
87, 91, 95, 126, 130, 151, 169, 179, 196, 205-206, 215,
238-240, 242, 245, 249-250, 252, 256, 273-274, 282, 292

Синявский А. 180, 182-188, 190, 191, 193, 199, 206, 209, 211,
212, 227, 276-278, 281, 282, 284, 285

Слоним 256, 259

Слуцкий Б. А. 118, 257

Смеляков Я. В. 128, 129

Соболев Л. С. 53, 87, 98, 128, 175, 176, 228, 259, 266

Солженицын А. И. 97, 130-131, 140, 143, 154, 157-163, 166-167,
169, 171, 174-176, 180, 184, 189-190, 195-196, 202, 205, 209,
211, 214-215, 218-219, 226-233, 235-236, 262, 269-273, 277,
281-286, 288-296

Софронов А. В. 68, 221, 263, 274

Сталин И. В. 10, 14-16, 18-19, 22, 24-32, 35, 38, 41, 44, 49,
52-60, 66-73, 76-77, 79, 83-84, 86, 93, 96, 107, 119, 128-129,
132, 135, 139-141, 148, 152, 158, 167, 176, 180-181, 213-214,
223, 232-233, 238-245, 248, 252, 265, 274-277, 287, 289, 293

Станиславский К. С. 93

Сурков А. А. 33, 38-40, 47, 50-51, 54, 65, 67-68, 79, 82, 90,
97-99, 101-105, 206, 241-243, 245, 246, 253, 254, 256, 260
Суров А. 241

Суслов М. А. 254, 260, 262, 274, 279

Тарсис В. 183, 187

Твардовский А. Т. 40-44, 58, 90, 95, 99-104, 118-125, 129-130,
144-146, 152-153, 163, 166, 169, 171-174, 176, 185, 190-191,
198-199, 202, 211, 214-216, 224-227, 232-237, 242-243, 247,
251-252, 255-256, 259-261, 265-274, 279-281, 283-284, 288-297

Тендряков В. Ф. 12, 54, 77, 143, 173, 214, 218,

226, 265, 275, 284, 289, 294

Тихонов Н. 16, 141, 161, 199, 243, 283

Топоров В. 286

Трифонов Ю. В. 202, 226, 259, 273, 284, 290, 292, 294

Турсун-заде М. 199, 283

Турчин В. 219, 290

Тынянов Ю. Н. 55

Тычина П. 199

Упит А. М. 199

Фадеев А. А. 16, 25-26, 33, 36, 39, 44, 47, 51,
53-54, 57, 65-67, 69, 76, 126, 239, 244-247

Федин К. А. 49, 83, 95, 99, 105-106, 123, 136-137, 141, 144, 148,
151, 169, 179, 199-200, 214-215, 218, 241,243, 249-250, 253,
256, 277, 283-284, 288, 291

Фоменко Л. 158, 159, 270

Франкель Э. 240, 249

Фурцева Е. А. 95, 122, 188, 240, 250, 252

Хачатурян А. И. 252

Хитров М. 234, 279

Хлебников В. 81, 116, 250, 282
Хрущев Н. С. 14, 41, 84-90, 94-97, 104-109, 111-112, 120-121,
127, 130-133, 135-142, 144, 148, 151-153, 158, 161-163, 167,
169-170, 172, 176, 180, 190, 232, 235, 238-239, 242-243,
250-251, 254-257, 259, 261-265, 267-268, 270-274, 281

Хуциев М. М. 265

Цветаева М. И. 81, 118, 137, 258, 282

Чаковский А. 68, 104, 140, 149, 159, 204, 213-214, 219, 231, 260

Чалмаев В. 125, 128, 135, 222, 223, 291

Чуковский К. 52, 157, 160, 186, 228,

241, 244, 260-262, 265, 290, 292

Чуковская Л. 188, 219, 269, 278, 282, 294

Шагинян М. 90, 91, 240

Шепилов 84, 86

Шолохов М. А. 49, 54, 65-68, 77, 90, 98, 100, 108-109, 118-122,
139, 155, 175, 178-179, 183, 187-188, 191-192, 199-200, 202,
205-206, 238, 245-246, 253-254, 259-260, 278, 282-284

Шостакович Д. Д. 16, 114, 251-253, 257, 278, 295

Штут С. 71,247

Щеглов М. 40, 51, 68, 235, 244

Щербина В. 93, 179, 275

Щипачев С. П. 128, 138

Эльсберг Я. 264,289

Эренбург И. Г. 34-35, 43, 49, 51, 73, 138-139, 143, 146, 151-152,
159, 171, 186, 206, 240-245, 247, 256, 264-265, 268-269, 285

Якименко Л. 179, 194

Якир П. И. 285, 287

Яшин А. Я. 42, 54, 77-78, 80, 82, 87, 124, 143, 248, 250, 283
Вольфрам ЭГГЕЛИНГ

Политика и культура
при Хрущеве и Брежневе.
1953-1970 гг.

Ответственный за выпуск

А. И. Ушаков

Вёрстка

А. П. Кондратьев

Перевод с немецкого

Л. Молчанов

ЛР №030620 от 11.11.94

Подписано в печать с оригинал-макета 22.10.99
Формат 60x80 1 16. Бум. офс. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 19,65. Усл. кр.-отт. 19,95. Уч. изд. л. 19,8
Заказ 8095

«АИРО-ХХ»
E-mail: airo@glasnct.ru
J г

rnJ,;7-frT':< v"’’-1<-;'/ i’ J-u
f г >‘ г/-r‘.-‘j7'/ У' :jI । : -•••* -rj/
У < -'.: /, ! 7 •. -J 'У < .у г , .-'.

jJ/ - ' ^f. rj^ Г* j .. "г.У-У

r.J-.

'--'J I

-Г

:<r

.л-;-'
fS, Г 7 -'7
Zr f,-~r

- I

।

r'
'}
r.

. r l' r
r^>
£gf
i' S
j r-i

r.J’-

J у/

,z...z

«/Z

77/7

Г:

J
,f

•* t
» •

i7Z'"'

‘ rz - J

Г'

_JU
’ c.

' r '•

• Г?

f-X

J r

.j;

□

J r

J Г

J ?

•7.7

•-Г.

j i. । '_f J'

,r ' _

•• ’ r

I r

• J

.Л

)

- J

"j L

,J г

гГ,

ГI:/ -<'/L

* •• • . j - r- ' ' i i"

i7-rj> -ч.

i -т< 'л>' .'.<< r/;: 7-’r-.

' 'j;

_। •• • f t“ Г, •,-i • • ... I •• 1
г/.''/'-;-;.

ri P . J ) -(l. , r .. . I

I ‘ • 4 Г J

" J •:;• 1. ’>,•'-- J~ ' ~7~’ • 7- - - z

f i | I • I • »| Г*' । t j a J

.' 1

1.7 7л’’ - ' /

'."‘7, i. j

4 ' ..I .

bj.r. • ’ r